Сильные не убивают, книга 2

Глава 1. Соль. Едины, как свет и тень

Потоп, нашествие Хтони или свадьба мадам Кляушвиц? Не знаю, что бы я выбрала. Впрочем, здесь мне, прям как античному герою, выбора дано не было. Осталось только встретить судьбу с открытым забралом.

Прибыли все три сестры Ленни, каждая — с многочисленным потомством. Теперь из сумасшедшего детского дома на работе я возвращалась в сумасшедший детский дом дома. Раньше я наивно думала, что нет ничего хуже орды маленьких снага, потому что мне не доводилось жить с ордой маленьких кхазадов. Впрочем, сначала они мне даже понравились — кхазадики аккуратные, чистенькие и тихие. Очень тихие, заразы. Я вообще не слышала, что эти паршивцы делали с моими вещами, пока они сами с гордостью не продемонстрировали замечательную модель парусника, на сооружение которой ушли мои спортивные приблуды, новенький кожаный рюкзак и последняя чистая футболка, а иллюминаторы были изготовлены из стекол моднейших черных очков, на которые я месяц зарабатывала честным воровством.

А впрочем, парусник получился зачетный, что уж там. Он прошел течение реки Поронай до самого слияния с морем. Почти сам — всего два раза пришлось выталкивать его палкой из нагромождений плавучего мусора.

Ладно, нашествие детей вполне можно пережить. Да все, в принципе, можно пережить. Даже ежедневные просьбы Катрины: «Соль, милая, сбегай в эту грязную харчевню и скажи им, что своим убогим конфи они меня просто убивают, а соус песто вкусом, запахом и консистенцией напоминает болотную тину». «Грязная харчевня» — это один из лучших ресторанов города. Мадам Кляушвиц приняла тяжелое решение на собственной свадьбе не готовить и заказать кейтеринг. Сама она ходить в ресторан брезговала и посылала обратную связь через меня. Когда я появлялась на пороге ресторанной кухни, повара дружно принимались стонать, даже не выслушав мое «мадам велела передать…» Я сочувствовала им всей своей снажьей душой. Вам когда-нибудь приходилось готовить еду для профессионального повара? По сравнению с этим моя работа выглядит не такой уж опасной и даже отчасти скучноватой.

С розовым платьем подружки невесты и туфельками на каблуках я тоже смирилась. Поорала, покидалась на стену и смирилась. В конце концов, оно придает моей оливково-зеленой коже неповторимый оттенок хлебушка, забытого на месяц в теплом и влажном месте, а смелый вырез изящно подчеркивает полное отсутствие груди — она вообще-то есть, но платье ее волшебным образом крадет. Но это же только на один день! И почти никто меня в этом не увидит. Всего-то три… нет, четыре сотни гостей. А потом — любой желающий на фотографиях в социальных сетях. И в городской хронике. И на билбордах с объявлениями о счастливом событии.

К тому же я могу просто сделать вид, что я — это вовсе не я. Особенно когда буду произносить поздравительную речь под прицелом десятков смартфонов… В общем, переживать совершенно не о чем.

Свадьба должна была пройти по илюватарийскому обряду, и хотя в Поронайске имелись священнослужители этой конфессии и из людей, и из кхазадов, мадам Кляушвиц решила, что ее должен венчать мастер-друид. Какая удача — таковой на Сахалине наличествовал! Более того, он, вернее, она жила через двор от счастливой и на редкость энергичной невесты.

Токс вежливо, но твердо заявила, что это, к сожалению, невозможно: на период ссылки Круг официально запретил ей представлять Инис Мона как в дипломатическом, так и в религиозном отношении. Но не думаете же вы, в самом-то деле, что вердикт одной из самых могущественных организаций мира остановит мадам Кляушвиц, когда ей надо, чтобы ее свадьбу соседи вспоминали годами? Она написала на Авалон прошение. Не знаю уж, какие она привела аргументы, однако ответ гласил, что по такому чрезвычайно важному поводу в порядке исключения Токториэль Келенлассе дозволяется провести свадебный обряд.

Токс может быть бывшей и будущей наследницей Инис Мона, но противостоять охваченной свадебной лихорадкой мадам Кляушвиц не способна ни она, ни ее скрытое от мирской суеты королевство.

Кажется, я наконец поняла, почему у них тут не случилось нормальной человеческой революции 1917 года. Катрина Кляушвиц тогда еще не родилась, но была же у нее, наверное, бабушка. Вижу как наяву: распаленная толпа бежит штурмовать царский дворец — и навстречу им выходит мадам Кляушвиц-тогдашняя. Скрещивает руки перед могучей грудью, смотрит с ярко выраженным неодобрением и вопрошает: «Что это вы тут, позвольте поинтересоваться, устроили?» Матросы и рабочие бледнеют, отступают на пару шагов, и тут же каждый вспоминает, что оставил на включенной плите кастрюльку или забыл покормить кота. Все, виновато оглядываясь, расходятся по домам, конец революции. Уверена, именно так оно все и было.

В общем, кое-как мы все дожили до этого великого дня — я свадьбу имею в виду, а не революцию. Доживали иногда по принципу «если забиться в угол и зажмуриться, время же продолжит идти, а значит, когда-нибудь этот кошмар… то есть светлое торжество наступит, а там и останется позади». Расфуфыренная и измотанная, тащусь к заказанному для гостей электробусу. Какой ненавистник женского рода изобрел каблуки, чулки, и крохотные сумочки-клатчи, куда даже мой изящный кастет поместился с трудом? Тюремный браслет на лодыжке филигранно завершает композицию.

Вдобавок выясняется, что святилище Илюватара — не приличный храм с отоплением и канализацией, а вовсе даже сакральная роща. Шик-блеск, значит, на этих каблучищах Морготовых — вот, я уже ругаюсь как всамделишная адептка илюватаризма! — еще и по буеракам таскаться. И погода стоит, мягко говоря, не майская.

Есть, на самом деле, еще одна причина, по которой мне не слишком улыбается тусоваться в святилище Илюватара. Я, конечно, всего несколько месяцев орк, но уже успела прочувствовать некоторый, как говорится, культурный контекст. Нет-нет, в эти прогрессивные времена культ Илюватара официально открыт для представителей всех разумных рас. Борьба с дискриминацией, инклюзивность, нетерпимость к нетерпимости — все это цветет пышным цветом… на словах. Но ведь весь канон этой религии посвящен борьбе великих воинов света с гнусными отродьями тьмы, а это, на минуточку, мы — урук-хай и снага-хай. Еще каких-то сто – двести лет назад святилище считалось бы оскверненным, если бы туда зашел орк — представитель низшей, темной, презираемой расы. Не те вайбы, которые просто так берут и исчезают.

Но Катрина Кляушвиц много сделала и для моего детского дома, и лично для меня в первые дни в этом мире. Не всякий пустил бы к себе жить приблудную снага. Ради Катрины как-нибудь перетерплю ритуал. Ну не сожрут же меня там, в самом-то деле.

Электробус долго тащится по ухабистой грунтовке. Гости и свидетельницы отчаянно вцепляются в поручни, но все равно самые высокие время от времени стукаются головами о потолок, портя прически. Вообще на Сахалине красиво, но здесь пейзажи понурые и скучные. Почему мадам Кляушвиц с ее любовью к пафосу выбрала для празднования эдакие задворки?

Наконец электробус останавливается среди невзрачных холмов. Гости начинают выгружаться, незаметно потирая отбитые в пути задницы. Откуда-то выныривает паренек-человек в серой рясе:

— Дорогие гости, приветствую вас в священной роще Эру Илюватара. Согласно древней традиции она окружена завесой. Приглашаю вас оставить недобрые помыслы и войти.

Слова пафосные, но паренек произносит их естественно и просто, с легкой застенчивой улыбкой. Он поводит рукой, шепчет несколько слов — и пейзаж перед нами резко меняется.

Толпа гостей входит в рощу. Стволы деревьев, словно выточенные из старого золота, тянутся ввысь, а кроны, переплетаясь, создают подвижный узор. Воздух густой, пропитанный медовым светом. Мы идем по тропинке, и каждый шаг отзывается мягким шорохом золотых и алых листьев — они сияют, словно впитали в себя солнце. Пахнет мхом, сухими травами и старой древесиной. Тени — я чувствую их — как будто дышат и что-то шепчут мне. Это определенно магия, но не того рода, как у памятных мне Себастьяна или Альбины Сабуровой. Их заклинания были, как бьющий по ушам вой сирены, а здесь в воздухе разлита едва слышимая музыка.

Наверное, мы долго идем по мягкому сухому мху, но я забываю про время, и даже Морготовы туфли на каблуке почти не бесят. Наконец процессия подходит к залитой густым золотым светом поляне. В дальнем конце — нет, в сердце ее — растет белое дерево. Листья переливаются всеми оттенками изумрудного и бирюзового — будто осколки моря.

— Милые гости, — говорит провожатый. — Мы просим вас об одном: на этой поляне следует хранить молчание. Сосредоточьтесь на добрых пожеланиях тем, кто сегодня решил соединить свои жизни в любви и гармонии.

Я ожидала, что весь ритуал придется вынести на ногах, но на поляне есть ряды покрытых мхом сидений — они оказываются куда удобнее, чем выглядят, и их вполне хватает, чтобы все гости расселись свободно. Мое место — рядом с другими подружками невесты. В основном это кхазадки возраста Катрины. На них розовые финтифлюшки выглядят так же нелепо, как и на мне. Наверное, они искренне любят виновницу торжества, раз согласились ради нее так вырядиться.

Нахожу в зарезервированных для семьи рядах Ленни и улыбаюсь ему одними глазами. Вид у него страдальческий, словно он проглотил ежа. Рядом с ним Сергей — удивительно хорошенькая в голубом платье.

Музыка, все это время звучавшая где-то на краю моего сознания, становится слышна уже и на обычном уровне, хотя я не могу угадать, что это — флейта или нежный голос.

Под белое дерево выходят мужчина и женщина. Узнаю их по запаху, потому что выглядят они совершенно не так, как в обычной жизни. Если честно, до этого момента я представить себе не могла менее романтичной пары, чем Катрина и Борхес. Но сейчас, в этом свете, под эту музыку, рядом с этим деревом они будто бы стали идеальными версиями самих себя. Он — крепкий, мужественный, надежный. Она — статная, нежная и бесконечно добрая. Нет, Катрина не изменилась… она всегда была именно такой, только как-то оно терялось за бесконечной бытовой суетой и житейскими треволнениями. И Борхес на самом деле сильный и великодушный, просто огрубел за долгие годы собачьей милицейской службы. А теперь все то доброе, что оба они совершили, проступило в их обликах, а любовь и восхищение собравшихся здесь друзей и родных делает это сияние ярче.

Из тени белого дерева выступает фигура в балахоне, в которой я не сразу узнаю свою соседку по комнате, которую какой только не повидала и вообще. Токс говорит:

— Здесь и сейчас под сенью белого древа я, мастер-друид Токториэль обращаюсь к вам, Катрина и Борхес. Пусть Эру Илюватар благословит ваш союз, как благословляет он каждое живое существо, как благословляет он землю, воду и небо. Произнесите же ваши обеты.

Борхес откашливается и говорит:

— Я, Борхес, здесь и сейчас клянусь тебе, Катрина, что буду вечно любить тебя душой и сердцем. Мы будем едины, как свет и тень, как звезды и небо, как корни деревьев, что крепко держат землю, сейчас и навсегда, пока смерть не разлучит нас. Я отдаю себя тебе, и я твой.

Катрина вторит ему:

— Я, Катрина, здесь и сейчас клянусь тебе, Борхес, что буду вечно любить тебя душой и сердцем. Я буду твоей опорой в радости и в печали, твоим светом в темноте, твоим домом в этом мире, сейчас и навсегда, пока смерть не разлучит нас. Я отдаю себя тебе, и я твоя.

В музыку, которая все это время понемногу нарастала, вплетается голос Токс. Она говорит на древнем как мир языке. Я слышала его однажды от той стремной пришлой друидки, как ее там, Ирендис. Но тогда слова врезались в структуру реальности и жестко перекраивали ее, а теперь обтекали, как мягкий свет, усиливая и облагораживая.

Потом Токс перешла снова на русский и просто сказала:

— Да будет так.

Вытираю глаза ладонью — заслезились вдруг, наверное, аллергия на пыльцу какую-нибудь… Хотя какая, к Морготу, в сентябре пыльца. Сидящая рядом кхазадка понимающе улыбается и протягивает мне чистый носовой платок.

Жених и невеста — теперь муж и жена — уже ушли. Гости тоже понемногу тянутся к тропе. Перед нами возникает девушка в сером, в руках у нее поднос:

— Прошу вас, примите скромное угощение от нашей рощи.

Это кстати — с утра пораньше было не до жратвы, да и вообще в последние дни кусок в горло не лез со всей этой нервотрепкой. Неловко беру хлипкий — берестяной, кажется — стаканчик и лепешку.

В стаканчике белое вино. Не особенно разбираюсь в вине, если честно, я как-то по пиву больше. Но это на вкус — как солнечный свет. Хлеб бурый снаружи и кремовый внутри, в нем есть сладость, но не приторная, а мягкая, едва уловимая. Из глубин памяти всплывает слово, и я спрашиваю:

— Это всамделишный лембас, да?

Не знаю, уместен ли вопрос, но девушка улыбается открыто и дружелюбно:

— Это то подобие лембаса, которое мы способны создать. Как и это дерево — подобие Белого Древа из легенд. Да и сами мы — подобия тех, кем могли бы быть. Наша работа в том, чтобы по мере сил приближать существующее к идеалу.

— Ага, м-м-м… славно. Духоподъемно. Очень вкусный хлеб. И красиво тут у вас…

Девушка снова улыбается:

— Ты можешь приходить сюда в любое время, Соль. Наша роща всегда открыта для тебя.

— Да-да, конечно, спасибо-пожалуйста… До свиданья.

Встаю, чтобы влиться в толпу гостей на тропе, пока улыбчивая девушка не принялась диктовать номер счета для пожертвований. У меня детский дом — самой бы кто подал. Но девушка говорит мне уже почти в спину:

— Потому что мы здесь знаем, что тень — это не тьма.

Резко оборачиваюсь — волосы хлещут по щекам:

— Что ты об этом знаешь?

Предполагается, что моя связь с тенями — секрет!

— Только то, что написано в нашем предании… Оно все опубликовано, можно бесплатно скачать в Сети. И я чувствую внутри тебя войну. Тень будет расти вместе с тобой, и зов тьмы будет усиливаться; тем важнее, чтобы свет не стал тебе врагом. Ты всегда можешь прийти и поговорить с любым из тех, кто посвятил себя служению Свету Илюватара. А сейчас тебе пора, все уже ушли к автобусу.

И действительно. Пора валить, а то вот так раз послушаешь эту сектантскую муть, два послушаешь — и скоро обнаружишь себя обнимающим деревья и чистящим ауру экологически чистым скрабом из крапивы.

Едем обратно вот вроде бы по той же дороге и в той же колымаге, но трясет, по ощущениям, куда меньше. Или тряска просто уже не беспокоит… А все-таки не такая уж плохая штука этот илюватаризм. Среди гостей было несколько снага, и никто не отнесся к ним как-то особенно. Ничего не понимаю в этой магии, но… вот прямо-таки жопой чую, что сказочный облик жениха и невесты не был чем-то вроде вульгарной косметической иллюзии. Это как будто внутреннее стало на время внешним.

Возможно, однажды я тоже захочу венчаться в такой вот роще. «Мы будем едины, как свет и тень, как корни деревьев, что крепко держат землю… я стану твоим домом в этом мире… я отдаю себя тебе, и я твоя». Вот только… встречу ли я того, кому смогу это сказать?

По крайней мере, я знаю, что эти мысли идут от ума и сердца, а не… ну, в общем, как оно раньше бывало. Пару недель назад я поняла, что мне осточертело рефлекторно подбираться от запаха практически любого мужского пота. Алик был хорошим парнем, и, встречаясь с ним, я чувствовала себя лучше, но повторения этой истории не хотелось. Тогда я осторожно спросила Токс, знает ли она какое-нибудь средство для снижения либидо — на время, конечно. Она уточнила, уверена ли я, и на другой день заварила горьковатый чай. Я проспала двенадцать часов и проснулась с пустой головой и ватным телом, так что Токс немного изменила состав — и вот я снова могу оценивать мужчин всех рас и типажей как эстетические объекты.

Однажды я встречу своего мужчину, но до тех пор важно принимать решения головой.

Автобус останавливается возле ресторана, который Катрина в сердцах называла «грязной харчевней». Один Эру Илюватар знает, чего мне стоило спасти этот контракт — установления отношений с новой «вонючей дырой» я бы не выдержала. А жратва у них, на мой невзыскательный снажий вкус, отличная — после всей этой нервотрепки со свадьбой так и вовсе пища богов. Живот отвечает на мысли требовательным урчанием. Лыблюсь во все зубы и расправляю плечи, чтобы торжественно войти в ресторан с подобающим выражением морды лица. И тут ридикюль вибрирует — звонит телефон.

Номер незнакомый, но голос Ежа узнаю сразу:

— Соль, давай сюда, срочно! Опричники наших бьют!

— Где?!

— Угол Дворянской и Шуйского!

Бегать на каблуках неудобно, а босой — неприлично! Однако бывают моменты, когда приличия никакого значения не имеют.

Глава 2. Андрей. «Перспективные маги»

— Соль! Давай сюда, срочно! Опричники наших бьют! — орет снага, у которого грязные волосы на башке скручены в цветные «иголки», как у мультяшного ежика. На стиле урод, однако. — …А? Чо? Угол Дворянской и Шуйского!

Больше он ничего не успевает сказать, потому что все звуки глушит рев ветра. Ветер — это Федор Суворин, здоровенный пухлый блондин, мой сосед по блоку. Воздушник. А рев — он всегда бывает, даже если порыв несильный.

…Но порыв сильный. Стилягу снага крутит на месте, дешевый кнопочный телефон отлетает прочь; а потом — хрясь! — урода впечатывает в стену. Все заволакивает пылью.

Бросаюсь вперед. Передо мной еще один снага — жилистый пацан в майке-спортивке, примерно моего возраста, с наглой рожей. От урагана, невесть откуда взявшегося прямо посреди улицы, он на миг опешил. Пользуюсь этим, чтобы достать его в челюсть. …Клац! Снага — верткие, но туповатые. …Еще — с левой. Еще — сбоку! Да падай ты уже, мразь!

«Угроза на шесть часов», — произносит равнодушный голос у меня в ухе. …Что?! А, это наушник, который выдал каптер. Чудом успеваю уклониться в сторону и наполовину развернуться. Пустая бутылка, что должна была обрушиться мне на затылок, по касательной врезается в плечо. А злая зеленая рожа — прямо передо мной. И тебе с левой, рожа. Хрясь!

…И если полминуты назад, когда началась эта заварушка, я был, можно сказать, мирно настроен, то теперь и вправду разозлился. Бутылкой сзади по черепу — это перебор.

От снага.

Посреди сраного Поронайска.

А ведь месяц назад мне казалось, что я, наконец, вытянул счастливый билет. Правда, совсем недолго…

***

Сам по себе момент инициации я не помню. Только вот это паскудное ощущение, что ты не успеваешь, когда «жизнь проносится перед глазами». Ничего у меня перед глазами не пронеслось, если не считать хромированного бампера дорогой тачки, над которым по ту сторону лобовухи топорщилась рыжая борода, а над бородой таращились выпученные глаза того кхазадского придурка. Вот это я помню, да.

И еще отпечаталась в памяти фигурка Лидки, бросившейся бежать на желтый — а я за ней: как она двигалась, как у нее руки шли, как была повернута голова, как волосы набок сдуло — в тот именно миг, когда я отчетливо осознал, что бородатый урод на джипе врежется прямо в нее. Не в меня. В сестренку.

А дальше — как отрезало.

В себя я пришел в больнице, в отдельной палате. Над головой — белый потолок в трещинах и длинные грязноватые лампы. Прямо передо мной — спинка железной кровати.

А за спинкой сидит на табуретке кхазад. Не тот, кажется, что за рулем был — а впрочем, они все на одну рожу. Квадратный, низенький, в дорогом пиджаке. Одеколоном вонял.

Вскочил — и давай продавать свою версию произошедшего: что, мол, с матерью нашей они уже все решили, сестра ваша Лидия в полном порядке, а вот машина всерьез пострадала; правила мы с Лидкой нарушили, так что вина наша; но они согласны претензий не выдвигать; так вот, с матушкой все улажено, но вы-то, Андрей Филиппович, уже совершеннолетний, так что от вас тоже подпись требуется, что и с вашей стороны тоже претензий нет…

Тыкал в лицо смартфоном, где на фотке была какая-то древняя тачка — старая, ржавая, как со свалки. Капот мятый. Я так охренел, что у кхазада есть смартфон, что вообще ничего не понял.

Потом уже выяснилось, что это какой-то крутой кхазад. Сеть магазинов у него — не только у нас в Твери, а и еще где-то. А за рулем сын его сидел, моего возраста. Хотя я не знаю, сколько мне прожить надо, чтобы у меня такая же борода выросла, как у того гонщика. Ну неважно.

Я с этим типом сначала пытался вежливо говорить — мол, подождите, не готов бумаги подписывать, не понимаю ничего! …Потом закипать стал. И тогда смотрю — а комод этот бородатый прям шарахнулся. …Вернее, сначала шарахнулся, а потом замедлился. Вроде бы к двери движется — но медленно-медленно, точно в киношном слоу-мо.

А с потолка желтая штукатурка посыпалась — прям кусками.

Потом дверь все-таки распахнулась, и ворвался какой-то мужик. Тоже в костюме, а за ним бежит медсестра и пытается белый халат накинуть. «Кто пустил этого идиота, — орет, — вы тут совсем охренели? А вам что — жить надоело?!» — это кхазаду. А тот ему что-то лопочет про цену машины и что сын, бедолажечка, пострадал.

Тут мужик щелкнул пальцами, и я вырубился. Прямо лежа в штукатурке.

…Второй раз очнулся уже по дороге в Москву, в машине. В такой… специальной. Не то скорая помощь, не то автозак — и при этом комфортная. В руке у меня иголка, на крепеже — капельница, рядом сидит медсестра (другая). И в отдельном кресле тот же мужик. «Зови, — говорит, — меня, господин куратор, так нам проще будет, чем по имени-отчеству. Все равно я тебя в Москве сдам — распрощаемся».

«Куда — сдам??» — «Не пугайся, не людоедам. В общежитие при одной конторе. Там решат, что с тобой дальше делать. Но в любом случае начинается для тебя, парень, новая жизнь».

Он мне и рассказал, что случилась Инициация. Вот так вот, пыльным мешком по голове. Ничто не предвещало беды, как вдруг. У нас ни в школе, ни во дворе Инициаций не было… лет десять, наверное. Я когда еще в началку ходил, помню, что-то такое тогда случилось, все бегали. Нас из школы эвакуировали, мы радовались. Десять лет назад!!

Ну а самое главное — мне ведь самому восемнадцать стукнуло. А Инициации — они раньше же происходят? Классе в шестом…

Куратор мне объяснил, что всяко бывает. У тебя, мол, вообще случай нестандартный — оттого мы и в Москву едем. Иначе остался бы в Твери. Правда, в чем нестандартность, сообщать отказался — «надо обследовать».

Неделю меня обследовали. Что это была за «контора», формально я так и не понял. Находилась она не в самой Москве — в Подмосковье — и физически представляла собой белый лабораторный корпус посреди зеленой лужайки с высоченным забором. Общежитие там в вправду имелось, но всего на пять коек — и жил в нем всю неделю один я.

Не то ученые, не то медики, не то маги, которые меня изучали — девушки в основном — сильно много мне не объясняли. Я запомнил формулировки «темпоральное замедление в физических границах объекта» и «произвольное управление скоростью производства энтропии».

На практике это означало, что я могу состаривать вещи и как бы замедлять время. Вроде бы.

Мне сразу же выдали телефон, матери позвонить.

Лидка и вправду не пострадала. То есть вообще. Я ее оттолкнул. Сам принял удар бампером — от этого ныло правое бедро, треснулся левым коленом об асфальт, потянул мышцу на левом предплечье. Ничего серьезного.

Кореша из Твери нашли потом запись с камеры: видно, что кхазадская тачка летит на желтый, не сбрасывая скорость вообще; Лидка стоит на ее пути, а потом… Потом на записи начинается слоу-мо, хотя камера работает в прежнем режиме. И замедляется только один объект — машина.

Поэтому я успеваю оттолкнуть сестренку. Поэтому меня самого не переломало, не выбило из кроссовок… короче, поэтому я и выжил. И поэтому тачка успевает затормозить. В записи плохо видно, но когда она останавливается… Короче, если бы тот бородач не показал мне ту фотку, я б не поверил. Тачка превратилась в металлолом. В ржавое ведро. И когда она останавливается, из нее вылезает совершенно седой кхазад.

Я — еще когда с куратором ехал — первым делом договорился, что они позаботятся о том, что эти бородатые суки к матери никаких претензий иметь не будут. Только тогда я согласен обследоваться и вообще.

Пиджак хмыкнул, сообщил, что «вообще» я теперь призывник, направленный на обследование, и мое согласие в некоторых вопросах не сильно важно. Но обещал проконтролировать ситуацию — «своих поддерживаем».

И действительно, «пострадавшие» кхазады как в воду канули. Мне сказали потом, что лихой водитель «просто так поседел — от стресса». Бывает! А других никаких последствий у него не выявили. Ну и ладно.

Так вот, повторить этот трюк я с тех пор не сумел, хоть тресни. Могу мяч замедлить, который по дуге бросили. Это легко. Человека, который бежит — с усилием и ненадолго. Но чтобы разогнанную машину весом в полторы тонны… я даже не представляю, как тогда это сделал.

Что до состаривания — тут еще хуже. Меня задолбали экспериментами. Я должен был ускорять появление плесени, ржавчины, пытаться добиться того, чтобы стирательная резинка стала твердой и раскрошилась. Медитировал над мутными стеклышками, на которых была размазана какая-то дрянь — ее тоже требовалось состарить. Разряжал батарейки (пытался). Приводил к чуть более скоропостижной смерти, чем им природа назначила, мушек-однодневок.

Один день мы возились с часами разных видов — требовалось замедлять стрелки и мигание цифр на циферблате, а потом симпатичные… э… лаборантки? — которые начисто игнорировали все мои комплименты и подкаты — проверяли износ корпуса и механизма часов (как я понял, он их тоже не впечатлял).

А еще у меня ведь были свои часы! Дешевые кварцевые «Смородина 5» на пластиковом ремешке. Подарил их мне дядя Женя — в тот день, когда я разряд взял. «Карпе дием, — говорит, — Андрюха, но при этом мементо мори». Когда у меня получалось применить магию, цифры на сером экранчике сливались в единый массив, дрожащий черный прямоугольник, из которого иногда появлялись — на долю секунды — бессмысленные значки. «Смородина» интересовала экспериментаторов чрезвычайно, но сдавать часы я наотрез отказался, а на руке у меня они никому ничего не сказали. Записали их как «спонтанно явленный артефакт, соотнесенный с магическим даром инициированного». Понять бы еще, кем и зачем явленный, ну да ладно.

Я выяснил, что могу привести в негодность не слишком качественный предмет размером… ну, с книжку. Чем он сам проще — тем проще дается воздействие. Причем «простота» не напрямую коррелирует с технической сложностью. Например, пачку белой бумаги я легко могу сделать желтой, а вот собственно книжку… намного сложнее. И сильно зависит от самой книги — еще бы понимать, как.

Вот только есть и плохие новости (ну, если явление навыка быстро заветрить фарш вообще считать благой вестью). Любое магическое воздействие — хоть замедление, хоть состаривание — вызывало у меня жуткий отходняк. И откат: после двух-трех использований я не мог больше применять магию некоторое время. Мне кололи какие-то стимуляторы, чтобы продолжать опыты, но к концу недели я был словно выжатый лимон.

…Однако неделя закончилась.

По окончании этой череды опытов меня провели в кабинет, на двери которого висела табличка «Зав. лабораторией Шпагина И.В.».

Там-то и состоялся разговор.

***

Зав — эффектная тетка лет сорока с рыжими волосами — стояла у подоконника, а за ее ноутбуком сидел рослый дядька с усами, торчащими в разные стороны, как два черных фломастера, и со стильно выбритыми висками. И снова в дорогом пиджаке. На лацкане красовался значок «собачья голова».

…Опричник!!

— Этот? — спросил усатый.

— А вы кто? — спросил я.

Опричник поморщился:

— Для тебя — ваше благородие. Или господин капитан. Слушай сюда, Усольцев. Направляешься ты в Орловскую военную гимназию, — он махнул рукой. — Да, для магов. Сейчас конец лета, так что все удачно сложилось. Документы твои уже там, но должен сам появиться, лично. Оформят тебя в первый класс. Рассчитываем, что проскочишь экстерном — будут с тобой там дополнительно заниматься. За счет государства. Если ты не дурак — через пару лет переведешься в военное училище. Есть вопросы?

— В гимназию — это с двенадцатилетками учиться??

Благородие пожало плечами:

— Ну а ты как хотел? В тридцатник бы еще инициировался, Илья Муромец. И так для тебя отдельное распоряжение выпустили. Ты же не умеешь ни хрена! Хотя, — он покосился одним глазом в компьютер, — специальность редкая. Такая редкая, что… В общем, выбирать тебе не приходится.

— Профиль, — тихо сказала зав.

— Чего?

— Магический профиль. Не «специальность».

Усатый капитан отмахнулся:

— В общем, Усольцев, до Орла добраться тебе — три дня. Потом можно вернуться домой — до конца лета гуляй! Хотя если ты не дурак — не гулять будешь, а над учебниками корпеть. Сразу же.

Я пока что отбросил мысль «кто мне домой выдаст учебники по магии» и «что еще там за учебники» и сказал другое:

— У меня ж денег нет. Меня сюда… ну, экстренно привезли. Из больницы.

— Ну пусть мамка переведет тебе на билет, — удивился капитан. Потом сморщил лоб и сказал: — Ах, да… Земщина… Ну, значит, пусть привезет наличность. Помни — в три дня чтоб доехал! А, и самое главное.

Он достал из кармана грубый металлический браслет.

— Самостоятельно, а тем паче в Земщине — никакой магии. Надевай.

— Обязательно?

Его благородие тяжело вздохнул.

Меня неожиданно сковал паралич — я пошатнулся и повалился на кожаный диван у стены лицом вниз. Зав от окна дернулась ко мне.

— Отставить, — сказал ей усатый.

Накатила паника — паралич, оказывается, был такой, что я не мог дышать. И пошевелиться тоже не мог.

«Бух, — я услыхал стук сердца в ушах. — Бух! Бух!..»

…Отпустило. Закашлялся.

— Ты много вопросов задаешь, — доверительно сказал опричник. — Этак тебе трудно будет. В общем, курсант, выполнять приказ.

И в этот момент с ним произошло нечто. В глазах усатого буквально загорелись огни — тусклые, но отчетливо видные. Он взлетел с кресла — единым движением, едва не смахнув ноутбук — и вытянулся во фрунт. Одновременно посреди кабинета, в воздухе, стал проявляться человеческий силуэт.

— Вон, — сдавленно скомандовал капитан.

Приказ был настолько недвусмысленным, что заведующая лабораторией без лишних слов ретировалась из кабинета, вытащив заодно и меня.

Я успел разглядеть спину голограммы — мужская фигура, китель, воротник-стойка, седой затылок.

— Капитан Хлынов! Нахожусь в лаборатории «Волхв-Шестнадцать» по месту выполнения задания! — чеканно выговорил опричник.

…Дверь была тонкая, но слов голограммы — не слышно. Кажется, они вообще звучали только для собеседника.

— Так точно! — несколько раз гаркнул Хлынов. — Служу Его Государеву Величеству!

Протекло еще секунд сорок. Шпагина И.В. старалась на меня не смотреть.

— Войдите, — наконец каркнул капитан из чужого кабинета.

Помимо него, здесь опять никого не было — ни в каком виде — а сам капитан извлек, обгрыз кончик и запалил толстую, точно его усы, сигару. Пискнула сигнализация; Хлынов направил перстень на потолок, и та заткнулась.

— Здесь не курят не только поэтому, — с неудовольствием сказала Шпагина.

Опричник не обратил внимания.

— Диспозиция снова меняется, — заявил он мне. — Мы с тобой прямо сейчас едем в Москву. Вам пришлют все документы, — это уже относилось к заведующей.

— И не подумаю вас выпускать, — ответила рыжая, стоя в дверном проеме. — Сейчас я несу за него ответственность. И потушите сигару немедленно!

— У нас поезд через два часа! — рявкнул капитан. — С Ярославского вокзала! А ну, уйдите с дороги!

— Не раньше, чем я увижу официальное распоряжение. Куда именно вы забираете юношу?

— В Поронайск поедет! — Хлынов махнул в сторону принтера, который стоял на тумбочке.

— …Куда? — одновременно спросили мы с рыжей.

— Сто двадцать шестой опричный гарнизонный батальон «Поронайский», — произнес капитан то ли с гордостью, то ли с издевкой.

Принтер заработал и выплюнул лист бумаги. Хлынов протянул его рыжей заведующей.

— Зачислен в «Опричный учебный резерв, — прочла та, — для прохождения обязательной боевой стажировки… в рамках подготовки к дальнейшей службе… для завершения формирования личности бойца...» Погодите! Какая еще боевая стажировка?! Этот ваш резерв — для курсантов! А парень из обычной земской школы недавно выпустился!

— Ниже читайте! — рявкнул опричник. — Гражданочка! Да поживее!

— «На особых условиях… в рамках программы "Перспективные маги"». Я не слышала о такой программе.

— Да ты на печати смотри! — огрызнулся капитан. — Чародейский приказ, понятно? Отдельным распоряжением, вот! Вот! Тетка, уйди с дороги, кому говорю! Опоздаем на поезд — мне голову снимут! Не самолетом же его отправлять тогда…

— Затушите свою сигару, — сказала И.В., — немедленно. И будьте любезны оставить мне свою подпись на этой бумаге. Потом я вас не задерживаю… ваше благородие.

Она повела рукой, окна кабинета с грохотом распахнулись, ворвался летний воздух.

Хлынов хмыкнул, подкрутил ус.

Сигару перед самым уходом он таки затушил. И на поезд мы успели.

***

Дальше была поездка. Долгая, через все земли нашего Государства. Полсотни парней в специальном вагоне и двое усталых офицеров. Прибытие на край света. Казарма. И вот — первая увольнительная, в которой мы умудрились сразу сцепиться с местной шпаной. И ею, конечно, оказались снага.

А ведь как хорошо все начиналось!

«Пойдемте на море смотреть!» — предложил Ганя Сицкий, главный эстет и аристократ в компашке. Ну, мы впятером и пошли. Пили пиво в кафешке под тентом — с видом на порт.

Поронайские официанты оказались не очень приветливые — да и хрен с ними. Зато — море!.. Мы с пацанами совместно решили, что тут хоть и дыра, но есть плюсы.

А на обратном пути встретили этих уродов. Ну, дальше классика.

Со стороны снага — показательные харчки в нашу сторону. Я тоже сплюнул, не торопясь, да и иду дальше. Но нет.

Сицкий достал свой дворянский платок и давай сморкаться — д’Артаньян, нах. И ввернул что-то про «вонищу». Сначала причем сказал «смрад», но снага не поняли — так он развернул. Этого уже не стерпел пацан с иголками на башке. И началось: «чего сказал», «чего слышал», «сюда иди», «сам сюда иди». Одно и то же от Твери до Сахалина. Федя Суворин пытался всех развести — «Мы без магии с ними не справимся, парни! Магию в городе запрещено применять!» — да только куда там. Поздно.

…Ганя причем никуда «подходить» не стал. Сошлись самый здоровый из снага и один из двух Славиков, наших боевых магов. Толчок — удар. Снага лег. На Славика тут же другие кинулись, но ведь и он с братом. Брат тут же и подключился… и я с ним. Так и завертелось.

***

И… н-на! Снага, сроду, небось, не уезжавший из Поронайска, получает сразу за все: за духоту недельной поездки, за весь их гадский городишко, куда меня занесло.

Уродец не падает, но чутка плывет — бутылка выскальзывает из зеленокожей руки.

Добавляю. Готов.

Оглядываюсь.

Курсанты-опричники оказались не лыком шиты: впятером ушатать полтора десятка снага — не шутки. Нелюди, откровенно говоря, покрепче людей. Ну, в среднем.

Снага сидят и валяются на асфальте: кто-то пытается унять кровь из носа, прочие, матерясь, ощупывают себя. Двое явно поломаны. Без сознания только один — тот, которого Федя вихрем приложил об стену, на дикобраза похожий. А нечего лезть в бутылку.

Кузнецы нашей победы — Славик и Славик — стоят посреди побоища спина к спине. На лицах все еще ярость драки.

Федор в сторонке, держится за скамейку. Ясно, откат у пацана. Сицкий тоже в десятке метров. Он вообще дрался?..

Людей вокруг нет — прохожих как ветром сдуло. И вот что теперь делать?

— Наверное, надо… это… в скорую позвонить? — спрашиваю я у парней.

Под стеной валяется телефон, по которому вызывали Соль. Ага, и перец по вкусу. Рядом с мобилкой — нож, который я сразу и не заметил. Из другой руки выпал. Вот почему этого типа Федька магией приложил.

— Сдурел? Валить надо! Камер тут, небось, нету… — верещит Сицкий.

Один из лежащих снага, кряхтя, садится:

— Ну все, твари позорные! Вам теперь кабзда, нах! Вы знаете, на кого наехали? — начинает он.

Сицкий подскакивает и бьет его ногой в голову — дернувшись, снага опять распластывается на асфальте.

— На хрена, Ганя? — гудит Федор.

— Валим, ну?! — одновременно с ним визжит Сицкий.

В это время на перекрестке Шуйского и Дворянской появляется еще одна снага. Девчонка. В розовом платье!! И босиком.

Появляется она не где-нибудь, а сразу около Славика и Славика. Не знаю, как она там оказалась. Хоп — и уже стоит. То есть отнюдь не стоит. А двигается.

Славик-Вячеслав оседает на землю, как надувная фигура, из которой стали откачивать воздух, — снизу.

Славик-Мирослав дергается — хочет схватить девчонку… не успевает. Девка выскальзывает у Славки из-под локтя, разрывает дистанцию, пытается что-то достать из сумочки… там ствол, что ли? — не достается! Застрял. И…

Я-то знаю, что этот медведь Мирослав, может быть очень быстрым… но снага оказывается еще быстрее. Он плавно перетекает к ней, однако зеленокожая девка, оставив попытки вытащить что-из клатча, взмахивает кожаной сумочкой, как кистенем. Тюк! И Мирослав валится.

Я такое в книжке по самообороне видел — «как девушке защититься от насильника», на картинке. Только там насильником был снага.

— Соль… — хрипит кто-то из уродов на асфальте.

Ну здрасьте.

С Федором эта самая Соль расправляется тоже, как на картинке. Пинком в пах. Ноги у снага босые, но судя по Федьке, который и хочет сесть, и не может сесть — отсутствие обуви на ногах у девки совсем не принципиально.

Нас остается двое — я и Сицкий.

— Я на тебя сглаз наложу! — визжит дворянчик. — Не подходи!!

Соль к нему и не подходит. Просто, видя происходящее, сукины дети снага начинают подниматься с асфальта. И один из них сзади, пнув под коленку, валит Сицкого.

Ну а Соль уже рядом со мной. Чертова девка движется как ассасин какой-то. Нереально быстро!

Я успеваю заметить, выхватить взглядом только детали: растрепанную прическу (она точно с банкета сбежала!), браслет на лодыжке, суженные яростные глаза.

А потом снага замедляется. Не потому, что мне очень страшно. А потому, что я понимаю: если эту паскуда сейчас не остановить, восставшие с асфальта снага запинают наших. Попросту запинают. И в скорую звонить не станут.

Поэтому зеленокожая девка движется очень медленно. Точно на глубине… А я шагаю вперед и дергаю ее за руку. …Р-раз! Снага летит носом в землю, но успевает сгруппироваться, катится колобком. Снова вскакивает, ошарашенная.

«Расходимся», — хочу сказать я им всем, только не успеваю.

Бешеная баба в мятом розовом платье опять бросается. Замедление. Снага бьет меня сумкой, крутя ее как кистень. Как она Федора вырубила. Ловлю плавно летящий клатч за ремень, вырываю из рук. Девку еще раз дергаю, усиливаю ей импульс. Если ее ударить сейчас, точно будет нокаут. Но противно... Поэтому я отступаю в сторону.

Зеленая снова шмякается — на сей раз со всей дури влетает плечом в бордюр. Таращится на меня в офигении.

…А у меня в руках разваливается лохмотьями клатч. И когда клочья розовой кожи опадают на тротуар, оказывается, что я сжимаю кастет — ржавый, как дверная ручка на «Титанике».

Экран «Смородины» аж пульсирует чернотой.

— В следующий раз, — говорю я снага, стараясь не отпустить злющий взгляд, — это будет твоя голова, а не сумка.

…Я сам еле удерживаюсь, чтобы не брякнуться, но Соль знать про это совершенно не обязательно.

— Расходимся, — предлагаю я. — Самое время.

— Еще встретимся! — подвывает снага, которого пнул в рожу Сицкий.

— Чип, завались! — рявкает на него Соль, а потом чеканит каждое слово, глядя мне в глаза: — Не сметь. Трогать. Моих. Ребят. Никогда.

…Да я что, я-то с радостью. Расползаемся.

Глава 3. Соль. Взять и перестать вонять

— Не, ну а чего нам было делать, Соль? — кипятится Ежик. Левая рука на перевязи, но это не мешает ему бурно жестикулировать. — Они нас говном облили, а мы должны были обтекать, нах? Может, в ножки еще этим, ять, уважаемым врот господам псоглавцам кланяться?

Чип и Кубик с энтузиазмом кивают в такт его словам.

Пожимаю плечами:

— Вы вообще не должны были с ними связываться…

— Так мы что, связывались, что ли, ска? Вообще по другой стороне улицы шли. Они сами к нам домотались. Смотрим не так, плюем не туда… ну и воняем, ска. Как будто можно взять и перестать… вонять. Вот и что еще нам было делать, нах?

Хреново. Я же — старшая, я должна всегда знать, как им следовало поступать и как не следовало. А я ни черта не знаю. Конфликт с опричниками — это вообще худшее из всего, что могло с нами случиться, это смертельно опасно — и я сейчас не про драку саму по себе, а про последствия. Но сказать им, что они должны были проигнорировать наезд, спустить на тормозах, обтечь?..

Мало понимаю в этой всей педагогике, но одно знаю наверняка: дети обучаются не на том, что мы говорим, а на том, как мы действуем. А как действовала я? Если бы я застала ту драку в разгаре, то разогнала бы ее к Морготу, без разбора наваляв по шеям и своим, и чужим. Но увидела я уже не драку, а увидела Кубика с неестественно вывернутой ногой — потом оказалось, вывих, хвала Эру, не перелом. Увидела Ежа, лежащего лицом вниз, и непонятно было, дышит ли он. Увидела, как этот носатый уродец занес ногу над головой распластанного по асфальту Чипа.

На этих придурках была черная опричная униформа и эмблемы с собачьей головой. Это значит, все, что я могла — броситься добрым господам в ноги и умолять пощадить неразумных деточек. Это было бы взрослое, ответственное, взвешенное поведение. Поучительный пример для подрастающего поколения. Я же теперь не только за себя отвечаю.

Но знаете что? Нах оно все пошло. Ни о чем не жалею. В конце концов, я же их не убила. В основном, правда, потому только, что кастет застрял в Морготовом ридикюле. В общем, осталась сильной — так уж получилось.

Однако теперь у нас могут быть проблемы.

— Телефон адвоката, хором, быстро!

Парни вразнобой, но четко называют цифры. Упаси Эру кто-нибудь хоть одну перепутает! Тут же огребет по шее, несмотря на все боевые ранения. Это самый зубастый адвокат Поронайска. Нет, добиться оправдания, если опричная Служба Безопасности предъявит нам обвинения, он не обещал — это невозможно, в опричные застенки если уж кто загремит, то с концами. Но убедить СБ, что связываться с малолетками выйдет себе дороже, он хотя бы попробует. Тем более что я заранее готова взять на себя все — вплоть до покушения на основы государственного строя. Двум смертям не бывать, чего уж там.

— Что говорим, если арестуют?

— Что мы… несовершеннолетние и требуем этого, как его…

— Законного, нах, представителя.

— И звонок, ять, адвокату.

— И что еще говорим? А ну-ка, хором!

— НИ-ЧЕ-ГО!

— Ладненько. И делайте все, чтобы больше в это дерьмо не вляпаться. Обходите псоглавых по широкой дуге, как бешеных животных. Все, валите отсюда, надоели…

Однако все эти предосторожности оказались напрасными — обвинений нам так и не предъявили. Наверное, парням стыдно было признаваться, что их сделала девчонка, пускай и орк. Ну то есть… почти сделала. Первые четверо были какие-то квелые — говорят, это нормально для слабых неопытных магов, исчерпают ресурс и валятся в обморок. Даже скучно, никакого вызова. А вот пятый — мясистый тяжеловес с глазами умной собаки… До сих пор не могу понять, что с ним не так. Как такой увалень мог двигаться быстрее, чем я? Как мой кастет оказался у него, и что за дьявольщину он с ним провернул? Мне потом снились кошмары, в которых я задыхалась — но не из-за отсутствия воздуха, не хватало чего-то другого, еще более невидимого, чем воздух… чего-то настолько привычного, что оно напрочь ускользает от осознания.

Надо сказать, что алгоритмы добра на наших с Токс теперь уже парных браслетах не пришли в восторг от моего героического героизма — зеленая полоска не приросла ни на гребаный миллиметр. В зелени мы уже две недели, но заполнилась шкала максимум на четверть, а с этой суетой вокруг свадьбы и вовсе отползла к началу. Значит, еще что-то нам с Токс предстоит сделать…

Ладно, Моргот с ней, с этой опричниной. Как будто нам других проблем мало было. Сентябрь подходил к концу, а обещанные Юдифью Марковной бесплатные, хоть и несколько покоцанные на каторге педагоги так и не прибыли — оформление бумаг затянулось. Если буду когда-нибудь писать методичку для попаданцев, обязательно укажу: в какой бы мир вас ни занесло, можете быть твердо уверены в одном — бюрократия непобедима. Возможно, драконов, королей и магов вы будете косить пачками в перерывах между пирами и визитами в гарем, но с «запрос застрял на четвертом этапе согласования в пятой канцелярии третьего департамента управления не твоих собачьих дел» поделать не сможете ничего. Смиритесь.

Так что в смысле уроков в нашей уже почти оформленной официально школе есть только авалонский и легендариум от Токс и дрыгоножество с рукомашеством от меня. Лицензии нас не могут лишить только потому, что ее до сих пор нет — тут уже бюрократические проволочки нам на руку. Муниципальное управление образования расщедрилось разве что на контейнер разномастных учебников. Я уже обрадовалась — с паршивой овцы хоть шерсти клок — но только до тех пор, пока не решила их полистать. А то временами сама поражаюсь безднам собственного невежества. Недавно случайно выяснила, что Россия здесь никакая не Империя, а попросту Государство; меня все это время даже никто не поправлял, потому что к материканам, путающим жопу с пальцем, в портовом городе все привыкли.

Однако моя тяга к восполнению позорных пробелов в образовании улетучилась, как трудовой энтузиазм в понедельник утром. На что мы, снага, не особо брезгливы, но содержимое пожертвованного нам с барского плеча контейнера противно было взять в руки. И дело даже не в том, что всем поголовно портретам исторических деятелей были дорисованы кому усы и сигары, а кому и гениталии — иногда в самых неожиданных местах; сами виноваты, нечего было попадать в историю. И ладно бы учебники хранили следы разнообразной еды, употребленной за их чтением — хуже, что и обратные еде процессы тоже на них отпечатались. Со снажьим обонянием при всем желании не перепутаешь. Предыдущее поколение школьников весьма доходчиво выражало свое отношение к учебе. Шик-блеск, управление образования не пожалело для оставшихся без родителей маленьких снага самого лучшего!

Посмотрела в Сети цены на новые учебники — и настроение провалилось во глубину сибирских руд. Будто мало нам расходов на физкультурную форму, тетради, ручки, альбомы, фломастеры, пластилин и какие-то кассы букв и цифр… что это вообще за хрень? Не говоря уже о бесконечных тратах на продукты, одежду и туалетную бумагу. На последний пункт уходили какие-то астрономические суммы. Я все пыталась понять, что же мои троглодиты с этой бумагой делают — жрут они ее, что ли? Но в них бы столько не влезло.

А вот с доходами в последнее время дело обстояло довольно безрадостно. Токс продавала кое-какую ювелирку, несколько благотворителей продолжали худо-бедно нас поддерживать, и поступали муниципальные дотации, которых хватало на самую дешевую жратву. А вот мой, как это называлось в прошлой жизни, перфоманс стал не особо хай. Похоже, идущий через Поронайск поток тяги практически иссяк — материковые прииски один за другим накрывались медным тазом. Из трех моих последних ходок две прошли впустую, а третья принесла ажно целых полтора литровых пакета. Конечно, я могла бы воровать не только тягу и не только у контрабасов — но портить отношения с милицией не хотелось.

Щедрый эльф Раэль оставил нам небольшое состояние, но я сразу твердо решила, что эти деньги буду тратить только на чрезвычайные нужды — например, на то, чтобы наши выпускники выходили в жизнь не с голой жопой. «На унитаз» мы должны зарабатывать сами. Этого принципа я твердо придерживалась недели две, а потом пачка счетов перестала помещаться в отведенную для нее папочку. Да и адвокат запросил неслабый аванс — но не экономить же на спасении жизней. Так что сейчас мы стремительно проедаем капитал, и я до сих пор не придумала, что с этим делать.

Каждый вечер торжественно себе клянусь и обещаю, что прямо с утра со свежими силами приступлю к поиску решения. Но каждый день происходит очередное ЧП. Если ты — директор снажьего детского дома, в твоей жизни нет ничего более обыденного, чем ЧП. Наверно, если однажды у нас ничего плохого не случится, я буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Летом мне казалось, что у нас много проблем, теперь просто смешно вспоминать ту, летнюю версию себя. Как мы тогда хорошо и просто жили! Например, в те блаженные времена детки из городского приюта находились в развивающем летнем лагере — этими красивыми словами обозначались добровольно-принудительные сельхозработы. Теперь все они вернулись в город и обнаружили, что их полку вроде как прибыло, да не совсем: новые сироты живут в привилегированных условиях. Жрут настоящее мясо, носят приличные шмотки, спят не по сорок душ в комнате. Надо ли говорить, что это моментально взвинтило на максималку классовый антагонизм? В приюте жили дети разных рас, но в борьбе против внешнего врага маленькие кхазады, снага и люди, мальчики и девочки отбросили предрассудки и образовали единый фронт, что было бы, безусловно, весьма похвально — в иных обстоятельствах. В первую же неделю сентября мои подопечные лишились половины недавно закупленных толстовок и кроссовок, а синяки и шишки стали обычным украшением у всех, не исключая девчонок.

Со всемогущей опричниной я не могла ничего сделать, потому что за ней стоял репрессивный аппарат государства с острогами и пыточными застенками; с сиротами из городского приюта я тоже не могла ничего сделать, но по строго обратной причине. Это брошенные всеми дети, еще более обделенные жизнью, чем мои. Конечно, я могла бы с легкостью вломиться в заброшенный дом, где они прячутся от воспитателей, раскидать их, как котят, настучать каждому по башке или по заднице — что под руку подвернется — и страшным голосом обещать, что руки-ноги повыдергиваю, если они хотя бы приблизятся к моим подопечным. Мне бы ничего за это не было. За приютских никто не вступился бы. И именно поэтому меня тошнило от этого плана.

Я говорила себе, что мои подопечные должны научиться сами решать проблемы со сверстниками — я же не для жизни в теплице их выращиваю. Однако на стороне приютских было численное преимущество. В общем, когда от синяков дело перешло к переломам, я решила, что дожидаться пробитых голов не стоит.

Весь город знал, что приют — под Мясником. На самом деле почти все снажьи бизнесы и учреждения находились у Мясника под крышей. Его личного номера у меня не было, поэтому я просто позвонила на базу, где мы брали мясо, и попросила передать, что мне нужно переговорить с хозяином. Ответ пришел в тот же вечер: ассистентка Мясника сообщила, что он приглашает меня к себе в баню.

В баню с бандитом… Звучит-то как, а? Надо быть снага, чтобы понимать: это действительно приглашение в баню. Если бы Мясник звал потрахаться, он бы именно это передал прямым текстом. Но глупо было бы требовать от меня того, что есть у любой женщины. Мяснику, разумеется, нужно то, что могу только я. Не уверена, что готова снова на него работать. И в тот, первый раз лучше было бы как-то соскочить. Я спалила компромат, на котором в преступном мире Поронайска худо-бедно держалось равновесие. Какие из этого могут выйти последствия? Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Налаживать связи придется в любом случае. Мои подопечные живут не в вакууме, а значит, и мне не отсидеться среди друзей в уютной мастерской.

***

Топят здесь, надо сказать, от души! Когда я выхожу из бани, кожа горит, как будто ее только что гладили утюгом. Вокруг тела клубится пар, потоки пота стекают по спине. А прямо передо мной — ледяная купель. Глубоко вдыхаю, зажмуриваюсь, шагаю вперед — и вода обжигает холодом, впивается в кожу тысячей крошечных иголок. Мороз проникает в каждую клетку, вытесняя жар. На несколько секунд растворяюсь в этой борьбе стихий, а потом с визгом выскакиваю из купели. Божечки-кошечки, давно я не чувствовала себя настолько живой!

Хозяин оказался достаточно тактичен, чтобы оставить меня здесь в одиночестве — не воспользовался предлогом попыриться на мои свежие синяки и следы от старых. Рядом со стопкой махровых полотенец — белоснежный пушистый халат, но я все же натягиваю свои джинсы с толстовкой. Одежда кажется холодной и жесткой, швы почти царапают разнеженную кожу. Однако расслабились — и будет. Переговоры предстоят нешуточные.

Мясник ждет, вальяжно развалившись на кожаном диване в просторном помещении с панорамными окнами — язык не поворачивается назвать эту комнату предбанником. Широким жестом обводит накрытый стол:

— Прошу! Ни в чем себе не отказывай.

Шагаю к столу — и непроизвольно выгибаюсь. Запах! Он врывается в ноздри, пронзает тело и замирает где-то внизу позвоночника. Стол уставлен морепродуктами и рыбой, но дело не в них, а в блюде, плотно накрытом металлической крышкой. Обоняние буквально кричит, что там — сырое, свежее, сочащееся еще теплой кровью мясо. Оно не испоганено ни единой крохой соли или специй. Я никогда такого не пробовала, даже мысли в эту сторону не поворачивались — но сейчас древний инстинкт, дремавший все это время, велит вцепиться в мясо зубами, наполнить рот свежей кровью...

— Ты можешь поднять крышку, если хочешь, — тихо говорит Мясник.

Сглатываю слюну и беру себя в руки:

— Воздержусь.

Набираю полную грудь воздуха и медленно выдыхаю.

— Как знаешь, — легко соглашается Мясник. — Расслабься. Присядь, поболтай со стариком. Пивас в холодильнике.

Старик, ага, конечно… На нем только небрежно завязанное на бедрах полотенце, рельефные мышцы туго обтянуты зеленой кожей. Тоже весьма соблазнительный кусок мяса, но к этому-то я была готова — выпила с утра полторы порции своего особенного чая.

Беру из холодильника банку пива — ледяная жесть под пальцами слегка приводит в чувство — и усаживаюсь на диван. Не рядом с хозяином, а через стол.

— Баня твоя впечатляет, — с чпоканием вскрываю пиво. — И все прочее тоже. Но я по делу.

— Разумеется. Я весь внимание.

Он прекрасно знает, с чем я пришла, но хочет, чтобы я озвучила… Отпиваю пиво и тащу в рот морской гребешок. Странное дело — вкус еды, которую я жую прямо сейчас, ощущается слабее, чем воображаемый вкус мяса под тяжелой металлической крышкой.

Про Мясника ходят слухи, что он занимается магией крови. Передергиваюсь, но стараюсь говорить ровным тоном:

— У моих подопечных проблемы с твоими приютскими. Нам точно нужно, чтобы наши детки калечили друг друга?

— Видишь ли, Соль, дети из приюта мои совсем не в том смысле, как для тебя — твои, — Мясник ловко разделывает краба щипцами и острым ножом. — Они, что называются, ходят подо мной. Вернее, под моими шестерками. Обязательные денежные взносы, мелкие поручения, все в таком духе.

— Только не говори, что ты не можешь запретить им докапываться до моих!

— Конечно, могу… Тебе даже просить не нужно — достаточно того, что ты пришла сюда. Но я не думаю, что это пойдет твоим подопечным на пользу. Уклоняясь от драк, они станут слабее.

— А если будут постоянно калечиться, это что, сделает их сильнее? Серьезно?

Мясник вздыхает:

— Боюсь, ты кое-чего не понимаешь. И я не знаю, как объяснить, чтобы тебя не обидеть.

— Да говори уже прямо! Я не слишком-то чувствительная барышня.

— Как у тебя с математикой?

Скриплю зубами:

— Нормально у меня с математикой.

Вот вроде я стала снага, а все равно меня порицают как гуманитария.

— Тогда, возможно, ты уже обратила внимание на один парадокс, — Мясник говорит безэмоционально, словно читает вслух научно-популярную статью. — Мы, снага-хай, исторически сложились как народ воинов, презирающих смерть. Потому мы быстро размножаемся. Раньше это компенсировалось высокой детской и подростковой смертностью, но в последние десятилетия она быстро идет на спад. В Поронайске, например, у нас сейчас в среднем пять-шесть детей на женщину. И прогрессия из арифметической стала геометрической. Как, по-твоему, мы должны существовать с такими темпами воспроизводства?

Подпрыгиваю на диване:

— Не надо вот только заводить шарманку про естественный отбор! Я не позволю детям погибать, чтобы у демографов где-то там циферки сошлись! Это проблема Государя, мирового правительства — да хоть самого Эру Илюватара! А я костьми лягу, но не дам им умереть. Только не в мою смену! И потом… вроде как критические последствия наступят через несколько поколений? А нам бы с этим дурдомом до конца квартала дотянуть.

— Вот я так и знал, что ты отреагируешь… эмоционально. Но, надеюсь, ты сможешь взять себя в руки и понять, что я пытаюсь донести. Соль, если проблему игнорировать, она не исчезнет. И найдутся желающие ее порешать — причем методами, которые ни мне, ни тебе не понравятся.

— Что там еще за методы на нашу голову?

Мясник делает долгий глоток. Как и я, он пьет прямо из жестяной банки.

— Например, на базу номер сто двадцать шесть прибыла особая группа курсантов. Тех самых, с которыми твои подопечные успели сцепиться… да и ты сама засветилась.

— И чего? Какое это имеет отношение к демографии?

— Такое, что, как то ни печально, жизни снага-хай ничего не стоят, Соль. А опричники не простят пережитого унижения.

— Опричнина не выдвинула против нас обвинений.

— Как раз с этой стороны опасаться нечего. Курсантам официально запрещено использовать магию вне базы, так что жаловаться они не будут.

— Подожди. Им запрещено использовать магию? — потираю висок. — Но у них же эти, наушники такие… Они все соединены через нейросеть, которая записывает каждый их шаг. Значит, их начальство в курсе, чего они наколдовали у нас там.

— Разумеется, начальство в курсе. Но хода делу не даст. Видишь ли, Соль, в опричнине многое делается… теневыми методами. И некоторые правила существуют, чтобы их нарушать. Твои подопечные оказались не в то время не в том месте. Теперь у вас серьезные проблемы.

Притягиваю к себе блюдо и начинаю чистить креветки — просто чтобы чем-нибудь занять руки. Становится зябко — сразу не заметила, что в помещении полно сквозняков.

— Хорошие — для тебя — новости в том, что проблемы не только у вас, — спокойно продолжает Мясник. — Так или иначе под удар попадет весь город. Если ты поведешь себя правильно — не останешься без помощи. И сама сможешь многим помочь. Ты — герой Поронайска, Соль. В тебя здесь верят. За тобой пойдут. Тем более что после атаки жуков опричнина многим стала как кость в горле. Раньше буйства псоглавцев еще терпели — но выяснилось, что и как защитники от Хтони они гроша ломаного не стоят. А кто поумнее, уже выбирает стороны. Наш старый знакомец Барон зачастил на опричную базу с дружественными визитами.

— Барон? Но он же просто… провинциальный бандит. Где он и где эти пафосные аристократы?

Не то чтобы меня именно это сейчас волновало, но надо же поддержать разговор.

— У его ручной ведьмы Альбины Сабуровой хватает знакомств среди аристократии. Она же сама княжеского рода. При вынесении приговора, правда, титула ее лишили. Но это не значит, что такие же, как она, ее презирают. Она просто попалась на том, что практикуют многие.

— И на чем она попалась?

— Эксперименты на разумных. Угадаешь с одной попытки, какой расы были эти разумные?

Аппетита ноль, но набиваю рот какой-то ароматной рыбой — только бы заглушить фантомный вкус сырого мяса и теплой крови. Зачем это вообще здесь? Свежая убоина для снага-хай — табуированная тема, почище, чем для людей — секс; об этом просто никогда не говорят. И с настолько притягательным мясом я раньше не сталкивалась — в магазинах оно обескровленное и лежалое. Должно быть, ягненка зарезали, пока я парилась в бане. Мясник не мог ожидать, что я правда стану это есть. Оно, конечно, стоит на столе, чтобы вывести меня из равновесия.

И говорит он все это явно с той же целью.

Дожевываю рыбу и прищуриваюсь:

— «В тебя здесь верят, Соль. За тобой пойдут». Ты что это — на государственную измену меня подбиваешь?

Мясник ухмыляется краешком рта:

— Просто хочу, чтобы ты была готова к тому, как все может повернуться.

— В прошлый раз твои пророчества чего-то не сработали.

— В самом деле? — Мясник приподнимает бровь. — А мне кажется, с тех пор у тебя на лодыжке появилось новое украшение. Которое может в любую секунду тебя убить, если такова будет воля Инис Мона. И ты всей душой веришь, будто носишь его по собственной воле. Кстати, Соль, ты знаешь, что твоя друидка чем-то тебя опаивает, чтобы пригасить либидо?

— Ничего не опаивает! Я сама ее попросила!

Черт, ну вот и зачем я перед ним оправдываюсь?

— Дело твое! — Мясник разводит руками. — В чем-то, на самом деле, я тебя понимаю. Сам устаю иногда от нашей паскудной снажьей природы…

Ишь, тонкочувствующая натура! Но на самом-то деле… Мясник довольно сильно отличается от всех снага, с которыми мне довелось общаться. Он образован — хотя и самоучка, скорее всего, умен и чертовски расчетлив, в нем нет этой нашей э-ге-гей импульсивности. Что я потеряю, если задам личный вопрос? Он-то в моей душе ковыряться грязными пальцами не стесняется.

— Мясник, а почему ты все время говоришь о снага-хай так, словно ты — не один из нас?

— Не один из них, Соль. Наверно, я не один из них по той же причине, что и ты.

У меня падает челюсть. Мясник — попаданец? Это многое объясняет… Но зачем тогда сукой-то такой становиться? Разве мы не должны принести немного доброты и цивилизованности в этот веселый, но дикий мир?

— Я, правда, не слышал, что такое происходит и с девочками тоже, — продолжает Мясник, тщательно отслеживая мою реакцию. — Считается — среди тех немногих, кто в теме — что это сугубо мужская фишка. Так у снага-хай появляются военные вожди. Понимаешь, о чем я?

Эмм, уже нет. Вряд ли попаданчество. А что тогда? Мотаю головой.

— Ты не знаешь? Это не Эру весть какая тайна, но в курсе не все — даже среди тех, кто через это прошел. У снага тоже бывают инициации, только получаем мы не магию, а качества, которые нужны, чтобы управлять толпой. Мы же по базовой комплектации — народ с мощным коллективистским сознанием, рой практически. В муравейнике некоторые самки становятся матками, прочие остаются рабочими особями. У нас происходит что-то похожее, только с самцами. В первый раз встречаю инициированную сам… девушку. Если, конечно, это твой случай. Меня, кстати, Генрихом зовут. Это настоящее имя.

Вот это переход! Мясник… Генрих коротко смотрит на меня — похоже, ожидает взаимности. Я даже не против, вот только сказать мне нечего. Полученное при рождении имя осталось в прежнем мире. Сто Тринадцатой я не назовусь — от нее во мне осталась только тень, даже сны ее я вижу все реже. Здесь меня прозвали Солью, причем случайно, без какого-то глубокого смысла — то ли я попросила кого-то передать соль, то ли меня об этом попросили. Пусть так оно и остается. Ни к чему это — серьезно к себе относиться.

— Что же, рада познакомиться, Генрих.

— Извини за это маленькое хулиганство, — Мясник кивает на все еще накрытое крышкой блюдо в центре стола. Запах уже совсем слабый, все остыло. — Да, приютских я прижму к ногтю. Пусть твои спокойно выздоравливают — здоровье им скоро понадобится. Я буду следить за вашей ситуацией с опричниной. Посмотрю, чем смогу помочь. Нам нужно держаться друг друга.

«Нам нужно», ага, шик-блеск… Интересно, что я окажусь должна за помощь, о которой даже не просила?

— Ты, конечно, уверена, что я вру и манипулирую, — в голосе Мясника… Генриха прорезается что-то, отдаленно напоминающее печаль. — Это нормально, я бы и сам думал так на твоем месте. Ну да жизнь все расставит по местам, вот увидишь. Хотя меня беспокоит, что ты смотришь на мир сквозь розовые очки. Они имеют обыкновение разбиваться стеклами внутрь, Соль.

— Поживем — увидим, доживем — узнаем, выживем — учтем, — встаю с дивана, и Генрих тоже поднимается. — Спасибо за баню… и за разговор.

— Соль, если хочешь, ты можешь остаться, — тихо говорит Генрих.

— Зачем?

Генрих усмехается без обычной своей жесткости:

— Вот не гасила бы ты либидо — не спрашивала бы, зачем. Не мое дело, но… Ты не сможешь вечно подавлять собственную природу, Соль. А я знаю, что тебе нужно. Тебе не обязательно всегда быть одной.

Нервно облизываю губы. Гордо и презрительно отказываться уже поздно — несколько секунд я колебалась, и Генрих заметил это. Чай не гасит либидо полностью, просто приглушает. И сейчас во мне что-то дрогнуло.

Раздуваю ноздри, чтобы вдохнуть напоследок запах мяса — и заодно запах мужчины, стоящего в трех шагах от меня. И то и другое чертовски приятно. Да, кое в чем Генрих прав. Трахаться без пустых громких слов, рвать врагу горло, жадно глотать горячую кровь — это все в нашей природе.

И поэтому я продолжу пить чай.

Улыбаюсь:

— Мило, что ты предлагаешь, но я пас. Береги себя, Генрих.

Глава 4. Андрей. Одно и то же от Твери до Поронайска

— И чего теперь делать? — гудит Федька.

Здоровяк ковыляет позади всех, пыхтит и старается при ходьбе ставить ногу на пятку.

— Подать рапорт, — флегматично говорит Славик, массируя шишку на голове. — Нападение на опричников — это большие проблемы для всех зеленых уродов.

— Это для нас проблемы, — кряхтит второй Славик. — Участие в драке — раз. Применяли магию в городе — два. На губу, что ли, захотел?

— В медблок все равно обратиться придется, — рассудительно парирует Вячеслав. — Поэтому по-любому узнают.

— Да чего сразу в медблок-то? У одного сотряс легкий, другой по бубенцам получил. Я вам из аптечки подберу средства. Ну или скажи – о столб треснулся. Никто не удивится!

— Да что вы на губу попасть ссыте! — театрально восклицает Сицкий. — Губа — фигня! У нас теперь посерьезней проблемы, не понимаете, что ли? Нам всем кабзда в этом Поронайске!!

— С чего вдруг? — пугается Федька.

— С того, что командование за нас не впишется! Им это надо — с местной администрацией отношения портить из-за кучки курсантов? А вот поганые снага в покое-то не оставят! У них тут группировка, понял?! Ты их разглядел вообще? Группировка! В город больше не выйти! Караулить нас будут… Кабзда!!

Для меня слова Сицкого звучат убедительно. На похожие снажьи стаи я насмотрелся, и в кое-какие тверские микрорайоны нам с пацанами лучше было в одиночку не заходить. А тут, кажись, весь ихний Поронайск — такой вот микраш…

— Ганя, а ты на хрена вообще в зал… в бутылку полез? — спрашиваю я Сицкого. — Так бы разошлись краями!

— Я дворянин! — вскидывается тот. — Я не мог стерпеть подобное поведение от снага! Вопрос чести!

Сплевываю в пыль. Город остался сзади, бетонка ведет нас к базе. Теперь она считается нашим домом.

***

С нашей четверкой — а также с кучей других курсантов — я познакомился в поезде, к которому притащил меня Хлынов.

Доставку этой толпы на Дальний Восток курировал красноносый, суетливый опричник — еще один капитан. С Хлыновым он схлестнулся, точно лось с соперником.

— Да вертел я на шпаге ваши «особые обстоятельства»! — восклицал красноносый. — И эту вот филькину грамоту! У меня приказ — сорок голов привезти во Владивосток. Сорок! И они все в поезде. А этого недоросля в мешке, — тут он на меня покосился, и я вдруг хорошо понял смысл фразы «глядит, как солдат на вошь», — его куда мне совать прикажете? Как проводить?

Мешком капитан обозвал мою спортивку.

— Да куда приказано, туда и совать! — кипятился Хлынов. — Не моя забота! Хоть к проводнице в лифчик!

В окнах поезда торчали стриженые бошки и любопытные рожи курсантов. Моего возраста — уже плюс.

В конце концов опричник в пиджаке победил опричника в мундире — и мне велено было подниматься в вагон.

— Сюда пошел, — буркнул красный нос, взбегая по лесенке вслед за мной, и толкнул меня в первое же купе.

Вроде обычный вагон — купе открытые, но только по одной стороне; в каждом купе по четыре полки. Все они были заняты.

При появлении капитана три обитателя этой клетушки вскочили, изображая стойку, четвертый — высокий, моего роста парень с усами — лениво замешкался.

— Этот с вами, — раздраженно заявил капитан, имея в виду меня. — Лежать будете… э… по очереди.

— Разрешите обратиться, ваше благородие! — протянул усатый.

— Ну?

— Это ж нарушение устава получается — пятый человек в купе.

— Не твоего ума дело! Кто таков?

Усатый улыбнулся довольно, словно этого и ждал:

— Курсант Можайского военно-магического училища, рядовой Лев Долгоруков, — радостно сказал он.

Красноносый скривился, точно дольку лимона съел.

— Особые обстоятельства, курсант! — повторил он вслед за Хлыновым. — А это у тебя что под носом, а?

— А это у меня усы растут очень быстро, — ухмыльнулся Долгоруков, — тестостерона много. Брею согласно уставу, а они утром снова на месте. Так что, господин капитан, может, этого в другое купе? Почему к нам? Тут люди благородные.

Долгоруков скользнул по мне взглядом, и я этот взгляд не отпустил. Кратко — всего в три слова — уложив напутствие, куда благородному усачу необходимо направиться. В таких случаях формулировать надо просто. И в глаза смотреть.

Мажор — да, я в курсе о богатстве этого рода, все в курсе!! — дернулся, зрачки расширились.

— Отставить! — взревел красноносый, за куртку выдергивая меня из купе в проход. — Обои наряд получите у меня! Повыступайте еще!

Он выхватил из кармана штуковину, похожую на пульт от телека, и нажал кнопку. Откуда-то сверху, отсекая первое купе от коридора, со скрежетом поехала рольставня. Долгоруков не двинулся с места и ничего не сказал, лишь опять ухмыльнулся. На капитана он не смотрел — только на меня. Пока штора не опустилась.

— По местам! — рявкнул капитан, и головы, торчащие из иных купе, тут же исчезли. — Вперед марш! — скомандовал он мне, направляя по коридору.

Остановился перед вторым купе, но передумал, раздраженно мотнул головой, точно воротничок давил, и протащил меня до середины вагона, тормознув там.

В этом купе три здоровенных лба стояли навытяжку, четвертым был какой-то носатый шибздик.

— Можно к нам, — осторожно сказал тот из здоровяков, что был больше пухлым, нежели крепким. — Со мной на полку, я потеснюсь.

— Конечно, можно, Суворин! — прорычал капитан. — Ты мне еще разрешения выдавать станешь?! А ну — наряд на мытье полов! Выполнять!

— Есть! — пробасил толстяк.

Перед тем, как выбраться из купе, он кивнул мне на нижнюю полку:

— Располагайся, пожалуйста. Я — Федор.

— Слава! — одновременно друг с другом сказали два оставшихся крепыша, так что я даже подумал, что это приветствие такое… странное.

Но оказалось, обоих зовут так.

Носатый шибздик представился по фамилии:

— Сицкий! — и руки не подал.

Я припомнил, что это тоже дворянский род — хотя, конечно, и не такие мамонты, как Долгоруковы.

За несколько первых часов в пути я выяснил вот что. Парни здесь собрались из разных училищ — это для меня хорошо, проще будет войти в коллектив… какой-нибудь. Для них, курсантов военных училищ, направление в гарнизон — это общепринятая практика. Притом, куда поезд едет, никто не был в курсе: когда я, в свою очередь, рассказал им про Поронайск, в ответ услыхал «чо-о», «да ну нафиг», «это где ваще».

Конкретно мои соседи оказались из Коломны. Из тамошнего училища в смысле. В отличие от Можайского, считавшегося гнездом старых дворянских родов, в Коломенском было много народу из Земщины, а не из юридик — без титулов и всего такого. А из разных юридик, кстати, парни тоже отнюдь не все дружили друг с другом. Поэтому атмосферка в поезде была, ну… настороженная. Но больше всего долгих взглядов собирал я. Просто потому, что на остальных была форма, а на мне — синяя спортивная куртка.

Тоже, конечно, с лампасами.

Но не с теми.

Четырьмя десятками человек, что тут ехали, командовали уже знакомый мне красноносый капитан, а также вахмистр по фамилии Хоботов — пожилой добродушный дядька такой комплекции, что с трудом помещался в коридоре. Помимо трепета, что внушала фигура вахмистра, средств воздействия на курсантов, в общем-то, не имелось. Нам можно было выдать «наряд» — но в условиях поезда был только один его вариант: мытье коридора шваброй. Мыли, кажется, не меняя воду — но швабра притом не простаивала. Я начал чувствовать легендарный армейский дух, трясясь в поезде, везущем нас в сторону Поронайска. Даже в гражданской куртке.

…Кружки у меня тоже не было, однако тот Славик, что с левой полки, вручил свою — «да ладно, бери, мы с братишкой одной обойдемся».

Бойлер стоял за первым купе (оно уже было открыто), и когда я набирал кипяток, бледный прыщавый парень, похожий на вампира (довольно широкоплечего вампира!) соскочил с полки и стал в проеме купе, пялясь мне в спину.

— Слышь, тебя как звать? — спросил он, когда я обернулся.

— Чо хотел? — ответил я вопросом на вопрос.

Прикидывая, куда плеснет кипяток, если что.

— Да ладно, не дергайся. Просто поговорить, — ухмыльнулся он, с опаской поглядывая на кружку. — Давай, заходи.

«Вампир» сдвинулся в коридор и кивком пригласил меня внутрь, к ним, садиться. Я увидел, что у окна за столиком развалился Долгоруков, а напротив — двое его приятелей.

— Тут постою.

— Боишься, что ли? — делано удивился один из них, здоровенный шкаф. Физиономия скорее неандертальская, чем аристократическая.

Я вздохнул. Поглядел в глаза Льву — явно же главный в шайке, — не утруждая себя ответом его подручному.

— Так чего хотел?

— Я думаю, мы с тобой неправильно начали знакомство, — лениво сказал дворянчик. — Согласен?

— И чо, извиниться собрался?

— Как знать. Ты, говорят, в каком-то особом порядке зачислен практику проходить. Интересно. Может, присядешь все-таки?

— Постою, говорю.

— Как знаешь. Я вот — маг Света. Морозов, ты не поверишь, мороз вызывает.

— Буран, — поправил его сосед напротив — тот самый агрессивного вида тип, уличавший меня в боязни. — Так меня и зови.

— Ой, да заткнись. Горюнович у нас телекинетик, — Лев показал бровями на третьего парня за столиком, мелкого и чернявого, с подвижными бровями. — А Тургенев — он водяной.

Тургеневым оказался бледный.

— Ну а ты? Чем владеешь? Управляешь стихией? Какой?

Ну и что, вторично его послать? Мы в Твери люди вежливые.

— Время от времени, — ухмыльнулся я.

Долгоруков моргнул… и что-то у него в уме вдруг сложилось. Он понял, что я не шучу. Кивнул.

— В третий раз предлагаю пройти и сесть, — сказал он серьезно.

Магический «третий раз» меня доконал. Я шагнул в купе и опустился на полку рядом с аристократом. Поставил кружку на столик.

— Владение временем — это редкий дар, — произнес он тихо. — И ценный. Я вижу, ты не так прост. Не знаю, куда точно мы едем, но… у Долгоруковых всюду связи. Предлагаю дружбу.

Теперь уже Лев цепко, с серьезной миной глядел мне прямо в глаза — не отпуская.

Я пожал плечами:

— Не против.

Аристократ улыбнулся, хлопнул меня по руке:

— Отлично! Правильный выбор!

В это время вагон тряхнуло, и сидящий напротив Буран — или как его там — шевельнул ногой. Под столом у мажоров стояла импровизированная урна из бумажного пакета, она перевернулась, и под ноги мне высыпались обглоданные куриные кости.

— Собери? — дружелюбно попросил Долгоруков, не отпуская руки и не отводя взгляда.

Как бы между делом.

Я хотел сбросить руку Льва, но тонкие пальца мажора оказались цепкими.

— Собери кости, — приказал он вполголоса, — и ты под моей защитой. Слово князя. Ну? По дружбе — просто собери кости. Сейчас!

Широкоплечий Тургенев меж тем перекрыл выход наружу.

Я снова вздохнул. Про себя. Ну что за люди такие, а? И от души врезал Долгорукову локтем в челюсть. Буран почти дотянулся до меня, но второй рукой я смахнул кружку Славика в его сторону, и они с Горюновичем завопили синхронно:

— Мля-я!!!

В спину меня шибануло так, что я врезался в столик. Током шибануло!!

Однако не только меня! Трое жителей купе стонали, и никто не делал попыток продолжать драку — даже Тургенев (хотя, кажется, его-то и не шарахнуло).

— Зафиксировано проявление неуставных отношений в виде рукоприкладства! — сказал бодрый голос из-под потолка. — Рукоприкладство пресечено! Инициатор выявлен!

Под потолком загорелись лазерные огни, и я весь покрылся красными пятнами, как мишень в лазертаге.

В проеме, отпихнув Тургенева, воздвигся вахмистр Хоботов, который в очередной раз, привычно рыкнул:

— Отставить!

Я поднял с пола пустую кружку.

— Мне этот ублюдок там все ошпарил! — вопил Буран, вскочив и рывками пытаясь стянуть форменные штаны.

Горюнович сидел с каменным лицом.

— Он ошибается, кружка сама опрокинулась, господин вахмистр, — быстро, однако не очень разборчиво сказал Долгоруков, держась за челюсть. — От тряски. Не думаю, что у кого-то из нас есть претензии к курсанту Усольцеву.

Хоботов сделал взмах, огни погасли.

— Вот это позорище, а, — сказал Хоботов. — Сядь!! Морозов, едрить твою!!

Потом поглядел на меня, на всех остальных:

— Тебе — тридцать подходов к швабре, — сказал он мне, — мыть везде, кроме этого купе. Выполнять.

— А тут? — заикнулся Долгоруков.

— А тут — сами. Главный инструмент опричника выдам. А пол у вас, считайте, помыт. Из кружки.

С раздражением глядя на скулящего Бурана-Морозова, вахмистр задрал голову к потолку и распорядился:

— В первом купе подавление магии отключить!

— Так точно, вахмистр Хоботов! — радостно отозвался потолок.

— Для тебя, железяка, господин вахмистр. Так. Сейчас лечить вас будем, Аники-воины… В первую очередь — морозовское хозяйство… Да прекрати ты штаны стягивать! Курсант! Не было такой команды!!

Я двинулся в другой конец коридора, где хранилась та самая швабра, и… замечал, что курсанты во всех купе ржут, слушая комментарии Хоботова. И дополняя своими шуточками.

Не подружился я с ребятами из Можайского. Ох, не подружился…

Мы ехали. С Долгоруковым и его подпевалами я больше не зацеплялся, хотя взгляды ловил самые неприятные. Зато с парнями из своего купе — пожалуй, что скорешился, даже с надменным Сицким. Тот сначала пытался тусить с кем-то «из своего круга», но Долгоруков его тоже турнул, и с прочими не задалось — так что Ганя — полное его имя было Гаврила — примирился с нашим соседством.

На второй день путешествия капитан начал закладывать за воротник, дисциплину остался поддерживать один Хоботов. Но после пересечения Урала и он сдулся: бывало, мы оставались предоставлены лишь сами себе. Искусственный интеллект вагона, которого звали Дьяк, обладал очень причудливой логикой и не всегда верно оценивал ситуацию, хоть и всегда оставался доволен самим собой.

Из вагона нам просто так выходить запрещалось — только на пустые перроны! — однако в Сибири на какой-то из маленьких станций к поезду прорвались тетки-гоблинши, продающие местную рыбу. И водку.

Несмотря на пугалки Сицкого, что тут, в Сибири, повсюду Хтонь, рыба наверняка ею заражена и мы все мутируем, основным ударившим по здоровью курсантов фактором оказалась, конечно, не рыба.

А то, что ею закусывали.

Зато, наконец, действительно пригодилась швабра.

На четвертый день запах в вагоне стал нестерпимым.

На седьмой день поезд прибыл во Владивосток. Капитан и вахмистр с радостью сплавили нас следующим сопровождающим, традиционно полаявшись с ними насчет неучтенной головы — моей.

Притом оказалось, что не все сорок человек должны были попасть в Поронайск. Нас распределяли по гарнизонам — на Сахалине и на материке — и 126-й Поронайский был только одним из них.

На перевалочной базе под Владивостоком сутулый опричник в каком-то рыбацком, как мне показалось, камышовом камуфляже — но с погонами подпоручика — устроил нам перекличку. Все — включая уже и меня — имелись у него в служебном планшете, но сутулый заставил нас выполнить равнение на фрунт и каждого громко выкрикнуть: «Я!» Сицкий смог выдать нужное количество децибел только с третьего раза, поэтому мы прошли три полных круга.

— Кто из Коломенского училища — шаг вперед, — сказал сутулый, когда перекличка была окончена.

Четверка из нашего купе выступила, Сицкий — после того, как я его незаметно толкнул.

— Вы в Поронайск, — скучно сказал нам сутулый.

— Поросенск, — донеслось с того края шеренги, где торчали Долгоруков сотоварищи.

Сутулый не обратил внимания.

— Кто из Можайского?.. Туда же.

На этом моменте случилась маленькая заминка: по данным Льва, он должен был оставаться на центральной дальневосточной базе, а не плыть на пароме на Сахалин. Таковы, якобы, были договоренности, которые Долгоруков-старший с кем-то там заключил.

«Рыбак» выслушал нашего мажора, не изменившись в лице, а затем скучным голосом рассказал ему, как тут, на берегу Японского моря, относятся к его батюшке, истории их славного рода, да и к матушке заодно. Бесстрашные люди — рыбаки.

Долгоруков заткнулся.

Прочих пацанов распределили кого куда, остался только один.

— Я!

Подпоручик обвел взглядом мою фигуру, на которой налетающий с моря ветер вздувал пузырями куртку, и выплюнул:

— Поронайск.

Пока нас кормили, появился еще один маг — кажется, штабс-капитан. Я с любопытством прислушивался, о чем они говорят с сутулым, хотя доносились только обрывки.

«Автобусом до парома», «еще несколько суток», «ничего, пускай закаляются», «много чести им — портал открывать», «да все равно открывать же надо, провизию доставлять».

Около трех часов мы опять занимались тем, чем, как я понял, чаще всего занимаются все курсанты на свете. Ждали.

Толпа редела — пацанов из Вышнего Волочка и Тулы автобусы увозили куда-то там. «Большой Камень!», «Уссурийск!», «Дальнереченск!»

Наконец остались только мы, «поронайские». Долгоруков пытался звонить отцу, но связи не было.

К нам подошел утомленный штабс-капитан:

— Повезло вам, собачьи дети, — сказал он, явно не с целью нас оскорбить, а как-то привычно. — Сейчас нагрузим вас ящиками, и открою портал. Прямо на родной базе окажетесь.

Через час я был на 126-й Поронайской. Я и еще восемь человек.

***

Нас встретил — на плацу, где открылся портал — ротмистр Рокотов: небольшой комплекции, но жилистый, тренированный дядька, стриженый ежиком.

Он крайне неодобрительно оглядел всех, особенно меня и почему-то Льва. Пробормотал что-то про обезьян. И рявкнул:

— Так! Вы здесь формально на стажировке. Фактически — это служба. Никаких особых условий. Сейчас вахмистр Тещин, — взмах в сторону рябого дылды в мундире, — расскажет вам, что где находится. У каптера получите: браслет, визор, наушник, подключенные к личному контуру. Вопросы есть?

Долгоруков ткнул Горюновича, и тот радостно выпалил:

— А правда, что в увольнение каждую неделю можно?

Ротмистр скривился:

— Какое, — переводя взгляд с одного из нас на другого, спросил он, — главное орудие опричника? Ну? Отвечать!

— Магия! — заявил Долгоруков.

— Еще варианты.

— Мозги, — пробормотал Ганя, а Тургенев выкрикнул громко.

— Тоже мимо. Ты, шифоньер? — Буран явно хотел что-то сказать.

— Тренированное тело — главное орудие опричника, — радостно выпалил он, — потому что другое можно отнять, а это…

— Ясно. Запомните раз и навсегда, — Рокотов сделал паузу. — Главное орудие опричника — то, которое у вас на шевроне.

— Метла, — недоуменно пробормотал Горюнович.

— Точно. Метла тренирует, — Рокотов усмехнулся, — тело, а из головы убирает неправильные вопросы. Тебе и тебе — он ткнул в Долгорукова и Горюновича, — наряд по уборке плаца. Уже в контуре. …Тебе — за неуставной вид, — пояснил он Льву, когда тот открыл рот.

— Вон Усольцев — вообще в куртке!!

— Куртки у него другой нет, — ласково пояснил ротмистр, — а вот у тебя под усами другая рожа имеется. Два наряда.

Больше вопросов не было. Напоследок Рокотов окинул одобрительным взглядом Федьку, который непостижимым образом втянул пузо, глядел непонятно куда и вообще неплохо замаскировался под столб.

Нами занялся Тещин. Этот был «хороший полицейский»: рассказал, где казармы, каптерка, и — по собственному почину — где столовка. Я прям оценил.

Каптер каждому выдал наушник — это его называли «пес», маленький, мягкий, утопающий в ухе, как родной. Навороченные браслеты на левую руку: пацанам без предисловий, а с моего запястья, матерясь, сковырнул сначала другой браслет, который повесил Хлынов, «антимагический». И — по плоскому широкому обручу, который предполагалось… надеть на глаза?

— Сюда слушайте. Визор — ваша связь с контуром. Туда будут наряды падать… ну и вообще. На ночь ставите визор на зарядку в казарме. Браслеты — умнее вас, их просто не трогайте. Снять даже не пытайтесь! Наушник… его можно не вынимать, но если у какого-нибудь чухана серой зарастет — на себя пеняйте… Да нацепи ты его, чо рассматриваешь, как целка самотык!

Я поместил на нос визор, тот уверенно охватил голову, подстроился, и… в воздухе я увидел полупрозрачную картинку. Ага.

— Два комбеза базовых, один на руках — второй тут. Не обосритесь, когда наденете, там пластины внутри сами гуляют, тоже умные. Парадная форма в шкафчиках, беречь — как мамкину фотокарточку. Свободны!

— По-раздолбайски тут все, — констатирует Федор, когда мы выходим наружу и оглядываемся. — Вольно.

— Вот это — вольно?..

— Конечно, — радостно отвечает Ганя, — еще как. Кста, в увольнение тут действительно отпускают запросто и допоздна притом. Мне отец сказал.

Вот мы и сходили в первый раз в увольнение. И этот блин вышел комом.

***

— Кабзда! — экспрессивно пророчит Сицкий. — Кабзда нам в городе!

В тот раз портал перенес нас внутрь базы, сразу на плац, а теперь, как положено, подходим со стороны КПП. Федька старается не идти в раскоряку, Славик и Славик поправляют фуражки.

Лязгают засовы, крутятся вертушки.

На базе всем управляет ИИ, но притом на входе все равно двое дежурных — рядовые.

— Вам сразу к полковнику, — лениво извещает один, круглолицый и конопатый. — Он там рвет и мечет. Срет и топчет!.. Кто Усольцев, ты? А ты чо, дебил, в городе наушник не вытащил?

Пацаны оборачиваются ко мне.

— Андрюха, — говорит Мирослав, — а ты что, наушник не вытащил?..

— Кабзда в городе, — резюмирует Сицкий, — и здесь теперь тоже кабзда.

Глава 5. Соль. Будущее не принадлежит никому

«— Наши жизни не принадлежат нам, — сказал Митрандир. — От первого вздоха до последнего зова мы сплетены нитями судьбы с теми, кто был, есть и будет. Поможешь падшему подняться — и его благодарность тебе зажжет свет в ком-то еще. Так растет древо надежды, ветви которого пронзают тьму. Но если твоя рука посеет семя гнева — даже малый росток его станет тенью, что будет ползти за тобой и потомками, пока ее не смоет река времени».

Это Токс на втором этаже читает малышам легендариум.

«Куруфин сжал рукоять меча:

— Ты говоришь так, будто мы лишь пыль на ветру, Митрандир! Но разве не в нашей власти рвать нити судьбы?

— Рвать — да, Куруфин. Но каждая оборванная нить звенит в судьбах других, как надтреснутый колокол. Помни: сколь бы ни были благородны побуждения, твой клинок, разящий врага, оставляет шрам на древе мира. Тень от него может упасть на тех, кого ты никогда не видел».

Стараясь не шуметь, поднимаюсь на второй этаж. Похоже, получится неплохой материал для эхони — так на Тверди называют сториз. Помимо прочих дел, я еще и веду блог нашего детского дома. У него уже тысячи, а не десятки тысяч просмотров, в плохой день и вовсе сотни; однако нет-нет да и капнет пожертвование-другое. Из малышей, зачарованно уставившихся на Токс, получается отличный видеоряд. Конечно, здоровенные лбы из старшей группы такого умиления ни у кого не вызывают.

Рядом с дверью к малышам стоит Кубик, он так увлеченно подслушивает, что не слышит моих шагов — позорище для снага. Завидев меня, Кубик с нарочито независимым и скучающим видом уходит по очень, конечно же, важным делам. Прячу улыбку. Старшим Токс тоже читает легендариум, но там всякая эльфийская унылота — такой великий герой сразил несметные полчища орков, сякой великий герой сразил еще более несметные полчища орков. Поэтому старшие украдкой подслушивают уроки младших — куда более простые и трогательные.

Тихо вхожу — мне-то можно! — и снимаю на смартфон мордочки малышей и сидящую с ними на полу Токс.

— Все мы связаны между собой невидимыми нитями, — говорит она, — и каждого пронизывает живой свет Илюватара. Этот свет берет начало в вечности и туда же возвращается. Вот почему у всех живущих душа общая.

Когда Токс всякое такое говорит, кажется, что на ее лицо падает свет, у которого вроде бы нет внятного источника, и на детей тоже ложится его отблеск. Смотрю на доверчивые мордашки и думаю, что ведь мы, снага, нормальные — в этом возрасте по крайней мере. Откуда потом что берется — черствость, грубость, жажда крови, похоть? Что же не так с этим всем? Со снага-хай, с городом, с миром, даже с самой, Моргот ее побери, природой разума?

Так сложилось, что младшими и средними занимается в основном Токс, а на мою долю остаются общие дела Дома и старшие оболтусы. Наверно, это потому, что мы с ними близки по интеллекту, ответственности и видению мира. Кстати, надо бы и их заснять в эхони… должен же у них найтись хотя бы какой-то симпатичный ракурс.

Спускаюсь к старшим. Из спальни мальчиков доносится голос — Чип, кажется:

— Этим мразям можно верить в одном. Когда они говорят, что хотят убить вас — сто пудов не врут, ять.

Чип, к сожалению, знает, о чем говорит. Он один из тех, кого я вытащила с яхты работорговцев. У него до сих пор дефицит массы тела, хотя жрет пацан как ломовая лошадь.

Чипу вторит громкий выразительный шепот Ежа:

— Соль сказала, с опричниками надо, как с бешеными собаками, нах.

Что?! Я такое говорила? То есть говорила, но совсем не в этом смысле!

Несколько голосов вразнобой тянут:

— Нам кабзда-а-а…

— Не ссыте, — Еж. — Мы эту сволоту прижмем.

Так, хватит. Врываюсь в комнату:

— Конечно, вам кабзда! Вы даже не представляете себе, насколько! Сейчас вам раскроется истинное значение слова «кабзда»! Что тут за разговорчики на мою голову? Какое «прижмем»?! Я ясно и четко сказала — подальше держаться от псоголовых, по-даль-ше! Что тут непонятного?

Без хвастовства, для этих ребят я — живая легенда и ролевая модель. Все они обязаны мне жизнью в относительно нормальных условиях, а некоторые — так и собственно жизнью как таковой.

Но это совершенно не значит, что они хотя бы пытаются слушать то, что я говорю. Однако оплеухи и подзатыльники помогают донести послание. Ну, немного помогают.

Замахиваюсь. Кубик пытается пригнуться — и звенит металл. Из его кармана на пол выпадает самодельный нож.

Даже закрепить нормально не мог, лошара.

— Та-ак… — обвожу притихших парней медленным тяжелым взглядом. — Сдали оружие, у кого какое есть. У вас тридцать секунд.

— Но, Соль, они же… псы… они сказали… — вступает Чип.

— БЫСТРО!!

Через тридцать секунд на полу передо мной — горстка разномастного холодняка.

— Это все?

Еще один обзорный взгляд-рентген. Ребятам в этой комнате по 14–16 лет. Все они для меня — дети: неразумные, нуждающиеся в опеке и защите. Но так-то многие выше меня на голову, и все — даже Чип — шире в плечах. Наверно, если бы я их не знала и еще если бы не унаследовала от Сто Тринадцатой умение постоять за себя и за того парня — встреча с эдакой шоблой в темной подворотне меня бы не особо порадовала.

Так, а чего это Еж отводит глаза? От него пахнет неуверенностью и… да, металлом. Что ж, добавлю металла и в свой голос:

— Достал, что там у тебя в кармане, и отдал мне.

Еж нехотя, медленно повинуется. На мою ладонь ложится кастет с выкидухой — чем-то похожий на мой, безвозвратно испорченный недоброй памяти тяжеловесом. Конечно, это — дешевка, ширпотреб, жалкое подобие того идеально сбалансированного оружия, единственного наследия Сто Тринадцатой.

Выдыхаю:

— Ножи я еще хоть как-то могу понять. Но разгуливать по городу с кастетом, как шпана подзаборная? Серьезно?

— Соль, ять, прости, — тихо говорит Еж. — Вообще-то… это мы… это тебе подарок. Мы собрали деньги и на заказ у кхазадов сделали, врот. Чтобы был… как тот, твой.

Самое сложное в такие моменты — понять, смеяться впору или плакать.

***

— Как думаешь, Токс, мне эту рубашку брать? Она вроде ничо еще, только две пуговицы оторвались. Или лучше синий свитшот? А, черт, пятно у ворота… Глянь, сильно заметно?

Ненавижу шмотки. Вот только почему тогда их у меня так много? Хотя носить при этом нечего. Вечно накуплю чего попало, а потом одеться — все равно что собрать паззл, когда все детали из разных наборов.

Токс легко вздыхает и выходит из-за ювелирного станка. Моет руки, а потом за десять минут разбирает груду моего шмотья. Складывает в аккуратную стопку на диване приличные вещи по сезону — даже подбирает пары к давно уже одиноким, как и их хозяйка, носкам. Все остальное прячет обратно в шкаф.

Я тем временем перебираю свои сокровища: набор отмычек, газовые бомбы, ампулы со стимуляторами и пояс с пустым теперь отделением для кастета. Отличные какие рабочие инструменты… жаль только, работы нет ни хрена. Тоскливо спрашиваю у затылка Ленни:

— Есть чо?

— Было бы — сразу бы сказал, ага, — кхазад, как обычно, не отрывается от своих мониторов. — У них там треш какой-то на материке, Хтонь все прииски захлестнула. Тяга теперь на черном рынке по сорок тысяч — и даже за такие деньги ее нет. Вообще ни за какие нет. Сергей говорит, в больнице мумие даже на самых тяжелых не хватает. Кто посмелее в нашу местную аномалию ходят, но там тоже Хтонь чудит — от силы половина партий возвращается, и те все больше пустые.

Разминаю пальцы:

— Ленни, а ты знаешь, кто сейчас ходит за тягой?

— Нет! Да откуда бы мне знать сталкеров-то, ага…

Слишком быстрый ответ!

— Сможешь с ними меня свести?

Случается чудо — Ленни разворачивает ко мне свое кресло:

— Соль, за кого ты меня принимаешь? Во-первых, никаких знакомых сталкеров у меня нет и никогда не было, ага.

— Неужели, ага? А к кому это ты ночами на машине катаешься?

— Не твое дело! Во-вторых, не буду я тебя ни с кем сводить! Говорю русским по белому — опасно сейчас в Хтонь ходить!

— Ой, да ладно! Скажи мне лучше, что сейчас не опасно…

— Готово, — сообщает Токс. — Эту рубашку следует носить с жилеткой, тогда пятна на груди видно не будет. Зеленый свитшот подходит к черным джинсам, а красная толстовка — к голубым. Не путай, пожалуйста. И заклинаю тебя Основами, не надевай под желтую кофту эту розовую футболку.

— Чегой-то она розовая? Фиолетовая, скорее…

Токс закатывает глаза:

— На самом деле — фуксия. Просто внемли моей мольбе: не сочетай ее с желтым. Ваш народ не особенно чувствителен к цветам, но для тех, кто воспринимает мир прежде всего через зрение, это равнозначно тому, как если бы у тебя над ухом скребли железом по стеклу.

— Ой-ой, какие мы нежные!

Помнится, в первые дни мне и самой казалось, что снага-хай одеваются как-то странно, особенно женщины. Но я быстро привыкла. Хорошо мы одеваемся, красиво, ярко. А если мы кому-то не нравимся, он всегда может выйти на лестницу и немного поплакать.

— Давай я уложу вещи в сумку, не то ты, по обыкновению, все скомкаешь и помнешь.

Вздыхаю — съезжать, конечно, не хочется. Мастерская Кляушвицов стала для меня домом в этом мире. Привыкла я уже давно и к гулу процессоров Ленни, и к стучанию инструментов Токс, и ко всем до единого соседям. Но все равно я в последнее время ночую в Доме — боюсь оставлять детей без защиты. Вот решилась наконец перевезти вещи, а то хожу в замызганном — чучело огородное, а не госпожа директор.

Наблюдаю за плавными движениями Токс. У этой женщины даже самые обыденные дела превращаются в невероятной красоты ритуал, и она всегда полна грации — даже когда блюет в занюханной подворотне. Впрочем, последнего не бывало уже давненько. После истории с подключением второго браслета Токс стала очень спокойной… и отстраненной какой-то, что ли. Похоже, она приняла наконец свою судьбу и день за днем методично отбывает наказание, наложенное Кругом Инис Мона: учит и воспитывает детей, клепает ювелирку на заказ, поддерживает вокруг себя гармонию и порядок. Все это совершенно незаменимо, но… такое ощущение, что теперь наши дела Токс по-настоящему не волнуют. А я места себе не нахожу от беспокойства. Надо посоветоваться с кем-то взрослым и умным. Что же, за неимением такового сойдет и Токс.

— Не уверена, что правильно сделала, когда отобрала у наших троглодитов ножи…

Токс обращает ко мне ясный взгляд:

— Что вызывает у тебя сомнения? Разве детям положено иметь ножи?

В глубине души я не уверена, что Токс останется с нами, когда алгоритмы добра будут накормлены и браслеты на наших лодыжках разомкнутся. Она же — наследница Инис Мона, и у нее наверняка найдутся дела поважнее, чем вытирать сопельки малышам-снага. Мне самой не нравится подспудное ощущение, что Мясник и тут мог в чем-то оказаться прав. Даже после всего, что было. Нет, Токс меня не использует, нету такого. Просто… все мы — один из множества этапов ее долгой друидской жизни.

Говорю с отчаянием:

— Детям, конечно же, не положено иметь оружие. Детям не положено драться — за друзей, за честь и достоинство… как знать, может, и за жизнь. Но я не могу создать для них мир, где они смогут обойтись без этого, понимаешь? Если они кого-нибудь порежут на кураже — я этого себе не прощу. Но если, наоборот, на них нападут и они не смогут постоять за себя, потому что окажутся безоружны… Этого я тоже себе не прощу. Куда ни кинь — всюду клин.

Токс откладывает в сторону вещи, садится рядом, опускает ладонь мне на плечо:

— Знаешь, Соль, до нас дошли легенды о великих магах и их свершениях. Были те, кто взмахом руки испепелял войско. Те, кто щелчком пальцев приводил к покорности целые области. Те, кто умел поворачивать вспять само время и делать бывшее небывшим. А знаешь, что не подвластно ни магам прошлого, ни ныне живущим? Будущее. Заглянуть в него по своей воле не способны ни величайшие колдуны и правители, ни Основы, ни даже сам Эру Илюватар. Не требуй этого и от себя, маленький друг. Будущее никому не принадлежит, мы не можем им овладеть, а можем только терзать себя страхом перед ним. Если события неблагоприятны, тех, кто их допустил, охотно признают глупцами или предателями. Но правда в том, что все мы равно слепы в потоке времени и можем только делать то, что велит нам сердце. Остальное — судьба. Бывают раны, которые никогда не затянутся, и цепи причин и последствий, которых мы не может ни разорвать, ни даже постичь, — Токс грустно улыбается. — Поверь, маленький друг, я знаю, о чем говорю.

Шмыгаю носом:

— Это все, конечно, ужас до чего мудро… Только делать-то мне что?

— Если разумное решение найти невозможно — среди всех возможных решений выбирай самое доброе. Или просто то, что велит сердце. Какого исхода ты бы хотела?

— Такого… чтобы оружие у них было, но использовали они его только в самом крайнем случае. Для защиты себя и друг друга.

— Тогда, может, стоит так им и сказать? Ты ведь сама говорила — они хоть и дети, но проблемы перед ними стоят не детские.

Вздыхаю и тянусь к сумке, отодвинутой в угол нашего закутка. Высыпаю на пол десяток ножей. Рукояти из изоленты, пластиковых бутылок, обрезков дерева. На лезвиях — царапины и следы грубой заточки. Чехлы из автомобильных покрышек и всякого мусора.

Беру каждый нож в руки и аккуратно складываю обратно в сумку. Думала так и оставить их здесь. Но, похоже, в Доме они все-таки нужнее.

— Давай я тебя отвезу, — подает голос Ленни. — Чего ты пешком потащишься с барахлом…

***

— Итого, — строгим взглядом обвожу наших новых педагогов, — у нас три правила. Первое: детей надо любить. Второе: бить детей запрещено… ну, в смысле, вам это запрещено. Третье: постарайтесь, чтобы дети вас не сожрали. Доступно? Вопросы есть?

На самом деле я могу придумать хоть сотню таких правил. Мне просто нравится число три.

Если честно, так себе из меня директор. Но другого-то нет…

Педагогов трое. Все люди, двое мужчин и женщина. Они смотрят на меня так же скептически, как и я на них. Нам некуда друг от друга деваться. Мне без них придется отправить детей в городскую школу, известный рассадник мелкого криминала… туда и приютские ходят, это уже вишенкой на торте. А у этих людей был выбор — наше богоспасаемое заведение или острог. Они предпочли нас. Интересно, как скоро они в этом раскаются?

Круглолицый усач тянет руку. Припоминаю, что он единственный из них действительно работал школьным учителем — русский язык и история. На каторгу угодил за ДТП с летальным исходом. Если бы преступление было связано с профессиональной деятельностью, я бы его не взяла, несмотря на лютый дефицит кадров. А так – просто за руль его сажать не станем… хотя чего это я, у нас и транспорта-то нет.

— Скажите, понадобится ли адаптировать программу? Я работал в приличной школе, там снага не учились, но я слышал, что они…

Подбираюсь:

— «Что они» что?

— Как бы это сказать… плохо успевают. Вот я и подумал, надо будет упростить материал и задания…

Волевым усилием разжимаю непроизвольно сжавшиеся кулаки:

— Значит так! Выучить намертво, не забывать и повторять, как заклинанье: ваши ученики — такие же дети, как и все прочие! Снага-хай — не слабоумные и не ущербные! Мы просто медленно взрослеем, к этому придется приноровиться. Нам нужна обычная, самая что ни есть стандартная, утвержденная всеми Морготовыми министерствами и ведомствами школьная программа. И если ученики чего-то не поймут, значит, вы объясните снова! И снова! Хоть сто раз, хоть тысячу! Сколько потребуется! Но в итоге они должны понять все, ясно вам это?!

Что-то меня заносит… Круглолицый и женщина втянули головы в плечи. Только третий, бритый наголо, но с пижонской бородкой, по-прежнему сидит в вальяжной позе и смотрит на меня со сдержанным, брезгливым слегка любопытством.

Зря я так с ними — веду себя, как начальственное хамло. Я же видела в личных делах, через что этим людям пришлось пройти. У женщины плотная перчатка на левой руке, а у круглолицего странно перекошены плечи. Здесь практикуются телесные наказания, и очень жестокие — дичь полнейшая, никогда этого не пойму.

Под одеждой не видно, но я знаю, что у каждого из троих на лодыжке — браслет-трекер, прямо как у меня с Токс. Технология другая, а суть, по большому счету, та же.

Откашливаюсь:

— Вот, в общем, что я еще хотела сказать… Вы можете питаться в нашей столовой. Даже в ваши выходные дни. С завтрашнего дня на вас тоже будут готовить. У нас хорошо кормят, дважды в день — мясо. И… ну, короче, насчет премий. Мы их, если честно, в бюджет не заложили пока. Давайте по итогам первого рабочего месяца посмотрим, что сможем для вас сделать… будет зависеть от результата вашей работы, конечно же. Ну и если что-то прям срочно нужно, вы не стесняйтесь, обращайтесь прямо ко мне. Что-нибудь придумаем.

Вообще-то платить этим людям мы не обязаны, они получают казенное содержание — но видела я суммы того содержания. Я за пару вечеров в лапшичной мастера Чжана больше оставляю, а это совсем непафосное заведение. Нет уж, эксплуатация рабского труда — с этим, пожалуйста, не ко мне.

— И вот что еще… Да, ваши дела я читала, статьи знаю… Но все-таки хотела бы от каждого из вас услышать, почему вы оступились. Просто чтобы понимать, с кем имею дело. Можно не при всех, давайте я с каждым лично переговорю.

— Мне скрывать нечего! — бодро рапортует круглолицый. — Виновен в дорожно-транспортном происшествии, повлекшем смерть двоих разумных и тяжкие телесные повреждения еще у двоих. Аварию допустил в результате преступной небрежности, повлекшей за собой грубое нарушение правил дорожного движения. Намерения причинить кому-то вред не имел, но вину свою признаю полностью, деятельно раскаиваюсь, наказание считаю заслуженным и справедливым. Готов искупить честным трудом!

Киваю:

— Спасибо. Вы можете идти. Жду вас завтра на уроках. — Обращаюсь к пижону с бородкой. — А вы? Что случилось у вас в университете?

Пижон был ни много ни мало профессором биологии и попался на получении взятки, но конкретных обстоятельств я из формулировок досье не поняла. Телесные наказания к нему, единственному из троицы, не применялись из-за дворянского происхождения. Имя у него такое еще, с пятой попытки запомнила — Илларион Афанасьевич.

— Я подожду в коридоре, — пищит женщина и выходит вслед за круглолицым.

Илларион Афанасьевич не меняет своей вальяжной позы — так и сидит, развалившись на стуле и скрестив на груди руки:

— Видите ли, Софья Александровна… Понимаю, многие осужденные говорят подобные вещи. Однако в действительности я попал на каторгу не из-за того преступления, которое вменяется мне в вину.

С кем он разговаривает, что за Софья Александровна? А, это же мое имя по паспорту. Отмахиваюсь:

— Зовите меня Соль, тут все так делают. Так вы что, не брали ту взятку?

В тоне пижона сквозит снисходительность:

— Формально это действительно была взятка, и я ее принял. Однако такого плана подношения профессорам в нашем университете — общепринятая практика, даже своего рода традиция.

— Тогда за что же вас наказали?

— Обозначу это так: академические интриги. Если несколько упрощать, я чинил препятствия проведению ряда экспериментов с участием разумных, поскольку полагал их неэтичными.

— Почему? И не надо на меня смотреть, как на слабоумную! Я хоть и снага, но знаю значение слов «эксперимент» и «неэтичный».

Знаю куда лучше, чем мне хотелось бы.

— Подопытные получали гонорар, довольно значительный с их точки зрения, однако обо всех рисках их не предупреждали… по крайней мере, на доступном им уровне.

Вздыхаю:

— Шик-блеск… Кажется, я могу угадать с одной попытки, какой расы были эти подопытные.

— Да, вы верно все поняли, Софья Александровна, — надо же, упрямый какой дядька. — К сожалению, я не могу подтвердить эту историю. Формулировки обвинения весьма расплывчаты, поскольку в дело были вовлечены… высокопоставленные лица. Однако впоследствии некоторые из экспериментаторов сами оказались на скамье подсудимых. Смею надеяться, в этом есть и доля моей заслуги. Я многое поведал следователям, и не все они рабски благоговеют перед чинами и титулами. Меня вызывали с каторги, и я давал показания в суде. Понимаю, любой на моем месте рассказал бы подобную историю. Хотите верьте, хотите нет, но такова правда.

— Спасибо, я поняла вас. Будьте добры, пригласите даму, пожалуйста.

Женщина с простым именем Анна Павловна будет преподавать у нас математику и физику. Она — бухгалтер, попавшийся на крупных махинациях.

Анна Павловна садится напротив меня, но смотрит в стол и молчит. От нее пахнет неуверенностью и страхом. Пытаюсь помочь ей:

— Вы успели посмотреть школьную программу?

— Да-да, я ее изучила! Опыта преподавания у меня нет, но я буду очень стараться, правда. — Она наконец поднимает на меня глаза. — Понимаете, я служила бухгалтером двадцать пять лет. Прошла путь от младшей операционистки до главного экономиста крупной организации. И за все эти годы не присвоила ни единой деньги.

— А что случилось потом?

— Дочь… — Анна Павловна часто моргает, сдерживая слезы. — Моя Алена, красавица, умница… Она была так счастлива, когда получила тот контракт. Конкурс огромный был, но Алена и правда лучшая. И ведь не в мужской клуб устраивалась — на железную дорогу, обслуживать составы класса люкс. Думала, заработает денег и устроится в жизни. Контракт-то был на пять лет.

— И… что же пошло не так?

— А вы не знаете, да? Никогда не жили в юридике?

— Нет, не доводилось.

Что такое эти юридики вообще? Вроде бы так называют земли, принадлежащие магам-аристократам. Там до сих пор чуть ли не крепостное право. Дичь какая-то, одним словом.

— Вот и мы с Аленой… не представляли себе, что это на самом деле за работа. И как клиенты обращаются с персоналом. Алена почти каждый месяц попадала в больницу с травмами… — женщина заливается краской, — интимного свойства. Служащих на контракте в юридиках вообще не держат за людей. За полгода моя дочь превратилась в собственную тень. Когда она приезжала на выходные, я прятала все таблетки в доме.

— Но почему она не расторгла контракт?

— Неустойка… неподъемная для нас сумма. Если бы мы продали все, что у нас есть — не покрыли бы и половины. Одна только пластическая операция сколько стоила… Алена очень красива, но у корпорации определенные стандарты, так что это оказалось обязательно. И тогда я… украла деньги у себя на работе. Я знала, что это неминуемо всплывет. Но не сразу — Алена должна была успеть аннулировать свой контракт.

— И она успела?

— Да, слава Богу, она успела. Потом, конечно, расторжение контракта было оспорено, но Алене уже удалили идентификационный чип, и она уехала на земские территории. Там не так уж сложно сделать новые документы. Надеюсь, теперь у нее все хорошо.

Накрываю ладонью руку Анны Павловны — правую, без перчатки. Обычно люди не любят прикосновений снага, мы им кажемся грязными. Но сейчас, я чувствую по запаху, нашей новой учительнице необходима любая поддержка.

— Вы очень… смелая женщина. Я не осуждаю вас… и вашу дочь тоже. Ни за что. Я это все понимаю.

Не мне судить, правда. Я и сама наделала глупостей, польстившись на деньги и статус — пусть это все осталось в прошлой жизни.

— Вы понимаете? — в глазах женщины стоят слезы, и все же она улыбается. — Мы ведь на все готовы ради них, ради детей…

— Да. Абсолютно на все.

Глава 6. Андрей. Когда можно убивать

Кабзда встречает нас в лице ротмистра Рокотова, который вторгается прямо на КПП.

— Смир-рна! — орет Рокотов. — Кто из вас, сукины дети, зачинщик драки?

Стоим навытяжку, молча — как и дежурные. Только эти таращатся на разнос с восторгом: что-то будет?! А мы рады бы провалиться сквозь пол — не выходит.

— Кто. Зачинщик. Драки?!

А правда, кто? Спровоцировал снага Сицкий, а в рожу зарядил первым, э… кто-то из Славиков.

Молчим, точно истуканы — ведь и обращается Рокот… ни к кому.

— Значит, не признаемся, — констатирует ротмистр как-то даже удовлетворенно. — Ну и славно. Тогда — всему кагалу наряд. Первый — в Сотах! «Банька по-опричному»...

Я стараюсь глядеть только прямо перед собой, но примечаю физиономию конопатого дежурного. Та становится сложной: «банька» — занятие явно непопулярное. А Сотами здесь называют помещения для техники.

«Назначено дисциплинарное взыскание, — оживает голос у меня в ухе, — чистка ремонтных ангаров. Явиться к назначенному времени…»

— Первый — за то, что вы в драку влезли, — поясняет ротмистр. — Второй…

В это время во внутреннюю стену КПП раздается стук. Кто-то лупит рукой в перчатке, не заботясь тем, чтобы отворить дверь.

— Новобранцы, прибывшие из увольнительной, — немедленно к полковнику Ожегину!

Рокот сбивается. Его взгляд на мгновение расфокусируется, в глазах загораются огоньки, как было у Хлынова. Потом они гаснут, и ротмистр щурится раздраженно:

— Хрен с вами… Князь вас сам разберет. Но я бы на вашем месте радоваться не стал. Бегом марш, нах!

А ведь не снага.

Федька выметается с КПП прочь, едва не забрав с собою дверной проем, за ним летит пулей Сицкий. За этим — уже не пулей, а двумя, скажем, фугасами — Мирослав с Вячеславом. Я последний.

Спешим мимо плаца, по которому вяло бродит фигура с «главным орудием опричника», потом мимо тех самых Сот — густой запах машинного масла, разносящийся от ремонтного крыла, раскрывает всю глубину выражения «банька по-опричному». Наверняка же вручную заставят драить.

И вот «Ковчег». Пафосное название штаба вроде как объясняется наличием подземных ярусов.

Снаружи бетонное здание впечатления не производит: два этажа из четырех над землей, на крыше торчат антенны и какие-то выцветшие флажки. Под крышей штаб опоясывает то ли декоративный орнамент — квадратно-гнездовой, как и все тут — то ли круг из каких-то защитных рун. Правда, местами он облупился.

Под козырьком на крыльце вялятся караульные — один с винтовкой, второй — э-э… с темным металлическим жезлом, напоминающим болт для крепления шпал. Понимаю, что магия, но выглядит все равно странновато…

Федька, став напротив крыльца, отдает честь… Следую его примеру, как и остальные. «Курсанты учебного резерва по приказу полковника Ожегина!» — гулко басит Суворин.

Миг ожидания — и боец с жезлом лениво машет рукой.

«Контроль допуска пройден», — пищит наушник. Ну надо же: а могли бы и не пройти?

— И не торчать в коридоре, — мрачно советует нам караульный, дернув уголком рта.

Перед полковничьим кабинетом Суворин робеет, и мяч переходит к Сицкому, который стучит, входит первым и, вытянувшись во фрунт, рапортует о нашем прибытии. Я просто повторяю все, что делают парни. Чувствую себя странно. Надо было мне в школе лучше ОБЖ-шника слушать, а не гоготать над ним после уроков. Наш Петр Федорович, также известный как Петя-Федя, был отставным прапорщиком и воевал; правда, из магии он владел только даром крепкого слова и умением сохранять чистоту обуви, в каком бы там состоянии ни было все остальное.

Ожегин не поворачивается от монитора минуты две, пока мы — ну да, опять! — стоим навытяжку. В кабинете накурено — не то чтобы я разбирался в сортах, но кажется, табак недешевый.

По дороге я успел выяснить, почему ротмистр назвал полковника Князем — это не титул, а прозвище, «Князь Поронайский». Командир здешнего гарнизона — человек, не чуждый гражданской жизни: имеет квартиру в городе (а может, и не одну!), частенько наведывается в Поронайск, дружит с городским головой, и вообще — лицо опричнины в регионе! А вторая ключевая фигура здесь — госпожа Челядникова, глава СБ. Только эта, в отличие от Ожегина, серый кардинал. Ну а оставшийся комсостав можно и не запоминать! — все равно эти двое решают (а ведь всего лишь про «Князя» спросил у Гани, пока шли от КПП до Штаба).

Полковник молча глядит на нас поверх узких очков с дымчатыми тонированными стеклами, взгляд медленно переползает с одного на другого.

— К каждому у меня будет два вопроса, — наконец говорит он. — Сицкий. Почему позволил втянуть себя в словесный конфликт?

Дворянчик мнется, однако выдавливает тот же ответ, что дал мне:

— Была задета дворянская честь, ваше высокоблагородие.

— Второй вопрос. Для тебя дворянская честь главнее устава?

Вижу боковым зрением, что Ганя идет пятнами.

— Никак нет, ваше высокоблагородие.

— Это правильный ответ, Сицкий.

— Ваше высокоблагородие, разрешите…

— Цыц. Суворин. Почему не сделал попытки вмешаться в диалог Сицкого с этими… снага?

Молчим.

— Проявил безынициативность, ваше высокоблагородие, — наконец выдает Федор.

— Застремался лезть поперек дворянина? — жестко произносит Ожегин.

— Так точно.

Боковым зрением вижу, что Федору стоит больших усилий не опустить подбородок. Но толстяк держится.

Князь кивает.

— Братья Мамонтовы, два вопроса на двоих. Первый — Вячеслав. Что заметил перед потерей сознания?

От Славика буквально волнами расходится чувство стыда.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие, — сдавленно отвечает он.

— Тогда тот же вопрос ко всем. Перед тем, как упал Вячеслав — что увидели… любопытного?

— Разрешите… — неуверенно басит Федор. — Заметил тень, ваше высокоблагородие.

— Тень?!

— Ну… да… Так точно! — спохватывается толстяк. — Заметил мелькнувшую странную тень, размером с кошку! Тень совершила перемещение от ствола тополя душистого в сторону курсанта Мамонтова — в обход оптических законов физики! После чего курсант Мамонтов совершил падение на асфальт! Э… непроизвольное.

В кабинете вновь повисает пауза — еще непонятнее предыдущих. Федя, ботаник хренов! Физик!

— Тополя, значит… душистого? — наконец, уточняет полковник.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Также известен как тополь Максимовича, также известен как осокорь.

Лицо полковника являет сложную гамму чувств. Это как если бы кролик перед съедением рассмешил удава, рассказав тому неожиданный анекдот. Уже как-то и глотать его неловко… сразу.

— Достаточно. Кроме Суворина, кто-то заметил… тень?

Звучит наше слитное «никак нет» — мое чуть-чуть с опозданием. Лицо Князя снова становится непроницаемым.

— Второй вопрос. Мирослав. Когда ты обнаружил, что брата срубил тихушник, почему сразу не ударил по площади?

Славик скрипит зубами:

— Не могу знать…

Я жду рыка «А кто может знать, млять?!» — но нет. Просто еще одна очень долгая пауза, пока Ожегин не отводит взгляда от Славика.

А потом наступает моя очередь.

— Усольцев. Применял магию целенаправленно или спонтанно?

Я хочу ответить «спонтанно» — чистая правда же! — но вдруг повторяю за Славиками:

— Не могу знать, господин полковник. Вроде бы и спонтанно — ребятам опасность грозила. А с другой стороны — хотел ее применить. Просто решил это как-то… мгновенно. Словно не головой.

Ожегин усмехается:

— А чем, Усольцев? Жопой решил? Или сердцем? Сам ты как думаешь?

— Будто бы… животом, господин полковник.

Тот кивает:

— Это был вопрос вне зачета. А вот тебе, Усольцев, второй… Ты почему эту снага не вырубил?

— Не имел возможности, — бормочу я и неожиданно понимаю, что имел.

Об этом-то и вопрос.

— Ты имел возможность, — спокойно говорит Ожегин, — ты ведь ее замедлил. И я тебе больше скажу. Ты видел, что эта снага очень опасна: вывела из строя троих, включая двух боевых магов. И ты понимал опасность для, — он усмехается, — для ребят. Ты боксер. Наиболее эффективным решением было б ее нокаутировать — в момент замедления. А ты вместо этого начал катать снага по асфальту, точно японский монах какой-то. Так вот, Усольцев, вопрос. Почему. Ты. Ее. Не вырубил?

Стою — дурак дураком, таращусь в пространство.

На мониторе полковника ждешь увидеть тактические карты какие-нибудь. Вместо этого там — текст. Очень крупным кеглем; и, кажется, это книга графа Толстого. Судя по фамилии, Безухов. Я в школе читал.

Внезапно я понимаю ответ. И произношу:

— Потому что она девочка, господин полковник.

Ожегин снова кивает:

— А когда можно, Усольцев?

Лупаю глазами.

— Когда становится можно бить девочек? Вот она поднимается с асфальта — необычная, мать ее, девочка с кастетом — и ты роняешь ее второй раз. Думаю, что на третий тебя не хватило бы. А если бы эта снага все же достала кастет? Пистолет? Нож? Потом? Или сразу? Если бы кто-то из других снага продолжил бы пинать Сицкого? В какой момент становится можно бить? А когда — убивать? У тебя есть в голове это понимание? Четкая черта?

Табачный дух все-таки здесь слишком ядреный. Уже задыхаюсь.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство.

И это чистая правда. Я не знаю, когда можно убивать.

Ожегин сверлит взглядом:

— Запомните. Вы теперь не там. Не в безопасном купеческом городке… по ту сторону Урала, где до столицы рукой подать.

Это он у нас на Пролетарке не бывал.

— Тут — выселки. В городах заправляют группировки нелюдей. Всюду Хтонь. Мутанты разгуливают среди разумных, и милиция ничего не делает, наоборот… чуть ли не на службу их принимает. Бандиты-снага в открытую держат местные бизнесы. Всем известно, что они практикуют, — Ожегин понижает голос, — магию крови. И ненавидят людей как биологический вид, а в особенности — опричников. Как носителей недоступной им высшей магии и опору государственного порядка.

Полковник выдерживает еще одну долгую паузу — да сколько ж можно! Сквозь табачный запах сквозит запах нашего пота.

— Наряды вам раздадут без меня, — наконец изрекает Князь. — В этом не сомневаюсь. А мой приказ — в три дня прочесть книгу, направленную вам в личный контур. Каждому.

В ухе опять пищит.

«Добавлена книга из библиотеки…» Что-то там про принятие решений в чрезвычайных ситуациях.

— Далее сдать зачет на тренажере «Решето», программа «Рубеж реакции», уровень… уровень «Грубый помол». До конца недели. Не справитесь, — Ожегин тяжко вздыхает, — вам же хуже. Поэтому должны справиться. Свободны.

Федор щелкает каблуками — хрена себе! — разворачивается вокруг оси и выходит. Все остальные за ним. Я последний.

Стараюсь как минимум не сутулиться.

В ухе бубнеж про «назначен зачет» и «следует подойти».

Что-то подсказывает: причина такой информированности господина полковника — не мой простецкий наушник.

***

ЗАЧТЕНО.

Система выводит на монитор вердикт — и я от облегчения мычу. Сдираю шлем — все, наконец-то! Тренажер больше не мой палач.

Сицкий тоже сдал, но не особо рад. Потряхивает рукой — судорога. Мирослава нет: не то отмучился еще раньше нас, не то плюнул и ушел, не сдамши.

Мы вылезаем из подвала «Котла». Через четверть часа отбой, и все люди делятся на два типа: либо расслаблены, либо куда-то несутся — доделать делишки. А я ни черта не успел, кроме зачета! Но зачет — успел. Смог. Это же круто, правда? Мы идем к казарме, Ганя вертит носатой башкой, а мне уже все равно.

И тут опять раздается вскрик. Как там — в «Решете».

Резкий, женский, болезненный — это как вообще?! Мы, на минуточку, на военной базе! Но никто вокруг и ухом не ведет, а я пару секунд паникую — галлюцинацию заработал, здрасте!

А потом вижу две фигуры у штаба — под единственной на базе березкой.

Пышная дама в форме — строгая юбка, китель, черные сапоги — стоит в стороне, вполоборота к нам, уперев руки в бока. Что на погонах — не разглядеть, но мундир богатый. Волосы собраны в узел, лицо — неприятное. Перед ней — девушка, на вид лет восемнадцати. Высокая, хрупкая. Голова покрыта платком, русая коса, а несколько прядей выбилось. Эдакая… Аленушка.

Это она вскрикнула.

— Думаешь, я тебя просто так держу? — спрашивает женщина. Голос тягучий, вкрадчивый.

И взмахивает рукой. Хлоп!

Девушка вздрагивает, но молчит.

— Или думаешь, что наивные глазки помогут?

Вторая пощечина.

И… Сицкий вцепляется мне в плечо.

— Андрей! Ты… ты чего? Перетренировался?

Я выталкиваю:

— Какого хрена?..

Это что, продолжение зачета? Я должен быстро и правильно отреагировать — значит…

— Да блин, Андрюх, погоди! — Ганя соображает наконец, в чем дело. — Это же Челядникова! А девка — ее крепостная. Ну вот!.. Да не пали ты на них вот так, в упор!! Еще наряд захотел?

Челядникова точно почувствовала мой взгляд. Поворачивает с раздражением голову. Ганя поспешно тащит меня прочь от березы. Как маленький муравей — жука.

Девушка не двигается.

Крепостная. Нет, я отлично знал о существовании крепостных — в юридиках чего только не бывает, особенно в южных и западных. Но… непривычно. Точно в книжку попал по литературе. Еще коса эта, платок… березка! И глазищи на пол-лица.

— Та самая эсбэшница?

— Ну да! Челядникова Глафира Арефьевна, подполковник. — Я уже привык, Ганя всегда в курсе, как кого зовут. — Лютая баба, говорят! Начальство в лицо надо знать, Андрюха…

— А девушка? Как ее зовут?

— Хэзэ, она же крепостная.

Я судорожно пытаюсь вспомнить все, что я знаю, про эту… крепостную зависимость.

— Это значит, девчонка договор подписала кабальный? Верно?

— Ну да.

— Ну то есть… на время?

Ганя смотрит на меня странно:

— Ну… Формально на время, да. Но обычно, Андрей, навсегда эти договоры. На практике.

— Ну что значит «навсегда»? Что нужно, чтобы такой договор расторгнуть?

Наш дворянчик смеется:

— Деньги нужны, Андрюха. Много, много денег.

Перед тем как свернуть к казарме, оглядываюсь. Челядникова, кажись, попустилась: хоть и ругает служанку, но уже без рукоприкладства. А та меня… зацепила прямо. Взгляд, плечи, фигурка — все притягивает. И это не потому, что я почти месяц баб не видел. Отлично выглядит крепостная, так и не скажешь, что в крепости. У нее вон каблуки! — подчеркивают изящество ног.

А у меня… гхм. У меня из парадного — только казенный мундир. И денег — ноль. И папа мне их не пришлет... Да, надо с этим что-то придумывать.

Глава 7. Соль. Право принимать решения

Коктейль запахов рыбного рынка бьет по мозгам, что твоя кровавая Мэри. Влажный, йодистый бриз смешивается с ароматом свежего улова — холодным, резким, с металлическим оттенком. Глубже лежат теплые, почти сладковатые ноты — водоросли, моллюски, чуть подтухшая рыба… и подтухшая уже не чуть, фу-у. Сквозь рыбный дух пробивается дым коптилен — сухой, древесный, с легкой горчинкой. И неизменной приправой — запахи разумных: пот, табак, жареные пирожки, водка, резина сапог…

Трясу головой и пытаюсь взять себя в руки: я сюда не балдеть пришла, а закупить продовольствие по списку от мадам Кляушвиц. Обычно она ходит на рынок лично, говорит, для шеф-повара выбор продуктов — это целая философия. Но в последние дни Катрина сама не своя: Борхеса вскоре после свадьбы срочно вызвали в командировку — молодой жене даже не сообщили куда — и это длится уже вторую неделю. Хуже того, звонил он всего однажды, причем ничего толком не рассказал, сославшись на секретность. Разве можно так сдергивать начальника городской милиции, словно летеху какого-нибудь? Катрина вчера уехала в Южно-Сахалинск качать права и скандалить с тамошним начальством. Не сомневаюсь, эта Василиса Микулишна вытащит супруга из любой передряги. Ну а я пока как-нибудь справлюсь с закупкой рыбы для троглодитов…

Катрина записала подробные инструкции, однако жизнь мою они не упрощают — скорее наоборот. Что, например, значит «третий за камбалой, нивхи, П’ыла, нерка, 20 кг жив»? Еще смущает неизменная пометка «торг» со множеством восклицательных знаков. Торговаться с кхазадами? А можно я лучше волну хтонических жуков лицом к лицу встречу?

Искать что-то в торговых рядах и так не просто — а прямо передо мной еще и вспыхивает чрезвычайно эмоциональная дискуссия. Тетка-снага орет на здоровенного кхазада:

— Это наши ларьки, нах! Убрал отсюда свою тухлую селедку, ска!

— Сама ты тухлая селедка! — не остается в долгу кхазад. — Согласно пункту 8 параграфа 4 торгового устава места, не занятые до полудня, подлежат передаче…

— В жопу себе засунь свой параграф! — входит в раж тетка. — Племяш мой в санинспекцию побежал, сейчас выправим бумажки и…

Сочувствующие стекаются со всех сторон, вокруг обоих спорщиков собираются группы поддержки. Кажется, сейчас начнется драка, сзади подпирают… Шик-блеск, сходила за рыбкой, называется. Гигантские таймени с прилавка смотрят на меня печально и понимающе.

Тут сквозь какофонию пробивается шум мотора. Уже почти сцепившаяся толпа тихо и быстро расступается, разумные жмутся к прилавкам. По центру прохода на огромном черном мотоцикле медленно едет Мясник. На нем распахнутая на груди кожаная куртка, хром заклепок гармонирует с блеском машины. Шлема нет — не его стиль.

— Что у вас тут? — веско спрашивает он.

Кхазад и тетка начинают было говорить одновременно, но под тяжелым взглядом оба осекаются и излагают суть вопроса по очереди, кратко, ясно и четко.

— Ну что, порешаем так, – Мясник барабанит пальцами по рулю, глядя на тетку. — У тебя уже третий раз терки с санэпидемстанцией. Давай-ка сгоняй на комбинат к Витке — она покажет, как бумажки правильно подшивать. А мои ребята теперь к твоему прилавку с особым пристрастием приглядываться будут. Одна тухлая рыба — с рынка пробкой вылетишь. Без базара.

Поворачивается к кхазаду:

— А ты, дружок, слишком борзеть начал. У нас тут снажий ряд испокон веков был и останется. Иди к коменданту, скажи — я велел тебе место во втором секторе выделить. Там свободные есть. Но если еще раз начнешь тут царька строить — сам знаешь, чем кончится.

Все моментально успокаиваются и расходятся по своим делам. Мясник улыбается мне краешком рта:

— Солька, привет. За рыбой пришла? Подсказать что-нибудь?

Пожимаю плечами и беспомощно смотрю в список. Мясник… Генрих забирает бумажку у меня из рук и не глядя отдает указания парню-снага, который оказывается поблизости будто случайно:

— Собрать и отправить на Весеннюю восемь, — надо же, Генрих помнит адрес Дома. — Пришлют самое лучшее. Меня тут никто не решится обвешивать… Обождешь минут десять?

Киваю — на закупки я бы потратила куда больше времени. К Генриху выстраивается небольшая очередь торговцев всех рас и расцветок с вопросами о проверках, местах, очередности выгрузки… Он решает все быстро и четко. Просители говорят коротко — никто не хочет напрасно тратить время Мясника.

От нечего делать рассматриваю мотоцикл — широкий, массивный, с брутальным дизайном. Ужасно хочется к нему прикоснуться, собственным телом ощутить мощь двигателя.

Пожилая женщина-снага подносит нам пластиковые тарелки с бутербродами: ржаной хлеб и нерка, копченая на ольховых опилках, сверху — белые колечки лука. Если честно, на пафосном свадебном банкете мадам Кляушвиц — я туда так и не попала, но в процессе подготовки все блюда перепробовала — ничего даже близко настолько вкусного не подавали.

— С делами покончено, — улыбается Генрих, вытирая пальцы кстати поданной кем-то бумажной салфеткой. — Хочешь прокатиться?

— Хочу! — выпаливаю прежде, чем успеваю подумать.

Генрих улыбается и хлопает по сидению у себя за спиной. Едва я запрыгиваю — газует с места.

Мы быстро проезжаем город и предместья и несемся теперь по дороге вдоль взморья. Держусь за кожаную куртку Генриха, лицом впитываю влажный морской ветер, ощущаю вибрацию двигателя внутренней поверхностью бедер. Надо же, я думала, гонять на мотоцикле с такой скоростью страшно… с Генрихом — нет, вообще не страшно.

Как только я начинаю думать, что мы едем уже достаточно долго, Генрих останавливает машину. Над дорогой высится скала с одиноким деревом на вершине.

— Поднимемся?

— Я-то — легко! А ты?

Генриху лет пятьдесят, не возраст для снага, но все-таки… Но он только усмехается и ступает на крутую тропу — местами по отвесной скале надо просто карабкаться. Я взбегаю на вершину раньше, чем он — но совсем ненамного.

Дерево оказывается кленом с огненно-алыми листьями. Ветки прочные, удобные… Нет повода не провернуть пару трюков! Рывок — и я уже в ветвях. Сальто назад, мир переворачивается, листья мелькают золотыми вспышками. Руки хватают ветку, тело инерцией выносит вперед — я почти падаю, но в последний момент подтягиваюсь и встаю на ноги. Толстовка мешает двигаться — срываю ее и изящным движением бросаю вниз, остаюсь в тонкой белой майке.

Двойной рондад! Вращаюсь, ветер свистит в ушах, земля где-то там, внизу. Приземляюсь на край ветки — она гнется, но я уже толкаюсь в прыжок, чтобы провернуть двойную сальтуху.

И гвоздь программы — свободное падение. Раскрываю руки — и в последний момент хватаюсь за нижнюю ветвь. Качаюсь, смеюсь, сердце колотится где-то в горле.

Разумеется, я не красуюсь и не кокетничаю — просто использую удачный момент для тренировки! Судя по смеющимся глазам Генриха, он именно так все и понял.

Мы сидим на обрыве, болтая ногами. Слева — свинцовая гладь залива Терпения, справа — пылающее море осеннего леса. Я чувствую исходящее от тела Генриха тепло — но не касаюсь его.

— Даже жаль, — говорю, — что ничего у нас с тобой не сложится. Слишком разное… представление о допустимых методах.

— Ты полагаешь? — осведомляется Генрих светским тоном. — А что именно тебя смущает?

— Да как бы сказать… Ну, то, что ты даешь деньги в рост.

— А как ты себе представляешь развитие города без системы кредитования? Примерно каждый второй малый бизнес, услугами которых ты пользуешься каждый день, существует благодаря моим кредитам. Остальные — благодаря кредитам других, и, знаешь ли, условия там куда хуже, особенно для снага.

— Это я все понимаю, не тупенькая… Но заставлять детей платить долги родителей — это перебор, нет?

— Думаешь, мне это нравится? Но, видишь ли, мы, снага-хай, низко себя ценим. Поэтому и гробим себя вредными привычками… — Тело Генриха рядом со мной буквально излучает здоровье и силу, сам-то он явно чурается вредных привычек. — Однако детей мы любим. Обеспечить будущее потомства ценой собственной жизни… не стоит ставить снага-хай перед таким искушением, Соль. А как бы ты поступила, если бы принимала решения?

— Не знаю, — облизываю враз пересохшие губы. — Наверное, я просто не хочу быть на месте того, кто принимает такие решения.

— Ты понимаешь, что тем самым уступаешь право принимать решения кому-то другому? Например, мне. Или любому из тех, кто рвется к власти. Все еще думаешь, что я — худшее, что могло случиться с этим городом?

Молчу. С моря поднимается холодный ветер.

— Мы могли бы иногда встречаться, — говорит Генрих. — Я покажу тебе, как город устроен, что в нем с чем связано, как этим всем можно управлять… и в какой мере. Да, многие вещи неподвластны мне — но, может, ты и окажешься той, кто найдет способ их исправить.

— Как-то все это… неожиданно. Мне надо подумать.

— Разумеется. Не нужно решать сейчас. Спешить некуда. То, что у нас с тобой может сложиться — в любом плане — это очень, очень надолго, Соль.

Он этого не произносит, но я мысленно заканчиваю фразу — «может быть, навсегда». И я не знаю, как к этому отнестись.

Серое море внизу бьется о скалы.

***

— Сожалею, милая барышня, но ваше оружие восстановлению не подлежит. Возьму на себя смелость утверждать, что раз это непосильная задача для меня, то ни один мастер с ней не справится — по меньшей мере на Сахалине, но, полагаю, и далеко за его пределами.

Старый — нет, древний — кхазад грустно улыбается и возвращает мне бесполезный кусок металла, который совсем недавно был больше чем оружием — частью меня самой.

К этому мастеру я пробивалась почти что с боем — армия его потомков наперебой объясняла мне, что прапрадеда тревожить не следует, тут ничего не сделает даже он. Но я умею быть упрямой, как лошадь на повороте. Токс сразу сказала, что кастет, как она выразилась, «за пределами ремонта»; вообще она довольно правильно говорит по-русски, но проскальзывает иногда в речи такая вот калька с авалонского. Значит, и Токс может ошибаться, тем более что она ювелир, а не оружейник. Поэтому я всеми правдами и неправдами добилась приема у лучшего мастера по металлу на Сахалине.

Чтобы услышать то же самое.

— Поняла. Извините за беспокойство. Сколько… я вам должна?

— Разумеется, вы ничего мне не должны. Я же ничего для вас не сделал.

— Спасибо, вы очень добры. Но… можно вас попросить рассказать, что с этим кастетом случилось?

— То же, что происходит со всеми нами… даже, как то ни печально, с такими юными барышнями, как вы. Если бы это были механические повреждения или коррозия, я нашел бы решение. Но здесь другое. Все мы беззащитны перед временем. Даже металл устает, милая барышня, — кхазад тяжело вздыхает. — Уж поверьте, я знаю, о чем говорю…

— Время? Но… это же совсем новый кастет! Его выковали для меня, по руке, по балансу… то есть не совсем для меня, но не суть важно… Не больше пяти лет прошло!

— Вы заблуждаетесь, барышня. Я не могу точно определить возраст, поскольку условия хранения мне неизвестны… Но эта вещь старше меня, ей сотни лет. Когда я пачкал пеленки, она уже была почтенным изделием. Попробуйте обратиться в Южно-Сахалинский археологический музей. Быть может, там ею заинтересуются.

— Ясно… Спасибо вам еще раз, и простите, что потратила ваше время.

Бреду к выходу из мастерской под взглядами многочисленных потомков старого мастера, в каждом из которых явственно читается «А мы же говорили!»

Усталость металла… Что за чертовщина? С чего вдруг металлу в совершенно новой вещи устать? Что этот быковатый тяжеловес нахимичил? Подпрыгиваю на месте — время! А я-то голову ломала, почему эдакая мясная туша двигалась в разы быстрее, чем я? Нет, ну это нормально — побеждать с помощью такого лайфхака?! Хотя, конечно, чья бы корова мычала, я и сама не так чтобы с открытыми картами играю… Нет, это другое, у меня всегда есть веские причины, а этот мамкин маг и волшебник мог бы драться честно, как подобает мужчине! Ладно, Моргот с ним, с недоумком-тяжеловесом и его читерскими приемчикам. Даст Илюватар — мы с этой шоблой высокородных кретинов больше не встретимся на узкой дорожке.

С кастетом, конечно, чертовски обидно вышло. И не в том беда, что он был моим любимым оружием — помучаюсь и привыкну к другому. Но это единственное, что Сто Тринадцатая оставила после себя. Она была на редкость равнодушна и к барахлу, и к отношениям. Всего две вещи имели значение для нее — связь с учителем и этот кастет. С ее учителем мне наверняка придется встретиться, и вряд ли это будет легко — как он воспримет то, что его лучшей ученицы нет в живых? Может, в глубине меня и сохранилась ее тень, но это даже не раздвоение сознания — просто призрак, воспоминание. А теперь я и кастет профукала… Позорище, а не наследница.

Погода соответствует настроению — серый пасмурный день клонится к вечеру. Впрочем, мне на руку, что теперь мало солнца — в последнее время я стала плохо его переносить. А вроде бы в первые недели в этом мире такой проблемы не было — наоборот, я каждый раз радовалась теплу и свету. Должно быть, тень во мне становится сильнее. Но ведь и я становлюсь сильнее в тени. Недавно удалось прятаться в тенях почти час без всякого дискомфорта, а поначалу уже через двадцать минут кружилась голова, через тридцать пять — кровь шла носом.

Дорога домой лежит через «верхнюю», парадную часть города — аристократические особняки, пафосные заведения, бульвары. Мне казалось, тут этого всего непомерно много, но недавно я с удивлением узнала, что Поронайск по меркам Тверди — чрезвычайно демократический портовый город. Местные аристократы селятся в основном в Южно-Сахалинске, рядом с великокняжеской резиденцией. Вот там — настоящая жизнь, культура, технологии, а у нас в Поронайске — грязный порт, всякий сброд и выселки. Ну и пожалуйста, больно надо. Меньше высокородных задниц — чище воздух.

Мысли привычно соскальзывают на проблему, которая занимает мою лохматую снажью голову почти круглосуточно: где деньги, Зин? За три месяца более-менее удалось наладить управление Домом так, что не приходится регулировать каждую мелочь вручную. Я могу быть уверена, что дети будут накормлены и присмотрены. Мелким вовремя поменяют подгузники, средним не дадут кидаться ладно еще едой, но хотя бы тарелками, а старшим — пускать самодельные фейерверки прямо в помещении. Персонал — золото. Одна только Юдифь Марковна чего стоит. Благодаря ей я почти избавлена от необходимости таскаться по казенным учреждениям, что очень кстати — чиновники от меня не в восторге, на них мое скромное снажье обаяние отчего-то не действует. А сейчас еще, даст Илюватар, уроки начнутся, учителя уже списки учебников и пособий на первое время составили. В общем, все как в том анекдоте — «без проблем, были бы бабки».

Прохожу мимо шикарного ресторана — красотка-хостес за стеклом таращится на пустую улицу, не переставая старательно лыбиться во весь рот. В ярко освещенном зале ненавязчиво играет джаз, сияют белоснежные скатерти — и ни души.

Пора посмотреть правде в глаза: зарабатывать прежним способом в ближайшее время не выйдет, потому что тяги у контрабасов нет. Дальше проедать оставленные Раэлем деньги нельзя — это резерв на случай ЧП, которые у нас неминуемо будут в количестве, тут уж к гадалке не ходи. Значит, надо найти новый способ заработка, и чем скорее, тем лучше.

А почему бы, собственно, не прямо сейчас? Пояс со снаряжением на мне — всегда его ношу, день свадьбы Кляушвицов оказался чуть ли не единственным исключением. Сумерки — лучшее время, мое время. Свет бледный, тревожный, изменчивый. Луна, пробивающаяся сквозь рваные облака, и редкие фонари создают причудливую игру теней — густые, насыщенные, они так и зовут завернуться в них. Как же я в прошлой жизни была слепа к теням — они казались мне серой невнятной массой. В действительности у каждой из них есть и оттенок, и текстура, и влажность, и даже что-то вроде запаха — едва уловимого даже для снага, но совершенно реального.

Прислушиваюсь — вот в этом богатом особняке, например, нет ни души… кроме крыс. Сигнализация — ха, да я знаю эту систему! Лажа полнейшая, очковтирательство за кучу денег. Шик-блеск, она даже на второй этаж не проведена.

Заворачиваюсь в мягкую теплую тень и взбираюсь наверх по вычурной лепнине. Балконная дверь открывается самой простой отмычкой — да тут и шпильки хватило бы! Дом насквозь провонял пылью, мышиным пометом и мерзостью запустения. Тут лет сто никого не было… а, нет, покрывало на кровати под бархатным балдахином отчетливо пахнет недавним соитием — быстрым и жарким. Смотрю, слуги времени даром не теряют, живут на всю катушку. И сейчас, небось, самоотверженно несут дозор в каком-нибудь веселом заведении в портовом квартале вместо того, чтобы охранять хозяйское добро.

Мебель и люстры укутаны белой тканью — дом-призрак. Места, однако, прилично… Вот в этом холле устроить бы спортзал, а из той комнаты вышла бы отличная игровая для малышей — только заменить дурацкий щербатый паркет нормальным ламинатом. Коврики цветные разложить, стены ватманом для рисования обклеить… ожил бы дом.

Плюхаюсь в огромное кресло возле камина — сюда пять таких, как я, спокойно поместились бы! Разваливаюсь, оттопыриваю мизинчик и манерно тяну:

— Жа-ан, голубчик, а ну подай-ка мне фуа-гра де Шампань с соусом из молодых крутонов!

Да, знаю, что это форменный детский сад — но как же мне осточертело все время быть взрослой! Говорю, впрочем, одними губами — меня-то камеры не пишут, когда я в тени, а вот звук уловить вполне могут. Хотя далеко не факт, что они вообще работают.

Главное дело, этот набитый пыльным барахлом дом хозяевам не нужен — тут лет пять никто не живет. Разве не справедливо будет, если они в добровольно-принудительном порядке поделятся с теми, кому нужнее? Конечно, самое ценное, должно быть, вывезено, но и, например, эти уродские кубки чего-то стоят. А вот в том буфете наверняка найдется столовое, что бы это ни значило, серебро. Закуплю своим троглодитам новые учебники и нормальную демисезонную обувь, а то так и топчутся по слякоти в кроссовках. Почему у одних есть то, что им не нужно, а у других нет даже самого необходимого? Неужели забрать эти вещи не будет справедливо, хорошо и правильно?

С другой стороны… Приютские, отжимая у моих ребят новенькие толстовки, рассуждали примерно так же.

Да и если с практической стороны зайти… Воровство — это не так уж на самом деле увлекательно. Только в книжках вольные воры все из себя такие гордые и независимые, а в реальности надо быть частью системы. Сбыт, информационная поддержка, крыша на всех уровнях — и всем отстегивай, причем каждый в любой непонятной ситуации норовит тебя кинуть и сдать. И во всяком траченом молью барахле придется разбираться, а то легко набить рюкзак ничего не стоящим хламом…

Ладно, пофантазировали и будет. Домушничество — ну не мое это. В борьбе с контрабасами есть хоть какая-то романтика, а тут унылота одна. Какие еще имеются варианты? Можно попросить работу у Генриха, у него задачи для меня найдутся, и заплатит он щедро… но между нами все-таки что-то складывается, и не хочется портить это банальным трудовым контрактом.

Значит, остается Хтонь. Что ж, я ведь и сама отчасти Хтонь! Правда, это может оказаться скорее проблемой, чем преимуществом. Когда меня почти уже растоптали бешеные жуки, я провалилась в пространство, сотканное из теней. Там был некто. Он полоскал мне мозги — «мы с тобой одной тени, бла-бла-бла» — и уверял, что однажды я приду к нему сама. Понять бы, что он имел в виду… Надеюсь, вход на территорию аномалии не будет засчитан как сдача с потрохами. В любом случае ничего плохого этот некто мне тогда не сделал — даже наоборот. Обидно будет из страха перед непонятно чем не ходить в Хтонь никогда. Потому что ну чертовски интересно же, что там такое!

Глава 8. Андрей. Ненужная импровизация

«Чпок! Блу-у-п!»

Звук — точно сирену из унитаза включили. В первый раз я чуть не обделался, но вскоре понял, что это событие безобидное. Просто лопается в болотной жиже пузырь, вязкая пленка разбрызгивается в стороны, а вот оттуда, из глубины, раздается вой.

Но это ж, наверное, не кто-то живой так воет. Это такое просто, ну, природное явление. Хотя какое, нахрен, природное? — это Хтонь! Тут учебник не по биологии нужен, а по психиатрии — чтобы местную флору-фауну описать.

«У-уп!»

Края отверстия в топкой земле неторопливо смыкаются.

Не могу удержаться и не взглянуть туда одним глазом — хотя с моей кочки ни черта не видно. И не могу не думать о том, что случится, если такая вот… э… нора раскроется под моими ногами. Похоже на то, что скользить буду долго и глубоко, куда там Алисе. Ага, вот и кустик с ягодами. Маслянистые бусины, все идеально круглые, идеально черные… словно, не знаю, в невесомости кто-то разлил чернильницу. Как будто искусственные.

Из них делают тягу.

***

Мой первый — то есть позавчерашний — выход в Хтонь меня не впечатлил. Я ожидал чего-то… ну, как в кино. Зловещих руин, лабиринтов, монстров. А тут — болото и болото. Нет, нас в школе учили, что Хтонь может быть совершенно разной. Где-то тебе пауки будут бегать в рост человека, а где-то мертвые дети таращиться из-подо льда. Что-то как раз биологичка вещала про «воплощение коллективного бессознательного жителей региона» и «вам на обществознании об этом подробней расскажут». Рассказали, ага. Три раза. Впрочем, где там была тверская Земщина — и где Хтонь…

А тут — рядом.

— Главное дело, когда ты туда идешь — это план, — поучал нас Рокотов. — Действовать четко, не метаться. Без импровизации! Этого Хтонь не любит. И не прощает.

— Разрешите вопрос? — обратился Ганя. — Что конкретно значит «без импровизации»?

— Поясняю, — охотно ответил ротмистр и постучал ногтем по планшету: — Вот это у меня, Сицкий, план. План занятия. А вопрос твой — ненужная импровизация. За это полсотни отжиманий тебе — прямо сейчас.

На сам выход позавчера нас повел штабс-капитан Езерский — он же Езда, он же Капитан Тяга. Кроме нас, курсантов, в группе были два старших — поручик Грунтов и знакомый нам вахмистр Тещин, которому Рокот сказал: «Ну если ты в группе, то я спокоен», — но так, чтобы мы не слышали.

Тещин был здоровенный тип с рябой рожей, всегда спокойный и как будто неуклюжий. Комбез на нем не сидел идеально, как на Тяге, но зато Теща всегда щегольски подворачивал рукава. Делал он это не просто так — на мосластом предплечье вахмистра багровел огромный ожог, покрытый окаменевшей коркой. То есть это нам уже рассказали, что ожог. «Вечный», несводимый. Из Хтони.

Были и еще два… э… ветерана — колоритных типа, чьи звания понять мне не удалось.

Одного из них — уже в машине — нам представили как «Гущина, старшего охотника; если он говорит валить — надо валить». А про второго — тертого мужичка с золотым зубом — сказали, что «это Брунь, не хотите проблем — не слушайте его, млять, советов». Сам Брунь только усмехнулся и согласно кивнул.

Ну а самым адреналиновым экшеном оказалось вот что: когда наш вездеход подкатил уже к краю топи, откуда-то из кустов выскочил квадроцикл и кинулся удирать по кочкам.

Штабс-капитан удостоил его только мимолетного взгляда и реплики «Контрабасы, ска…» — а вот Брунь долго щурился, словно рассматривая, кто там был за рулем, и лыбился.

А, нет, забыл еще один эпизод. Когда во второй раз открылась дыра в земле, делающая «ву-уу!» В самый-то первый раз мы все — девятеро новобранцев — кирпичей отложили, а старшие стали ржать, кто-то сказал что-то про «посвящение» и «пердеж Хтони».

А вот потом, когда это случилось опять, наш Буран-Морозов решил выпендриться и метнул в эту дырку, пока она еще не захлопнулась, свою ледяную стрелу. Края земляной норы покрылись инеем, глубинный вой обиженно оборвался. Не прошло и секунды, как поручик Грунтов отвесил Бурану такого леща, что тот сам чудом не улетел в отверстие, Брунь одобрительно матюкнулся, а штабс-капитан повторил инструктаж в ключе «ничего, обезьяны, без приказа не трогайте».

После этого было скучно. Мы обследовали квадраты, которые определил Езерский, и собирали черные ягоды. Их тут было до черта.

Сам Езерский, пока мы занимались делом, небрежно так озирал окрестности — было б на что смотреть на болоте, ну! — Тещин приглядывал за нашей группой, а поручик — за шайкой мажоров во главе с Долгоруковым. «Старший охотник» шарился по периметру, а вот мутный Брунь оказался в какой-то момент рядом со мной.

— Ягодка эта знаешь, скок стоит? — сказал он, срывая капельку тяги и кидая ее в мой контейнер.

— Ну?

— Без «ну», а то рукой махну. Тыщу денег за кан, понял?

— За что?

— Э… Ну в смысле за три кило. Но ее и мелкими партиями берут в городе — да хоть поштучно.

— Кто? — ляпнул я, прежде чем осознал, что не стоит.

— Да хоть кто! — довольно ответил Брунь. — Вишь, опричники всех распугали, народ боится ходить… А между тем опасности никакой нет, если с кочек-то не спускаться. Такие дырки — они никогда под кочками не раскрываются. По кочкам гуляй, понимаешь, как по проспекту! Кочкам наше почтение…

Он долго бы еще распинался, напуская папиросный дым, но я повернулся и — по кочкам — отошел от Бруня подальше. Знаем такие подкаты.

Однако назойливый дядька с фиксой от меня не отстал.

Уже на базе — когда мы выгружались из вездехода — он опять оказался рядом и сунул в карман моего комбеза грязную мятую бумажку.

— Чо ты рожу кривишь, — шепнул Брунь, — все же понял. Здеся все всё понимают. Хочешь тоже нормально бабок поднять — обращайся.

На бумажке был адрес поронайской аптеки.

Пару следующих дней я не вспоминал про Бруня. Но слова этого мужика снова пришли на ум, когда я нашел в общем контуре расписание выхода групп… Всех групп, не только наших, учебных. Ну или, по крайней мере, было похоже, что всех. Туда. В Хтонь.

В расписании были окна — и одно из них попадало на воскресенье. День, когда нас выпускали в город.

И очаг Хтони находился вовсе недалеко от Поронайска.

Мы туда ехали, конечно, на вездеходе. Но если честно…

Хоть на велосипеде можно туда доехать. Посмотреть…

Да.

Посмотреть. Это место от проселка недалеко, а проселок — открытая территория. А ягоды эти там прям на краю болота растут…

Потом я во второй раз встретил Варю. К тому времени я уже выяснил, как зовут крепостную Челядниковой, и — чего уж таить! — высматривал девушку в платье среди силуэтов в мундирах. Но, кажется, ей все-таки не полагалось часто мелькать тут, второй раз случился только в субботу.

В столовой. Хозяйка — да твою ж мать! звучит-то как мерзко! — так вот, хозяйка Вари сидела за столом командования, а девушка стояла за ее стулом.

Когда Челядникова выхлебала компот из стакана и поставила его на поднос, Варя, не поднимая глаз, взяла поднос и понесла его в сторону стола с грязной посудой.

— Стоять, — приказала госпожа подполковник.

В столовой был шум, но я это четко услышал.

Схватила салфетку, вытерла пальцы, скомкала и пульнула на поднос. Комок отскочил от груди девушки и шмякнулся куда-то в тарелку.

Вроде бы это даже и не было запланированным унижением. Просто-напросто неприцельный, небрежный бросок. Но, блин, как же отвратно смотрелось!

В школе я, конечно, повидал травлю — чего таить, по малолетству и сам участвовал, — но там жертва как будто всегда была, ну… на равных с нами. Все в одном классе учимся. А тут — крепостная. Ничего не сделать.

— Стой, стой! — заорал какой-то румяный офицер.

И когда Варя остановилась, докинул в поднос что-то от себя, не глядя на девушку.

Глядела Варя в этот момент на меня. И я снова подумал, какие, черт побери, глазищи.

«Много денег, — сказал у меня в голове голос Гани, — на выплату неустойки».

В воскресенье я надел джинсы и синюю спортивную куртку, взял в Поронайске арендный вел и поехал в Хтонь.

По пути мне не встретилось ни души.

***

Хлюп.

Торопливо обираю ягоды с куста.

На самом деле это не какой-то специальный куст — черные ягоды не на нем растут, а прорастают повсюду: на сухой траве, на зеленой траве, на камнях… Один раз я нашел подошву резинового сапога, и она была густо усыпана блестящими бусинами, торчащими из резины. Скорее не ягоды, а на росу похоже. Но не выпавшую, а вот… выросшую. Или на колорадского жука.

Ну и насчет «повсюду» я, конечно, погорячился.

В первый раз нам здорово повезло. И я понимаю это только сейчас, сам зайдя в болота.

Тяга отнюдь не рассыпана под ногами, черные капли попадаются не так часто, как хотелось бы. Иной раз россыпи этих блестящих шариков видны где-нибудь на трухлявом пне, к которому не ведет ни единой кочки.

Наверняка и такое кто-нибудь собирает. Но я с кочек сходить не дурак. То есть, конечно, дурак, но не настолько. А вот полез сюда все-таки зря. Поверил в халяву.

Пластиковый бидон, который я купил в супермаркете, заполнен совсем ненамного — а ведь уже три часа прошло.

Двигаешься-то по болоту очень медленно.

Да и с самим временем тут словно происходит что-то: то пять минут тянутся, будто час, то наоборот. Это если верить часам. Проверить трудно: небо какое-то низкое, солнце тусклое — и ориентироваться на местности я не умею, но кажется, что оно висит не в том месте. Чем дальше в болото — тем больше.

Я сначала не хотел заходить глубоко, но блин… зря, что ли, приперся? Кочка за кочкой… и вот уже, Андрюха, ты черт знает где. Словно мало быть в Поронайске — еще в Поронайскую Хтонь надо забраться, да поглубже.

Стоп, вот еще один кустик.

Срываю черные шарики — они, кстати, на ощупь сначала мягкие, как настоящие ягоды, а потом оказываются неестественно крепкими и тугими: ни один не смог в пальцах лопнуть, — и… слышу.

— Андрей.

Подскакиваю — в который уж раз. Кручу головой. В руках палка — первое, что я себе присмотрел, когда с проселка свернул.

Никого!

— Андре-ей!

Блин, это из-под земли, что ли?! Из дырки? Так нет сейчас рядом этих супердырок!

— Андре-е-ей…

Елки-палки, да это голос из лужи! Лужа метр на метр — у подножия крохотного холма, на котором стою. Ну или у подножия огромной кочки… Неважно!

Важно, что в гладкой поверхности отражаюсь я, карликовое солнце, и… у меня силуэт за спиной!

Разворачиваюсь рывком — и сразу бью палкой. Резко — со свистом.

Мимо! Никого нет!

— Андыр-е-и-ээ-эй… — укоризненно.

Второй человек, отраженный в луже, на месте, но пытается прятаться — шагнуть так, чтобы я не видел его, и одновременно как-то прижаться ко мне, что ли.

Да что за пакость!.. «Вжух! Вжух!» — дубинка впустую рассекает воздух.

Ладно, пора отсюда валить! Видать, это вот «двойное отражение» прямо тут в луже и живет. За мной небось не погонится!

Подавляю настойчивый импульс врезать по луже палкой — поручик Грунтов не одобрил бы — спрыгиваю с царь-кочки и спешу обратно: в ту сторону, откуда пришел.

— Ан-н-ндрей… — шелестит лужа.

Гадство какое!!

Шел я медленно, приметы четко запоминал. Вон тот пень, ага… Полянка-прогалина… Пучок сухой травы на шесте… Скоро я должен выбраться.

Как бы не так.

Нет, я не заблудился. Дурак, однако же не настолько — как я уже говорил.

Просто от края очага Хтони — от ее границы — стал подниматься рассеянный серый дым. Не то чтобы очень густой — но чем дальше, тем больше заволакивая тропу вуалью.

Какая-то падла специально траву подожгла? Сухой травы тут полно, на входе в очаг — целые заросли камыша, и они пылают. Отсюда видно.

Гарь усиливается, уже не очень легко дышать.

Ветер гонит дым на меня.

Вот это, блин, попадос. Попытаться прорваться через пожар? Нет. Бред. С другой стороны, трава долго полыхать не будет… Уходить вглубь болота нельзя, надо сделать так, чтобы большой огонь меня обошел, а потом — выбраться…

Да?

Судорожно пытаюсь сообразить, как будет правильно. Кашляю.

И в этот момент понимаю, что из дыма формируется человеческое лицо — огромное. С четверть местного карликового небосвода. Серое колыхающееся лицо, которое висит надо мной, мужское, но безволосое, кажется, азиатское… хотя что можно понять по лицу из дыма!

И сейчас оно откроет глаза.

Чуйка вопит, что это самое страшное, что может случиться — если я посмотрю в них. Я в этом на сто процентов уверен — животом, спинным мозгом, задницей.

Нельзя на него смотреть. Прочь отсюда! Скорее!

Вжав голову в плечи, я скачками несусь обратно. Вглубь болота.

«Ву-у-уф!..»— вздыхает оно удовлетворенно очередной дыркой.

Главное — не поскользнуться. И не забыть про кочки.

Треск огня за спиной стихает.

Когда я, наконец, решаюсь медленно, осторожно повернуть голову… лица нет. Там, откуда я прибежал, висит пелена самого обычного дыма, густая и плотная. Расползается по сторонам.

Солнца теперь и вовсе не видно, небо в дымке, а курсант Усольцев Андрей, кажется, крепко встрял.

Глаза щиплет, горло саднит, рожа у меня наверняка закопченная.

На часах всего лишь обед, но кажется, будто я тут несколько суток. Паскудные камыши, деревья эти кривые, лужи… Лужи теперь обхожу еще дальше.

Купленная в супермаркете полторашка опустела наполовину, усилием воли запрещаю себе допивать всю воду. Надо искать другой выход из очага…

Проходит еще часа полтора, когда наконец я себе признаюсь: заблудился. Ругаюсь вполголоса, как последний снага. Сначала охватывает досада о том, что посадят на гауптвахту, да что там! — выгонят! с позором турнут назад в Земщину! — а потом ее мало-помалу вытесняет другое чувство. Страх.

Куда там «в Земщину», к матери и к сестренке. Я попросту здесь останусь. Не выйду — и все.

Пропаду.

Этот навязчивый страх — не выберусь! сгину! — мешается с той стремнотой, которую наблюдал. Лицо из дыма… Отражение невидимки в луже… Если бы я сейчас был не один, было б легче. А так — чувствую себя тем дошкольником, что боялся идти в уборную по темному коридору. Паскудно… Вот почему в Хтонь поодиночке не ходят.

Страх мешает думать. Но пытаюсь взять себя в руки. Мне теперь главное — выбрести из очага. Хоть с какой его стороны… Это значит, брести надо прямо. Например… туда. Там вроде и кочек много. И луж поменьше.

Иду… Это что, шалаш?..

Куча веток на плоской, едва уловимой возвышенности больше похожа на воронье гнездо. Нет, я, ей-Богу, не удивлюсь, если найду тут какую-нибудь птицу Рух. Теперь уже не удивлюсь.

Прислушиваюсь… Ничего, тишина.

Кричу вполголоса:

— Эй! Тут есть кто-нибудь?..

Молчание.

Может, мне обойти это… сооружение? А как его обойти? Тропа — насколько эти пути по болоту уместно называть тропами? — как я теперь понимаю, тропа шла как раз сюда. Слева и справа — топь, водяные окна.

Даже если там не зыбучая трясина… сворачивать с сухих кочек не стоит. Видал я уже картинки в этой водичке.

Значит, надо идти вперед… Крепче сжимаю палку. Хотя, кажется, ничто из той дряни, что мне пока повстречалась, палкой было не победить. Но все равно. Так надежнее.

Первое, что меня всерьез напрягает, когда подхожу поближе — осознание, что это никак не шалаш. Но и не гнездо. Я, в целом, уже понимаю, что это. Но как же хочется ошибиться.

Второе — запах. Из входа в логово смердит гнилью. Я плохо чувствую запахи — почуял, только когда подошел.

Мертвечина. Но это же… хорошо? Кто бы там ни был — значит, он дохлый. Заглядывать я не буду — просто пройду мимо входа дальше… там другая сухая тропа… Блин, как воняет-то!

Скрип. Из логова раздается именно это: скрип, шорох, постукивание. Яп-понский городовой…

Волна тухлой вони ударяет в нос, выплескиваясь из норы наружу.

А потом из нее появляется… это.

Медведь, мать его. Мертвый гнилой медведь. Ну такой — подсохший уже, но не до конца. Заплесневелая шкура летит с мертвого тела клочьями, глаз нет, ухо только одно — желтеет череп. В шкуре, кажется, копошатся какие-то паразиты.

Медведь разевает пасть, скалится гнилыми зубами.

И ревет.

Ревет он беззвучно — в пасти клокочет вязкая черная дрянь, цвета тех «ягодок», что я тут насобирал.

И я бью его по голове палкой, вцепившись в нее двумя руками. Она трещит и ломается — и череп медведя тоже. Голова монстра перекашивается, черная жижа течет из пасти, точно чернила. Уже не клокочет.

Я опять бросаюсь бежать. Какая-то часть меня орет от ужаса, а другая часть — всегда помнит про кочки.

Только по сухим кочкам. Р-раз! Р-раз! Дальше!

Далеко я не убегаю: едва берлога оказывается в отдалении, меня рвет. Кажется, вонь навсегда прописалась в глотке.

Допиваю воду. И бреду дальше по кочкам. Дубинку жалко.

К дереву я выбредаю еще через полчаса, если верить часам. А другого мне не остается.

Еще один холмик, на нем — огромный корявый ствол. Деревья тут все корявые, но притом хлипкие — а это первое, на которое можно влезть. Нельзя упускать такую возможность — тем более другого плана и нет. А без плана в Хтони нельзя, говорил Рокотов. А Рокотов — выбрался.

Осторожно взбираюсь на холм: славно-то как, не едет ничего под ногой, не пружинит. Оглядываю кривого гиганта. Дерево вроде и дерево… но все больше чувствую себя неуютно, точно на меня кто-то смотрит.

Ну и ладно. Я сейчас сам на вас на всех посмотрю. Сверху.

Подпрыгиваю, цепляюсь за ветку, ногами карабкаюсь по стволу — он весь в трещинах. Интересно, что это вообще такое. Дуб, вяз? Они на Сахалине растут? Или этот, как там Федька говорил… осокорь? Он-то узнал бы, ботаник…

Нога попадает в большой гладкий круг, окруженный валиком — вроде как шрам на коре.

Дерево трещит и шевелится.

«Ву-у!» — вырывается из земли со всех сторон от холма.

Вместо серого круга на меня смотрит громадный глаз — и моргает. Вряд ли Федька знает такую породу.

Ору и падаю вниз... Темнота.

Когда я прихожу в себя, башка раскалывается, а пить хочется совсем нестерпимо. Однако плохо не это.

Плохо то, что задница крепко застряла в трещине, рассекающей толстый древесный ствол (не было этой трещины раньше, точно!!), а грудь, ноги, и руки… покрыты корнями, которые выглядят так, будто им сто лет. И эти корни еле заметно шевелятся, медленно погружая меня вглубь холма.

Глава 9. Соль. Файтер, бард и завхоз

— Да нет в этой Хтони ничего такого, ага, — бурчит Ленни, объезжая по встречке очередную выбоину в асфальте. — Почему тебе там как медом намазано? Дождись лучше нормальной работы…

— Ты это уже в десятый раз говоришь! Поезд ушел, у нас стрелка со сталкерами забита. Нет дороги назад — перекрыта и взорвана трасса!

— Ничего трасса не взорвана, просто не ремонтировалась давно… — не узнает цитату Ленни. — Хотя, в самом деле, как будто бомбили ее, ага…

В подтверждение его слов машина подпрыгивает на очередном ухабе — едва не прикладываюсь макушкой о крышу. Ленни так и зовет свой драндулет — Попрыгунчик. А ведь за все время в этом мире так далеко от Поронайска я не уезжала… И не в браслете тут дело — он, по идее, позволяет перемещаться по всей Кочке. Просто так сложилось, что все мои дела, проблемы и радости оказались сосредоточены в этом городе. Однако знакомые сталкеры Ленни живут в других местах, потому стрелку с ними он забил в придорожном кабаке.

— Расскажи об этих сталкерах!

— Да я Клару только знаю. Она мне троюродной племянницей приходится. Хотя старше меня. А состав команды у нее все время меняется. Ты… уверена, Соль?

— Достал уже гундеть! Скажи мне лучше, эта Клара… она на Поронайск работает?

— Ну а на что ей еще работать? — пожимает плечами Ленни. — Она же в нашу аномалию ходит. Там ограждение, конечно, на соплях держится, но точки входа — наперечет, и за каждой приглядывают. Зайти-то каждый может, а вот тем, кто еще и выходит, потом очень вежливо предлагают делиться. Поддержать, так сказать, поронайскую фармацевтическую промышленность.

— А, то есть по этой аномалии только наши ходят?

— Если бы… Опричники еще, у них там сто двадцать шестая база рядом. Клара их последними словами поносит — уже половину аномалии изгадили своим магтехом, причем ни себе, ни разумным — на корню месторождения тяги губят. И нет на эту мразоту никакой управы. А прочие могут и по всей строгости закона ответить за нарушение карантинного режима аномальных зон… ну или всегда найдется за что. Но вот если с милицией дружить, то и сам внакладе не останешься, и проблем не огребешь.

— Хах, ну это уж как водится. Узнаю почерк дяди Борхеса.

— Ага. Он хоть и не вернулся из этой Морготовой командировки до сих пор, но в смысле денег все под контролем.

Хм, Борхес до сих пор не вернулся — и даже поездка Катрины в Южно-Сахалинск не помогла. Тревожно это… Хорошо, что я договорилась с Токс, что она будет ночевать в Доме, когда меня нет. Я дерусь как сто похмельных чертей, а она зато гражданка Авалона. Неизвестно, что защитит Дом надежнее.

А, ладно, чего я это я разнылась, как умная Эльза! Я же в Хтонь намылилась, а там коньки отбросить — как два пальца об асфальт. И тогда все остальные проблемы решатся сами собой! В общем, авось кривая вывезет.

— Еще, Соль, такое дело, — мнется Ленни. — Ты как бы слишком конкретных вопросов не задавай. Типа надолго ли идем, куда точно пойдем, что именно будем делать, такое все. У сталкеров вроде как плохая примета — планировать. Хтонь этого не любит. Считается, что чем больше планов настроишь, тем быстрее все пойдет… не по плану, ага. Но прямо об этом не говорят.

Разумеется, я ожидала, что мы приедем в суровый трактир с густым тестостероновым вайбом, где хмурые мужчины в комбинезонах с торчащими из самых неожиданных мест шлангами будут пить неразбавленный спирт, оглядывая окружающую действительность с выражением презрительного превосходства. Однако Ленни паркуется возле кафешки с яркой пластиковой мебелью. Внутри до отвращения обычные автомобилисты хлебают жидкий борщ и растворимый кофе, а за стойкой немолодая пергидролевая девица заполняет накладные.

Ленни ведет меня к угловому столику. За ним сидит кхазадка, на первый взгляд смахивающая на мадам Кляушвиц, только в молодой и, страшно сказать, еще более энергичной версии. Рядом с ней — хайрастый юноша, в котором я определила эльфа только методом исключения: точно не орк и не кхазад, а для человека уши слишком длинные. Рожа смазливая, живенькая, но при том простецкая и даже какая-то слегка ассиметричная, что ли — даже в полукровке Светляке было больше холодного эльфийского совершенства. Но запаха тела практически нет — значит, эльф.

— Тебя мы знаем, — с места в карьер заявляет кхазадка. — Видели в эхони. Я — Клара. А это Мотя.

— Мотя? — на меня своевременно нападает приступ кашля, позволяющий прикрыть ладонью нижнюю часть лица. — Эльф Мотя?

— Мотылек, — улыбается эльф. — Я не хотел отягощать товарищей заучиванием моего подлинного имени… в нем тридцать два слога. Потому перевел его часть на русский и назвался Мотыльком. Но не учел, что клички всегда сокращают…

Пожимаю плечами:

— Ну, мне это не грозит, мою кличку уже не сократить… Что нужно о себе рассказать?

— Я знаю все, что мне нужно знать, — отвечает Клара. — Иначе бы тебя здесь не сидело. Вообще Хтонь — штука заковыристая, и я не стала бы связываться с мокроухой. Но дерешься ты хорошо. С нами раньше урук один ходил, а теперь поднял баблосов и отчалил назад в свою Орду. Он, прямо скажем, интеллектом не блистал, да и на стоянках умудрялся весь лагерь проперживать. Но монстров рубил справно, не кипешевал, когда припекало, на рожон не лез и берегов не путал. Вот ты и будешь вместо него. Разве что часть с пердежом можно пропустить.

— Идет. Какие правила?

— В Хтони правило одно: слушайся ведущего, то есть меня. Потому что в Хтони есть только одна закономерность — в ней нет закономерностей. У меня двадцать три ходки за плечами, из них в двенадцати я была ведущей. Кто меня слушался, тот всякий раз выходил — своими ногами или на одеяле. Прочие так и считали себя бессмертными до самой смерти. Свое полетное время знаешь?

— Свое… что?

Клара тяжко вздыхает:

— Сколько времени ты можешь провести в Хтони до начала деградации интеллектуальных и моторных функций. Я вот — тридцать с половиной часов. Мотя — тридцать три. А ты, понятно, не знаешь. Ладно, ваши обычно долго летают, крепкая порода. У нас первый приоритет — жизни, а потом уже тяга. Так что быстро не озолотишься, губу даже не раскатывай. Треть выходов вообще пустая оказывается. Про порядок расчетов Леннард тебе объяснит. И заведовать хозяйством буду я, это не обсуждается.

— Ок, не будем обсуждать. Какое оружие брать? Пистолеты?

Жизнь прекрасна и удивительна, если патронов закупить предварительно. Я, правда, стрелять так толком и не выучилась. Когда бы мне было? Я даже стандартный гимнастический комплекс от Сто Тринадцатой через день делала…

Клара усмехается:

— Вот за километр мокроухую видно. Смотри, не брякни при ком такого — опозоришь меня. В Хтони ни на какую технику нельзя полагаться. С катаной той у тебя сносно выходило работать. Вот ее и бери. Ладно, молодежь, вы тут знакомьтесь, а я в сортир.

Клара выходит из-за стола и направляется в угол заведения, небрежно раздвигая попадающиеся на пути стулья — иногда вместе с сидящими на них разумными. Похоже, она только выглядит грузной, но это не жир, а мышцы. Повисает неловкая пауза. Эльф Мотя ободряюще мне улыбается. Вид у него… хипповский какой-то, вот. Только цветка за ухом не хватает да еще гитары за спиной. А, вон и гитара — в углу, за столиком.

Завязываю светскую беседу:

— Как-то я не ожидала, что сталкером окажется эльдар…

Лицо Моти враз принимает сложное выражение:

— Понимаю, для тебя все эльфы на одно лицо… Но очень прошу, Соль — никогда не зови меня эльдаром. Я из народа галадрим. Это… совершенно другое.

— Ясно, сорямба. А… в чем разница? Эльдары живут на Авалоне, а галадрим — на материке?

— Жить-то в наши времена можно где угодно… Эльдары всегда ставили во главу угла власть и могущество. Это сделало Авалон великой державой. А галадрим — тихий народ, мы не захватываем мир, а возделываем свой лес. И еще у нас разные представления о красоте.

Однако, похоже, наш галадрим эльдаров недолюбливает. Но это же и на Земле так было: больше всего антагонизма внутри групп, которые со стороны кажутся почти однородными.

— Чем разные?

— Эльдары ценят безупречность, выверенность, идеальность. А для нас красота — это прежде всего живая жизнь, — Мотя мягко улыбается. — Не слышал ни об одном эльдаре-сталкере — Хтонь с ее непредсказуемостью глубоко чужда им, они любят порядок. А такие, как я, умеют чувствовать Хтонь и даже слегка предсказывать. Потому что это тоже жизнь, пусть и несколько своеобразная.

Раздражает, что я не могу считать настроение эльфа по запаху. Снага не слишком хорошо распознают мимику, зато запах говорит нам многое. От Клары исходило хмурое деловитое раздражение, от Ленни — неуверенность, какая бывает в социальных ситуациях. Не знаю уж, во мне он был не уверен или в сталкерах… может, во всех сразу. А этот эльф — насмехается он надо мной или говорит искренне? Не поймешь.

Вот за это орки эльфов и недолюбливают: общаться с ними — все равно что человеку говорить с тем, у кого черный квадрат вместо лица. А за что эльфы нас не любят, даже не знаю. Мы же такие няшечки.

Возвращается Клара:

— Так, а теперь записывай, что надо взять с собой.

— Да я запомню…

— Майне квехель! Я сказала — записывай.

Ага, Клара утверждает иерархию группы. Ладно, я не против — в последнее время позицию лидера мне и так приходится занимать куда чаще, чем хотелось бы. Беру в руки смартфон и жду руководящих указаний.

***

— Ты встречаешься с бандитом, — говорит Токс.

Вскидываюсь:

— Ничего я с ним не встречаюсь! Ну то есть встречаюсь иногда, но не в этом смысле! А даже если и в этом, то ничего пока не было. И Генрих — не бандит! То есть да, бандит, но…

— …но не в этом смысле, — ехидно подсказывает Токс.

Вздыхаю:

— Если честно, запуталось все… Да помню я, кто он, помню! Просто снажья жизнь так устроена… Я смотрела эхони разные — в других местах нашим куда хуже приходится. У нас тут школа паршивая, но много где для нас и вовсе нет никаких школ. И живут тут снага все же в домах, пусть и старых, а не в жестяных сарайчиках… Я никаких зароков не даю, просто… общаюсь, смотрю, как что устроено. И ты знаешь, Генрих — он же защищает город!

— О, в самом деле? Отчего же во время летней атаки жуков его боевиков не видно было?

— Ты не знаешь? Он на комбинате у себя оборону держал. И там куча народу укрылось, не только снага, все вообще, кто окрест живет. Это не Генрих мне сказал, если что, я поспрашивала… он сам никогда не оправдывается. У него и боевиков-то раз-два и обчелся, он не Барон с частной военной компанией… вот уж кто действительно тогда защищал только сам себя. А сила Генриха в том, что за ним пойдут чуть ли не все снага в городе… да и не только снага.

— И тебе не терпится влиться в их дружные ряды, да?

— Ты ведь сама говорила, что чай чаем, но неплохо бы мне как-то… наладить жизнь. Я и думала найти мужчину, из своего народа на этот раз — хватит с меня межрасовых экспериментов. Кого-нибудь доброго, чтобы детей любил, с руками из правильного места, а то помощь в мелком ремонте нужна всегда. Но... понимаешь, это… не сработало бы. Мне нужен другой. Такой, чтобы не слабее меня был. Всегда.

— Я беспокоюсь о том, что ты можешь попасть в неприятности.

— А, похоже, я уже вляпалась по самое не балуйся. Теперь лучше держаться… своих.

— Как у вас говорят — вольному воля.

Мы гуляем по взморью. Завтра — первая вылазка в Хтонь. Я уже раз двадцать проверила снаряжение по Клариному списку и все равно места себе не нахожу. Токс, почувствовав мою нервозность, пригласила прогуляться по берегу — по нашим местам. Но легче от этого разговора не становится. Пытаюсь сменить тему:

— Что-то полоска на браслете еле растет… Четверть всего, хоть и в зеленом. Чего еще надо твоим Морготовым алгоритмам? Разве мало мы делаем этого, как его, добра?

— Получается, мы делаем меньше, чем можем…

Токс говорит так, словно тема ей не особо интересна. Я вообще не могу понять, что ей интересно в последнее время — она словно в какой-то своей вселенной живет. Бесит, если честно.

— Ты же великая волшебница! Не можешь разве применить какое-нибудь сильное колдунство, чтобы всех завалило добром по самые помидоры? А то я задолбалась уже джинсы подбирать, чтобы на браслет налезали! С колготками и вовсе швах, поверх браслета уродски смотрятся, а протянуть их под железкой всех моих акробатических навыков не хватает. Ношу вон чулки на поясе… словно в порту работаю.

Токс слабо улыбается:

— Великое волшебство не для суетных дел, маленький друг. Даже будь я свободна от уз браслета… и тогда — что можно свершить без чар, должно свершаться без чар. Основы не следует тревожить без крайней нужды, даже ваши шаманы это осознают. Лишь люди обращаются с магией, как дровосеки с топорами. Поэтому они и доминируют на Тверди… но гармонии ни с миром, ни с самими собой обрести не могут.

— Да у этих людей в кого ни плюнь, он оказывается магом… А как вообще появляются великие волшебники? Это наследственное?

— Лишь отчасти. В семьях, издавна обладавших властью, дар проявляется часто, у детей простецов — исчезающе редко. Однако изначальный дар не несет в себе потенциала для изменения мира, он позволяет вершить только малые деяния. А великие волшебники приходят в мир во времена великих же потрясений — чтобы защитить свой народ. И из искры дара может разгореться пламя... люди называют этот момент инициацией второго порядка. Однако способен на это не всякий. Требуется искреннее, безоглядное стремление положить душу свою за друзей своих — и ситуация, которая не оставит иного выбора. Большинство одаренных с детства никогда с подобным не сталкивается… люди называют таких пустоцветами.

— Но ведь великие волшебники намного полезнее в хозяйстве, чем эти пустоцветы, да? Разве нельзя штамповать их как-то… искусственно? Конвейерным, так сказать, методом?

— В некоторых культурах практикуются ритуальные поединки и человеческие жертвоприношения — во время инициации великого волшебника почти всегда кто-нибудь гибнет. Законами Российского Государства подобное, разумеется, строго запрещено. Однако люди находят способы, как выразился бы Леннард, абъюзить правила. И никогда это не ведет ни к чему доброму. А нам пора на автобус, маленький друг.

По пути выкидываю из головы все эти ужасно интересные, но в практическом плане совершенно бесполезные сведения.

Меня ждет Хтонь. Что-то я встречу в ней?

Глава 10. Андрей. Давайте немножко ускоримся!

В глазах темнеет. Не очень уже понимаю, почему. Я снова теряю сознание? Дерево впрыскивает какой-то токсин? Или, пока я тут валяюсь, наступил вечер??

Тела не чувствую. Плечи — ну как-то, руками могу шевелить. А ноги словно исчезли. Это жутко.

И особенно жутко мне потому, что я их не вижу — пока барахтался, толстый корень наполз и на шею. Теперь голова задрана вверх, к серому древесному стволу, а едва пытаюсь освободить ее — начинаю задыхаться.

Использовал магию — и слабость накатила такая, словно все успешно. Однако ни корни, ни тем более дерево целиком не стали выглядеть сильно старше. Честно говоря, старше некуда! И без того она словно закаменевшая, эта древесина…

На стволе этой растительной твари периодически открывался глаз и косился вниз — на меня. Белок был с толстыми красными прожилками.

В какой-то момент, очнувшись после очередной потери сознания, я отчетливо понимаю: все. Не выберусь. Совет ублюдка Бруня завел меня буквально в могилу — на холме посреди сахалинского болота, под корнями древесного чудища. Вот так. Утра уже не будет.

Но я продолжаю ворочаться: упираться локтями, плечами, вертеть головой… хотя кажется, что делаю только хуже. Но замереть и перестать дергаться — не могу. Слишком страшно!

И вот, когда я с мычанием, со звоном в ушах пытаюсь вывернуть шею, чтобы достать проклятущий корень зубами… вижу склонившееся лицо — прямо надо мной.

Торчащие жесткие волосы, широкие ноздри… снага.

Снага-девчонка.

Это… та самая Соль.

— Помоги, — неразборчиво хриплю я, потому что понял уже, что сейчас будет.

Снага, брезгливо на меня глядя, выпрямляется. И в руке у нее… катана.

Катана, блин. Меня обезглавит снага, катаной, на заколдованном сахалинском болоте. «Вам отрежут голову». Вот же… тварь! Падла! Гадина зеленокожая!

Рвусь изо всех сил, яростно, напрягая все мышцы, которые еще чувствую.

Поздно. Клинок катаны летит навстречу!

И когда кажется, будто меч вонзится мне прямо в глаз, катана с хрустом врубается в корень под ухом. С громким хрустом.

«Уо-о-о!» — раздается со всех сторон.

И я слышу это уже не ушами.

Всем телом!

В дереве открывается глаз — яростный! вытаращенный! — и снага отпрыгивает. Я с кашлем, подбородком отталкивая перерубленный корень, поднимаю голову.

Фига себе!! Я ног не чувствую, потому что их… нет. На поверхности нету в смысле. Закатаны в дерн.

Снага мгновение медлит, точно удерживает себя от рефлекторного «воткнуть в глаз катану»… Удержалась.

«Вжух! Вжух! Хрусть!» — вместо этого снага еще трижды опускает клинок, перерубая самые толстые корни, что меня держат.

«Ву-у!» — воет болото.

— Да заткнись ты, — неожиданно рявкает Соль, обращаясь к дереву. — В глаз хочешь?!

И вой обрывается.

— Я сейчас вот это тело вытащу, и мы уйдем, понял?

Мертвая тишина.

— Ну слава Илюватару, — пыхтит снага. — Ты вылезать будешь, нет? Или я, может, помешала? Тебе, может, нравилось там отмокать? Единение с природой, м?

— Ног не чувствую, — отзываюсь я, силясь подняться.

— Шик-блеск… Руку давай! Раз, два… три!

Соль дергает, я вываливаюсь из-под дерна. Сразу же мягко падаю набок, разлетаются обрывки тонких корешков. Ноги в грязнющих, убитых джинсах на вид целые, я подтягиваю их к животу… слушаются! Меня всего колет, как иголками.

— И долго ты так будешь корячиться? — интересуется снага.

Она, кстати, по-прежнему стоит надо мной с катаной.

— А… сколько времени?..

— Столько, что пора сваливать, псоголовый. И быстро. Ты что, один здесь был?

— Да…

Сжав зубы, поднимаюсь на ноги. Колет еще сильнее, но передвигать их вроде могу.

Соль одним махом перелетает с холма на ближайшую кочку:

— Тогда за мной!

И я бреду за снага.

Пить хочется чудовищно, но я терплю. Хотя приметил на поясе у девчонки флягу.

Вообще она нормально экипирована, по-походному, рюкзачок тактический… и катана! А я… как тверской дачник со своим пластиковым бидоном. Кстати, я его подобрал.

Неожиданно Соль поворачивает ушастую голову, на которой, кстати, шапка. А вот у меня — «пустая».

— Слышь, псоглавый, ты это, при ребятах не брякни, откуда ты. А то они вполне могут решить, что ты все-таки утонул. Ваших все крепко не любят, и сталкеры прям в первых рядах.

Я чуть-чуть притормаживаю, и снага, смерив меня скептическим взглядом, добавляет ехидно:

— Да не бойся, в этом шмотье ты, конечно, полный придурок, но уж никак не опричник.

Выталкиваю сквозь зубы:

— Почему ты меня вообще вытащила? — да, звучит идиотски. Как в фильмах.

— Чтобы сожрать, конечно! Как раз сухари заканчиваются. Будешь ходячий мясопродукт. Давай, Мясопродукт, шевели булками.

Идем. Я совершенно перестал понимать, где мы и сколько прошло времени. Кажется, камерный небосвод с мутным светилом перемещается вместе с нами — а мы бредем и бредем по кочкам. Ну хоть болото сейчас выглядит самым обычным, и «ву-у!» прекратились.

— А консерва вперед и вперед по холмам, по болотам идет! — вполголоса напевает Соль.

Кашляю сухой глоткой.

— А вы, значит… сталкеры? И много вас тут? Вы… куда вообще двигаетесь?

— А? Кто здесь?! — Соль подскакивает так натурально, что я хватаюсь за обломок палки. — Господи, говорящий мясопродукт! Показалось…

Не удостаивая меня ответом, она чешет дальше, и остается только, кряхтя, топать за снага.

Когда мы приходим в лагерь, я даже не сразу это осознаю. В воображении уже нарисовался этакий бивак, палатки… мясо на вертеле… или хотя бы каша в котелке… с мясом…

Вместо этого мы просто приходим в какую-то точку, где сидят прямо на земле еще двое нелюдей — крепенькая кхазадка, похожая на решительную тумбочку, и какого-то нездешнего вида эльф. Не в том смысле, что прекрасный, а в том, что как будто обдолбанный. Не от мира сего. Впрочем, снаряжены оба отлично — как и Соль.

— Ойбрехт! Это еще кто? — спрашивает кхазадка.

Они меня явно заметили издалека.

— Наш продовольственный резерв, — докладывает ей Соль. — Мясопродукт.

Та фыркает:

— Шлифф-мих! Ай, молодца. Хозяйственная какая снага, кому-то хорошая жена достанется.

И тоже оглядывает меня с головы до ног: куртку, палку, штаны и бидон.

— Лох?

Ну, это перебор. Шагаю вперед, сжав кулак.

— Цинг! Я говорю: тебя под дерево затянуло? Кривое такое, с глазом?

— Ну.

— Понятно. Старый Лох его называют — не знаю почему. А ты, получается, в первый раз тут, — это уже не вопрос, утверждение.

— Я… да.

— Понятно, — кхазадка тут же теряет ко мне интерес. — Соль, больше ничего не разведала?.. Ничего полезного?.. Ладно. К делу. Время уходит!

Они с эльфом, который все это время глядел сквозь меня, покусывая травинку и улыбаясь, наклоняются над бумажной картой.

— Вот это наш выход, — бурчит кхазадка. — И к нему?..

— Не пробиться, — безмятежно сообщает ей эльф. — У жуков путь миграции как раз перпендикулярно проходит.

— Хренпендикулярно! Какая еще у этих тварей «миграция» тут?! Словно специально, чтобы меня позлить…

Эльф пожимает узкими плечами.

— Сама знаешь — тут у всего своя логика.

— Ладно, от нашего выхода мы отрезаны. А другой… ууу! Ахтершвайн!

Ушастый тыкает пальцем в точку на карте, и кхазадка категорично машет рукой:

— Не вариант. У нас с тобой полетное время заканчивается, не успеем. Значит, будем прорываться.

— А если по этой, как ее, по опричной трассе? — подает голос Соль. — Ну, которую вы показывали? Где дым был?

Снага, вытянув шею, тоже глядит на карту, хотя понимает там явно немногим больше, чем я.

— Забудь.

— Ну что, опричники не люди, что ли, сталкеров не выпустят? Если уж правда — вилы.

Кхазадка и эльф переглядываются.

— Никого не знаю, кто через тот вход вышел бы, — мягко говорит Мотя. — Вышел и рассказал.

— Но почему? Аномалия — не опричная территория.

— А вот это, — отвечает кхазадка, — ты им на подвале заяснять будешь.

— Где-е?..

— На базе ихней. Там для нелюдей, говорят, специальный подвал. А еще монстры некоторые содержатся, для тренировок в реальных условиях. А тварей этих, как ты понимаешь, псоглавым кормить как-то требуется… В общем, забудь. Фаргессен.

Я утыкаюсь в землю. Пу-пу-пу… Вот какие у сталкеров про «Котел» легенды, ну ладно…

— Ждем полчаса, — решает кхазадка, она явно главная тут. — Мотя, потом еще раз послушаешь. Может, что где рассосется. Если нет — жопа. Значит, будем через жуков выходить. Меньшая из двух жоп.

Карта свернута, кхазадка прибирает ее в специальный чехол.

— Перекус. Эй ты, Мясопродукт, жрать будешь? У нас бутерброды с грудинкой…

Вытаскивает из рюкзака пластиковый контейнер.

— Поделимся. В Хтони надо делиться. А Мотя один черт веган… Пшеницу свою только трескает, пророщенную.

Эльф немедленно демонстрирует правоту этого заявления: в его руках тоже возникает контейнер, и он принимается вкушать содержимое, да еще и не ложкой, а палочками.

— Мне попить бы, — хрипло говорю я.

Кхазадка хлопает себя по лбу:

— Налей ему, Мотя. А потом нам по одной.

Мотя — я встречал в жизни нескольких эльфов, и ни одного из них не звали вот так — церемонно вручает мне крышечку от желтого термоса.

В ней — благоухающий травами чай.

— Это особый отвар, — доверительно поясняет эльф, — жажду он утоляет тоже. Только выжди пару минут.

Я не удерживаюсь — обжигаясь, выхлебываю всю кружку разом. Как слону дробина! Но через некоторое время жажда, мучившая меня много часов, и вправду куда-то уходит. Как и усталость.

— Волшебный напиток! — хохочет кхазадка. — А главное, не приходится в кусты бегать — Хтонь этого не любит…

Так прошли полчаса. Сталкеры избегали расспрашивать, как я тут очутился с бидоном — то ли решили, что все понятно, то ли считалось плохой приметой, а скорее и то и то. Я тоже не отсвечивал. Хмыкнул, когда надо было посмеяться. Пару раз.

— А у нас теперь полный комплект, как в анекдотах! Позвал Государь кхазада, эльфа, человека и снага… — это Мотя перед Соль блещет остроумием.

Снага выдает неожиданное:

— Ну не зна-аю… В фольклоре обычно используется трехчастная композиция. Без Мясопродукта мы были более архетипической командой!

Чего?! В фольклоре?

Кхазадка тоже слегка обалдела:

— Хорош трындеть! В Хтони команду не обсуждают! Да и про это… Про фольклор тоже не надо лучше.

Молчим.

— Пора, — наконец говорит кхазадка. Все бутерброды съедены, а ремни рюкзаков — затянуты. — Мотя?

— Все то же, — отозвался эльф, полуприкрыв глаза и так посидев с полминуты. — Мигрируют.

Кхазадка цыкает раздраженно:

— Ладно. Пошли. За мной — как за рельсой! Соль сзади, Мясопродукт… идет третьим. Хинтер мих!

«Я Андрей», — хочется сказать мне, но… молчу. Чем меньше эти ребята узнают, тем лучше. Сейчас выберемся — я на велик, или попутку поймаю, и в гарнизон. Может, к сроку успею. Судя по часам, времени прошло не так много, как кажется. Чертова Хтонь…

Мы упираемся в поток обычных — черный панцирь, шесть ног, фасеточные буркала — натуральных, мать их, жуков! Только размером с теленка.

Они деловито шуруют через болото — голова к заднице, голова к заднице — бесконечной цепочкой в несколько рядов. Как коровы на переезде, точно. На нас — ноль внимания.

— Это еще небольшие, — задумчиво говорит Соль.

Кхазадка сплевывает:

— А ведь главное — смысла ни-ка-ко-го в этой миграции! В одном месте из-под земли вылезли — в другом залезут. Это какая-то… симуляция живой природы. Как назло… Ну ладно. Наша задача — организовать брешь в этой лаве, прорваться и… добежать вон до той одинокой жердины. Примерно.

Кхазадка указывает на шест, что торчит из болота в сотне метров.

— Жуки будут преследовать, но когда отбежишь достаточно далеко, они теряют интерес. Поэтому, — она скептически оглядела нашу тройку, — план такой. Соль агрит жуков и ведет их… в ту сторону. Пытайся завернуть этих тварей, поняла, да? Мы бежим втроем в открывшееся окно. Соль видит, что мы пробежали достаточно, бросает возиться с жуками, догоняет нас. Все понятно?

Мотя разевает рот.

— Нет, Мотя. Я же не заставляла Соль в позу лотоса, блин, садиться, когда ты слушал? Потому что это твоя работа. А теперь — ее работа, и она ее сделает без тебя. Твое дело — нести тощую эльфячью задницу к той жердине, а не мешать снага. То же самое относится к тебе, Мясопродукт. Хочешь жить — когда все начнется, беги вон туда. Станешь метаться или геройствовать, чтобы ей помочь… извини. Вытаскивать больше не станем. Брукштайн?

Я, может, и поспорил бы… Но вспомнил, как быстро умеет двигаться Соль, — и кивнул. Послушаем командира — пора бы привыкать к этому.

— Отлично. Тогда чего стоим? Соль, давай!

И снага дает. С места изящным длинным прыжком переносится прямо в гущу жуков — на панцири. Взмахивает катаной.

Рогатые бошки катятся по земле, подгибаются лапы, черные тела валятся. Безупречный строй нарушен! Масса жуков взрывается возмущенным… стрекотом? треском? скрипом? Передние разворачиваются, задние напирают! Они хотят достать нападающего, зацепить Соль жвалами, стащить с панциря обезглавленного собрата.

Только снага там уже нет! Уже перелетела прочь, на ту сторону живого черного потока, (я вдруг понимаю, что для этой Соль, кем бы она ни была, стадо жуков вообще не препятствие! Это она нам помогает пройти…) и бросается в сторону, уводя монстров за собой, размыкая непрерывную линию и загибая отрезок вбок.

— За мной! — командует кхазадка.

Не все жучилы рванули за снага, некоторые в растерянности остановились и топчутся. Но теперь между ними можно проскочить!

Это кхазадка и делает — лавируя, как между пьяными в баре. За ней Мотя. Парень почти так же быстр, как и Соль, на его лице безмятежность, точно по набережной трусцой бежит, а не смертельный спринт промеж туш чудовищ.

Отставить тупить, Усольцев! Кидаюсь следом. Проскакиваю перед одной черной мордой, перед второй. Глазища жуков не выражают вообще ничего, а вот ходящие ходуном жвала — то, что приснится в кошмаре… если выживу.

Третьего жука я бортую, врезаясь в хитиновый зад плечом — и это меня спасает, потому что монстр разворачивается и мешает двум другим, которые на меня нацелились.

Фух, прорвался! Теперь стометровка… Но на мгновение оборачиваюсь, чтобы понять, как там снага.

А снага там плохо. План «увести всех жуков» не сработал, и вторая часть «а мы быстренько убежим подальше» тоже оказывается фантазией. Шестилапые твари гораздо быстрее нас! Поэтому снага пришлось вернуться, и сейчас она мечется — очень быстро, но именно мечется! — за нашими спинами, чтобы не дать жукам нагнать кхазадку, эльфа… или меня.

Вжух! Вжух! Соль крутится волчком — подсекает, дразнит, отпрыгивает. И в этот миг какой-то особенный жук — маленький, размером с дворнягу — выламывается из кустов и кидается ей прямо под ноги. Соль рубит его в падении, катится… вскакивает… Но, кажется, все-таки ушиблась. Замедлилась…

Я на инерции, на уже выработанном рефлексе торможу жуков рядом с ней, и… нет! Не сработает. Их слишком много. Ближайшие к Соль теперь движутся еле-еле, плавно, точно в воду попали, но задние напирают, толкают их! Сейчас снага просто снесет тяжелыми воронеными панцирями, и…

Значит, надо иначе.

Не замедлять, а ускорить. Самому подтолкнуть.

Ее.

И — сам толком не понимая как — именно это я делаю. Замечаю краешком глаза, что экранчик «Смородины» стал цвета тяги.

Снага с катаной разгоняется. Теперь победное преимущество у нее — я это точно знаю. Она все успеет — сорян, жуки! Астрологи провозгласили неделю, неудачную для миграции.

Во временном пласте, который я создал для Соль, проходит где-то четверть часа. Извне, должно быть, ее движений не рассмотреть — молния мечется между черными корпусами. Наконец груда жучьих трупов в высоту достигает полтора ее роста. От строя ничего не осталось, выжившие жуки ошалело разбегаются по кустам. Соль убирает катану в ножны и идет к нам — для меня довольно медленно. Едва держится на ногах, вся перемазана слизью — но мордашка прямо-таки светится от счастья.

— Ох… Мясопродукт, ты крутой, как яйца! Они все как в слоу-мо были… то есть как в киселе. Такой кайф, прям словно с чит-кодом в игру вошел! А какие ты еще штуки умеешь? Эй-эй, чего с тобой такое?

Все получилось, а на меня будто надевают черный мешок. Колени подкашиваются — и я лицом вниз лечу в кочку. Надежную. Твердую.

Глава 11. Соль. Мир, дружба, жвачка

Никогда прежде не испытывала настолько страстного желания бросить парня — тащить эту тушу пришлось на одеяле. Оно с помощью пары подобранных на месте жердей превратилось во вполне приличные носилки, и здоровенная Клара ухватила передние рукояти. Нам с эльфом осталось по одной задней, и мы регулярно менялись — но все равно перед финишем рук я уже почти не чувствовала. Человеколюбие покинуло меня на третьем километре, благодарность за чудесное погружение окружающей действительности в слоу-мо — на пятом, и только упрямство помогло продержаться до финиша. Причем не мое упрямство, а Кларино. Это ее железобетонный принцип — своих не бросать, даже приблудившихся час назад.

Правда, руководит Кларой не столько гуманизм, сколько хозяйственность. На коротком привале, пока я разминаю онемевшие руки, она говорит:

— Паренек, должно быть, из шараги. Для опричника выправка не та, их с двенадцати лет по плацу гоняют, они по-другому двигаются. Наивный такой, один в Хтонь поперся, с бидоном — типичный шаражник, из них там настоящих эльфов растят… не в обиду тебе, Мотя. Глупо, дар-то его на команду работает… и неплохо, надо сказать, работает.

Припоминаю, что шарагой в обиходе называют гражданское магическое училище в Холмске.

Момент, когда хтоническое болото сменяется обычным, я пропускаю, а вот Мотя чувствует его очень четко:

— Уф-ф… Хвала Основам, успели. Меня уже тянуть начало…

— Это как?

— Такая замедленность, отупение, странное ко всему безразличие. Еще пара-тройка часов — и приросла бы аномалия хтоническим эльфом с тупой улыбкой. А ты, Соль, нормально чувствуешь себя?

Пожимаю плечами. Руки отваливаются, ноги гудят, спину ломит — но это как раз совершенно нормально после таких приключений. Существенно тупее обычного я себя не чувствую. Может, у меня и нет никакого ограничения полетного времени, Хтонь меня не берет — я же сама отчасти Хтонь. Жуки, однако, как и в тот раз, свою во мне опознавать отказываются — если бы не Мясопродукт с его магией, разодрали бы жвалами безо всякой рефлексии.

Доходим до грунтовки — можно наконец опустить на землю Морготовы носилки. Клара отходит, чтобы вызвонить транспорт, а я склоняюсь над Мясопродуктом и начинаю дружелюбно лупить его по щекам, пытаясь привести в чувство. У меня есть на него свои планы.

— Что за варварство… — вздыхает Мотя, подносит ладони к вискам парня, шепчет пару слов — и Мясопродукт начинает растерянно лупать глазами.

Вскидываюсь:

— Серьезно? А почему три часа назад нельзя было так сделать?

— Его откатом накрыло. Он бы все равно идти бы не смог, — устало улыбается Мотя. — Только советами замучил бы: так его неси, эдак не неси… С бесчувственным телом оно сподручнее.

— Ладно, ладно… Будь другом, отойди, мне пару слов этому телу сказать нужно. Ага, спасибо. Эй, Мясопродукт… Как тебя, кстати, звать-то?

— Андрей.

— Ага, ну меня ты знаешь… Слышь, Андрюха, я чего сказать-то хочу. Насчет того… ну, той драки на Дворянской. Предлагаю считать, что инцидент исчерпан. В смысле, что было, то быльем поросло. Ваши погорячились, наши раздухарились. Бывает. Нам так-то проблемы не нужны, а вам чего, нужны, что ли? Мир, дружба, жвачка — океюшки?

— Ладно… Договорились, скажу пацанам, — медленно соображает опричник и улыбается — доволен, что все решилось.

К нам уже спешит Клара, протягивая Мясопродукту его бидон… Только не Мясопродукту — Андрею.

— На, забирай, нам чужого не нать… Что в Хтони взято, то свято. Хоть и негусто у тебя там. Зря ты вообще один поперся, паря, ну да сам, наверно, понял все уже. Давай в другой раз с нами, командой? Правила раздела у нас такие…

Андрей вяло кивает в такт ее словам. Никто не в силах сопротивляться Кларе, когда она жаждет обрести нечто полезное в хозяйстве.

Но ведь действительно полезный я подобрала Мясопродукт! Прикрываю глаза, чтобы воспроизвести в памяти то волшебное ощущение: ткань времени смята и сдвинута в сторону, будто старая занавеска, и я двигаюсь быстрее, чем весь остальной мир. Так это делают маги, да — меняют своей волей саму структуру реальности? С моими тенями по-другому, это просто пространство, в котором я могу больше, чем другие — тоже очень круто, но совершенно не то.

В какой все-таки несправедливый мир меня занесло! Это же все равно, как если бы большая часть людей была инвалидами и только маги полноценно владели телами. А сколько их, тех магов? Вроде десятые доли процента, причем в семьях аристократов магию обычно наследуют, а у простолюдинов шанс мизерный. Но даже среди магов большая часть так и остается тем, что здесь называют пустоцветами. Вообще это тоже ужасно круто, в драке с пустоцветом один на один придется нелегко даже мне. А некоторые еще и становятся великими волшебниками… Что они могут, каков предел их силы? Если вдуматься, об этом везде, даже в учебниках, говорится в весьма размытых формулировках. Надо бы расспросить Токс…

Интересно, чем этот Андрей такой особенный, с какого перепуга попал в число избранных? На вид типичный пацан с района, морда просит кирпича, да и интеллектом не обезображен…

— Я смотрю твои эхони, — говорит Мотя.

Голос у него негромкий и мягкий, но я чуть ли не подпрыгиваю. До чего же бесит эльфячья манера подкрадываться незаметно, не выдавая себя ни шумом, ни запахом! Отвечаю невежливо:

— И что с того? Их половина Кочки смотрит.

Не половина, конечно, и даже не десятая часть, чего уж там. Но по полтыщи просмотров есть, и то, как говорится, хлеб.

— У тебя благородное сердце. — Не могу понять, издевается эльф или говорит всерьез. — Не всякий возьмет под крыло почти сотню чужих детей.

Дергаю плечом — не люблю, когда мне льстят:

— Мы — снага. Для нас не бывает чужих детей.

— Ты ведь ненамного старше их… Не обижайся, но с эльфийской колокольни разницы почти и не видно.

— Они сами свалились мне на башку… Ну и с ними не скучно. Раз ты смотришь эхони, то и реквизиты для пожертвований видел.

Мотя ничуть не обижается — или не показывает виду:

— Разумеется. Я перевожу деньги после каждого выхода… Основы помогают тем, кто сам помогает другим. И вот что я заметил: ты ни разу не снимала, как твои подопечные занимаются музыкой. Они ею не интересуются?

— Они, конечно, интересуются — они вообще всем интересуются, что плохо приколочено… Но благотворителей их музицирование не впечатлит. Старшие подрезали… я хотела сказать, достали где-то пару электрогитар и ржавую ударную установку, поэтому устраивают временами звуковую пытку всему кварталу. Играют кринж… то есть этот, как его, гранж. По счастью, надолго их энтузиазма не хватает, а то я бы бошки их тупые об эти тарелки поразбивала. Мы, снага, хоть и слышим хорошо, но не особо-то музыкальны.

— Вкус к музыке воспитывается… достигается упражнением. Я мог бы позаниматься с ними, если ты не против.

— Хочешь вести уроки музыки? Учти, зарплаты не будет, бюджет и так трещит по швам!

— Да брось, какие деньги, о чем ты, — Мотя смущенно улыбается. — И уроков по расписанию не нужно. Я бы просто пришел и поиграл для них. Если ты позволишь.

С сомнением оглядываю нескладную дрищеватую фигуру и длинные волосы эльфа. Сейчас он хотя бы в походном, а на встречу приезжал в штанах с подворотом, открывающих яркие носки. Сожрут его мои троглодиты, вместе с гитарой сожрут и не подавятся. С другой стороны, мадам Кляушвиц еще не вернулась из Южно-Сахалинска и не будет ругаться, если все прогуляют ужин, а вторую повариху я не боюсь.

— Попробуй, если хочешь, только чур без обид. Снага-хай — это тебе не Хтонь. Мы слабости не прощаем.

***

There once was a ship that put to sea

The name of the ship was the Billy O' Tea

The winds blew up, her bow dipped down

O blow, my bully boys, blow!

Soon may the Wellerman come

To bring us sugar and tea and rum

One day, when the tonguing is done

We'll take our leave and go!

(Однажды корабль по морю плыл,

И «Билли o’Ти» он имя носил.

Штормило море за кормой,

Вы пойте, ребята, со мной!

Веллеры нам за наш труд

И чай, и сахар, и ром пришлют.

Сделаем дело, а там

Раздолье будет нам!)

Не прошло и двух недель с тех пор, как придурковатый эльф Мотя впервые посетил Дом, а его любимую песенку на все лады поют, орут или мурлыкают себе под нос все — от младших до Юдифи Марковны. Самого Мотю тоже теперь обожают все. Старшие мальчики сперва неприязненно косились на лохматого эльфа в красной клетчатой рубашке, но потом доверили ему настроить свои гитары и пересобрать ударную установку, после чего их музицирование стало несколько меньше напоминать вопли из пыточной камеры. Да и репертуар сменился — Мотя знал сотни, если не тысячи фольклорных песен всех стран и народов, и даже в исполнении моих оболтусов они намного мелодичнее, чем модный среди снага-хай кринжовый гранж или гранжевый кринж, вечно путаю.

Единственным разумным в Доме, кому Мотя явно не нравился, оказалась Токс. Здоровалась с самопровозглашенным учителем музыки она подчеркнуто вежливо, но с такой интонацией, что если бы он тусовался у нас почаще, мы могли бы на энергии их взаимодействия сэкономить электричество для пары морозильных камер. Никогда нам, простым, как кирпичи, снага-хай, не понять тонкую душевную организацию эльфов. Хотя, может, Токс просто ревнует — кажется, песенки Моти лучше вовлекают детей в авалонский, чем ее уроки.

В целом с тех пор, как удалось договориться с опричными курсантами о перемирии, обстановка сделалась куда более расслабленной. Я перестала рефлекторно принимать боевую стойку, завидев в уличной толпе черную форму. Подумывала даже снова отобрать у деточек ножи, но, в конце концов, все снага их носят… сойдет за культурную особенность.

Жизнь неумолимо налаживалась. Гонорар за выход в Хтонь покрыл текущие расходы, а еще город в качестве бонуса скостил нам коммунальные платежи — что было как нельзя кстати. Не знаю как, но детки умудряются тратить больше воды, чем в принципе проходит через наши трубы при всех круглосуточно открытых кранах — снага не очень-то дружат с математикой и логикой.

Учебники, впрочем, пришлось закупать из фонда, оставленного Раэлем. Теперь я ежедневно стучу по чьей-нибудь шебутной башке новенькими книжками, пытаясь приостановить процесс их разрисовывания. И самое главное — у нас наконец начались уроки.

Лучшим приобретением неожиданно оказался биолог Илларион Афанасьевич. Я опасалась, что университетский профессор не осилит снизойти до школьной программы, но он был настолько компетентен, что умел объяснять сложные вещи даже маленьким детям с острым дефицитом внимания. На его уроках действительно было интересно — что уж там, даже мне. Когда он выводил среднюю группу в парк собирать гербарий, я пошла с ними и сама заслушалась. Оказывается, по листу столько всего можно узнать о дереве: сколько ему лет, здорово ли оно, какая весь год стояла погода… Эх, был бы у меня в школе такой биолог — я бы, может, и не подалась в филологию, в этой жизни еще более мучительно бесполезную, чем в прошлой.

За все это я охотно прощала Иллариону Афанасьевичу снисходительную надменность, с которой он ко мне обращался. Его, аристократа и профессора, определенно унижало, что он зависит от простой как сибирский валенок девицы-снага. Но что тут сделаешь — другой меня у меня для него не было.

Второй дядька, усатый Сергей Степаныч, оказался не настолько увлеченным, но крепким профессионалом. Его уроки были до одури скучны, но каким-то непостижимым образом он поддерживал на них дисциплину. Не похоже было, что он прилагает к этому усилия, но его взгляд, интонации, манера себя держать — все заставляло моих лоботрясов вести себя почти прилично и перебрасываться жеваной бумагой только тогда, когда они верили, что учитель на них не смотрит. Не знаю уж, много ли они поймут в истории и литературе — где они и где духовный поиск в романах Толстого и Достоевского? Но хотя бы в классе у Сергея Степаныча никто не покалечится — уже неплохой академический результат по снажьим стандартам.

К сожалению, того же нельзя было сказать об уроках математики, которые вела Анна Павловна. Она терялась, заискивала, демонстрировала эмоции — и мои троглодиты ее не щадили. Вместо изучения математики в классе вечно царил дурдом. Я врывалась, орала, раздавала подзатыльники — помогало это ровно до той секунды, когда за мной закрывалась дверь. Да и предмет… снага-хай даже сдачу в магазине не считают нужным пересчитывать — при малейших сомнениях затевают драку с продавцом. Еще одна культурная, едрить ее налево, особенность.

В общем, с математикой у нас как-то не задалось. О том, чтобы вернуть Анну Павловну в острог, речи не шло — учителя о тамошней жизни ничего не рассказывали, но их общая манера при любом шуме рефлекторно втягивать голову в плечи говорила сама за себя. Однако я уже подумывала перевести женщину в нянечки к младшим и где-то найти другого учителя математики. Вот только нельзя сказать, что перед нашими дверями выстраивалась очередь кандидатов…

Впрочем, этот вопрос не горел, в основном мы худо-бедно справлялись. Я расслабилась настолько, что снова стала ночевать в мастерской Кляушвицов — нельзя же круглосуточно торчать на работе. Позволила Токс себя постричь, прибарахлилась по сезону, стала выбираться в лапшичную мастера Чжана, меня там уже каждая собака знала — как и везде в городе. Приветствия от едва знакомых и вовсе незнакомых людей и нелюдей, просьбы сфотографироваться, заинтересованные взгляды — ко всему этому я уже привыкла.

В последнее время меня стали считать еще и кем-то вроде невесты Мясника, хотя ни о какой помолвке мы не объявляли и даже не обсуждали ничего такого — просто гуляли по городу или рассекали на байке. Генрих вел себя сдержанно, и благо осенняя погода располагала к плотной закрытой одежде, мы избегали прикосновений к обнаженной коже друг друга — тут уже велик был риск не остановиться. Повторения истории с Аликом я не хотела, да и Генрих — не пацан-бродяга, тут все будет или всерьез, или… Мне еще нужно время, чтобы все для себя решить.

Так что в то воскресенье ничего, как говорится, не предвещало. Я посвятила утро упражнениям с катаной и отправилась в Дом ближе к обеду. По пути купила мороженое, ела его на ходу, вяло попинывая наваленные всюду опавшие листья.

И только в снажьем квартале почти физически ощутила разлитое в воздухе напряжение. Впрочем, никакого «почти», реально физически: настороженная тишина, тревожные шепотки, запах тревоги и ярости…

Отбрасываю мороженое и припускаю к Дому бегом. Там всем не до уроков. Группка старших ребят дежурит на крыльце. Ловлю напряженный взгляд Ежа, и он говорит странно низким голосом:

— Соль... нам кабзда. Опричные, ска, курсанты столкнулись с парнями Мясника. Покалечили двоих.

— Те… те самые опричники?

— Вроде другие... Да какая, нах, разница. Разбираться еще в их сортах… Все они одинаковы.

Прикусываю губу. Вот же дуреха — правда поверила, будто слово опричника чего-то стоит. Говорят же все кругом в один голос: псоглавым верить нельзя, потому что нельзя никогда.

Глава 12. Андрей. «Теперь я опричник, мама»

«В общем, тут все нормально, не волнуйся». Точка. «Андрей».

Пробегаю письмо глазами: ну да, нормально. В письме.

Я сижу за шатким столом, накрытым истертой пластиной из оргстекла, под стеклом — образцы заполнения бланков. Ручка без колпачка крепится к ножке стола бечевкой. Поронайское почтовое отделение. За спиной у меня местная бабка ругается с гоблиншей — тоже бабкой, нос которой торчит из крохотного окошка — насчет пенсии. Заклеиваю конверт.

Опричные кибертехнологии не предполагают взаимодействия с Земщиной. Вон Долгоруков звонил отцу — так его батя аж голограммой нарисовался. «Походил» вдоль плаца, головой в разные стороны повертел. Покивал со значением: «Да-а, сынок, служба — она такая, и я в такой сраке свое отслужил, крепись». Ну или не знаю, что он там нашему мажору втирал, да и батя ли это был? Может быть, секретарь какой-нибудь, «дядька». Я только издалека видел. В любом случае рожа у Долгорукова была недовольная. Не как у человека, которому помогли.

Ну а мой удел — письмо с почты. Шлепаю марку с профилем Иоанна Васильевича, выданную гоблиншей. С трудом выбираюсь из-за стола, все скрипит: пол, стол, стул, бабка, которую я потеснил и которая недоругалась. Бабка почти готова обрушить гнев на меня, но, глядя на серебристый шеврон в виде головы пса, молчит, поджав губы.

— Извините, — говорю я.

Кидаю письмо в облупленный синий ящик и выхожу на улицу. Ветрено, летит мусор. Впрочем, я уже выяснил, что по местным меркам это — не ветер. Привыкаю понемногу к Поронайску. И к форме.

Бидон с тягой я в тот раз спрятал у дороги, за километр перед поворотом на нашу бетонку. Там как раз стихийная свалка. На базу явился почти что без опоздания — в двадцать два с копейками. Грязный как черт.

Пакет с формой — ну и наушник, понятное дело — оставлял в супермаркете, том самом, где бидон покупал. В ячейке. Трэшово, да! Но пацаны сказали, обычно прокатывает. Когда нету связки, браслет-наушник все хуже работает, и никому до тебя дела нет. Главное — вернуться в срок. Вот и у меня в тот раз прокатило.

Куртку, джинсы, кроссовки — все пришлось выкинуть. Умылся кое-как — там же, в супермаркете, в туалете. Заскочил в последний автобус «до конечной». От конечной до базы бежал бегом — километров семь.

Ворота на КПП не открывались добрых пару минут, но наконец отворились со скрежетом. Дежурный — квадратный ефрейтор — с интересом меня оглядел, сверяя то, что он видел, с информацией на мониторе.

— Усольцев?

— Так точно.

Он покачал головой:

— Влетишь, дурак. За вид. За грязь!

Подтверждая его слова, камера под потолком опутала меня сетью лазерных линий, а в ухе пискнул возвращенный на место наушник.

— Ну и за опоздание.

— Так точно, господин ефрейтор! — нахватался у Федьки.

— Проходи.

Влететь я, конечно, влетел — но не так чтобы сильно. Меня даже лично никто не распекал. Так, насыпалось нарядов в контур. Ну а форму я сам вычистил — как только, так сразу. Я ж чистюля!!

И тот безумный день завершился, рассыпавшись в голове на отдельные фантастические картинки: медведь-зомби, лицо из дыма, Соль с катаной… Будто не со мной было.

Бидон с тягой меня дождался. Сегодня, отправившись в новое увольнение, я его выудил из серой от грязи покрышки, валявшейся на обочине, ягоды пересыпал в пакет — и опять двинул в Поронайск. На блошиный рынок — искать барыгу, которого подсказала Клара. С «аптекой» Бруня решил не связываться.

Барыга оказался кхазадом — ну а чо я ждал? А рынок — вот точно таким же, как у нас в Твери. Здесь — на огромных бетонных прилавках свиные бошки, здесь — в картонных коробках котята с цыплятами, здесь — тертые мужички продают запчасти, резиновые сапоги и значки. Кхазад был из последних.

Едва услыхав мой намек, он указал в сторонку лохматой бровью. Мы отошли, бородач взвесил в ладони пакет с черной ягодой и, не считая, сунул мне кошель денег, извлеченный из пиджака. Моя опричная форма нимало его не смутила.

Я торговаться тоже не стал, да и пересчитал только потом, попетляв между рядами. О, нашел отличие от Твери. Тут крабов продают!

Денег оказалось много. Я тут же взял новую куртку — такую же, как была, синюю с полосками — джинсы и кроссы. Кошель облегчился не сильно.

С краю рынка стояли киоски с кассетами и телефонами — и плоский кирпичный сарай с вывеской «Товары для самообороны», с тяжеленными закрытыми рольставнями. На вывеске изображен был ниндзя — кстати, с катаной. Ну-ну…

Мне, пожалуй, хватило бы теперь на трубу — и я подошел прицениться.

Телефоны лежали всякие-разные — точно из разных миров добытые. Новенькие и с трещинами, кирпичи и раскладушки. Цены подписаны были от руки, а для пущей красы в витрине промеж аппаратов вилась елочная гирлянда, которая тускло мерцала.

Окошко открылось, показался хитрый глаз гоблина:

— Интересуешься? Уникальное предложение, брат! «Алатырь три икс», почти новый! Себе хотел взять, поэтому на витрине нету…

— Не, — сказал я. — Не интересуюсь.

И пошел с рынка. «Брат», щас. Гоблинов я терпеть не могу, да и кхазадов не очень. А деньги еще пригодятся. Найду лучше почту.

И нашел.

***

У крыльца почты еще две бабки — движутся с разных сторон, как медленные акулы к старой лодке. Одна, завидев меня, улыбается и кивает мелко-мелко, вторая глядит неприязненно, будто сейчас проклянет. Двойственное у них тут отношение к опричникам. А ведь не снажьи кварталы — центр города.

Внезапно оживает наушник, который я воткнул в ухо, выйдя с рынка.

— Вызывает Паук, — информирует синтетический голос бесстрастно.

Что? Какой, блин, «Паук»? Что вообще происходит?!

— Э… Усольцев на связи, — говорю я.

— Андрюха! — вопит наушник знакомым противным голосом. — Ты где?!

— Кхм… А кто вызывает?

— Паук! Блин, ты чо, ты мой позывной не знаешь? Ганя! Сицкий!

— Чего надо?..

Сицкий, как и я, в увольнении. Только я его с собой брать не стал — нечего пацанам знать про тягу — и увязался наш Ганя за Долгоруковым и компанией. Те тоже отправились в город.

— Тут опять махач со снага! — орет Сицкий. — Прикинь!

— Где?

— У бара! Э… «Клешни и клюшки»!

— Адрес какой??

— Адрес? Блин… я хэзэ…

— Так выясни!!

— А, уже все… — судя по тону Сицкого, вряд ли он в гуще драки. Хотя слышу, как что-то гремит. — Уже все. Э… Наши победили…

«Наши» — надо полагать, Долгоруков со свитой.

— Ганя! — ору я на всю улицу. — А это какие снага — те самые?

Те самые, с которыми у нас договор. Через Соль. Условный, конечно же, договор, скрепленный словами одного только курсанта Усольцева.

Я рассказал про это своим ребятам — и очень, очень просил, чтобы Ганя довел до прочих. До Долгорукова.

— Не знаю! — орет наушник. — Может, и те… да какая разница! Они же все одинаковые!!

Даю отбой. Мне кажется — или где-то в соседнем квартале воет сирена скорой?

— Простите, — спрашиваю у первой бабки, — а вы не в курсе, где тут «Клешни и клюшки»?

Старуха таращится на меня перепуганно. Не в курсе.

Сирена меня подвела — бар оказался совсем в другой стороне. Тем не менее, когда я его отыскал, у входа действительно обнаружилась скорая помощь… и машина милиции.

В скорую грузят двоих: одного с окровавленной рожей, шатается, и второго, который как-то нелепо, но очень бережно держит руку, да и вообще весь… перекошенный. Оба — снага.

Опричники стоят в стороне — целые и с презрительными минами. Тургенев — с мокрыми волосами, а у Бурана словно бы пар из рта идет. Долгоруков скучающим тоном дает объяснения двум молодым — нашего возраста! — милиционерам. Примечаю, что все мажоры в парадных мундирах — хотя вообще-то их в город надевать не положено.

— …первые начали, — доносится до меня, — …в рамках самообороны… нет, магия не применялась… обращайтесь к командованию гарнизона… пишите официально: князь Долгоруков...

Сицкий мнется чуть поодаль от остальных и, едва завидев меня, бросается навстречу:

— Андрюха!

— Целый? — спрашиваю я у него.

— Ну… да.

Тут же подходит один из милиции — злой, насупленный:

— Принимали участие в инциденте?

— Я только что появился!

— Предъявите документ.

Блин, на кой ляд я приперся! Сейчас тоже в протокол впишут, доказывай потом, что не верблюд…

Сержант смотрит на меня требовательно-неприязненно, а Ганя — смущенно. Внутренне чертыхаясь, лезу в карман. С тягой бы еще сюда прибежал, дебил…

Милиционер и вправду записывает мою фамилию… куда-то.

Через пятнадцать минут нас всех отпускают. Облезлый милицейский внедорожник фыркает и укатывается прочь.

— Отметим победу! — провозглашает Долгоруков и снова оборачивается в сторону двери с вывеской «Клешни и клюшки». Меня он игнорирует.

Но на двери уже висит табличка «ЗАКРЫТО», и мне кажется, что внутри заметно перепуганное девичье лицо — официантка небось.

— Для нас откроют, — не допускающим возражения тоном бросает Лев и дергает ручку двери.

Заперто.

Снова дергает. Вот теперь на роже у Льва возникает злость:

— Горюнович! Давай как-нибудь…

— Да в смысле?! — ржет телекинетик. — Я же не вижу, чего там в замке. Я только дверь вышибить могу… вон, урной…

Урна лежит на боку, мусор — по всей улице. Кажется, ею уже что-то вышибли. Или кого-то…

Они совсем ни хрена не боятся, что ли?! Я задаю этот вопрос Сицкому.

— Да ты понимаешь, Андрюх, — шепчет тот, — наряды-то у нас и правда ерундовые… хоть за что. В увольнение без проблем отпускают, не дрючат, если задержишься. Сам этого не заметил разве?

— Заметил, — я слежу за действиями мажоров и выражением морды Льва. — Думал… повезло.

— Хрен там повезло. Мне отец намекал, когда отправляли сюда. Это такая местная гарнизонная традиция, сечешь? Неформальная. «Спартанские мальчики должны драться».

— Традиция беспредела? Снага калечить, бары громить? Чот перебор, нет? А нас как Ожегин на «Решете» гонял — это значит, «не дрючить»? А «банька по-опричному»?

— Ну… — смущается Ганя, — мы же тогда, наоборот… Отхватили. А не победили. И протекции такой у нас нет, как у… князя.

Мы оба глядим на хмурящегося Долгорукова: я — с ожиданием, а Сицкий… как будто с завистью! Меж тем князь решает вопрос о штурме кабака.

Что характерно, прохожих на улице никого, кроме нас. И машины здесь редко ездят.

— Да ладно, Лев, — неожиданно говорит Тургенев. — Ну чего там девчонок до истерики доводить. Хозяина-то нету, они же помрут со страху, если мы опять вломимся. Да и пиво я лично допил. Поехали в другое место.

— Ладно, вызывай тачку.

Ганя торопливо мне пересказывает, как тот же Тургенев окатил одного из снага грязной водой из ведра, спровоцировав драку. Ясно.

Впечатывая в пыльный асфальт каблуки, иду к мажорам. Ганя семенит сзади.

— Пацаны, — миролюбиво говорю я, хотя самого коробит. — Вы не лезли бы к снага. А? По-нормальному прошу.

Мягко вскидываю руку, предупреждая реплику Бурана.

— Ну просто нам всем тут жить. А где живешь — не гадь. Всем же лучше будет.

— Это ты нас гадами назвал? — изумляется Буран.

Но Долгоруков, глядя в глаза, тянет с улыбочкой:

— Понимаю, что ты о них беспокоишься, Усольцев. Как-никак, родственники.

— По матери, — радостно добавляет Горюнович, и все ржут.

Н-да, эффект моего обращения предсказуем. А вот мое следующее действие — нет. Даже, честно говоря, для меня.

Горюнович получает в открытый рот струю газа. Долгоруков — в глаз. И Бурану с Тургеневым достается.

Как хорошо, что я взял на рынке этот баллончик. И не просто в карман положил, а уже распаковал и опробовал в кустах. Струя норм!

Баллон, конечно, девчачья тема. Собственно, у Лидки в Твери был такой же: я же ей и купил, и научил пользоваться. Красный, весь в иероглифах, по-нашему только две буквы — «CS». Только здесь, в Поронайске, стоил дешевле в три раза. Поэтому я и не смог пройти мимо, увидев в витрине… взял на память, а он тут же и пригодился.

Вообще, это, собственно говоря, и не оружие даже — так, фактор неожиданности, если повезет. После его применения либо убегать, либо бить. Как говорил мой тверской кореш Саня, «сначала залить газом, а потом набить рожу». И надо сказать, баллон Саню выручал не всегда. Бывало, он и сам отхватывал; «залить газом» — это грознее звучит, чем работает.

Но для мажоров оказывается самое то. Не знаю, есть ли зачет «Применение магии в условиях распыленной раздражающей взвеси», но если есть — парни бы его завалили. Да и не только магии. Применять сейчас что бы то ни было — уклонение от удара, например, — они явно не готовы. Чот совсем дворяне уличной драки не нюхали… ну вот, понюхали, получается.

Бью сперва Горюновича — самого опасного. Резко в нос, чтобы не очухался. И следом — тяжелый в челюсть. Отскок, разворот. Теперь рядом Буран с Тургеневым. Наш Морозко выставил руки, но совсем бестолково. Ужас-с-сный газ-з!.. Сбиваю руки, достаю в печень. Хватит.

Тургенев всю эту секунду не делает ничего — ну и дурак. Всовываю корпусный под ребра — есть контакт! И по челюсти… И назад, назад, прочь от группы. Я этих троих лосей не завалю — нечего и пытаться. Задача — ошеломить и отступить прочь, оставив за собой последнее слово.

Так, стоп, а где Долгоруков?

Лев, ухватившись за перила крыльца, блюет. Не хуже, чем я в Хтони. Только, мм… я там с гнилым медведем сражался, а он… так, газку хватанул.

— Я их сглазил, — шепотом вопит Сицкий, но чтобы никто из мажоров не видел. — Все, все! Валим, Андрюха!

Что валить пора, Ганя тонко чувствует. Один против четверых — расклад гнилой, как тот самый медведь. Даже с Сицким. Но и слишком поспешно сваливать — обнулять победу. Надо как бы неторопливо. Небось не полезут, пока не прокашляются…

— Говно вы, а не спартанские мальчики, — говорю я дворянчикам, и мы с Ганей начинаем пятиться. С достоинством.

— Сказал же — хотел по-нормальному! — провозглашает Сицкий как бы мне, но на самом деле — мажорам. Оставляет себе пространство для дипломатии.

Когда мы удаляемся метров на тридцать, из-за угла медленно выкатывается автомобиль. Слава богу, не полицейская тачка. Желтое такси с шашечками: видать, кто-то из наших противников вызвал еще до замеса. В другое место ехать. Ага.

Притормаживает, но не останавливается.

Долгоруков машет рукой, тянет из внутреннего кармана кошель, трясет им. Пара монет выскальзывает и катится по асфальту, присоединяясь к тому, что Горюнович натряс из урны и что наблевал сам Лев.

— Опричников не повезу! — рявкает из окошка водитель. — Ни за какие деньги!!

Виляет, объехав Льва, который выбрел на центр улицы, и втопив педаль тока, пролетает мимо нас с Сицким.

— Ур-роды, — доносится из окошка.

***

Покуда бредем на базу, Ганя все восторгается, как мы «вдвоем» ушатали четверку мажоров:

— Фиганул из баллона ты, конечно, вовремя! Я же как раз на него порчу навел, чтобы он рот открыл…

С каждым разом вклад Гани в победу выходит больше и больше. Наконец, он переключается на другую тему:

— Слушай! А ты же с Бураном еще позавчера порамсил, да? Из-за Варьки.

— Вари, — говорю я.

Всегда удивляюсь, когда выясняется, что наши аристократы знают словечки типа «рамсить». Хотя давно понял — отлично знают. У них в одной речи будет и «сударь, извольте дать объяснения», и тут же — «чо, берега спутал, пес?» Хотя «пес» тут типа не оскорбительное… Никак не привыкну.

— Отстань, Сицкий. Не твое дело… собачье.

Гане все не дает покоя история, как я — действительно из-за Вари — закусился с Бураном, а он не видел.

А дело было обычное: занятие по курсу уставов в учебном корпусе… и в перерыве по коридору — мимо открытой двери — идет Варя. Пацаны, конечно, не упустили случая высказаться — старших-то в аудитории нет, только мы.

Ну а Буран совсем страх потерял: выскакивает и чешет по коридору за ней. А я понимаю: они, получается, оба — в сторону уборных. А там камер нет. Тоже встал, пошел. А потом и побежал. Потому что вижу: этот урод Варю к стенке прижал — и рука характерно так в стену уперта, прямо возле ее лица… можно рот закрыть.

Не знаю, что он собирался сделать. С одной стороны, мы на территории гарнизона, службу несем. С другой — камер нет, мужской сортир — вот он, Варя — крепостная. Короче, даже вникать не хочу в эти гнилые расклады.

Просто подскочил, сразу бить не стал — так, потолкались.

Буран остерегся в драку лезть, ушел. Напоследок рыкнул:

— Сам хочешь? Не мешаю, тоже мне, сокровище выискалось... Только будь готов: от нее потом не отделаешься. Они, крепостные, знаешь, какие цепкие?

Варя аж вздрогнула, будто в больное место ткнули. Буран исчез уже, а она головой мотает:

— Я с такими, как этот, не связываюсь. Ведь столько историй было! От мага из благородных залетишь — исчезнешь. Кланы своими генами не разбрасываются… А ты же из Земщины, да?

— Да, — говорю.

— Спасибо… Ты же — Андрей? Я послезавтра вечером в Штабе буду… порядок наводить. Приходи, если получится…

Послезавтра — это сегодня. Но Гане об этом знать не надо.

***

На базе пахнет гудроном и гречкой. Вахмистр на КПП даже не поднимает глаз — «увольнительные» возвращаются пачками, вечер в разгаре. Меня потряхивает: то ли еще не отошел после драки, то ли по иной причине.

Говорю Гане, что сначала загляну в душ, потом доберусь до казармы. Он лишь хмыкает: «Понял», — и сворачивает к корпусу. Я же направляюсь в другую сторону — к Штабу, он же административный корпус.

Наверху светится несколько окон. За углом — служебный вход, через который днем в библиотеку и учебную комнату доставляют воду, бумагу и хозку. Обычно дверь заперта, но сегодня выходной, и похоже, дежурный пренебрег своими обязанностями.

Неприметно проскальзываю в щель — и вот я уже внутри. В этот раз «пес» отчего-то молчит про «контроль допуска» — вот и славно. Бесшумно поднимаюсь наверх, туда, где горел свет.

Коридор второго этажа узкий и темный. Слева — стеклянная дверь в библиотеку. Дальше льется свет из аудитории с табличкой «Стратегия взаимодействия в смешанных группах». Витиеватое название для обычной учебной комнаты, где мы с Рокотовым когда-то разбирали схему на доске.

Осторожно заглядываю внутрь. За партой у окна в пол-оборота ко мне сидит Варя. Вижу только ее хрупкие плечи и светлые волосы.

— Чего встал? — спрашивает она, не оборачиваясь.

На ней серый форменный фартук поверх легкой блузки. На столе — стопка бумаг, тряпка и пластиковый контейнер с недоеденным яблоком.

Делаю шаг внутрь. Варя ставит кружку и поднимается. Наконец смотрит мне в глаза.

— Я думала, ты сейчас в казарме, — тихо произносит она. — Не придешь...

— Конечно, я пришел.

Медленно приближаюсь. Варя смотрит на меня снизу вверх, но не отступает. Шепчет:

— Если нас тут увидят...

— Не увидят, — отвечаю я неожиданно низким, почти хриплым голосом. — Здесь никого. Сегодня выходной. Мы одни в корпусе.

Почему я ей это говорю? Это же она меня сюда позвала… Потому что так надо.

Она дышит чаще, снова отводит взгляд, словно еще колеблется, не решаясь.

— Варя. Я просто хочу... быть с тобой.

Молчание. Затем она сама делает шаг навстречу. Вплотную. Ресницы дрожат, едва заметный кивок — ни да ни нет.

Касаюсь ее плеча — осторожно, чтобы не спугнуть. Теплая. Не отстраняется. Провожу пальцем по шее. Варя сглатывает.

— Я знаю, что тоже тебе нравлюсь, — говорю тихо, скорее надеясь, чем утверждая.

Вместо ответа она кладет ладонь мне на грудь. Рука слегка дрожит.

— Тут нельзя, — шепчет, но остается неподвижной.

Киваю:

— Нельзя. Только если ты действительно хочешь.

Тишина. И затем — едва уловимый кивок.

Ткань блузки мягко струится под пальцами. Касаюсь пуговиц — Варя вздрагивает, но не останавливает меня. Одна, вторая.

Когда блузка расстегнута, она поднимает голову. Взгляд серьезный, в нем лишь напряженность и решимость.

Веду пальцами по ее коже — от ребер вниз. Варя прикусывает губу. Затем стягивает с меня китель. Расстегиваю ремень — он глухо лязгает в тишине этого странного класса с пустыми партами и запахом влажной тряпки и мела.

Притягиваю Варю ближе. Щека теплая, волосы пахнут горьковатым ароматом. Она сильнее, чем кажется, под ладонью ощущаются напряженные мышцы. Все это — подлинное, настоящее.

Прижимаю ее к доске — без грубости, но уверенно. Рука на стене рядом с ее лицом. Варя дышит часто. Целую ее. Блузка соскальзывает, обнажая плечи. Она тянет мою майку вверх — резко, словно боясь передумать. Ногти царапают кожу.

Садится на край стола. Встаю ближе. Варя тянется ко мне, смотрит прямо в глаза. Ни стыда, ни страха — лишь решимость и азарт, как перед прыжком. Подается навстречу.

Стол поскрипывает. Дыхание в унисон. Движения резкие, отчаянные, будто нам отпущено мало времени, будто вот-вот нас прервут.

Никаких слов. Только дыхание, шорохи, приглушенные звуки. Закрываю ее губы своими — не из страха быть услышанными, а от желания быть еще ближе.

Она крепче прижимается, цепляется, выгибается — и я почти теряю самообладание. Но сдерживаюсь. Мне важно, чтобы ей было хорошо. Так же, как в бою — каждое движение выверенное. Все стремительно, но подлинно.

Варя сжимает мое запястье, обвивает меня ногами — и в этот момент за окном что-то глухо гремит. Может, грузовик на плацу. Может, небо.

И я больше не сдерживаюсь.

Варя вскрикивает — и я мягко закрываю ей рот ладонью. Она принимает это — таков наш негласный договор.

Когда все завершается, она лежит на столе — еще прекраснее, чем прежде. Отстраняет меня, садится, поправляет блузку. Я нахожу китель, встряхиваю его. Одной пуговицы не хватает. Ничего страшного.

— Если кто узнает — мне конец. Правда.

— Никто не узнает, — отвечаю. — Никто не должен.

Думаю: верные ли слова выбрал? Но она кивает.

— Все в порядке? — спрашиваю. — Все хорошо?

Она снова кивает, но отводит взгляд.

С улицы доносятся голоса.

— Варя... — начинаю я. — Мы теперь...

— Андрей, — шепчет она, — Андрей. Тс-с.

Прижимает палец к моим губам:

— Я же крепостная.

— Ну и что, Варя? Мне все равно.

— Андрей... ты не понимаешь.

— Так объясни.

— По документам — я принадлежу хозяйке. Пока не отработаю долг семьи, не заплачу выкуп. Мы... взяли в долг. Потом умер отец. Потом мать. Осталась я.

— И сколько тебе отрабатывать?

— Много. Челядникова за меня платит: еда, жилье... одежда. Поэтому сумма почти не уменьшается.

— Это же рабство.

— Это контракт. Я сама его подписала. Мне тогда было пятнадцать. И либо так, либо...

Смотрю на нее, потом на окно. Бледный свет, тень от перекладины.

— Значит, выкуп. Так все-таки сколько?

— Андрей, ты не сможешь.

— А если попробовать?

Она прижимается ко мне. Затем отстраняется, всматривается в мое лицо:

— Андрей, не надо. Не вмешивайся. Просто будь пока рядом. Хорошо?

Молчим. На стене доска. На окне — штора, которую мягко колышет сквозняк.

Провожу пальцами по Вариному бедру.

— Ну, тогда?..

Она снова откидывается, слегка улыбается. Разводит ноги:

— Только нежно.

— Я понял.

Целую ее. Уже без спешки — просто остаюсь рядом. Рядом — и с ней.

Под окном раздаются шаги. Кто-то грузно проходит мимо.

Но здесь и сейчас только мы, и никого больше.

Глава 13. Соль. Вероятности сплетаются в неизбежность

— Значит так, — решительно говорит Клара. — Собираем вот эти камни и несем с собой. По четыре штуки, не меньше.

Шик-блеск, камешки-то по паре килограмм каждый! Не осиливаю придержать при себе свое ценное мнение:

— Я поняла! Когда на нас нападут мертвые медведи, мы эти камни выкинем, нам станет хорошо, и мы ка-ак убежим!

Клара бросает на меня уничтожающий взгляд:

— Пошути мне еще! Знаешь, сколько таких шутников здесь мертвых медведей кормит? Причем до сих пор.

Хлипкий на вид эльф Мотя с рассеянной улыбкой нагружает себя чуть ли не десятком камней. Мрачный Мясопродукт старательно следует его примеру. Нахрена этот гений с нами поперся, я вообще не понимаю. Надо же так любить деньги… Должен благодарить Основы, что его в прошлый раз не вывели на чистую воду и совершенно случайно не оставили тут кормить мертвых медведей. А с тех пор ситуация накалилась. На днях видела на торговой улочке, как на всех лавках вдруг стали опускаться жалюзи — почти синхронно, минутой раньше, чем из-за угла вышла троица хмурых парней в черной форме с собачьими головами. Оскорбление опричника тянет на государственное преступление, а тут — просто магазины закрылись на перерыв, и так совершенно случайно совпало, что все сразу. Поэтому я бы на месте Мясопродукта держалась подальше от сталкеров… да вообще ото всех нормальных разумных. Ладно, раз уж он тут, надо бы с ним переговорить с глазу на глаз — вот только Клара не любит, когда группа растягивается.

Да и Моргот с ним, с этим приблудным опричником. Можно же хотя бы в Хтони отдохнуть от этих разборок! В прошлый раз я про Хтонь поняла только то, что ничего про нее не поняла, а сейчас… на каком-то уровне она ощущается как дом. Да, тут каждая тварь норовит тебя сбить с ног, придушить и пожрать, причем в произвольной последовательности. Но хотя бы в открытую. Хтонь не знает предательства, она сразу честно против тебя.

Сейчас мы идем через лес, полный светящихся лишайников и причудливо изогнутых грибов кислотной расцветки. В прошлый раз шли тем же маршрутом, но пейзаж разительно отличался. Обычный был лесок, безо всех этих психоделических декораций. Хотя мы тогда тащили центнер Мясопродукта, не до любования пейзажами было… Говорят, Хтонь откликается на страхи и желания тех, кто приходит в нее. Но со сталкерами это обсуждать нельзя — плохая примета. Эти слова в простоте не скажут, для них любой чих — примета, и всенепременно плохая.

Лес сменяется гладким черным болотом. Через него ведет тропинка — где сплошная, а где цепочка кочек. Вот весело будет по ним сейчас скакать бешеной козой! Камни в сумках — это, получается, чтобы наверняка пойти на дно, если поскользнешься или оступишься. Без лишних, значит, мучений.

На лице Клары проступает сомнение. Она поворачивается к Моте:

— Двое мокроухих. Думаешь, стоит с ними через Гладь?

Это мы с Мясопродуктом мокроухие, что ли? Эй, мы же оба уже второй раз в Хтони!

— Обойти все равно не получится, — безмятежно лыбится Мотя. — С юга миграция, с севера мох бесится…

Клара смотрит на нас с сомнением, потом машет рукой:

— Идем! Только спокойно, поняли меня?

Не знаю, поняли или нет. Но что-то уточнять бесполезно. Плавали, знаем — плохая примета.

Болото блестит — ни дать ни взять черное зеркало. Поначалу его окаймляет мертвого вида лес, а потом он пропадает из виду. Мы оказываемся посреди безупречно ровной глади — идеальные мишени. Плечи уже даже не ноют, а просто немеют — Клара и без того заставила тащить с собой чертову прорву барахла, а тут еще и камни… Хорошо хоть тропа оказывается более проходимой, чем выглядела.

Странно, что у болота нет запаха — никакого, совсем, будто это не вода с разлагающейся органикой, а в самом деле зеркало. От нечего делать рассматриваю наши отражения — вроде как прямо таращиться на других неприлично, да и тоже наверняка какая-нибудь плохая примета.

Клара прет танком, выражение лица соответствующее — решительное и одухотворенное такое. Мотя выглядит расслабленным — надеюсь, это означает, что прямой опасности он не чует. Мясопродукт тащится в хвосте, он насуплен и мрачен. Забавно, на нем та же синяя с белыми полосами куртка, в которой он в прошлый раз принимал болотные ванны, вот только выглядит она совершенно новой — у них в опричнине что, и прачечные магтехнические? Что вообще там происходит, чему этих несчастных курсантов учат на краю света — со снага-хай махаться?

Пока я смотрю, отражение Мясопродукта Андрея плавно, но быстро меняется: теперь на нем уже мощная броня в камуфляжных разводах, а в руках — странного вида штука... По форме — как сложенный зонтик, но изящная, в орнаментах вся… явно не серийное производство. Что за хрень, зачем она нужна среди болот? Отражение Андрея поднимает штуку и целится аккурат мне в спину. Оружие? Так, стоп, это морок, тут все не взаправду! И все же оборачиваюсь.

Это не морок! Броня, оружие — все на самом деле! Андрей целится в меня, его тупое лицо ничего не выражает. Немыслимо плотный луч света летит мне в грудь. На рефлексе прыгаю в сторону, прямо на зеркальную гладь — и проваливаюсь в нее.

Кто-то кричит, в воздухе свистят камни. Судорожно дергаюсь, но ледяная вода парализует тело и тянет вглубь — словно что-то обвило ноги. Оттолкнуться не от чего, держаться не за что. Отчаянно вдыхаю воздух напоследок и тут же винтом ухожу ко дну.

Испугаться толком не успеваю — пару секунд спустя рюкзак резко дергается вверх, вытягивая меня за собой. Не сам по себе — Андрей держит его здоровенной своей граблей. Аккуратно ставит нас с рюкзаком на соседнюю кочку. Тяжело дышу, пытаюсь пошевелить замерзшими мышцами — вроде понемногу отходят.

Клара и Мотя сосредоточенно, с силой бросают камни в воду, которая больше не напоминает зеркало. Странное какое занятие.

— Эй, ты чего? — спрашивает Мясопродукт. — За каким фигом вдруг прыгнула туда?

Смотрю исподлобья. Конечно же, нет на Андрюхе никакой брони — та самая синяя куртка, теперь рукава по плечи мокрые. В руках тоже ничего. Морда простодушная, встревоженная.

— Да так, — бурчу, — померещилось.

— Уходим, быстро! — отрывисто командует Клара.

Больше я на отражения не смотрю. В мокрой одежде холодно, но тиной от нее не пахнет — словно вода в болоте дистиллированная. Как только болото остается позади, наскоро переодеваюсь — с Кларой не забалуешь, она каждого заставила взять с собой запасную одежду и даже обувь, причем лично проверила, что все упаковано в герметичный мешок. Действительно, глупо было бы пойти в одно из самых опасных мест на планете и в результате помереть от простуды.

Теперь мы идем уже по широкой лесной просеке — откуда она тут только взялась? Не выдерживаю и догоняю Клару:

— А почему нельзя было предупредить? Ну, про Гладь.

Клара усмехается:

— Сказать «на отражения не смотреть, чего попало не думать»? Тогда бы вы оба такого тут набоялись на мою голову… На Гладь, если с мокроухими, завсегда надо выходить с тем, чем можно разбить отражения. Пока они не заместили того, кто отражается. Ладно, не дрейфь — Гладь только мокроухих любит, а кто ее хоть раз прошел, тому она уже не шепчет. В отличие от многого другого… Смотри в оба.

— Некоторые верят, будто Гладь предсказывает будущее, — бормочет Мотя.

— Ты-то хоть не говори под руку! — одергивает его Клара.

Старательно таращусь по сторонам, хотя пронизанная солнечными лучами березовая роща никаких подозрений не вызывает. Ну, если не считать того, что она летняя — в Поронайске-то живописная золотая осень стремительно сменяется унылой черной. В термобелье ощутимо становится жарковато.

Нет, я все, конечно, понимаю про лидерство и дисциплину — но Клара все-таки достала постоянно всех затыкать. А впрочем… я долго делила мастерскую с кхазадом и эльфийкой и выяснила, что у эльфов слух почти такой же острый, как у нас, а вот у кхазадов — почти такой же хилый, как у людей. Очень тихо говорю Моте:

— А ты чего, веришь в предсказания будущего эти все?

Мотя отвечает так, что слышу только я:

— И хотел бы не верить. Только я и сам немного Mólanor… прорицатель. Это у меня от бабушки.

— О, можешь предсказать мне что-нибудь хорошее?

— Liri, я бы с радостью. Только это так не работает. Иногда вероятности сплетаются в неизбежность, и тех, кто к ним восприимчив, просто… озаряет. Это как реклама в торговом центре — нельзя ни сменить канал, ни выключить. А хотелось бы, потому что… прорицание редко приносит добрые вести.

Да уж, тут не поспоришь… Клара нехорошо на нас зыркает, и мы с эльфом дружно затыкаемся.

Роща сменяется открытой местностью, и я подпрыгиваю: поле выглядит черным и блестящим. Это тяга! Она растет тут сплошным ковром — можно просто зачерпывать горстью. В прошлый-то раз мы замучились ее выискивать по одной бусинке-ягодке…

Клара и тут недовольна:

— Это выброс… Собираем, быстро. Не расслабляемся!

Да уж, расслабишься тут у вас… Впрочем, собирать тягу сейчас несложно — Клара раздает всем специальные приспособления с решеткой и удобной ручкой, так что можно просто черпать бусины и ссыпать в контейнер. Заодно нахожу возможность подползти к Мясопродукту, когда нас отделяет от остальных шагов двадцать. Спрашиваю негромко:

— Слышь, а что там у ваших вышло со снага Мясника? Мы же договорились, что мир!

Андрей обиженно сопит, потом все же нехотя отвечает:

— Наши — они бывают разные, Соль… Я им говорил, предупреждал, что так лучше для всех будет. Но не все меня слушают. Высокородные придурки вообще никого не слушают.

— Высокородные? — что-то здесь не сходится. — Ты не обижайся, я думала, вы сюда… ну как сказать… высланы не за выдающиеся таланты и примерное поведение. Все знают, что Сахалин — это вроде опричного штрафбата или просто отстойника. А что в наших пердях делают… высокородные? Они натворили что-нибудь?

— Не знаю, — хмурится Андрей. — Не думаю. Рейтинги у всех нормальные вроде, за серьезные дисциплинарные нарушения их бы снизили. Я точно ничего не отчебучил, не успел просто — инициировался и почти сразу сюда.

— Но почему? Зачем эти твои высокородные… здесь? И ты тоже?

— Да ну не знаю я! — вскидывается Андрей. — Отвяжись уже, а?

Строю страшное лицо. В гробу я видала его опричные секретики! Если б только они не затрагивали меня и моих ребят…

— Эй, мокроухие, отставили базары! — шикает Клара.

Контейнеры наполняются с радующей душу скоростью — в прошлый раз мы набрали едва ли треть. Замучаемся это тащить, конечно, ну да своя ноша не тянет, тем более что камни Клара разрешила наконец выкинуть. Зато теперь заживем! Тут, кажется, на месяц наших текущих расходов и еще на премии персоналу останется. А может, и пуховики закупим на зиму.

Пресекаю эти сладкие фантазии. И без Клары понятно, что делить шкуру неубитого медведя, хоть бы и мысленным путем — плохая примета.

Наконец Клара объявляет перерыв и раздает бутерброды. Они с Мотей склоняются над самодельной картой — прощупывают обратную дорогу. Я приваливаюсь спиной к нагретому солнцем мшистому камню, с удовольствием вытягиваю ноги и прикрываю уши шапочкой. За сутки в Хтони полноценно поспать не получается, но вздремнуть иногда можно.

Не всегда, правда. Вечно кто-нибудь лезет с разговорами — не спутники, так…

— Ты не против, если мы поговорим?

Он сидит на соседнем камне — невнятная фигура в просторном балахоне с капюшоном, бросающим густую тень на лицо. Пошловато, но мне ли быть в претензии — я сама его таким визуализировала. Это та самая сущность, которая в начале лета поставила меня на ноги после нападения жуков. Он тогда обещал, что не станет больше вмешиваться в мою жизнь. Но что-то подсказывало мне всю дорогу, что просто так он не отвяжется.

— Раз уж все равно спокойно поспать мне не судьба… что хочешь сказать?

— Помню, что обещал не вмешиваться в твою жизнь, — зараза, он же еще и мысли читает. — Но тебе самой не кажется, что ситуация несколько странная? Ты пробираешься сюда, словно воровка — кривыми глухими окольными тропами. Подбираешь жалкие крохи, когда все это принадлежит тебе по праву рождения. Ты могла бы быть здесь владычицей. А вместо этого сражаешься с тварями, которые созданы, чтобы служить тебе. И не так уж, между прочим, эффективно сражаешься. Запросто можешь погибнуть. Нет-нет, я не давлю и не манипулирую…

— Хах! Конечно, я рождена на свет, чтобы быть владычицей этих мест, и все эти хтонические сущности будут лежать у моих ног, словно верные псы! Для этого нужно всего лишь — дай угадаю! — навечно поступить к тебе на службу? Принадлежать тебе душой и телом? Бесплатно, прямо сейчас, без регистрации и СМС? Извини, это я о своем… Нет, тут ты коннотации вряд ли отследишь, и вообще — задрал уже мысли читать.

— Ты видишь меня просто очередным претендентом на то, чтобы пользоваться твоими талантами в собственных целях, — в голосе безликого прорезается печаль. — Мир света сделал тебя такой, дал тебе именно этот опыт, научил бояться собственной тени. Но подумай сама — зачем мне это? Ведь все твои таланты — только тень моих собственных. Кстати, ты не освоила и малой доли того, на что способна. Я мог бы научить тебя. Открыть то, что уже есть у тебя внутри. Просто так, безо всяких обязательств.

— Ну да, ну да… Только с каждым следующим уровнем постижения тени я буду все хуже переносить свет и испытывать все меньше эмоций? Потом постепенно забуду, почему не хочу убивать, почему пытаюсь кому-то помочь, почему вообще все эти разумные имеют какое-нибудь значение? Ведь так?

— Ты вернешься к своей настоящей природе.

— А можно, ять, я сама стану решать, какая моя природа настоящая, а какая — поддельные елочные игрушки?!

— Ты такой подросток, — по интонациям ясно, что безликий улыбается где-то под капюшоном. — Я извлек это понятие из твоего жизненного опыта... Подросток. Естественная фаза развития — идти против всего, что тебе присуще.

— Давай ты мудрого родителя не будешь из себя строить…

Пытаюсь сердиться, но, если честно, все это просто смешно, и я прыскаю в кулак. В конце концов, ничего плохого эта безликая хтонь мне не сделала. Что, в общем-то, я мало о ком могу сказать с уверенностью.

Почти против воли в памяти всплывает Мясопродукт мой Андрей в том облике, каким его отразила Гладь. Броня эта, я вроде и не видела такой... И оружие — оно как будто слишком… детализированное для случайной фантазии. Казалось бы, почему было не представить себе обычный пистолет? А тут что-то вроде жезла, тонкое сплетение металла и дерева… очень изящная работа. Выглядела эта фиговина старой, древней даже, но при том была в отличном состоянии.

Но ведь… ничего этого не было, правда?

— Это же неправда, что Гладь предсказывает будущее?

— Сложно сказать, — раздумчиво отвечает безликий. — Будущее — это тень от наших поступков. Предсказания — игра света в этой тени.

— Ой, ой, давай еще и ты будешь поражать меня мудростью из статусов «ВКонтакте»… то есть «МыВместе»! Происходит то, чего я не понимаю. Мне трудно, мне страшно, я черт знает почему отвечаю за почти сотню детишек и, честно, не знаю, как мы из этого всего дерьма выпутаемся — а ты будешь приходить иногда и пафосно изрекать банальности! Это так замечательно помогает!

— Нет, нет, — шепчет он. — Я знаю, милая, знаю. Позволишь коснуться тебя? Совсем чуть-чуть.

Всхлипываю и киваю обессиленно. Чуткие призрачные пальцы касаются затылка, шеи, плеч. Разминают напряженные мышцы, расслабляют, позволяют откинуться назад…

— Беда в том, что мы были разлучены столько времени, — шепчет безликий. — Теперь ты слишком вовлечена в дела света. У меня нет способов донести, как много ты значишь для тени, как много тень может значить для тебя. Это твоя жизнь и твой выбор, милая, я не смею вмешиваться…

— Ой, да поговори мне тут, не смеешь… Они чуть меня не сожрали, эти призраки.

— Хтонь — территория абсолютной свободы, милая. Вы в своем разумном мирке и представить себе не можете такой свободы. Они свободны на тебя нападать, ты свободна сражаться за то, что считаешь важным, а я... свободен бессильно наблюдать, не имея твоего разрешения тебя защитить. А хуже всего те, кто приходит извне… они называют себя разумными. Здесь была пролита кровь, причем так, что это поразит многое и многих…

— Это что еще значит?

— Боюсь, милая, ты скоро узнаешь. Но я обещал не вмешиваться. Скажу тебе одно: в любой час, когда бы ты ни была готова, войди в собственную тень — и с этого мига никто не причинит тебе вреда, ты будешь только собой, только среди своего. Все прочее станет неважно, вот увидишь.

Призрачные пальцы нежно и бережно разминают застывшее тело, и сейчас не хочется верить никому — только им.

— Хотел бы я защитить тебя, — шепчет безликий. — Хотел бы укрыть от всего. Хотел бы показать тебе мир теней, частью которого ты рождена. Но это возможно, только когда ты сама решишься. А теперь тебя зовут.

И действительно.

— Атака! В круг! Соль, едрить твою Илюватар!

Пора просыпаться.