Сильнейший из магов

Глава 1

Он точно помнит, как упал с крыши. Хотел спрыгнуть, испугался, передумал, но поскользнулся и все равно полетел вниз. Тупая смерть. Такая же тупая, как и вся его жизнь. Но почему же тогда сейчас он лежит на мягкой траве, в тени дерева? Почему по лицу гуляют солнечные лучи, с трудом пробившиеся сквозь густую листву? Почему кожу ласкает теплый ветерок, пахнущий свежестью и спокойствием? Если это загробный мир, то почему ощущается таким реальным?

Поскользнулся и упал. Какое же он все-таки жалкое ничтожество. Даже умереть нормально не смог. Мать была права.

На глаза наворачиваются слезы. Он поворачивается на бок и скукоживается в позу эмбриона, чтобы прорыдать так пару часов. Как делает всегда, когда одолевают мысли о собственной никчемности и бесполезности.

Всхлипы. Громкие, жалкие и… чужие? Тут есть кто-то еще?

Он резко садится и осматривается. Никого. Только дерево за спиной и зеленое поле кругом. Хотя вон там, справа, вроде бы деревня. И всхлипы прекратились.

Прячется за деревом? Возможно, вон оно какое большое, широкое, явно старое. И от корня кустарником пошли новые ростки. Отличное место для пряток, точнее, единственное в этом поле.

— Здесь кто-нибудь есть? — вопрошает тонкий детский голосок. Совсем незнакомый.

Но это ведь он спросил. Почему его голоса не было слышно? Что вообще происходит?

И почему его руки такие маленькие? И ноги тоже слишком тонкие и безволосые. И еще кое-что маленькое и безволосое… Хороший же размер был! Блин, а вот это действительно обидно. Будто владелец тела вовсе не подросток, почти достигший совершеннолетия, а… ребенок. Маленький ребенок.

— Серьезно, мать вашу? — возмущенно пищит все тот же голосок. — Ну и что теперь делать?

Долго думать не приходится. Вновь оглядываясь, он видит, как со стороны деревни к дереву идут люди. Много, не меньше десятка, а может и больше. А он тут голый на траве сидит. Позорище.

Приходится быстро вскакивать и прятаться за пресловутое дерево, кустами прикрывая голую детскую попку.

Чем ближе подходят люди, тем тревожнее. Дерево, конечно, большое, особенно для ребенка, но какова вероятность, что его не будут обходить и обыскивать? Ростки от корня слишком тонкие и ничего толком не скрывают. Залезть наверх тоже не получится. Нижняя ветка слишком высоко, этими мелкими ручонками не дотянуться. И не допрыгнуть. Черт, угораздило же!

— О Великий Каин! — слышится из-за дерева возвышенный голос мужчины. — Одари нас милостью и дозволь узреть тебя!

Каждое слово — неприятным холодком по спине. Зачем так до отвращения пафосно? И это типа… вы так к дереву обращаетесь?

В принципе, в мире куча дебилов, которые вполне могут поклоняться дереву. Но как дерево должно им ответить? «Дозволь увидеть тебя». Как будто и так не видно. Да оно издалека в глаза бросается. Не маленькое все-таки. Да и одно на всем этом поле. Странные какие.

А пауза-то затягивается. Из-за дерева начинают слышаться шепотки. Неужели, кто-то задается теми же вопросами?

— О Сильнейший из магов! — еще громче и пафоснее восклицает тот же мужчина. Будто пытается до кого-то докричаться. — Мы, верные слуги твои, ждали твоего появления многие годы! Яви себя миру, как было обещано!

Чего? Так они не с деревом пришли поболтать? Сильнейший из магов. Получается, тут есть магия? Он умер и попал в другой мир с магией. Как в каком-то фэнтези про попаданца! Ладно, хоть не под грузовиком скончался по традиции.

— В древних писаниях сказано, — разглагольствовал мужик, — что ты явишься к нам в третий день от полной летней луны под кронами сего древа. Пришло время, и мы ждем тебя, Великий Каин.

Ого! Целое пророчество о его появлении. Точно фэнтези. Глупо и дальше прятаться за деревом, которое обозначено в их древних писаниях как место рандеву. Но зачем им голозадый ребенок? Еще и в качестве сильнейшего мага. Он ведь не маг. Наверное.

Сложно быть хоть в чем-то уверенным после таких новостей.

Он вдыхает поглубже и решается показаться. Он выглядывает из-за дерева и видит мужика в каком-то бежевом балахоне. А за ним еще десятка два людей, мужчин и женщин. Кто-то сильно младше, кто-то старше. Но все в таких же балахонах. Мужик смотрит куда-то вверх, на листву, и в его глазах сквозит такое дикое отчаяние со смесью надежды, словно он сейчас расплачется, если так и не дождется появления этого своего Каина.

Его последователи тоже веселыми не выглядят. Больше оглядываются по сторонам или шепчутся друг с дружкой. Они явно пришли к этому дереву как школьники на общественное мероприятие, в добровольно-принудительном порядке.

Вдруг глаза натыкаются на взгляд одного парнишки, и его лицо вмиг замирает.

— За деревом, — произносит он совершенно ровным тоном и тычет пальцем. Все остальные тут же реагируют, и уже все балахонистые смотрят на ребенка.

— Че-чего вам? — пищит детский голосок. Он и при жизни не умел общаться с людьми, а сейчас как быть?

Молчание разливается тягучей липкой дрянью. С каждой секундой маленькое сердце все чаще бьется о маленькую грудную клетку. Пульс набатом стучит в ушах. А люди перед деревом все смотрят на него, не сводя глаз, и смотрят, и смотрят...

Это хуже, чем выступать у доски перед классом. На глаза начинают наворачиваться предательские слезы.

— О, Великий! — орет мужик, выпучивает глаза и падает на колени. Орет так громко, что даже перекрикивает пульс в ушах. Все остальные так же округляют глаза и падают следом. И все разом кланяются, почти ударяясь головами о землю. Бешеные! Они все бешеные! — Воистину велика милость твоя!

— Чего ва-вам н-надо? — заикаясь, лепечет он, надеясь хоть что-то прояснить. Губы дрожат, щеки намокают, а горло стискивают невидимые тиски, делая голос совсем уж тонким и жалким.

— Мы прибыли, дабы поприветствовать тебя, о Великий Каин, и сопроводить в твою временную обитель.

Временную чего? Они с ума посходили? Покланяются ребенку, который неизвестно откуда тут взялся. Чертовы фанатики. Ну почему именно ему?

— С ч-чего вы решили, что я ва-ваш ве-великий?

Чертов детский голосок. Так явно дрожит от страха и волнения, вообще никак эмоции скрыть не получается. Еще и заикается, сволочь!

Кто именно сволочь, голос или ребенок, в теле которого он оказался, придется разбираться потом. Сначала нужно разобраться с этими фанатиками. Вот бы еще в обморок не грохнуться, а то в глазах уже пляшут темные круги, а в висках стучат истеричные молоточки.

— Все согласно пророчеству, Великий Каин! Сильнейший из магов и мудрейший из людей!

— А если оно не правильное? — пищит он совсем уж истерично. Губы ловят соленую влагу, конечности трясет, дыхание сбоит по полной. Точно скоро отключится, и будут эти фанатики делать с ним все, что вздумается. Хотя он и в сознании им никак сопротивляться не сможет.

Опять долгая пауза. Самый главный фанатик приподнимает голову и смотрит. Он явно хочет его куда-то увести. И судя по хмурой роже, готов тащить хоть мертвым. Под этим взглядом пальцы деревенеют и до боли впиваются в кору.

— Ты проверяешь нас, Великий Каин? — спрашивает мужик.

Ой, мамочки, что-то керосином завоняло! Свалить бы отсюда по-быстрому. Вот только мелкие ножки вряд ли сумеют убежать от взрослых мужиков. Сколько вообще этому телу? Лет пять?

— Я… Я… — надо что-то срочно сказать. Что-то, за что эти фанатики не захотят сжечь дитятко на костре. Это сейчас сделать проще простого. Конечности уже застыли от страха, ни убежать, ни даже дернуться не получится. Дурацкая реакция «замри»!

— Твое право, Великий Каин, — пафосный мужик опять опускает голову. Если присмотреться, то он уже начинает лысеть. Бедняжка. — В древних писаниях был подробно описан этот день. Незадолго до полудня под древо близ города Антар явится Сильнейший из магов. Очи его будут ясным небом, локоны — дневным солнцем, мудрость великая будет в каждом слове, а магия — в каждом жесте.

Что за описание такое дурацкое? Ладно глаза и волосы. Как этот мужик собрался проверять мудрость и магию?

Он снова прячется за дерево и прислоняется спиной. Кора ощутимо врезается в голую детскую кожу. Неприятно, но терпимо. Надо подумать, потому он вытирает ладошками мокрые щеки и делает пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Мудрости в его крохотном мозгу ни на йоту. Но вдруг он действительно может тут колдовать? Попытка не пытка. Возможно.

Какие там заклятия делали волшебники во всяких фэнтезийных книгах? Огненный шар?

Сосредоточиться. Закрыть глаза, вытянуть вперед руку. Представить шар раскаленного воздуха, плотный сгусток пламени. Вот, вроде бы чувствуется тепло на ладони. Еще, сильнее, горячее. А теперь — выстрел!

Ничего.

Он открывает глаза и смотрит на свою ладонь. Никакого огня. Не получилось. А может, тут надо какие-нибудь заклинания читать?

За деревом слышатся удивленные возгласы. Он снова выглядывает. Фанатики смотрят куда-то вдаль с вытянутыми лицами. У кого-то в глазах горит восхищение, у кого-то — страх.

— О, Великий Каин! — в благоговении шепчет их главный. — Воистину, сила твоя невероятна.

Да куда они все смотрят? Он поворачивается и тоже смотрит вдаль. А там — огромный столп густого черного дыма. Далеко над горной грядой, на самой границе видимого горизонта. Очень далеко. Слишком далеко, чтобы быть результатом его колдунства.

— А что случилось? — спрашивает он вслух. Мда, долго он будет привыкать к этому новому голоску.

— Рожденный тобой пламень уничтожил гору, что мешала твоему взору, о Великий! — тут же отвечает женский голос. Голос, до краев полный восхищением и чем-то еще, фанатичным таким.

Чего? В каком смысле? Там была гора? И он снес ее своим огненным шаром? Да не, это какая-то шутка. Ведь шутка?

Вдалеке что-то грохочет, и резкий теплый порыв ветра обдает кожу. Херня какая-то. Он опять оборачивается к фанатикам. Все снова склонили головы, даже не шевелятся. Сидят на коленях, как и раньше, словно статуи. И никто не собирается смеяться. Хотя кто знает, что за выражения лиц у них на самом деле.

И что теперь делать?

Ну, притвориться, что это действительно он сделал, будет очень на руку. Может, они испугаются и больше не захотят демонстраций его сил? Удобно же, стоит подстроиться и притвориться этим их Каином. Хотя бы на первое время.

И все-таки слишком уж невероятное совпадение. Именно когда он тут представлял себе огонь в ладони, на горизонте аннигилировалась целая гора. Попробовать что ли еще раз? Только глаза не закрывать.

Он смотрит на свою совсем крошечную ладонь и представляет, как языки рыжего пламени обхватывают мелкие пальчики, как фитиль свечи. И вдруг это действительно происходит. Теплые огоньки возникают на кончиках пальцев и радостно пляшут свой неведомый танец. Испугавшись ожогов, он одергивает руку и быстро трясет, чтобы загасить пламя. И оно исчезает, будто и не было его никогда. И ни одного ожога, только прохлада после эфемерного тепла.

— Ну и? — спрашивает он, надеясь, что пафосный мужик дальше сам все вырулит.

— О, Великий Каин! — чуть не кричит мужик в явном экстазе. — Истинно, нет предела твоей мудрости! Пусть и мал телом, но велик мыслями. Одним лишь взглядом ты понял, что не все веруют в твою силу, и показал невеждам, как они ошибаются.

Ого. Так вот о чем там шептались в тылах. Ну и замечательно, пафосный мужик действительно разрулил. И по тому, как сильно дернулись спины двух парней сзади, говорил он явно про них.

— Дальше что? — спрашивает он. Ну давай, мужик, продолжай представление сам.

— Позволь представиться. Я Гадрел, проповедник твоей церкви в этом городе. Для меня огромная честь проводить тебя в обитель, которую мы подготовили к твоему прибытию.

Мужик встает, за ним поднимается и его стадо.

— Прошу, о Великий Каин, — говорит мужик, делая приглашающий жест рукой.

— Я тут г-голый как бы, — оповещает детский голосок, затухая на последних словах. Щеки начинает печь от смущения. Черт, вот только с красной рожей ходить не хватало для полного счастья.

— Прости нам эту оплошность, Великий Каин! — пафосный мужик опять хлопается на колени и утыкается мордой в землю. Фанатики повторяют за ним. — Мы сейчас же предоставим тебе одежды!

Главный поднимает голову, окидывает своих подчиненных сосредоточенным взглядом и тыкает пальцем в одну из девушек. В самую маленькую на вид, почти микроскопическую по сравнению с ним самим.

— Лина! — говорит он. — Снимай свою рясу и отдай ее Великому Каину!

— Это огромная честь для меня, — лепечет девушка и поспешно стягивает свой балахон. Встает и идет к дереву. Трясется вся. Неужели настолько боится маленького голозадого мальчонку?

Когда она подходит ближе и протягивает балахон с тихим «Возьмите», он видит ее красное лицо и поджатые губы. Она почти плачет. А еще она явно младше, чем он.

«Был», мысленно поправляет себя.

Он берет одежду и, придвинувшись к ней поближе, шепчет:

— Ты настолько меня боишься?

Она резко поднимает взгляд. Глаза большие, голубые, яркие. И уже мокрые. Но девушка все равно мотает головой в разные стороны, отрицая.

— А почему так трясешься?

— Одежда... — еле слышно лепечет она. — Стыдно.

Он осматривает ее с ног до головы. Легкое светлое платье, по щиколотку, явно приятное на ощупь. Отличное платьице, простое, без излишков, хорошо сидит на ее хрупкой фигурке. Чего стыдиться-то?

Пока он надевает балахон, — все еще слишком большой даже с учетом миниатюрности девушки, — бросает мимолетный взгляд ей за спину. И вот тут его осеняет. Некоторые парни усиленно отводят взгляд от девушки, а вот остальные пялятся так, что сразу хочется им глаза кислотой залить. Мерзко, отвратительно, похотливо. Особенно вон тот старый хрен, у которого морщин на лице больше, чем прожитых лет.

Если это средневековье, то девушка сейчас буквально стоит посреди поля в нижнем белье. Он зыркает на похотливых настолько сурово, насколько хватает его детской мимики, и говорит:

— Живо отвернулись! Нечего так ее глазами жрать.

Парни сразу же реагируют. Сначала переводят испуганные взгляды на него, а потом на своего лидера. Тот тоже зыркает максимально сурово. И они отворачиваются. А вот старый хрен недовольно глаза щурит еще с полминуты и только потом прикрывает веки. Да чтоб у него с концами стручок отсох!

Девушку все равно продолжает трясти. Черт. И что делать? Она же из-за его голой жопы тут страдает. Он смотрит на пафосного мужика, долго смотрит, чтобы тот заметил. И тот замечает.

— О Великий Каин, теперь...

— Ты же главный? — перебивает детский голосок. Мужик сначала офигевает, а потом с гордым видом кивает. — Раз главный, должен о своих людях заботиться. Отдай девушке свою одежку. Не видишь разве, как ее трясет?

— Но Великий... — лицо мужика вытягивается, а в глазах плещется непонимание. — Я ведь... Это ведь одежды более высокого сана, она еще недостойна...

— Тряпка — это тряпка. Отдай, — упрямо говорит он.

Пафосный мужик вздыхает и направляется к дереву, на ходу снимая балахон. Оказывается, на его балахоне еще и вышивка есть, вроде как золотистыми нитями. Ого.

— Проповедник Гадрел, — шепчет девушка Лина, растерянно хлопая большими глазами. — Как же...

— Бери, — велит ей мужик и отдает свой балахон прямо в ладошки. А потом оборачивается к мелкому. — Воистину, Великий Каин. Ты только появился, но уже делаешь жизни людей лучше.

И улыбается мужик по-доброму, уже совсем не пафосно. В его глазах вдруг мелькает что-то совсем взрослое, будто он прожил не меньше сотни лет и видит гораздо больше, чем другие.

Лина берет одежду в руки, смотрит сначала на своего главного, потом вниз на новоявленного Каина и тоже улыбается. Слезы все-таки текут по румяным щекам. Она спешно надевает балахон и благодарит за заботу. Милая девушка, искренняя.

— А теперь давайте направимся в нашу церковь, — говорит проповедник Гадрел и жестом руки указывает путь.

***

Дорога до города, — да, это город, а не деревня, хотя с виду село селом, — проходит в тихом спокойствии. Гадрел идет впереди, за ним сам мелкий Каин, а дальше уже Лина и другие фанатики. Никто из них даже не шепчется. Смиренно идут, склонив головы. Вздрагивают, стоит встретиться с ними взглядом, и сразу же склоняют головы еще ниже, чтобы смотреть исключительно себе под ноги.

Ну и пусть. Хоть время подумать есть. А подумать нужно над многим. Было бы замечательно сначала от шока отойти, потому что все происходящее больше похоже реалистичный сон с сюжетом. Но даже для реалистичного сна тут все слишком реальное. Неровная земля под голыми ступнями, щекотящая лодыжки трава, легкий ветерок, запах трав и навоза, — все слишком хорошо ощущается.

А еще чертова магия. Она тут есть! Ну или у него все-таки глюки. Может, при падении с крыши он выжил, и теперь валяется в коме и видит воображаемый мир. А что? Звучит правдоподобно. Правдоподобнее, чем теория, что он все-таки помер и переместился в магический мир. Конечно, можно это дело и проверить. Если мир воображаемый, то умереть здесь нельзя. А если реальный, он сможет успешно убиться о ближайшего крестьянина с вилами. Вот только умирать уже не хочется. И вдруг смерть в воображаемом мире все-таки может привести к смерти реальной? Типа, эдакая смерть мозга. Коматозники ведь тоже умирают рано или поздно.

Он не рискнет проверять эти теории через смерть. Нетушки. Но что же тогда делать? Как воспринимать происходящее? Как сон или как новую реальность?

Сложно.

Он снова оглядывается по сторонам. Сколько ни всматривайся, никаких артефактов картинки, никаких странных деталей не видно. Все еще слишком реалистично. Деревянные срубы домишек постепенно приближаются, с каждым шагом становясь все четче, в бревенчатых стенах чернеют прорези окошек. Сколоченные из палок заборчики ограждают палисадники с небольшими огородиками. И чем ближе к городу, тем больше всякой живности попадается на пути. Кошки, собаки, курицы, мелкие дети, которые теперь не кажутся такими уж мелкими из-за роста нового тельца. Малышня особенно шумная. Бегают кругом, кричат, бесятся, бьют друг друга палками.

Одна из группок с палками вдруг оказывается совсем рядом. Они наворачивают пару кругов, вереща и смеясь, чуть не задевают своим «оружием» балахонистых последователей Гадрела, а потом вразнобой начинают балаболить какой-то стишок. Раза с третьего у них получается сказать его хором, и тогда становятся понятны слова.

Каиниты три дня Каина ждали,

Под древом его все бока отлежали.

Глупы каиниты, не могут понять,

Каина им никогда не видать.

Громко смеются и разбегаются в разные стороны.

Если это не издевательство со стороны малышни, то что это? И по лицам балахонистых, — каинитов, как их назвали детишки, — видно, что они слышат этот стишок далеко не в первый раз. Практически все сутулятся и сжимают кулаки в бессильной злости, кто-то из парней рассержено фыркает вслед убегающим детям, и только Гадрел продолжает идти с ровной спиной, будто ничего и не произошло. Странный он все-таки.

Может, ну их, этих каинитов? Дождаться подходящего момента и сбежать, чтобы не втягивали в свою секту. Здравая же мысль. Хотя они пока ничего плохого ему не делают. Гадрел вон даже подчинился, когда он, голозадый, велел снять свой балахон и отдать девчушке. И общается уважительно, несмотря на весомую разницу в возрасте.

А еще кругом совершенно незнакомый мир. Повезет, если он будет дружелюбным. А если не будет? Как он сможет в одиночку тут выживать? И сможет ли? В такой ситуации лучшим решением будет довериться кому-то, кто не хочет твоей смерти и не будет использовать в своих грязных целях. Впрочем, наверняка же не узнаешь. Так что план побега нужен, но его можно приберечь на потом.

За первыми хлипкими домишками стоят другие хлипкие домишки, мало чем отличающиеся. Но чем дальше эта процессия продвигается, тем плотнее домики жмутся друг к дружке. Людей вокруг тоже становится больше. Дети еще несколько раз окружают каинитов, выкрикивая все тот же стишок, а потом разбегаются, теряясь средь взрослых. Те детей не останавливают, лишь улыбаются их шалостям, а некоторые еще и поддакивают. И смотрят так презрительно, чуть не плюются. Видимо, каиниты у местных уважением не пользуются.

И все-таки многим становится интересно, когда они замечают среди процессии мальчишку. Разглядывают, подходят ближе.

— Это чой-то вы, нового сиротку нашли? — докапывается с вопросами особо наглая старушка.

— Не сиротка это! Сам Великий Каин! — громогласно объявляют за спиной. Обернувшись, «Каин» встречается глазами со старушкой. Та улыбается шутке, хихикает пару раз, а потом вдруг вытягивается в лице. И смотрит теперь выше, на спину Гадрела.

— Да простят Старшие! Каиниты совсем ума лишились! — вопит старушенция и, словно сама испугавшись крика, отшатывается в сторону. — Безродное дитя Каином объявили. Тьфу на вас! Навлечете кару божью за такое… Такое…

Какое «такое» — не понятно. Похоже, сложно ей с импровизацией. Да и не нужно уже. Люди вокруг уже подхватывают рассерженные вопли и начинают праведно потрясать кулаками.

— Ничего ты не понимаешь, старая! — пытаются перекричать толпу каиниты. Особенно рьяно кричит девчушка Лина, руками поддерживая слишком большой для нее балахон.

Толпа вокруг кричит все сильнее и напирает все яростнее. И это очень страшно, особенно если наблюдать с высоты роста пятилетки. И когда небо быстро сужается, перекрываемое головами, когда к нему уже тянутся руки прохожих, каиниты вдруг обступают его плотным кольцом, не позволяя дотронуться, защищая.

Голос Гадрела впереди громко требует расступиться. Не зря он главный, орет отлично, умудряется перекрикивать толпу. Но толку-то? Кто будет слушать мужика в широких штанах на голое пузо? Вот будь на нем его расшитый балахон… Хотя сейчас и от него толку не прибавится. Грозные пальцы обвиняюще тычутся ему в грудь.

— Совсем совесть потерял! Тоже мне, проповедник церкви Каина. Позор! — кричат ему в лицо.

— Мальчишку Каином называть — уму не постижимо! Покайся перед статуей Пяти, грешник!

Страшно. Громко. Слишком жарко. И слишком страшно.

Он закрывает уши маленькими ладошками, чтобы хоть немного заглушить ор. Но тут взбудораженный воздух прорезает слово, которое обдает холодом все маленькое тельце.

— СЖЕЧЬ!

Дрожью пробивает каждую косточку. Горло перехватывает, воздух стопорится в глотке.

— Сжечь еретиков! И мальчишку сжечь, раз согласился. Всех сжечь!

Разъяренная толпа на взводе. Люди хватаются за балахоны каинитов, пытаясь растащить их в разные стороны, но те не поддаются. Стоят плотной стеной вокруг, не позволяя никому добраться до их личного божества. От этого и спокойнее, и тревожнее одновременно. Если они ошиблись, — а скорее всего так и есть, — их растерзают зазря. Из-за него, из-за его трусости и нерасторопности. Из-за того, что он нормально разговаривать так и не научился. А если правы… неправы. Неправы будут эти средневековые жители, которые из-за подобного недоразумения готовы оборвать столько жизней. Никто в этой ситуации неправ.

Вдруг земля под ногами начинает мелко вибрировать, и с каждой секундой вибрация становится все сильнее и заметнее. Вместе с ней нарастает и странный, непонятный гул.

Каким-то шестым чувством, — в простонародье это зовется задницей, — он чувствует, что это дело рук Гадрела. И потом резко оборачивается к его голой спине. Та напряжена, по коже текут капли пота. И то же шестое чувство подсказывает, что замолчавший пафосный мужик мутит что-то серьезное.

Равновесие неспешно покидает тело, ноги начинают топтаться в поисках более уверенной опоры, пока земля трясется. Гул поглощает звуки голосов, которые из разъяренных становятся испуганными. И мозг подсказывает, что тут началось чертово землетрясение, но задница это отрицает. И такие несовпадение мнений вообще не помогает в поисках опоры. Когда земля успокаивается и все вокруг затихает, он вдруг понимает, что стало светлее. Поднятая пыль быстро оседает, делая мир вокруг еще светлее. За спинами каинитов больше нет людей.

Выглянув чуть дальше, он понимает, что люди остались снизу. А вот каиниты поднялись на добрый метр вместе с куском земли.

Ахренеть.

— Великий Каин, Сильнейший из магов и Мудрейший из людей, вернулся! — объявляет Гадрел в образовавшейся тишине. — Вы мешаете ему. Прочь с дороги.

Ну спасибо, Гадрел! Теперь от костра новому Каину точно не отделаться.

Глава 2

— Что тут творится? — раздается громогласно откуда-то спереди. — Что вы, каиниты, тут устроили опять?

Сквозь замершую толпу, пихаясь локтями, идут стражники. Отличить их от обывателей проще простого — только они тут ходят в кольчугах и шлемах на голове. Идут уверенно, точно видя цель, ведь голое пузо Гадрела над головами людей указывает им путь. Тут ошибиться сложно.

— Проповедник Гадрел, вы опять надрались средь бела дня? — вопрошает стражник, что идет первым. Скорее всего главный. Вон шлем какой, с узором, не то, что у двух других.

Гадрел от такой фразы отшатывается на шаг назад, и его голая спина со светлыми кучерявыми волосками придвигается опасно близко к лицу Каина. В принципе, ровно поэтому и получается эти волоски рассмотреть. Не лучшее зрелище.

— Да как вы!.. Поклеп! — возмущается Гадрел, оборачивается через плечо и не сразу находит за спиной мелкую макушку. Снова двигается вперед, на край импровизированной земляной сцены, прокашливается и выдает. — Мы сопровождаем Великого Каина в его обитель! Расчистите путь!

Стражники тоже замирают, осматривают каинитов, выглядывают за их спинами Каина и двое в простых шлемах начинают смеяться. Их главный тяжело вздыхает.

— Коль решили представление устроить, так хоть народ бы предупредили, — назидательно выдает он и машет рукой на своих подчиненных, чтобы перестали, наконец, ухохатываться. Те притихают, но все равно скалятся.

— Представление? — переспрашивают горожане, и неуверенные шепотки разносятся прочь по толпе. Видно, что люди с облегчением выдыхают. Некоторые даже начинают расходиться по своим делам.

— А кто вообще про костер начал кричать? — тихо недоумевает кто-то из стоящих поблизости горожан. — Варварство же!

— И не говори! Дикость! — поддакивает его собеседник.

И такие шепотки тоже волной разносятся среди людей. Они тихо недоумевают, хотя сами же только что требовали сжечь еретиков. Видимо, пыл угас и люди задумались. Ну и зашибись. А то быть дровами для костра очень не хочется.

Люди успокаиваются и расходятся. Но каиниты упрямые! Чтоб их.

— Какое еще представление?! Это самый-пресамый настоящий Каин! — громко и возмущенно отрицает Лина, а другие ей вторят и начинают наперебой доказывать стражникам, что их предсказание сбылось.

Стражники, явно не ожидавшие такого отпора, вытягивают в удивлении лица и смотрят за спины фанатиков, рассматривают. Выдержать такие взгляды сложно. Будто подозревают сразу во всех смертных грехах и выискивают обличительную надпись «убийца» где-нибудь на лбу. Хорошо, что простому люду уже стало не интересно, и почти никто к словам фанатиков не прислушивается и не приглядывается. Хотя та голосистая бабка все еще неодобрительно смотрит, а с ней и немногие другие все еще заинтересованные. Их сильно меньше прежней толпы, и теперь они ничего не кричат, только наблюдают. Пристально так, неприятно. И Каин сам не сразу замечает, что старается спрятаться от всех этих взглядов за мохнатой спиной Гадрела.

— И вот этот шкет, по-вашему, Великий Каин? — спрашивает главный стражник, даже не пытаясь скрыть скепсис в голосе.

— Да мелкий их надурил! — приходит к логичному выводу другой и снова начинает смеяться.

— Не смейтесь над Великим Каином! — звенит возмущением голос подростка. Молодой паренек дрыщавой наружности спускается с земляного пьедестала, подходит вплотную к стражникам и тычет длинным пальцем в нос их главному. — Великий одним лишь взглядом сжег гору на далеком горизонте! И вас сожжет, если будете над ним потешаться. Так и знайте, велик его гнев!

Другие каиниты подхватывают и тоже слезают, чтобы отругать стражников и отстоять честь Великого Каина. Самому Каину, конечно, оно нафиг не сдалось. Легче и логичнее было бы сейчас согласиться с предположением о представлении и свалить наконец в церковь, чтобы там, за закрытыми дверями, нормально все обсудить. Но нет, эти лезут на рожон и наседают на городскую стражу.

— Не тычь в меня, тщедушный, — говорит стражник и шлепает по руке пацана. — И нечего тут сказки рассказывать. Ребенок просто лжет, а вы, бешенные, верите. Не вернется Великий маг, смиритесь уже. А ты, — стражник смотрит прямо в глаза Каину и тоже пальцем тычет, — мелкий бесстыдник, вместо того, чтобы дураков обманывать, лучше бы вернулся в свою канаву, из которой ты…

Договорить ему не дают. Стоящая рядом Лина со всей дури бьет стражника по лицу.

Звон пощечины прерывает и все остальные реплики. И стражники, и каиниты, и немногие наблюдатели вмиг замирают.

— Ахатов свет, — выдыхает кто-то из толпы.

— Бог наш светлый, — вторит кто-то другой.

Ладонь сама ложится на лицо с тихим хлопком. Ну Ёшкин кот! Устроили тут потасовку со стражей. Могли же просто пройти мимо. Ну подумаешь, вашу веру они не разделяют. И ведь правы стражники, надурили вас, фанатиков, а вы и поверили.

Надо как-то выруливать, пока это не обернулось арестами за нанесение вреда представителям закона.

Маленькое тело движется медленнее, чем хотелось бы. Слезать с земляной сцены сложно и даже немного страшно. Пусть и всего метр высоты, но для мелкого ребенка это уже довольно существенно. Еще и огромная для него ряса путается в ногах, из-за чего Каин почти падает, когда соприкасается голыми стопами с дорогой. Неуклюже поддерживая полы рясы, он протискивается между замершими каинитами прямо к эпицентру назревающей бури.

Стражники тем временем продолжают стоять и глупо хлопать глазками. У Лины сложное выражение лица и замершая после удара рука. Она все еще злится за оскорбление, но при этом напугана собственным безрассудным действием.

— Пошли уже, — говорит Каин как можно уверенней и хватает Лину за руку, обходя оторопевших стражников. Она безропотно движется за ним, не вынимая ладони из маленькой ручки. — Я есть хочу, — жалуется он, наконец приводя эту немую сцену в действие.

— Конечно, Великий Каин! Как мы можем задерживаться? — очухивается Гадрел и тоже начинает неуклюжий спуск со своего помоста. — Нам пора, господа стражники. Великий Каин голоден, слышали! Вы двое, — тыкает он в дрыщавого парнишу рядом со стражниками и его друга, — бегите вперед и передайте на кухню, чтобы срочно готовили трапезу! Парни кивают с самым серьезным видом, на который способны, и стартуют с места, ловко растворяясь в толпе прохожих.

— А ну стоять! — отмирает один из стражников. — Девку оставьте! Она нарушила закон.

Нежная рука в детской ладошке заметно дергается и ее пальцы сжимаются сильнее.

— Это какой закон она нарушила? — приходится остановиться и снова развернуться к стражникам. Конечно, и ежу понятно, какой. Но не соглашаться же теперь с ними. Лина, вроде как, его защитить хотела. Тупым способом, но все же. Да и ребенок она еще. К черту пока законы.

— Нападение на городскую стражу! — выпаливает главный стражник.

— Ну и иди тогда к своим старшим, расскажи, как на тебя, бедного-несчастного, напала эта хрупкая девчушка. Пожалуйся, как сильно она тебя избила, вперед.

Веселый и уверенный детский голосок разлетается по затихшей улице, чтобы сразу после этого разразиться громким смехом толпы. Стражник, отхвативший по лицу, весь пыхтит, ноздри как бык раздувает, щеки все красные. Он обиженно фыркает, разворачивается и уходит, распихивая людей локтями. Двое других, совершенно растерянные, спешат за ним и оглядываются на ходу.

Лина тоже смеется, расслабившись.

— Чего смеешься? — отчитывает ее Каин максимально строгим голосом. — Зачем ты его ударила? Нельзя людей просто так бить!

— Но В-великий, — отвечает она. — Это было не просто так. Он тебя оскорбил!

— Это были просто слова, они ничего не значат.

Лина больше не отпирается и смиренно идет следом. А за ними и другие каиниты. Гадрел обгоняет их и идет впереди, указывая путь.

***

Вскоре толпа вокруг становится гуще и громче. Рыночная площадь. Рассмотреть ее с высоты роста ребенка не получается. Да и фанатики обступают плотным кольцом, оберегая от чужих. Зато крики зазывал слышны отлично. Судя по задорным возгласам, тут продают вообще все: от каких-то овощей, рыбы и предметов быта по типу горшков и ножей до украшений, тканей и стройматериалов. Даже скот кто-то продает. Настоящий средневековый рынок.

Церковь находится сразу за рынком. Двухэтажное деревянное здание с куполом и цветными витражами. Сквозь распахнутые настежь двери видно, как в главном зале среди деревянных скамеек и каинитов в рясах бегают дети. Очень много детей. Мальчишки — в одинаковых холщовых рубашках и штанах, а девчонки — в одинаковых платьях самого простого покроя. Их гораздо больше, чем каинитов в балахонах. Они смеются, играют в догонялки, но все останавливаются, когда видят входящего в двери голопузого Гадрела.

Каиниты кланяются, дети оглядываются на них и тоже склоняют головы. Им интересно, потому они очень неуклюже пытаются подсматривать. Выглядит комично.

— Прошу, Великий Каин. Это наша скромная церковь, — оглашает Гадрел, отходя на шаг в сторону и указывая рукой куда-то в центр помещения. В стенах этой залы его голос звучит еще мощнее, чем на улице. Громкий, хорошо поставленный, уверенный.

— Ага, — мямлит в ответ Каин и делает пару шагов вперед.

Внутри совершенно обычная старая церквушка, почти никаких богатых убранств, только свежие цветы разложены по скамейкам. Можно было бы даже назвать ее бедной. Возможно, таковой она и является. Не просто же так стражники обвиняли Гадрела в алкоголизме. Тогда можно понять, почему каиниты так сразу поверили, что случайный мальчик под деревом является их Великим магом. Они просто отчаянно хотели в это верить. Ну а Лине он вообще помог и тем самым уже доказал ей свою святость и величественность.

— Приветствуем Вас, Великий Каин, — говорит один из каинитов. Он поднимает голову, и его глаза, полные восторга и совсем немного неверия, начинают бегать по сторонам. Он очень старается не смотреть на Каина, не рассматривать его самым наглым образом, и все равно не может удержаться. Довольно высокий, тонкий, тоже еще совсем молодой парень. Он плавно указывает рукой куда-то вглубь здания и с легкой дрожью в голосе добавляет. — П-прошу за мной.

Лина совсем расслабляет пальцы, мягко убирая их из маленькой ладошки. Каин понимает, что дальше она с ним не пойдет. Жаль. Он уже успел привыкнуть к ощущению теплых, пусть и жестких натруженных пальцев. Без них внутри все сжимается, утихнувший страх снова приподнимает голову. Нужно идти вперед. Одному, без поддержки.

Парень ведет его через весь большой зал и заводит в неприметную дверку. Там коридор, освещенный только за счет открытых дверей по сторонам. Шершавые половицы под ногами скрепят, вторя шагам. Откуда-то спереди доносится шум и голоса. И только они разбавляют неловкое молчание. Впрочем, каиниту, похоже, оно не кажется неловким. Его спина гордо выпрямлена, подбородок приподнят, а шаги ровные и уверенные.

Они приходят в столовую. Там уже накрывают на длинный деревянный стол. Приносят фрукты и ягоды, овощной салат. Хотелось бы мяса, но учитывая, что повара предупредили буквально только что, приготовить что-то путное он все равно бы не успел. Парень объявляет присутствующим, что прибыл Великий Каин, и те сразу кланяются, на несколько секунд прекращая любую деятельность.

Каина проводят к скамье рядом со столом. Он усаживается и ему сразу подносят тарелку с хлебом. Он свежий, еще теплый, хрустит корочкой и пахнет просто божественно! За такой хлеб можно простить любые грехи. А мелкое тело, оказывается, проголодалось. Есть хочется безумно. Потому он вгрызается в горбушку и из последних сил сдерживается, чтобы не застонать от удовольствия.

Он оглядывается, чтобы сказать хоть что-то каиниту, но того уже не видно. Зато в столовую быстрым шагом заходит Гадрел. Уже в рясе, тоже с узорчатой золотой вышивкой, только из темной ткани. За счет контраста выглядит более нарядной и богатой. Он подходит к столу, кланяется и садится на скамью напротив.

Другие каиниты тихохонько разбегаются, оставляя их наедине.

— Рад, что тебе нравится наша скромная трапеза, — улыбается Гадрел, смотря на довольно жующего Каина. Ну да, тут довольство сложно не заметить. Жрет он так, словно голодал не меньше недели. — Позволь рассказать тебе, как мы живем.

Слова «пока твой рот занят едой» не произносятся, но явно подразумеваются. Звучит совсем чуточку обидно, но резонно. Сам Каин с полным ртом бы сейчас говорить не стал. А тут такой отличный повод помолчать и послушать.

Каин кивает, и Гадрел заводит шарманку. Он рассказывает, что они все живут по учениям самого Каина, которые дошли до них сквозь века и бережно передавались от каинита к каиниту. Что всю свою жизнь посвящают помощи другим, в частности, сиротам, которые как раз бегают по главной зале. В этом городе, который зовется Антар, они содержат свой приют и принимают вообще всех детей, которые нуждаются в крыше над головой. Рассказывает, что горожане часто приходят в эти стены за советом или недоступным им знанием, и каиниты с радостью делятся, помогая и направляя.

Расхваливает местных, мол, такие щедрые, и продуктами делятся, и деньги жертвуют! И если с детьми все понятно, то вот это уже звучит подозрительно. Потому что Гадрел уделяет рассказам про щедрые пожертвования уж слишком много внимания. Зато этого времени хватает, чтобы наесться и немного подумать над насущным. Например, над перепалкой со стражниками и реакцией толпы.

— Это все очень интересно, но лучше расскажи мне о стражниках, — прерывает он Гадрела. — Почему они подумали, что ты опять пьян? Часто пьешь?

— Н-нет… Что ты, Великий? Как бы твой преданный слуга посмел?..

— Слушай, я же вижу, что церковь в упадке, почти все каиниты молодые и худые, недоедают, а значит, пожертвований на самом деле мало. Я мелкий, а не глупый. Ну так что? Каково положение вещей на самом деле?

Гадрел слушает, и с каждым словом его глаза все сильнее тускнеют. Ему не нравится суровая правда. Он тяжело вздыхает и опускает плечи. Детская рука пододвигает ему тарелку с фруктами.

— Ты воистину мудр, Великий Каин. И наблюдателен. Не подумай, что я хотел обмануть, просто…

Гадрел неловко затыкается.

— Ты хотел показать, что меня еще помнят и чтят. Не волнуйся, я бы не расстроился, если бы про меня вообще никто не знал.

И ведь Каин даже не лжет. Действительно бы не расстроился. Но имеем, что имеем.

— Не успокаивай меня, Великий, — отвечает Гадрел, качая головой и печально улыбаясь. Он неловко поглаживает залысинку, растрепывая тонкие волосенки. — Я глава этой церкви, и должен жить и работать ради ее процветания. Но единственное, что я мог делать до этого момента, это ждать тебя.

— Хорошо, что дождался. И все-таки, что не так? — не унимается Каин.

— Дело в том… — начинает Гадрел и снова запинается. Он снова треплет редкие волосы на макушке, тяжело вздыхает, и опустив глаза в стол, говорит. — Я не достоин своего места. Некогда процветающую церковь я привел к бедности. Я хотел служить твоим идеалам, которые перенял в детстве, на которых вырос, и передать их следующим поколениям. Но не смог.

Сейчас его голос звучит не так уверенно, как раньше. В нем сквозит неприкрытая слабость, и Каину она до боли знакома. Ругать себя сложно только в первые несколько раз, а когда уже привыкаешь, становится легко подбирать слова. Но они все равно ранят. Каждый чертов раз.

— Единственное, в чем я преуспел, — продолжает Гадрел, — так это выставить себя посмешищем. Я нашел старые записи и обнаружил среди них предсказание о твоем возвращении в мир. Но они были на старом диалекте. Я не смог толком перевести его, а просить помощи у других… Не хотел. Был слишком горд.

Чем больше он говорит, тем сильнее горбиться его спина, а голова опускается все ниже. Каин откладывает кусочек хлеба и молча слушает, как это взрослый дядька ему исповедуется. Ребенку, который сам за себя постоять не может. Ребенку, которого считает личным кумиром.

— Я понял, что ты явишься в третий день после полной летней луны, но ни точного месяца не распознал, ни года. На радостях решил, что тебя надобно встречать в ближайшую подходящую дату. Весь город вывел. Но я ошибся. И много раз потом ошибался. За два десятка лет церковь потеряла всякое уважение у местного люда.

Сколько? Двадцать лет он этой херней занимался? Действительно фанатик! Теперь уже все на свои места встает: скучающие лица других каинитов у дерева, его собственное отчаяние, негодование людей и пренебрежение стражников. Люди просто не верят ему, потому что он как тот мальчик, который кричал «волки». И сейчас, когда по его мнению «волки» пришли, ему уже никто не верит. И правильно делают, в общем-то.

— И что ты собираешься делать? Ты же не надеялся, что я вместо тебя все проблемы решать начну, — строго объявляет Каин.

— Конечно же, нет, Великий Каин, — сразу отзывается Гадрел и поднимает голову. — Я объявлю во всеуслышание, что ты вернулся, и люди…

— Тебе не поверят, — перебивает его Каин. — Сегодня мы это уже видели.

Гадрел так и застывает с приоткрытым ртом. Повисает молчание.

В столовую вносят блюдо с жареным мясом. Никаких жареных поросей, как это показывают в фильмах. Нарезанное ломтиками куриное филе, присыпанное какой-то травкой. Ну да, готовится быстрее, логично. Зато как вкусно пахнет! От одного только запаха уже слюна течет. Молоденький каинит, больше похожий на подростка, ставит блюдо на стол, быстро кланяется и сразу же убегает восвояси.

— Ты это заварил, тебе и расхлебывать, — подытоживает Каин и берется за курицу.

Гадрел смотрит на него, хмурится и явно что-то обдумывает. Когда Каин заканчивает обжираться, Гадрел вдыхает поглубже и встает из-за стола.

— Ты прав, Великий Каин. Я придумаю, как исправиться, и обязательно представлю тебя миру, как полагается.

Он кланяется и выходит из столовой. Зовет какого-то Терри, и вскоре в дверях появляется тот самый каинит, который провожал его по коридору.

— Отведи Великого Каина в его покои, когда он закончит с трапезой, — велит Гадрел, и паренек ему кивает.

Отлично, нянька назначена.

Глава 3

Путь на второй этаж, в «покои Каина», также пролегает через темные коридоры, почти никак не освещенные. Половицы на деревянной лестнице скрипят под ногами, и только этот звук заполняет тишину вокруг. Каинит Терри доводит Каина до открытой двери и останавливается на пороге.

— Прошу, Великий, ваши покои уже готовы, — объявляет он и отходит в сторону, пропуская Каина вперед.

Комната светлая и сильно контрастирует с темными коридорами церкви. Мебели внутри совсем немного: кровать с белыми простынями, круглый столик посередине, рядом с ним два стула, в углу комод и шкаф. Зато два окна на противоположных стенах. Одно, с витражным стеклом, выглядывает на рыночную площадь. Мелкие разноцветные кусочки составляются в какой-то замудренный рисунок, который рассмотреть получится разве что только снаружи. Зато цветные кусочки раскрашивают проходящие сквозь них лучи, а заодно и половицы. Наверняка, на закате (или рассвете, черт его знает) вся комната пестрит всеми цветами радуги. Поскорее бы это увидеть!

А пока что разноцветный только пол под окном. Но и так смотрится очень здорово.

С другой стороны окно выходит на внутренний дворик, окруженный деревянными стенами церкви. Оказывается, она больше, чем кажется снаружи, потому что за двориком еще приличный кусок здания. По дворику бегают дети, мешают женщинам и молоденьким девушкам развешивать белье по натянутым веревкам. Это окно открыто настежь, потому детский смех гуляет по комнате вместе со свежим ветром.

Каин ходит по комнате как котик, которого впервые запустили в новую квартиру. Он трогает простыни на кровати, осматривает блюдо с фруктами на столике, подходит к комоду и заглядывает в ящики. Там пусто и пахнет мокрой пылью. Похоже, убрались здесь совсем недавно.

Обернувшись, Каин уже не видит Терри в дверях. И что теперь делать? Нянька сбежала, указаний никаких нет. Никаких дел вообще нет. Зато от новых впечатлений пухнет голова. Каин забирается на кровать, — с непривычно маленьким тельцем это оказывается не такой уж простой задачей, — поправляет балахон Лины и валится на спину, раскидывая в стороны руки. Матрас неровный, но мягкий. Он закрывает глаза, и…

— Линка! — орет рассерженный женский голос.

Каин подрывается и осматривается. Цветные узоры уже поглотили половину пола и уголком забрались на нижний ящик комода. А на самом комоде лежит какая-то аккуратно сложенная белая тряпка. Он уснул? Нет, скорее, задремал.

— Линка! Где тебя тени прячут? — продолжает звать женщина. — А ну живо к проповеднику!

— Иду, — отзывается тоненький знакомый голосок. Каин выглядывает в открытое окно и видит, как Лина выбегает во дворик из задней пристройки. Она на ходу подвязывает балахон длинным поясом из ткани и чуть не подает, наступая на один из его концов. Она ойкает и неуклюже оседает на корточки, а потом снова подскакивает и бежит на еще один сердитый зов. Мельком она кидает взгляд в окно Каина и их взгляды встречаются. Лина тут же останавливается и кланяется ему.

Да сколько же можно? Все каиниты будут вот так кланяться при виде него? А можно не надо? Это очень неловко, и совершенно не понятно, что ему в такие моменты делать. Сейчас он не находит лучшего решения, чем махнуть Лине рукой в ту сторону, куда она бежала. Та кивает, улыбается и продолжает свой путь. А Каин отходит от окна. На всякий случай.

Он снова осматривает комнату и опять цепляется взглядом за белую ткань на комоде. Подходит, смотрит, трогает. Стягивает вниз и расправляет небольшой балахончик. Как раз на его новое маленькое тело. Как мило со стороны каинитов. Он переодевается, предварительно отойдя подальше от окна во дворик, чтобы его случайно кто-нибудь не увидел. Вот через витражное окно его точно не увидят.

Зато он отлично видит, как у входа в церковь столпились люди. Человек десять из них в шлемах и кольчугах, блестят на солнышке, а все остальные люди находятся на небольшом удалении от них. Слышны голоса, но разобрать слова не получается. Куча зевак с рыночной площади то подходят, то уходят, насмотревшись.

Каину тоже интересно! Поэтому он тихонько выходит из комнаты и бредет по темноте до лестницы. Там скрипит половицами, спускаясь, а дальше топает по коридору. Несколько детей выбегают из открытой двери и бегут прочь.

— Там стражники! Стражники пришли! — громким шепотом сообщает один.

— Лину звали. За ней пришли? — пищит девочка. — Ее накажут? За что?

— Лину никогда не наказывают! — спорит еще один мальчишка.

— Да-да, она самая добрая, ее не накажут! — поддакивает еще один.

Ребенку легче всего смешаться с толпой детей. И Каин припускает за ними, надеясь, что мелкие не додумаются оглядеться.

Они выбегают в зал со скамьями и прячутся за свободной скамейкой. За другими уже притаились другие дети. Выглядывают любопытными мордочками, наблюдают за представлением, развернувшимся на пороге церкви.

— Ваши обвинения беспочвенны! — заявляет Гадрел одному из стражников. Судя по торчащим из шлема перьям, это командир отряда.

— Наши обвинения основаны на показаниях свидетелей, — не отступается тот и тычет указательным пальцем в небо. Стоящий рядом с ним лысый сутулый мужик в бело-золотом балахоне поддакивает и сурово кивает.

Да чтоб вас! Этого следовало ожидать, конечно, особенно после выходки Лины. Та стоит за спиной Гадрела и смотрит в пол, опустив голову и плечи. Тут к гадалке не ходи, и так понятно, что стражники хотят ее наказать. А заодно и Гадрела. И самого Каина.

Все еще есть шанс тихо и незаметно свалить. Но ребенку будет сложно выжить на улицах средневекового города. Где брать еду? Где спать? Как не подхватить какую-нибудь заразу? Сможет ли он, привыкший к благам цивилизации, выжить здесь в одиночку? Остаться сейчас в церкви было бы удобнее и безопаснее. И своя комната уже есть, и кровать там удобная, даже одежду ему за пару часов подогнали по размеру. И кормят вкусно. С другой стороны — если его обвинят в богохульстве и раскроют, что никаким Великим магом он не является, то его арестуют и казнят. Но вдруг получится как-то выпутаться? Стоит ли попробовать?

Страшно. Но если что-то и делать, то прямо здесь и сейчас. Людей вокруг много: каиниты, пара прихожан, толпа снаружи, да и некоторые стражники выглядят совсем неуверенными. Если показать себя сейчас, то слухи быстро разойдутся, что будет на руку Гадрелу и его церкви. А значит, и самому Каину.

Главное, говорить уверенно и четко. Вдох. Выдох. Вперед.

Каин выходит из своего скамеечного укрытия, проходит мимо Лины, встает рядом с проповедником Гадрелом и вклинивается в разговор.

— Разве ваши стражники были правы, когда обвиняли проповедника в пьянстве и потешались над Великим магом Каином?

Спорящие затихают и смотрят вниз, прямо на Каина. Командир в шлеме с перьями недоуменно хлопает глазками, а потом оглядывается. Все вокруг внимательно наблюдают за происходящим. На лице проповедника изумленная улыбка и блеск истинной веры в глазах.

А вот мужик рядом с командиром смотрит злобно, прожигает глазами, и на его морщинистом лице проявляются отвращение и ярость. Его рука с крючковатыми пальцами выползает из-за спины и принимается вертеть значок солнца, а губы начинают беззвучно шевелиться, словно он что-то говорит. Медленно так, жутковато.

— Именно! — восклицает сверху Гадрел. И пугает своей внезапностью. — Это ваши стражники оскорбили Великого Каина, а мы лишь исполняли свой священный долг и отстаивали имя и честь Великого Каина, которому служим с незапамятных времен.

Стражник выглядит ошарашенным, потирает затылок, спихивая на бок пернатый шлем.

— Так вот про какого мелкого врунишку они говорили, — отмирает он, и его взгляд становится презрительным. — Его мы тоже заберем.

Терпи, атаман, казаком будешь. Или наоборот, не важно. Спокойствие и только спокойствие, как завещал мужчина в самом расцвете сил.

— За что? — спрашивает Каин, стараясь звучать спокойно. Хотя бы весело. Но не напуганно.

— За то, что притворился Великим магом Каином и…

Стой на своем!

— Сначала докажи, что я притворяюсь, — требует он.

— Что? — выдыхает прерваный на полуслове командир. — Да как ты?.. Это ты должен доказать, что действительно являешься…

— Ты заявил, что я вру. Докажи это, — снова прерывает Каин.

— Ах ты, дерзкий сопляк! Да я тебя…

Сзади слышится приглушенный смех детворы, и к нему примешиваются шепотки каинитов. Одобрительные шепотки. Каин оборачивается и видит улыбки и восхищение на лицах каинитов. И на лице Лины тоже. Она уже расплавила плечи и выпрямилась, успокоенная его вмешательством. Отступать некуда.

— Он не может доказать, — сообщает ей Каин, а потом снова поворачивается к стражнику и спрашивает с улыбкой. — Что будешь делать, когда окажется, что я действительно Великий Каин? Извиняться на коленях? Не лучше ли сначала думать, а потом уже говорить?

— Да как ты можешь быть Великим? Ты, мелкий… — командир все еще говорит, из последних сил стараясь не переходить на крик. С силой сжимает кулаки, дышит глубоко и шумно.

— Эти люди ждали меня много лет. Они бы не ошиблись. Если сказать больше нечего, то прошу покинуть мою обитель, — уверенно говорит Каин. На этом разговор окончен. Он разворачивается и уходит под восхищенные взгляды фанатиков и озадаченные — стражников.

Дети разбегаются от скамеек и скрываются в коридорах, хохоча и выкрикивая новости. Оповещая всех, что Великий Каин прогнал стражников.

— Вы слышали Великого Каина. Покиньте церковь, — говорит Гадрел спокойным голосом. Вот сейчас он действительно ведет себя как глава церкви, в его речи слышится смирение и одухотворенность, тихая решимость и непоколебимая вера. Никакого напускного пафоса.

— Постойте, — скрипит за спиной неприятный голос. Спину окатывает холодом, мышцы сковывает страхом. Каин оборачивается и натыкается взглядом на лысого старика в балахоне. Тот смотрит на него и крючковатыми пальцами держит командира стражников за плечо. — Пусть стража не может доказать лжи, но и проповедник Гадрел не может доказать искренности. Храм Света не может признать такого исхода. Мы обязаны пролить свет истины, такова воля Старшего бога Ахата.

Гадрел тяжко вздыхает, но продолжает держать спину прямо.

— Я знал, что вы, епископ, наверняка вмешаетесь. Ни одна перемена в городе не произойдет без пристального взгляда служителей Света.

В голосе Гадрела усталость и раздражение.

— Мы преданно служим своему Богу, — парирует неприятный старик и продолжает пристально смотреть на Каина. Как будто даже не мигает. — И я надеюсь, что церковь Каина тоже не забывает, кому служит.

— Я уже отправил письмо проповеднику Мартину в Лаур, — говорит Гадрел, обращаясь к стражнику. — Друзьями нас не назвать, так что он выступит незаинтересованной стороной. Он вернее других сможет определить, что я прав.

Вот черт. Если приедет другой проповедник, то будет жопа. Если он умнее Гадрела, то быстро поймет, что правы именно стражники и этот жуткий горбатый дедок. И тогда Каину вместе с Гадрелом придется жариться на костре. Черт.

Старик переводит немигающий взгляд на Гадрела, смотрит на него несколько секунд, а потом кивает.

— Да хранит это место свет Ахата, — проговаривает епископ, разворачивается и уходит прочь. Стражники тупят пару секунд на пороге церкви, а потом тоже уходят.

— И это! Горку свою с дороги уберите! — кричит командир стражи уже с улицы.

Гадрел кивает ему и машет рукой на прощание.

— Да снизойдет на глупцов великая мудрость, — декларирует он, провожая их спины взглядом.

Каин только сейчас замечает, что затаил дыхание. Легкие начинают потихоньку гореть, а перед глазами расплываются черные обводы контуров. Зрение и дыхание начинают подводить. Плохо.

Он оглядывается по сторонам. Терри тут как тут. Он без слов провожает Каина в его комнату. Как только дверь за его спиной закрывается, маленькое тело приваливается к ней и оседает на пол. Он вспоминает разговор, командира стражников, горбатого старика и его немигающий взгляд. Тело трясет, дыхание каждую секунду прерывается, а в горле стоит ком. Ни сглотнуть, ни выблевать. В ушах набатом грохочет пульс, в глазах рябит и темнеет. Если сейчас встать, то он обязательно грохнется в обморок. Пусть никто не приходит. Нельзя никому показываться в таком состоянии. Пусть его оставят в покое, хотя бы на пару часов.

Пусть его оставят одного.

Пусть его оставят одного.

Пусть его оставят одного.

Когда получается успокоить дыхание, а в глазах перестают плясать темные пятна, Каин ползет до кровати и забирается на нее с ногами.

Устал. Надо поспать.

Стоит закрыть глаза, как сон сразу окутывает сознание вязкой непроглядной тьмой. Сновидений нет. Да и хорошо, что нет. Кто знает, что ему может присниться.

Зато просыпаться легко и спокойно. Будто и не было никаких тревог и волнений. Будто жизнь всегда была тихой, размеренной и беззаботной.

В комнате уже царит полумрак. Видны лишь очертания предметов, и разноцветные лучи уже не раскрашивают комнату. Он проспал самое красивое время. Обидно.

Вставать не хочется, и поэтому Каин бездумно пырится в потолок. В пустой голове ни одной мысли, а порхающие обрывки дня появляются и исчезают, не задерживаясь ни на секунду. Много всего успело произойти. И падение с последующим пробуждением под деревом, и встреча с каинитами, бешеная толпа, перепалка со стражниками. Серьезная перепалка. Еще и старик этот, епископ. Гадрел говорил что-то про служителей Света. Как это вообще понимать? Ничего, скоро кто-нибудь придет, и можно будет спросить.

Через какое-то время в дверь тихонько стучат, прерывая ленивые размышления.

— Могу я войти, Великий Каин? — слышится приглушенный голос. Знакомый. Похоже, это тот Терри, которого Гадрел приставил в качестве няньки.

— Да…— сипит собственный детский голосок после сна. Приходится прокашляться, чтобы Терри за дверью смог услышать. — Кхм-кхм, входи!

Дверь открывается со скрипом, в проеме показывается невысокий тонкий силуэт. Лицо не рассмотреть в таких потемках. Он мнется на пороге и через несколько секунд спрашивает.

— П-позволите зажечь свечи? — Голос его дрожит, заикается на первом слове, будто Терри совсем не уверен, что может такое спрашивать.

Каин садится на кровати и кивает, и сразу же осознает, что парнишка вряд ли видит этот жест.

— Да, конечно. Свечи были бы очень кстати.

Терри осторожно проходит вглубь комнаты и останавливается рядом со шкафом. Секунд десять ничего не происходит, а потом в его руках зажигается крохотный огонек. Никаких спичек или зажигалок. А как?.. Магия?

Слабое пламя освещает комод, и свеча на небольшой подставке встает на свое законное место. Терри подходит ближе к кровати и останавливается рядом со столиком. Он держит в руке еще одну свечу, прикрывая ладонью фитиль, как будто пытается спрятать от ветра пламя, которого нет. Он жмурится и напрягается всем телом, что-то шепчет губами, словно молится.

— Что ты делаешь? — спрашивает Каин, пристально за ним наблюдая.

Терри вздрагивает и распахивает глаза. Он резко кланяется и чуть не роняет свечу.

— Прошу простить, Великий Каин, — тараторит он, как нашкодивший мальчишка. — Я не достоин такой чести, нет прощения моей дерзости, я не должен был…

— Стоп! — прерывает его Каин. Терри затыкается, но так и остается стоять опустив голову в пол. — За что извиняешься? Ты же ничего такого не сделал. Хотя на вопрос ты все-таки не ответил.

Терри какое-то время молчит, потом осторожно приподнимает голову и виновато смотрит на Каина.

— Я хо-хотел… — он снова заикается, но все-таки берет себя в руки и продолжает. — Я хотел зажечь свечи с помощью магии. Дерзнул допустить мысль, что могу стать выдающимся магом, и что Великий оценит мои способности.

— То есть похвастаться захотел? — в шутку подначивает Каин. Терри вздрагивает и снова опускает голову. Похоже, для него это не шутка. Неудобненько получается. Каин кряхтит, чтобы придать голосу серьезности, и добавляет. — Одну свечу ты уже зажег магией. Значит, и это сможешь.

Терри снова поднимает голову, выпрямляется, и в неверном свете одной свечи его глаза начинают блестеть. Он набрает в грудь побольше воздуха, резко кивает и снова жмурится, прикрывая ладонью пустой фитиль. И магия повторяется. Через несколько секунд маленький язычок пламени робко касается нитки. Терри, дыша через раз, боясь случайно загасить наколдованный им огонь, приоткрывает один глаз и с надеждой и страхом смотрит на свечу в руках.

— Получилось, — выдыхает почти шепотом. Он с восторгом смотрит на огонек, потом с еще большим восторгом переводит взгляд на Каина. Похож на ребенка, у которого впервые получилось сделать что-то очень для него важное. И вот как его не похвалить?

— Ага, получилось, — подтверждает Каин с улыбкой. Терри тоже улыбается в ответ и снова смотрит на свечу. Аккуратно ставит ее на столик рядом со стоящим там блюдом с фруктами и отходит на шаг в сторону.

Он радостный, смотрит то на свечу, то на Каина. Почти как песик, который впервые смог правильно выполнить команду. Только виляющего за спиной хвостика не хватает для полноты картинки.

— Ты молодец, — хвалит его Каин, а Терри вдруг втягивает голову в плечи и краснеет. Но улыбаться при этом не перестает.

— Не стоит. Зачем хвалить меня за такое? — тихо бормочет он. Стесняется, но при этом радуется, видно же.

— Если я похвалил, значит, надо, — стоит на своем Каин. Терри мельком смотрит на него и кивает. Похвала принята, отлично.

Расспросить бы его поподробнее про здешнюю магию, но вдруг парнишка что-то заподозрит? Кто знает, как подобные вопросы могут аукнуться? Это Гадрел во всем уверенный, даже другого проповедника вызвал, чтобы подтвердить, что Каин настоящий. Повезет, если этот приглашенный окажется таким же доверчивым дебилом. А если не окажется, то надо будет очень быстро и очень далеко бежать.

— Можешь рассказать про того проповедника, которого позвал Гадрел? — задает вопрос Каин. От резкой смены темы Терри теряется и не сразу отвечает.

— Вы про проповедника Мартина? — уточняет он. Каин припоминает, что Гадрел называл епископу похожее имя и кивает. Терри качает головой. — Я с ним не знаком, но отец… Вам лучше спросить проповедника Гадрела.

Каин снова кивает. Ладно, этого можно было ожидать. Все-таки Терри явно большой шишкой тут никогда не был, а низы редко много знают. Может, действительно спросить самого Гадрела? Он же доверчивый дурак, сам наверняка все выложит и невольно подскажет, как обмануть этого Мартина.

Повисшее молчание прерывает Терри.

— Проповедник велел передать, что ужин приготовят как можно скорее, так что… Если Великий Каин будет милостив и подождет…

— Ладно, — спокойно отвечает Каин. Терри облегченно выдыхает и кланяется. Во всем этом чувствуется какой-то подвох. Как будто он ожидал совсем другой реакции. Как будто Каин должен был отреагировать как-то по-другому. И поэтому Каин спрашивает. — Что-то случилось?

— Ничего такого, просто повара припозднились. Принялись готовить сразу, как только вернулись в церковь.

— Вернулись? Они куда-то уходили?

Терри кивает, открывает рот, чтобы что-то сказать, и вдруг хмурится. Он что-то долго и напряженно обдумывает, а потом резко кривится и хватается за висок.

— Что такое? — спрашивает Каин, подрываясь с кровати и подходя к Терри. Тот шумно вдыхает носом и мотает головой из стороны в сторону, а потом снова кривится как от боли. Каин тянет его за рукав к одному из стульев и усаживает. — Садись. Что с тобой?

— Ничего, все… — пытается отрицать он, но сам прерывает фразу шипением.

Каин подходит к столику. На нем помимо блюда с фруктами стоит кувшин с водой и бокал. Каин наливает воду и впихивает бокал в руку Терри.

— Пей, — приказывает он. И Терри послушно делает пару больших глотков. Он продолжает хмуриться, но все-таки через полминуты ему становится легче. — Что стряслось? Голова разболелась?

Терри кивает. Даже в неярком свете двух свечей видно, как он побледнел. Может, давление резко упало? Бывает же иногда. Все совершенно нормально, а потом раз — и перед глазами все плывет, сил никаких нет, как и понимания происходящего. А потом, когда уже приходишь в норму, понимаешь, что это давление скачет как у деда. У самого неоднократно так было.

За дверью вдруг слышится скрип ступеней. А следом в приоткрытую дверь заглядывает голова Гадрела.

— Великий Ка… — он запинается, натыкаясь взглядом на Терри. Его брови сразу смыкаются над переносицей, а учтивый голос становится сердитым. — Терри! Что это такое?

Терри, услышав свое имя подскакивает, но Каин удерживает его на стуле. И сам сердито смотрит на Гадрела.

— А ну цыц! Пусть сидит.

Проповедник смотрит на Каина, потом опять на Терри, и на его лице появляется тень беспокойства.

— Что-то случилось? — спрашивает Гадрел и подходит ближе. Заглядывает в лицо Терри, внимательно осматривает, ладонью лоб трогает.

— Голова у него разболелась, — отвечает Каин и отходит обратно к кровати. Стоять рядом с этими двумя становится как-то неловко. Слишком легко Терри расслабляется рядом с Гадрелом, слишком по-свойски Гадрел его трогает. Проскальзывает в этом что-то… Как бы это обозвать нормально?

— С чего это вдруг? — докапывается Гадрел, убирая ладонь со лба. — Горячки нет, кашля я не слышал, из носа тоже не течет.

— Не знаю, — тихо отвечает ему Терри и касается пальцем виска. — Резко заболело.

Гадрел тоже прикасается к его виску двумя пальцами и начинает тихонько массировать. Терри облегченно выдыхает и закрывает глаза, подаваясь ближе к руке проповедника. Каин смотрит за ними со стороны и не понимает, что происходит. В голове мечутся тысяча и одна шутка про мальчика и священника, но вряд ли они сейчас уместны.

Каин прокашливается, привлекая к себе внимание, и усаживается на кровати по-турецки.

— Гадрел, а ты зачем пришел? Про ужин Терри уже сказал.

— Великий Каин, Я дерзнул предположить, что у тебя могут появиться вопросы. Тебя очень долго не было, а мир все это время неумолимо менялся.

— Ты прав, — кивнул Каин. Какой Гадрел умница, сам пришел на его вопросы отвечать. Всегда бы так легко было. Вот только теперь надо придумать такие вопросы, чтобы не спалиться, что он про этот мир вообще ничего не знает. А на это нужно время. — Но сначала надо о Терри позаботиться.

— Благодарю за твою милость, Великий Каин, — поклонился Гадрел, а потом выпрямился и снова посмотрел на Терри с беспокойством. — Я отведу его вниз. Где Великий Каин желает трапезничать?

— Я тут поем, — сразу выпалил Каин. Есть с кучей незнакомых людей ему не хочется. А вот похомячить в одиночку можно. К тому же животик уже бурчит.

Не у Каина бурчит. Бурчит у Терри, если судить по его стремительно краснеющему лицу. Гадрел отводит взгляд в сторону, кряхтит и аккуратно помогает Терри подняться со стула, поддерживая под руки. Ага, делает вид, что не заметил. Каин вздыхает, опять спускается с кровати, берет со стола какой-то фрукт, похожий на яблоко, и протягивает Терри.

— Наверное, от этого и поплохело, — ворчит он. — Возьми и поешь. Нечего голодным ходить.

— Как же… Это ведь… — лепечет Терри с растеренной моськой и оглядывается на Гадрела. И тихо, шепотом у него спрашивает: — Отец?

Отец?! Так эти двое отец и сын! Вот в чем дело. Вот откуда у Гадрела такая забота и обеспокоенность. Вот почему Терри рядом с проповедником мгновенно расслабляется. Вот почему рядом с ними Каин ощущает себя лишним. Они — семья, а он тут посторонний.

— Коли Великий Каин сам тебя угощает, не отказывайся, — наставляет Гадрел, продолжая поддерживать Терри в вертикальном положении. Тот кивает и послушно забирает угощение. Искренне благодарит и пытается поклониться. Но Каин выставляет перед собой ладошку и мешает наклонять голову.

— Нечего тут кланяться, когда на ногах еле стоишь. Брысь из моей комнаты! — сердито звенит детский голосок. Гадрел на это лишь улыбается.

— Благодарю, Великий Каин. Я сам принесу тебе трапезу, — сообщает Гадрел и уходит вместе с Терри вниз, скрипя ступеньками на лестнице.

Глава 4

Пока Гадрела нет, Каин балуется с магией. Задувает свечку и снова поджигает, повторяя за Терри. Стоит только представить, как огонек обволакивает фитиль, и это происходит на самом деле. Даже секунды не проходит, как реальность подстраивается под мысленный образ. Почему же у Терри уходит так много времени на такое простое колдунство?

Зажигать и задувать свечу быстро наскучивает, и Каин начинает играться с формой. То представляет идеальную огненную сферу, и она тут же появляется, то кубиком ее выворачивает, то заставляет распуститься цветочным бутоном. Огонь удивительно податливый, даже ласковый, когда касается кожи, чуть теплый и совсем не обжигающий. Когда огненный зайчик приземляется на столешницу, дерево лишь слегка нагревается, как от человеческого тела. И тогда зайчик начинает скакать по комнате, меняясь, преображаясь. То становится кошкой, то китайским драконом, то распадается множеством пламенных бабочек.

Одна из бабочек разбивается об дверь, когда снова заходит Гадрел с подносом на одной руке. Он окидывает взглядом комнату, и так остается с открытым ртом, не успевая ничего сказать. Он смотрит на порхающие огоньки, и те отражаются в его зрачках искрами восхищения. Как у ребенка, который впервые увидел настоящее волшебство.

Наверное, у самого Каина точно такие же искры в глазах. Это ведь он наколдовал этих бабочек. Он самый настоящий маг, легко подчиняющий себе огонь. И он бы прыгал от восторга, если бы не пребывал в таком шоке от происходящего. Одно дело, когда смотришь фильмы или играешь в игры, где такие эффекты достигаются компьютерной графикой. Совсем другое — творить магию в реальности. Это ведь не просто фокусы и иллюзии. Это настоящий огонь, который подчиняется желаниям ребенка.

Бабочки освещают комнату, летают вокруг предметов. Несколько подлетают к Гадрелу, и он тянет к ним свободную руку. Бабочка садится на палец, язычки пламени крылышками распахиваются в разные стороны и растворяются в воздухе. Все остальные бабочки тоже исчезают, напоследок сверкнув рыжими искорками.

— Удивительно, — выдыхает Гадрел и делает пару шагов внутрь комнаты.

— Мне тоже нравится, — улыбается ему Каин. Ему очень нравится колдовать. Впервые он чувствует, что действительно что-то может. И это чувство слегка опьяняет.

И вместе с тем появляется желание присвоить всю магию мира себе, чтобы больше никто не мог колдовать. Чтобы Каин стал особенным и незаменимым для этого мира.

Вот только не бывать такому. Реальность как всегда быстро напоминает о себе. Гадрел, который стоит и восхищенно пялится на Каина, тоже колдует. Он силой мысли заставил кусок земли подняться на целый метр. Возможно, он и таких же бабочек создать сможет, если захочет. Или другие удивительные штуки наколдует, на которые хватит его воображения. Не такой уж Каин и удивительный получается. Просто один из многих. Как и раньше. Ничего не меняется даже в волшебном мире.

— Ты пришел отвечать на мои вопросы? — возвращается Каин к насущным проблемам.

Гадрел кивает, не переставая улыбаться и ставит поднос с едой на столик, убирая с него блюдо фруктов. Их он переставляет на комод и снова возвращается к столику.

— Я исходил из второго и третьего постулатов, дерзнув предположить, что у тебя возникнут вопросы, — говорит Гадрел, присаживаясь на стул. Он начинает раскладывать на столике деревянные тарелки и ложки, как заправская хозяюшка, и приглашающим жестом показывает на второй стул. Каин слезает с кровати и садится.

В одной тарелке овощной салат, в другой — печеная картошка с куриным шашлычком. Выглядит вкусно, пахнет тоже соответствующе. И у маленького тельца начинается активный процесс слюновыделения. Говоря простым языком, от вида еды хочется жрать. Не есть, а именно жрать. И Каин принимается за картошку, заедая салатом. Прожаренную на открытом огне курочку он оставит на потом.

Гадрел ждет и не торопит.

Все-таки оторвавшись от еды на целых десять секунд, Каин задает сразу несколько вопросов, чтобы не отвлекаться потом.

— Итак, расскажи мне про этого Мартина. И про того старого епископа, который был со стражниками. Почему он так странно говорил? Почему вы с ним не в ладах? И что за постулаты такие?

Гадрел слушает вопросы, запоминает, даже пальцы загибает, считая. Дожидается, когда Каин закончит и снова примется за еду, и только потом начинает отвечать.

— Проповедник Мартин заведует церковью в портовом городе Лаур, к северо-западу от Антара. Мы с ним равны в положении, но… — Гадрел затихает, опускает плечи, а потом тяжело выдыхает. Он смотрит себе под ноги и тихим голосом продолжает. — В отличие от меня, он не утратил почитание горожан. Его уважают и в Лауре, и здесь, в Антаре.

Он будто признается в собственной слабости. Без стыда, но с болью и обидой на самого себя. И Каин отлично понимает, как это на самом деле тяжело, — признаться, в первую очередь самому себе, что ты так и не достиг того, чего от себя ожидал. Он знает, каково это — разочаровываться в себе. Но Гадрел проговаривает это вслух, что еще сложнее. Проговаривает и признается личному божеству, которому посвятил всю жизнь. Это чем-то напоминает исповедь. И продолжать набивать брюхо в такой обстановке становится до безобразия неловко. Каин откладывает тарелку с ложкой на столик, старается делать вид, что наелся, чтобы не мешать Гадрелу, не сбивать его.

А тот усмехается с натяжкой и продолжает.

— Мы с ним росли вместе, но друзьями нас не назвать. Всегда соперничали.

Лицо Гадрела на долю секунды светлеет ностальгией, и ломающая губы усмешка смягчается почти до улыбки. Но в следующий миг он весь сложно потухает. И произносит с болезненной обреченностью.

— И он выиграл... Из него получился лучший проповедник, чем я. При нем церковь в Лауре похорошела, а я… Я стал посмешищем для горожан. И почти привел эту церковь к краху.

Он неопределенно обводит рукой комнату, показывая, какую именно церковь имеет в виду. С каждым словом его голова опускается все ниже, во всей красе показывая залысину, а голос становится все несчастнее и надломленнее. Он открывает свое нутро нараспашку, являет раны и вываливает это на Каина.

Так тяжело. И слушать, и видеть. И Каин невольно начинает задаваться вопросом, так ли себя ощущают психологи на сеансах? Когда клиенты вываливают на них все свои переживания, выговаривают с самым несчастным видом свои тревоги и разочарования. А священники в исповедальнях? Им также тяжело слушать про грехи прихожан, которые тонут в чувстве вины перед Богом?

Почему самому Каину настолько тяжело? Наверное, потому что каждое слово Гадрела попадает в самого Каина. Как пересмешник, перекликается с его собственным разочарованием в себе. Гадрел ровно такой же неудачник, только у него хватает сил продолжать жить. Он еще не сдается, пусть и признает все свои косяки. Вот и сейчас он усмехается, пытается увести все в шутку.

— Вот такой никудышный проповедник тебя встретил, прости, — извиняется он и хрипло смеется. Выдыхает, выпрямляется на стуле и старается взбодриться. Или хотя бы сделать вид. И продолжает задорнее и громче, как продавец-консультант в каком-нибудь салоне сотовой связи. — Мартин гораздо лучше меня, он отличный проповедник! Верно служит церкви, живет в соответствии с твоими учениями. Он твой преданный слуга, и сделает все, чего бы ты ни попросил. И я пойму, если ты пожелаешь уехать с ним в Лаур. Пожалуй, так даже правильнее будет. Там и еда получше, и свежий морской воздух. И комнату там обставят поприличнее, чем…

— Мне нравится эта комната, — прерывает его Каин и старается улыбнуться.

Ему хочется показать Гадрелу, что все не так уж плохо, даже если пачки сигарет в кармане нету. И наверняка, выходит у него отвратительно и фальшиво. Но Гадрел только смотрит на него, и вынужденная усмешка медленно сползает с его лица. Он закрывает глаза, снова вздыхает и прячется в собственных ладонях.

— Воистину, нет предела твоей доброте, — бормочет Гадрел и еще пару раз судорожно вздыхает. Его плечи подрагивают в такт неровному дыханию, как будто он беззвучно плачет. Когда он убирается руки от лица и поднимает взгляд на Каина, ресницы действительно оказываются мокрыми. — Благодарю, Великий Каин. Я буду стараться стократ сильнее, чтобы исправить свои ошибки!

На этот раз его улыбка искренняя и радостная, и Каину вдруг самому становится легче дышать. Он выдыхает скопившееся напряжение и снова берется за тарелку с картошкой и салатом.

— Раз так говоришь, то поверю тебе на слово, — шутит Каин и улыбается, смотря на Гадрела. У того и спина выпрямляется, и глаза загораются искрами, и разглаживаются уже появившиеся от возраста морщины.

Гадрел воодушевленно кивает, загибает пальцы, разгибает один, пару секунд вспоминает следующий вопрос и продолжает отвечать.

— Ты спросил про епископа Фартона. Он уже многие годы является главой Храма Света в Антаре. Как и положено служителям Старшего бога Ахата, он… — Гадрел снова замолкает. Он явно пытается подобрать слова: жует губу, хмурит брови, то открывает рот, то снова захлопывает, так ничего и не сказав.

— Говори как есть, — дожевав кусочек картошки, велит Каин. Гадрел поднимает на него взгляд и кивает.

— Если говорить простыми словами, то епископ Фартон вечно лезет в чужие дела. Я слышал, что служители Света и в других городах так часто делают. Но епископ Фартон умудряется влезать даже в политику и торговлю. Вот уж где последователям богов точно делать нечего. Ну разве что юнки могут себе такое позволить, раз у них есть младшее божество торговли. Но то юнки, а служители Света все-таки люди.

Гадрел начинает растекаться непонятными деталями, за которыми Каин уследить уже не может. Что за юнки? Младшее божества? Еще и служители Света какие-то? Слишком много для одного раза. Так что Каин поднимает руку, останавливая Гадерла.

— Подожди.

Гадрел послушно затыкается, ожидая дальнейших слов Каина. Вот только… Как бы сейчас не спалиться? Он так обыденно упоминает и юнков, и богов, словно тут про это знает каждый младенец. И если Каин спросит про такое, то выдаст себя с головой. А давать заднюю уже поздно.

— Почему епископ Фартон был вместе с городской стражей?

— Потому что этот высокомерный тип решил, что имеет право чуть ли не городом править, — выпаливает Гадрел с еле сдерживаемой злостью. — Представить страшно! Он месяц назад предложил нашу церковь снести, если мы не будем платить налог. Вот только Церковь Каина не платит налог по королевскому указу! Возомнил себя выше короля, старый пройдоха!

Пока Гадрел ругается на епископа, Каин просто смотрит на него и хомячит остатки ужина. Курочка действительно потрясающая, с характерным запахом от костра, пусть даже и без специй. Сочная, мягкая, идеально прожаренная. Каин уже почти влюблен в местного повара.

Когда он доедает, Гадрел все еще продолжает поносить епископа. Единственное, что уяснил Каин, так это тот факт, что Фартон — чмошник, желающий власти и активно ее добывающий через свое высокое положение в Храме Света. Ему опять приходиться поднимать руку, чтобы прервать эмоциональные речи Гадрела, который уже успел вскочить на ноги и принялся расхаживать из стороны в сторону, махая руками от возмущения.

— Чего этому Фартону нужно от церкви? Только налоги? — спрашивает Каин, меняя направление мыслей Гадрела в нужную ему сторону, и заодно ставит пустую тарелку на стол.

— Да если бы! Великий Каин, он нашу церковь изничтожить пытается! Уже сколько лет козни строит. Во всех бедах Антара меня винит. И ладно бы только меня, Свет с ним. Так он и остальных каинитов винит! Он и другим храмам житья не дает. Всем гадит, как псина паршивая.

— Сейчас он чего хочет?

— Да ясное дело, чего он хочет, — вздыхает Гадрел, возвращается к стулу и валится на него. Стул жалобно скрипит, но выдерживает. — Если он настоит на своем, то меня объявят еретиком и накажут. А церковь останется без проповедника. Повезет, если Мартин успеет приехать и защитит служек и сироток. А если не подоспеет, то Фартон, выродок гнилых топей, сделает все, чтобы изничтожить последнюю обитель обездоленных в Антаре. Но ничего у него не выйдет! Потому что ты, Великий, вернулся. И никто не посмеет теперь принижать Церковь.

— Окей, я понял, — врет Каин. Возможно, для самого Гадрела тут все понятнее некуда, но звучит слишком наивно. Человек при власти хочет больше власти, и поэтому гадит всем вокруг. Не может быть все так легко. Хотя кто это магическое средневековье знает? Может, Гадрелу как местному все-таки виднее. Да и не Каина это дело.

— Ты еще про постулаты спрашивал, — напоминает Гадрел. Скорее всего, себе напоминает, потому что опять считает вопросы на пальцах.

Черт. Точно ведь спрашивал. А вдруг это что-то совершенно очевидное для этого мира? Вдруг, настоящий Каин не может этого не знать?

— Ты можешь не знать, Великий Каин, — тут же опровергает тревожные мысли Гадрел. И Каин облегченно выдыхает. К счастью, Гадрел все также пялится на собственные ладони и не замечает натужной работы шестеренок в мелкой белобрысой голове.

Проповедник поднимает взгляд, выпрямляет спину и начинает свою речь, больше похожу на проповедь. Если вкратце, то первые каиниты сначала искали настоящего Каина, расспрашивали его знакомых и друзей, собирали различные слухи. Когда Каина так и не нашли, решили просто нести память о нем и его мудрости сквозь века. А потом уже вывели эти шесть постулатов. По факту, это шесть фраз Каина, которые дословно передавались с момента его исчезновения. Сложно поверить, что эти фразы совсем никак не изменились за века. Но каиниты верят, что Великий маг говорил именно так. Пусть верят, их право.

А сами постулаты прикольные. Короткие, емкие, человечные. С такими сложно не согласиться. Либо среди каинитов есть грамотные маркетологи, либо настоящий Каин и сам отлично разбирался в том, как зацепить парой фраз максимальное количество людей.

«Природа превыше всего» — это лозунг эко-активистов.

«Люди есть люди» — про неидеальность людей и право совершать ошибки. А еще про равенство. Это много каким активистам понравится.

«У людей есть языки» — про дипломатию и необходимость решать конфликты словами.

«Насилие недопустимо» — прямо, жестко и правильно.

«У жизни свои правила» — а это уточнение для нытиков, что не все желания можно исполнить.

«Человек всесилен».

И вот с последней фразой куча непоняток. К первым пяти постулатам есть пояснения, что же имел в виду Великий Каин. А вот шестой постулат расшифровки не имеет. Не смогли исследователи-каиниты понять, что же тут скрыто. Но постулат упорно сохраняют. Упорные ребята. Ну или упоротые.

***

Заканчивает Гадрел свои разглагольствования уже глубокой ночью. Каину-то пофиг, он днем аж два раза поспать умудрился, а вот Гадрел начинает потихоньку зевать. Но при этом все равно сопротивляется, когда Каин предлагает закругляться. Приходится прибегнуть к крайним мерам.

— Ты же назвал себя моим верным слугой, — напоминает Каин, делая максимально суровую моську. Гадрел хмурится, но кивает. — Тогда Выполняй мой приказ! А ну живо спать!

Детский голосок совсем не подходит для команд, ни суровости в нем, ни строгости. Только недовольный писклявый лепет. Но на Гадрела все равно действует как пощечина. Тот резко отстраняется, пару раз хлопает глазами, а потом усмехается и встает со стула.

— Как прикажешь, Великий, — произносит он с улыбкой и кланяется, а потом начинает укладывать пустые тарелки на поднос.

— Спокойной ночи, — выдыхает Каин, когда Гадрел поворачивается к двери. Тот вдруг останавливается, поворачивается и смотрит удивленно.

Упс. Похоже, в этом мире такое не принято. Блин, не подумал, как и всегда.

Гадрел снова улыбается и кивает. Выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь, а потом слышится скрип ступенек.

Каин снова остается один. Спать ему не хочется, но и заняться особо не чем. Колдовать интересно, конечно, но нельзя же все свободное время на это убивать. Ему катастрофически не хватает сведений об этом мире, и с этим что-то надо делать. Каин подходит к окну, ведущему во внутренний дворик.

Церковь давно спит. Нигде не горит свет, ни одной живой души не видно. Небо над головой необычайно темное, практически черное, и поэтому звезды светят очень ярко. Их очень много. Невероятная красота. В мегаполисе такое не увидишь, а в других местах он и не бывал никогда. Вокруг так тихо, что даже собственное дыхание слышится громким. Самое то, чтобы почитать при свете настольной лампы. Жаль, что тут ламп нет, да и книг не наблюдается.

Но если книг нет в этой комнате, это не значит, что их нет в другом месте!

Конечно, красться по скрипучей лестнице не получится, но можно ведь и попробовать. Можно и из окна прыгнуть, всего второй этаж. Да еще и с магией в придачу. С этими мыслями Каин забирается на подоконник и примеривается. Для маленького тела высота кажется больше, чем на самом деле есть, и от этого становится страшно. Когда он прыгал из окна школьного туалета на втором этаже, повредил ногу, но все равно успел убежать от одноклассников. Так что подобный прыжок уже не впервой. И все равно страшно.

Сосредоточься! Наколдуй воздушную подушку перед приземлением!

Он закрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов-выдохов и снова открывает глаза. Прыжок. Он летит вниз меньше секунды, а потом резко отпружинивает как от батута над самой поверхностью. Еще мгновение, и маленькие ножки мягко касаются травы внутреннего дворика.

Сработало! Черт возьми, оно сработало! Он смог смягчить приземление магией, как это делал аватар Аанг. Он справился!

На волне воодушевления Каин даже не смотрит вокруг. Он вскидывает руки в победном жесте, как гладиатор на арене, который только что победил свирепого льва. Он ходит кругами и не замечает, как подходит к развешенным простыням. Резко разворачивается и сходу утыкается мордой во влажную ткань. Ему хватает ума не запутаться, а просто отойти на пару шагов назад. Не хватало еще чистое белье на землю ронять. Не ему же потом перестирывать.

Так, пора прекращать играться и заняться делом. Не просто же так он с окна сиганул, а чтобы отыскать в церкви хоть одну книжную полочку. Если они тут занимаются обучением сирот, то книги у них быть должны. И Каин отправляется на поиски.

Сразу же находит деревенский туалет. Прям во дворике, да. Ну, тоже полезная находка.

Зайти внутрь церкви труда не составляет. Двери во внутренний дворик никто не запирает. Да и зачем? Все равно красть тут нечего, если церковь в упадке. Внутри темень, так что Каин зажигает послушный огонек прямо в ладони, освещая себе путь. Он слоняется по коридорам, заглядывает в открытые двери и высматривает хоть что-то, похожее на книжную полку. Проблуждав по ощущениям не меньше часа, — очень неточная оценка, — Каин наконец набредает на комнату, в центре которой стоит стол, заваленный стопками бумаг. В этой же комнате он находит и книжный шкаф, забитый под завязку. Книги разной степени раздолбанности стоят вплотную друг к другу на полках, и не понять, про что они. Ни на одном корешке нет названия. Какие-то книги выглядят сильно старше, другие еще можно с натяжкой назвать новыми. Каин берет наугад одну из книг и смотрит на теснение на обложке. Позолота уже давно отлетела, и только вмятины под буквы остались на месте.

«Основы и начала теологических измышлений», Архидиакон Ниарит, мыслитель Королевской Михлатской Академии, — гласит надпись на первой странице. Звучит слишком заумно, поэтому Каин ставит книгу на место и берет следующую. Перебрав несколько кирпичиков, Каин натыкается на книгу «Основы мироздания и учений Церкви Каина. Издание для приютов». Видимо, что-то вроде учебника для сирот. То, что Каину и нужно. Если и начинать с чего-то изучение мира, так с детских книжек.

Он осматривается и замечает на столе лампу, похожу на старые керосинки. Внутри оказывается наполовину сгоревшая свечка. Каин поджигает ее, ставит лампу на пол рядом с книжным шкафом и сам усаживается рядом, привалившись спиной к стене.

Начинается книга с легенд о создании мира пятью Старшими богами. Среди них упоминается и Ахат, бог Света, покровитель людей. А есть еще и Старшая богиня Этна, покровительница тех самых юнков, которых упоминал Гадрел, и еще каких-то гурров.

Настоящее фэнтези! Не только магия, но еще и другие расы есть! Оказывается, что юнками тут зовут расу полузверей, даже нарисованные от руки картинки есть. А гурры — это великаны, если говорить простым языком. Еще есть какие-то эльдры, которые по описаниям больше напоминают викингов с их вечными охотами и набегами на поселения людей.

Пока Каин с упоением читает замудреные описания других рас и мифы про богов, свеча в лампе успевает догореть и потухнуть. Когда темнота резко поглощает комнату и скрывает буквы на бумаге, Каин сначала пугается, а потом начинает оглядываться. За приоткрытой дверью уже виднеется темный коридор, а значит, уже как минимум светает. Каин быстро поднимается, зажигает огонек в ладони, убирает на место «Основы мироздания» и лампу, а потом быстрым шагом уходит прочь. Успеть бы добраться до своей комнаты, пока никто не проснулся.

Увы, по коридорам уже разносятся чьи-то тихие голоса. Не слишком нагружая мозг размышлениями, он спешит к лестнице, и только после противнейшего протяжного скрипа первой ступеньки осознает свою тупость. Ну, отступать уже некуда, так что он быстро взбегает вверх и натыкается на Терри перед раскрытой дверью своей комнаты. Тот смотрит прямо на лестницу и сразу же ловит ошарашенный взгляд.

— Привет, — выпаливает Каин, снова не подумав.

Терри только улыбается и кланяется.

— Завтрак уже подан, Великий Каин, — рапортует он и указывает рукой внутрь комнаты.

— Спасибо, — пытается улыбнуться в ответ Каин. Он потирает затылок, пытаясь избавиться от чувства неловкости, и как всегда, это совершенно не помогает. Привычка, чтоб ее. Он проходит мимо Терри, стыдливо смотря в пол, и доходит до столика. Как и вчера вечером, тут стоит деревянная тарелка, только в этот раз глубокая, с кашей и кусочком свежего хлеба на краешке. Пахнет замечательно и очень вкусно.

Каин еще раз благодарит Терри и заверяет, что он может спокойно заниматься своими делами. Терри молча кивает и уходит.

***

Ближе к обеду Гадрел начинает орать на всю церковь, что Мартин — паршивец. Как потом удается узнать у Терри, проповедник из Лаура прислал ответ и оповестил, что прибудет только через четыре дня, вместе с торговым караваном. Не сказать, что Каина это как-то расстраивает. Хотя бы несколько дней покоя будет.

Впрочем, стражники с епископом Фартоном Гадрела в покое не оставляют и каждый день наведываются. В одно и то же время, как по расписанию. И каждый раз епископ устраивает словесные баталии с Гадрелом. Тот на удивление отлично держится, не кричит, отвечает спокойно и сдержанно. Дети каждый раз с упоением за этим представлением наблюдают из-за своего верного укрытия. В первые пару дней Лина пытается детей отогнать, чтобы не подслушивали, а на третий присоединяется и тоже по-свойски сидит за скамейкой.

Вот уже после ухода епископа Гадрел позволяет себе гневно поорать. Удивительное дело, что никто из детей-сирот его вспышек гнева не боится. Самого Каина каждый раз по привычке передергивает, а этим хоть бы хны. Наверное, это потому, что с ними Гадрел всегда добр и даже почти ласков, как и все остальные каиниты.

Когда же проповедник Мартин приезжает, Гадрел с порога высказывает ему в лицо все, что о нем думает, даже не пытаясь быть тактичным и вежливым. Каин наблюдает за этой сценой вместе с сиротками, которые по обыкновению прячутся за скамейками и тихонько перешептываются. На Каина дети внимания особого не обращают, им интереснее понаблюдать за тем, как проповедник Гадрел ругается на незнакомца.

Мартин слушает эти ругательства молча и скучающим взглядом обводит стены зала для прихожан. Заодно поправляет рукава рясы, как у Гадрела, отряхивает пыль с дорожного плаща, приглаживает ухоженные русые усы. Выглядит довольно статным и серьезным дядькой, и даже немного пугает этой своей отстраненностью.

— Ты меня вообще слушаешь?! — орет на него взбешенный Гадрел.

— Нет, — честно признается Мартин и впервые смотрит на своего собеседника. — Эта церковь в ужасном состоянии. У тебя талант, брат мой. Так обеднить Церковь Каина не каждый сможет.

— А у тебя талант меня бесить, — вяленько огрызается Гадрел.

— Для этого талант не требуется. Лучше покажи мне мальчишку, которого ты принял за Великого Каина.

Холодный взгляд темных глаз начинает блуждать по прячущимся за скамейками детям. И когда он останавливается на Каине, то по спине пробегает неприятный холодок.

Глава 5

Из-за большой двойной двери разносится громоподобный шум толпы. Люди галдят, зазывалы орут, стараясь всех перекричать, торговцы ругаются и торгуются. Рынок перед церковью всегда шумит по утрам, но вот такой громкости Каин еще не замечал. Наверное, это можно было бы сравнить с шумом самолета на взлетно-посадочной, только источником являются люди. Очень много людей.

Это пугает. Но холодный взгляд проповедника Мартина пугает еще сильнее. Каину кажется, что на него Мартин смотрит в тысячу раз дольше и пристальнее, чем на всех других детей. Усердно прячась за скамеечкой, Каин крестится, когда под пристальный взгляд попадает следующий мальчик.

— Ты вообще головой не думаешь? — шипит на проповедника Гадрел. — Как ты можешь говорить такое про Великого Каина?

Мартин резко поворачивается к Гадрелу и крепко сжимает кулаки. Будто к удару готовится. От изначальной рассудительности и сдержанности не остается и следа.

— Как ты можешь утверждать, что какой-то найденыш является Великим Каином? — шипит в ответ Мартин. — С чего ты это решил? Потому что день был подходящий?

— Не поэтому! — распаляется Гадрел и начинает тыкать пальцем Мартину в грудь. — Пророчество сбылось, а ты не хочешь этого признавать. Тебе претит мысль, что я оказался прав! Ты…

— Докажи мне, если я не прав! — тычет в ответ Мартин. — Покажи мальчишку!

— Чтобы ты опозорился сам и всю нашу Церковь вместе с тем опозорил? Ну уж нет! Я не позволю тебе относиться к Великому без должного почтения!

— И это я отношусь к Великому без почтения? — орет Мартин и еще сильнее стискивает кулаки. Весь трясется, из последних сил сдерживается, чтобы не ударить.

Дети за скамейками вздрагивают от этого крика. Каин и сам прячется. Маленькое тело начинает колотить от въевшегося в подкорку страха. Сидеть здесь и дальше, прикидываясь ветошью или свалить куда-нибудь подальше?

Мимо проходит кто-то из служек церкви, — так они тут зовутся, оказывается, — и подходит вплотную к проповедникам. Каин слышит дрожащий голос Терри.

— В-вы пуг-гаете детей. М-может, будет лучше п-пройти в кабинет п-проповедника? Я п-провожу.

Он старается звучать увереннее, но получается не слишком хорошо. И все же Терри молодец. Каин слышит громкий протяжный выдох, а за ним и еще один.

— Я сам провожу, — уже тише и спокойнее отвечает Гадрел.

Когда проповедники скрываются в коридоре, Каин облегченно выдыхает и садится на скамейку, за которой прятался. Дети вокруг ошарашенные, они к такому не привыкли. Лина тоже сидит на соседней скамейке, побледневшая. Терри подходит ближе, все так же стараясь выглядеть спокойным, но хмурые брови его выдают.

— Прошу простить, Великий Каин. Проповедник Гадрел не знал, что вы тут, — оправдывает своего отца Терри. Но Каин поднимает ладошку, останавливая этот поток извинений, и качает головой. Терри понятливо кивает и переводит тему. — Желаете чего? Может, полдник подать?

— Только что завтрак был, — снова качает головой Каин.

Чего он хочет? Сложный вопрос. Ответ на него уже давно выбили из этой дырявой головушки. Нельзя чего-то хотеть, потому что всегда хочешь чего-то неправильного. Но сейчас… Сейчас, в стенах этой церкви, вряд ли найдется хоть кто-то, кто посчитает желания Каина неправильными. Чего же он хочет? Наверное… Тишины после всех этих криков.

Когда он очнулся под тем деревом, вокруг было тихо и спокойно.

— Хочу прогуляться на поле, — отвечает Каин после своих раздумий.

— А можно с вами? — робко, с надеждой спрашивает Лина с соседней скамейки. Каин кивает, и она улыбается себе в ладошки, а ее щечки мило округляются и краснеют.

Терри хмуро смотрит на Лину, потом снова на Каина, и опять на Лину. Сироты, отошедшие от шока, постепенно приходят в себя и начинают бегать по помещению. Пара девочек присаживается рядом с Линой и ластится к ее рукам, а та с нежнейшей улыбкой гладит их и обнимает, что-то шепчет им на ушки. Девочки охают, кидают быстрые вороватые взгляды на Каина и снова поворачиваются к Лине, что-то шепчут ей в ответ. Терри очень явно залипает на ее переливистый смех и стоит с приоткрытым ртом несколько секунд. И только, когда Лина снова начинает тихо переговариваться с девочками, он переводит взгляд на Каина и говорит.

— Великий, если позволите Лине сопроводить вас, то я бы… — он запинается, обдумывает следующие слова. — Как приближенному к проповеднику Гадрелу мне следует остаться в церкви.

— Если беспокоишься за него, так и говори, — назидательно, на манер мудреца из мемов, машет пальчиком Каин, а Терри зажевывает губу и утыкается взглядом в пол. — Оставайся, конечно.

— Благодарю, Великий Каин, — отзывается Терри и быстро уходит вслед за проповедниками. В коридоре эхом носятся их гневные голоса, и Каина непроизвольно дергает от каждого особенно громкого выкрика.

Две девочки тоже робко просятся пойти вместе, держатся за обе руки Лины, словно ищут в ней опору и защиту. Каин кивает, и девочки расцветают улыбками, делятся с Линой, что им тоже разрешили, будто она сама не знает. Милые детки, из числа тех, что не бесят вечным шумом и беготней, хотя шумят и бегают они постоянно. Но как-то по-своему искренне, когда в каждом слове и действии сквозит детская непосредственность и простота. Смотришь на них и понимаешь: они просто еще маленькие, только учатся и познают мир вокруг, и ведут себя именно так, потому что по-другому еще не умеют. Ничего, научатся, вырастут и будут хорошими адекватными взрослыми. А сейчас пусть играют и радуются, им пока можно.

За дверями люди галдят еще громче, аж уши закладывает. Кричат друг на друга, кричат, перекрикивая других, кричат, привлекая к себе внимание.

На улице пасмурно и ветрено. Тучи над головой то темнеют, то светлеют, но солнце упорно пропускать не хотят. Да и холодные порывы, вздымающие ввысь полы одежд и сдувающие головные уборы, людей совсем не пугают. Ругаются, нервно придерживают шапки и платки, но уходить с рыночной площади не собираются.

Лина, как самая высокая, протискивается вдоль домов, ведя за собой девочек-сироток и Каина. Идти приходится, крепко держась за руки, чтобы толпа не раскидала в разные стороны. И если девочки тут хотя бы местные, они могут вернуться в церковь самостоятельно, то вот Каин ничего здесь не знает.

Может, зря он вышел из церкви? Внутри явно безопаснее, чем снаружи! С другой стороны — там Гадрел с Мартином ругаются и вызывают в памяти не самые приятные ассоциации. А еще надо подумать, как все-таки убедить Мартина, что Гадрел прав. От этого напрямую зависит жизнь самого Каина. Будет совсем плохо, если схватят и казнят за обман.

С грехом пополам получается выбраться с рыночной площади, но и это не сильно спасает. По улицам к рынку стекаются все новые и новые люди. Они тоже галдят, рассуждают и предвкушают, говорят про караван. Уже ближе к окраине становится потише. Каин с девчонками проходит мимо раскопанного участка дороги. Это тут Гадрел наколдовал подобие сцены, когда на них накинулась толпа. А вот служки потом приходили сюда с лопатами и убирали землю с пути простых жителей. Вот оно, доказательство пришествия Великого Каина! А ведь нормальная дорога была, эх…

— Лина, а про какой караван люди говорили? — спрашивает Каин. Девочки недоуменно на него оглядываются, а потом смотрят на Лину. Они все также идут по обе стороны от нее, держась за руки, и потому Каин краешком ловит поганое ощущение, что он на этой прогулочке лишний.

— Проповедник Мартин прибыл с торговым караваном, про него и болтают, — отвечает Лина. — Их уже давненько у нас не было, вот народ и всполошился. Мне тоже хотелось бы посмотреть, какие диковинки они привезли в этот раз.

— Нам тоже! Нам тоже! — поддакивают девочки и несколько раз радостно подпрыгивают.

— Но к юнкам так просто не пробраться! Видели же, какая толпа их окружила, — продолжает Лина и даже не замечает, как вытягивается лицо Каина.

На торговой площади, прям перед церковью, в какой-то жалкой сотне метров от него были юнки! Самые настоящие зверолюди! А он мимо протопал. Да как так? Что за несправедливость?

Спонтанное желание броситься назад разбивается об осознание, что придется пробираться сквозь ту огромную толпу. Находиться в эпицентре людского гвалта он не готов, даже ради перспективы живьем поглазеть на юнков. Лучше все-таки дойти до дерева и отдохнуть там, в тишине, покое и одиночестве.

Лина тем временем продолжает рассказывать про юнков. Они с девочками перечисляют, что торговцы-зверолюди привозили в прошлые разы, какие диковинные заморские товары показывали. В основном куча безделушек, бижутерия, бытовые товары из необычных материалов. «Тарелки и кружки из железа! А еще железные ложки!» — восхищенно, с придыханием, перечисляют девочки.

Рассказывают, что по вечерам юнки еще и магические представления показывают. Всякие колдовские фокусы перемешивают с акробатическими трюками. Эдакие циркачи на минималках. И почти весь город приходит на них поглазеть. Так что сегодняшний вечер обещает быть красочным и еще более громким, чем утро.

«Короче, юнки шумные. К черту их», — решает Каин.

Вот бы можно было просидеть под деревом весь день, и вернуться в церковь поздно ночью, когда проповедники уже будут спать. Конечно, откладывание проблемы не спасет от необходимости ее решать. А жаль. В сбегании от проблем Каин — мастер. От всех своих проблем аж в другой мир сбежал. Или на тот свет, это как посмотреть.

На поле ветер бушует особенно сильно. Дерево вдалеке гнется ветками к земле при каждом порыве. Не лучшая погода для прогулок. Но девочек с Линой это не смущает, сиротки сразу принимаются играть в догонялки на большой открытой территории.

— Поиграете с нами? — в порыве веселья спрашивает Лина, а в следующий миг вдруг вытягивается по струнке и начинает оправдываться. — Не подумайте… Это не из-за вашего… Я не хотела…

Каин уже привычным жестом руки прерывает ее лепетания. И почему тут все норовят перед ним оправдываться и извиняться?

— Я не хочу играть, — спокойно отвечает он и тычет пальцем в сторону дерева. — Там посижу. Играйте, сколько влезет.

Лина смущенно кивает и откликается на зов одной из девочек, которая уже успела отбежать на приличное расстояние. Как самая старшая, Лина водит первая, так что еще раз робко извиняется и убегает догонять своих подопечных.

Каин неспешно идет к дереву. В этот раз трава не щекочет голые ноги, а земля не впивается мелкими каменьями в стопы. На этот раз маленький, по размеру, балахон раздувает холодящими порывами в спину, словно подталкивая его к дереву все ближе.

Он обходит дерево, чтобы не дуло в лицо, усаживается у корней, приваливаясь спиной к стволу. Город остается за спиной. Тихо и спокойно, если не учитывать ветер и темное, начинающее рокотать, небо. Перед глазами далекий и пустой горизонт: поля, леса, а за ними цепь гор. Смех девочек долетает до ушей далеким эхом, напоминая о том, что Каин тут не один. Он зависит от людей, которые подобрали его у этого дерева. Здесь это осознание особенно четкое.

Каин обязан убедит Мартина, что Гадрел не ошибся. Но как это сделать? Настоящий Каин был очень сильным магом, не зря его до сих пор помнят, как сильнейшего из всех магов. Гадрела огненные бабочки впечатлили, может, впечатлят и Мартина. А если нет? Что тогда делать? Наугад подбирать достаточно впечатляющее колдунство? А может, стоит поговорить с Мартином на чистоту, объяснить, как дела обстоят на самом деле, он поймет и…

Нет, глупости. Правда редко является решением. Люди часто сами предпочитают обмануться, им так легче, чем принять горькую истину.

Тучи все темнеют, и между ними начинают плясать первые неуверенные молнии. Еще совсем тонкие, только предупреждающие о грядущей буре. Они причудливыми ломанными зигзагами расчерчивают темно-серое полотно, а громовой рокот вторит им, постепенно наращивая свою мощь.

Гроза тоже очень громкая, иногда оглушающая, очень пугающая. Несокрушимая сила природной стихии, не поддающаяся управлению и контролю. Но в отличие от людских сборищ, грозы Каин любит. Когда небо обваливается всей своей тяжестью, когда заливает ливнем, когда сверкает молниями и рвет барабанные перепонки громом, — вот тогда он осознает, что все проблемы совершенно ничтожны. Тогда получается отпустить себя и дышать полной грудью. И жизнь в эти моменты кажется особенно прекрасной, стоящей и важной. Во время грозы действительно хочется жить.

Потому Каин сидит у дерева и впервые за сегодня расслабляется. Даже если прямо сейчас перед ним встанет какой-нибудь бугай и начнет орать, Каину будет все равно.

Первая молния бьет в горизонт, расчерчивая пространство по вертикали, ломая его. И через несколько секунд раздается треск, громче всех людей на рыночной площади вместе взятых. По всему телу пробегают мурашки, и дыхание на мгновение стопорится от восторга. Вот она — чистая мощь природы! Молнии одна за другой бьют в землю, и задержка между вспышкой и громом становится все меньше. Гроза приближается.

Молния бьет совсем рядом, мгновенно отзываясь грохотом, от которого в пору оглохнуть. Даже чей-то басовитый смех чудится, как слуховая галлюцинация. А потом все вокруг вдруг исчезает. Каина окружают темнота и тишина, словно кто-то резко выключил телек, только мира за рамками экрана не существует, его тоже выключили.

Вместе со зрением и слухом пропадает и ощущение времени. Каин не понимает, сколько минут, — а может, часов, — проводит в этой пустоте. Но постепенно зрение начинает возвращаться неясными цветными кругами. Возвращаться начинает и слух, сначала неприятным писком прямо внутри головы, а потом и глухим гулом через вату.

Удар в плечо — и зрение со слухом включаются также резко, как выключились. И перед лицом Каин видит незнакомого ему мужчину с загорелой смуглой кожей и очень мужественными чертами.

— Ну что? Лучше? — грохочет он басом, почти оглушая, как гром.

Каин смотрит на него во все глаза и пытается ровно дышать. Получается паршиво, в том числе и из-за тяжеленной руки на плече, которую незнакомец даже не думает убирать.

— Ну что ты на меня смотришь, будто в первый раз видишь? — хмурится мужик и потрясывает невесомую детскую тушку, ударяя спиной о ствол дерева. А потом резко распахивает глубокие синие глаза, растягивает рот в широченной улыбке и с энтузиазмом спрашивает. — А может по кружечке бражки? Покрепче, да? Как тогда, у подножья Охтарского Хребта! Ты тогда чуть не помер!

И начинает громко смеяться, как будто пошутил самую смешную шутку на свете. Петросян чертов.

Его смех кажется отдаленно знакомым.

Кто этот мужик? Откуда он взялся? Что ему нужно от Каина? Или он его с кем-то спутал?

— Совсем скучный стал, — резко прекратив смеяться, мрачно заявляет незнакомец. Смотрит грозно, почти с угрозой. Хотя кто сказал, что «почти»? Вон и пальцы на плече сильнее стискивает. Ручищи огромные, мускулистые, такими детские кости без труда переломить можно.

Мужик еще суровее хмурится, а потом вдруг дергает длинными острыми — эльф? — ушами, и выражение его лица сменяется грустью.

— Эх, только тень от прежнего Каина осталась, — тянет он с почти театральной печалью в низком голосе. — Как же быть, друг мой? Ах да, заново тебя собрать.

«Я тебе паззл что ли?» — мелькает в пустой голове едкая мысль. И она приводит в движение застывшие до этого шестеренки.

Мужик встает в полный рост, — метра два, не меньше, — и отходит на пару шагов назад. Каин осматривает его с ног до головы, пока незнакомый бугай отворачивается куда-то в сторону, показывая бок и частично спину. Мускулистые у него не только руки, но и все остальное тело. Его меховая одежка, по форме напоминающая римскую тогу, практически не скрывает изгибы обнаженного тела под ней. Тугая и толстая белая коса свисает с макушки почти до колен, а тонкая прядь с вплетенными в нее черными бусами спускается мимо бритого виска и укладывается на массивное плечо. Он поворачивает голову к Каину, звякнув бусинами, и смотрит на него снизу вверх.

— Там смертные собираются, так что нам бы поторопиться, — тыкает он большим пальцем в сторону города. — Ты прости меня, дружище, но я сегодня с пустыми руками. Буквально мимо проходил, не ожидал даже, что свидимся.

Он снова расплывается в широченной улыбке и упирает руки в боки, слегка наклоняясь.

— Сложно мне на такую мелочь смотреть. Может, вырастешь?

— Нет, — ошарашенно отзывается Каин. Как он вообще это себе представляет? Хочет, чтобы ребенок по щелчку пальцев взрослым стал?

— Упрямец. Так и быть! — громко и торжественно басит он, воздевая палец к небу. — Ради старого друга даже я, Зелеф, готов подстроиться.

Он садится перед Каином, подгибает одну ногу и неведомым образом меняется, из бугая превращаясь в жилистого подростка с острыми ушами. Теперь, когда черты лица у него смягчаются, он уже больше похож на эльфа.

Он назвал себя Зелефом. Каин про него читал в той книге, «Основы мироздания». Там говорится, что Зелеф — это один из пяти старших богов, он повелевает молниями и бурями, типа местный аналог Зевса. А еще он покровительствует непонятным эльдрам. Но не может же один из самых сильных богов лично явиться к нему? Боги вообще вряд ли могут существовать!

Но магия тут существует. Может, и боги тоже реальны? Тогда получается, что это и правда Зелеф. И пришел он с молниями, как и положено богу-громовержцу.

Все еще звучит как чушь, но Каин и сам живет в чуши уже несколько дней.

— Я зачем пришел-то, — начинает Зелеф, подпирая щеку кулаком. — Ну да, я мимо проходил, это правда. Но раз уж рядом оказался, то решил, что надо зайти! Ты слышал? За время твоего отсутствия Ахат Старшим богом стал! Помнишь его? Он при тебе еще совсем молодым Младшим богом Света был, а теперь вот до Старшего дополз. Не нравится мне это, дружище. А еще не нравится на трезвую голову говорить. Может, все-таки по кружечке, а?

Он говорит быстро, постоянно меняя интонации и настроение, активно машет руками, а подвижная мимика ежесекундно преображает лицо, тасуя различные эмоции. Когда бог снова заводит разговор про выпивку, то молодые юношеские глаза горят синим пламенем азарта.

— Мне нельзя, — на автомате отзывается Каин, и Зелеф наигранно тяжко вздыхает и печально опускает голову, позвякивая бусинками.

— Тень, блеклая тень! — протяжно ноет он, а потом вздымает руки к небу и громко вопрашает. — Рахим! За что ты так с нашим дорогим другом?

Рахим. Еще одно божественное имя. Старший бог Тьмы, защищающий все живое в самые темные времена. По описанию типичный злобный божок, каким был Аид в греческой мифологии, но при этом злодеем не выставляется. Про него вообще очень мало написано, и как персонаж он появляется только в легенде о сотворении мира.

— Совсем ты меня уважить не хочешь, Каин, — продолжает ныть Зелеф. И снова резкая перемена: теперь он максимально серьезен, и это даже не кажется наигранным. А еще нехило пугает. — Дойди до моей обители на пике Сады. И до Асцелины с Этной тоже обязательно доберись!

Снова имена Старших, но теперь уже богинь. Первая повелевает водами морей и океанов, а вторая покровительствует зверям вместе с юнками и еще одной расе, гуррам.

— Как только до всех доберешься, — продолжает напутствовать эльф в шкуре, — так иди к Рахиму. Наверняка, он сам тебе путь укажет.

Резкий хлопок юношеской руки по плечу по ощущениям ломает не только кости в руке, но и половину ребер. А сквозь боль снова раздается громкий и радостный возглас.

— А там уже станешь нормальным человеком!

И сразу следом — громоподобный смех, которому рокотом вторит небо.

Зелеф снова встает, попутно обращаясь в гору мускулов под два метра, выглядывает из-за дерева и улыбается как истинный плут.

— Смотри, смертные на коленях кланяются. Это мне! — гордо тычет он себе в грудь. А потом взирает сверху вниз на Каина, и по телу громовержца начинают гулять мини-молнии. — Вот ты со мной не выпил, а я все равно не буду город разрушать. Вот такой я добрый!

И снова он смеется своим до ненормального низким басом, а облака грохочут вместе с ним. Вот такой, непредсказуемый, весь в разрядах тока, на фоне сверкающего и громыхающего неба, он действительно похож на бога молний и бурь. С него бы картины писать да статуи по образу ваять. Но какой же он все-таки ненормальный!

Опять зрение и слух резко обрубаются, путая разум и тело. Когда органы чувств снова начинают работать, небо уже спокойное. Ни одной вспышки, ни одного далекого отголоска грозы. Серые тучи лишь мерно и неторопливо текут куда-то за горизонт, унося с собой последствия непогоды.

Каин поднимается, опирается неповрежденной рукой о ствол дерева и начинает не спеша его огибать. А там толпа людей стоит на коленях и кланяется. Каин невольно ловит флешбэки с дня своего появления: каиниты тогда также на земле валялись. Он тяжко вздыхает и идет в их сторону. Подойдя ближе, он замечает, что среди кланяющихся действительно есть каиниты. Вон и залысина Гадрела сверкает как прежде.

— Можете подняться, — объявляет Каин и лишь потом задумывается. С какого перепугу он тут вообще командует всеми этими людьми? Но те уже послушно поднимают головы и смотрят с неприкрытым восхищением в глазах.

Среди них и проповедник Мартин. Он смотрит на Каина с тем же фанатизмом, что и примостившийся рядом Гадрел.

— Великий Каин! — с придыханием обращается он, а потом снова утыкается мордой в землю. — Прости за недостойное поведение!

Простой народ за его спиной начинает повторять. Крестьяне, успевшие поднять голову, снова кланяются и вторят недружным хором: «Прости!». А с неба тем временем начинают моросить совсем мелкие капельки.

— Да в порядке все, поднимайтесь уже! — торопит людей Каин. Кто-то слушается и поднимается, а кто-то исподтишка смотрит за Мартином, который все продолжает валяться в траве. — Проповедник Мартин, нам бы в церкви поговорить. Может, лучше сначала туда дойдем?

Если не можешь управлять стадом, найди вожака и попробуй в нужную сторону направить его.

К счастью, у Каина получается. Мартин откликается бодрым согласием и подскакивает на ноги, и крестьяне повторяют за ним. Кто-то расслабляется и начинает перешептываться, кто-то вытягивается по струночке, готовый чуть ли не в бой по первой команде ринуться. Гадрел мягко людей отваживает, призывает по домам разойтись, пока не промокли. Каин быстро находит в толпе Лину с девочками и идет к ним, проходя мимо Мартина. Тот даже слова не говорит, лишь фанатичным взглядом каждое движение ловит. Неприятно.

— Наигрались? — спрашивает у девочек Каин, стараясь выглядеть и звучать как можно дружелюбнее. Сиротки с улыбками кивают, а потом подбегают вплотную и начинают заваливать наперебой вопросами.

— А это Старший Зелеф был?

— Неужели, самый настоящий?

— А он какой? Правда, что на эльдра похож? А меховую шубу он носит?

— Зачем ему шуба, дурочка? Ему же не бывает холодно!

— Сама дурочка!

Их начавшее препирательство быстро останавливает Лина, одним только ласковым словом: «Девочки». И те послушно замолкают и оборачиваются с невинными мордашками к ней.

Воцарившуюся идиллию прерывает истошный крик.

— Беда! Все коровы разбежались!

Глава 6

Обратный путь в церковь совсем странный. Видимо, какие-то слухи успели разнестись по городку, так что теперь народ перед Каином расступается сам. Гадрел скорее для галочки объявляет и просит освободить дорогу. Мартин ему в этом активно помогает, и ближе к рыночной площади это превращается в соревнование, кто громче и пафоснее проорет имя Сильнейшего из магов.

Вокруг слышатся шепотки. Люди делятся новостями, переговариваются. Всем любопытно, что же тут происходит. И видно, что некоторым сложно поверить, что Великий Каин действительно вернулся, пусть и в детском обличии.

Но самого Каина интересуют совсем другие вопросы. Под шумок Лина ему сообщила, что в него дважды ударила молния. После первой появился Зелеф, а после второй он исчез. И люди вполне отчетливо видели Старшего бога грома во плоти. Поэтому и сомнений теперь нет ни у кого, даже у проповедника Мартина. Потому что Старшее божество к абы кому не придет.

И вот вопрос первый. Если в Каина дважды била молния, то почему он до сих пор жив? Или тот, кто умер, второй раз умереть уже не может? Непонятно.

И второй вопрос. Нахрена этот Зелеф вообще приходил? Он же толком ничего не сказал! Только попросил прийти в его обитель на какой-то там горе. Зачем? Почему? Ничего не объяснил. И вообще, он обознался, но даже этого не заметил. Может, он просто тупой?

Ну и вопрос третий. Вот этот остроухий викинг действительно является настоящим всамделешным богом? Без шуток? Поверить в такое практически невозможно, осознать и переварить — тем более. Неужели боги тут настолько реальны, что с ними можно не только поговорить, но и увидеть? А если учитывать не до конца утихнувшую боль в плече, то еще и потрогать. И это даже не будет симптомом шизофрении.

Пожалуй, это самая невероятная штука из всех, что с Каином успели произойти с момента свободного падения с крыши.

Тем временем дождик начинает набирать обороты. Капли становятся все крупнее, и одежда постепенно начинает намокать. Хорошо, что у Каина есть накидка на плечах поверх его балахончика, она хоть какое-то время еще будет его защищать. А вот у Лины и девочек такой накидки нет. Да и у других людей на улице тоже, но расходиться народ не спешит. Как будто даже наоборот.

— Давайте побыстрее пойдем, — торопит проповедников Каин, и те, мельком оглянувшись на него, сразу ускоряют шаг, еще яростнее разгоняя криками прохожих.

— РАЗОЙДИСЬ! ВЕЛИКИЙ КАИН ИДЕТ! РАЗОЙДИТЕСЬ!

Каин изо всех сил сдерживает желание прикрыться ладошкой, чтобы сделать вид, что не знаком с этими бешеными фанатиками. Увы, сейчас так сделать нельзя.

Подходя уже к церкви, Каин начинает оглядываться. Ему все еще интересно посмотреть на юнков. Но людей на рыночной площади словно стало еще больше. Они беспрестанно снуют туда-сюда, орут друг другу через толпу, перемещаются без какого-либо намека на порядок. Истинное броуновское движение — наглядная демонстрация.

Каждый, кто умудряется услышать проповедников, оборачивается на Каина и начинает усиленно его рассматривать. Эти взгляды, — заинтересованные, оценивающие, обожающие почти на грани похоти, — липнут мерзкой жижей к коже. И здесь, на рыночной площади, их особенно много.

Теперь никто не обвиняет Каина во лжи, вообще ни в чем не обвиняет, но Каин сам начинает тонуть в чувстве стыда. Он всех обманывает, он подделка, он не настоящий. Но все эти люди верят ему. Внутренние отмазки, что он сам никому тем самым Каином не представлялся, не работают. Мерзкий внутренний голос на это лишь сыто посмеивается.

«Оправдывайся, мелкий поганец. Оправдывайся, лживая никчемная тварь, тебе все равно это не поможет. Теперь тебя точно сожгут на костре», — перекатывает он слова внутри головы.

До крыльца церкви остается всего ничего, метров пять. Каиниты вместе Терри уже стоят на крыльце и тоже усиленно отгоняют народ.

— СЛУШАЙТЕ! — разносится над головами людей. Громко настолько, что перекрываются абсолютно все голоса. Словно через громкоговоритель кто-то говорит.

И люди постепенно затихают. Гадрел с Мартином тоже затыкаются и смотрят по сторонам. Когда наступает идеальная тишина, нарушаемая только отзвуком капель по черепице соседних зданий, голос снова начинает вещать, но уже на вполне человеческой громкости.

— В честь сошествия Старшего бога Зелефа Храм Поклонения Пяти объявляет праздник! Воздадим же молитвы Старшему богу Зелефу!

Народ взрывается ликованием. Радостные крики подогреваются выкидываем головных уборов в воздух, прыжками, скачками и спонтанными танцами. Люди беснуются от радости. Один из их богов ступил на их землю, и она намерены благодарить его за оказанную милость и внимание. И им пофиг, что пришел он не к ним, а к Каину. Для простого люда это не важно. Бог пришел! Отличный повод, чтобы устроить праздник.

Каину не до праздника. Пока все отвлечены на радостные вопли, пока никто на него, — наконец-то! — не смотрит, он быстро протискивается между сырыми телами на крыльцо. А там взбегает по уже свободным ступеням внутрь церкви и на ходу просит Терри отогреть девочек. Тот рассеяно кивает, не сразу понимая суть просьбы, но Лина с сиротками поднимается следом за Каином и входит сразу после него.

Каин уже успевает быстрым шагом утопать в коридор, ведущий к лестнице, когда его нагоняют проповедники. Точно, он же обещал поговорить с Мартином. Когда Каин оборачивается к этим двоим, на лице Мартина явно читается восхищение с небольшим налетом опасения. Впрочем, у Гадрела лицо идентичное настолько, что невольно в голове начинает крутиться вопрос: а они точно не братья?

— Великий Каин, прошу, пройдем в мой кабинет, — осторожно предлагает Гадрел. Каин кивает и послушно бредет за проповедником.

Кабинетом оказывается Каинова «ночная библиотека», где он продолжает читать «Основы мироздания», сбегая из комнаты сильно после заката. При дневном свете это помещение выглядит совсем не так таинственно-привлекательно, как при неверном пламени свечи ночью. Книжный стеллаж у стены вдруг оказывается совсем небольшим, а стол с бумагами стоит не так далеко. Да и вообще, комната кажется чуть ли не в два раза меньше, чем виделась в темноте. Возможно, это из-за того, что свеча не могла осветить углы и показать весь масштаб, а воображение достраивало что-то свое.

Гадрел подходит к одному из двух стульев и пододвигает его Каину. Тот садится и готовится слушать. Сам Гадрел остается стоять за его спиной, а Мартин ставит второй стул напротив, но садиться не торопится.

«Это не шутка про два стула. Это не шутка про два стула!» — отчаянно крутится в голове дурацкая мысль.

— Великий Каин, прости меня, — низко кланяется Мартин, сильно сгибая спину. Еще немного, и носом в коленки уткнется. А если он потом не разогнется? — Я не поверил, усомнился в тебе и в словах проповедника Гадрела. Я должен был приехать с сомнением, но не с отрицанием возможности. Прости, если сможешь.

Каину это слушать не интересно. Мартин очень здраво считал внезапно появившегося мальчишку подделкой, и теперь очень глупо верит в очевидную обманку. Даже немного обидно, что умный, казалось бы, человек так легко готов поверить во что-то настолько абсурдное. Хотя на фоне появления настоящего божества в живой тушке возвращение блудного мага уже не звучит так уж абсурдно.

— Прощаю, — говорит Каин, надеясь, что на этом разговор прекратится и ему разрешат подняться в свою комнату. Мартин ничего не отвечает и продолжает сгибаться. — Разогнись и сядь, — велит Каин и добавляет для пущего эффекта. — Мне не в чем тебя винить.

Мартин выпрямляется, и в его глазах теперь плещется искренняя фанбойская любовь. Так девочки-фанатки смотрят на своих корейских кумиров, только Мартин пока не пищит от восторга в усы. Стоит ли этого ждать? Вопрос хороший.

— Твоему великодушию нет предела, — говорит Мартин и, наконец, садится. — И все же моя ошибка слишком серьезна. Мне выпала величайшая честь встретиться с тобой, а я так оплошал. Позор для всей моей семьи на многие поколения вперед.

— Прекращай, — устало просит Каин и трет ладошками нежные детские щечки. Попробовать перевести тему? — Это все, что ты хотел сказать? Или есть что-то еще?

— Я бы хотел обсудить еще один важный вопрос, — говорит Мартин, и его лицо становится по-деловому беспристрастным. — В Хароновой церкви еще не знают о твоем возвращении, но как только узнают, сразу начнут готовить соответствующие покои. А до тех пор…

— Нет, — прерывает Каин. Он старается смотреть враждебно и сурово, но получается только надуться, как напуганный воробушек, вжав голову в плечи.

Про Харонову церковь он читал этой ночью. Она считается главной у каинитов и находится в столице королевства, в Туарете. А еще названа в честь одного из учеников настоящего Каина, Харона. Почему у чувака было имя привратника мира мертвых из греческих легенд, история умалчивает. Да и плевать, на самом деле. Не хочет Каин никуда ехать, ему и тут хорошо.

Мартин смотрит на него с недоумением, а потом переводит взгляд ему за спину, на Гадрела. Конечно, у них тут уже есть свой план. Кому вообще интересно мнение мальчишки? Нет, он понимает, что у всяких религиозно значимых персон есть свои обязанности, и те же святые вряд ли сидят без дела на одном месте. Каин должен рано или поздно начать работать над увеличением престижа церкви. Но если можно, то он будет стараться максимально отсрочить этот момент.

Он должен хотя бы постараться. Даже если его сейчас начнут уговаривать и приводить логичные аргументы.

— Нет? — переспрашивает Мартин. В его взгляде, все еще направленном выше головы Каина, разгорается раздражение. Но когда проповедник снова смотрит на Каина, в зрачках только интерес. Интересная перемена. Ему там Гадрел язык показывает, или что?

Каин на мгновение оборачивается и видит довольную морду Гадрела.

— Великий, ты не хочешь покидать эту церковь? — напрямую спрашивает Мартин. Он почти кривится лицом, когда говорит про церковь Гадрела, но все же старается перед Каином выглядеть прилично.

— Нет. Не хочу, — отвечает Каин и замирает.

Сейчас точно начнется. Сейчас Мартин разочарованно вздохнет или закатит глаза и начнет объяснять, почему Каин неправ. Или будет жалостливо давить на совесть. Ведь каиниты его тут содержат, кормят, одевают, крышу над головой обеспечивают, а он помогать не хочет. Неблагодарная сволочь.

— Хорошо, — кивает Мартин. — Тогда этот вопрос решен.

Он улыбается, а Каин не понимает. Как так? В смысле? А где уговоры? А где объяснения, что это неправильная позиция? А где это все? Не может быть все так легко и просто.

— И все? — не выдерживает Каин. — Никаких попыток меня переубедить?

— Как бы я посмел? Твоя воля превыше всего, Великий Каин.

— Почему?

Вопрос тупой. Конечно же, для таких людей, как Мартин и Гадрел, желание их почти-божества будет важнее любого человеческого закона. Но все же.

Его мнение действительно может быть важнее мнения старших?

— Потому что ты подарил мне смысл жить, — отвечает Мартин.

Взгляд в глаза, полуулыбка на губах. Голос тихий и спокойный. Но в этих словах столько искренности, до мурашек по коже. А еще тонна боли.

Смысл жить.

Это ведь очень важная штука. Ему бы кто этого смысла подкинул. Хотя бы тогда на крыше. Он ведь туда забрался именно потому что смысла терпеть дальше не было.

— Когда я лишился родителей, сестер и дома, — Мартин начинает тихо и медленно. Так проникновенно, словно выкапывает слова откуда-то из глубины, где они уже очень давно хранились под толстенным слоем пыли, — я долго скитался по улицам в поисках пропитания. Но человеческая доброта избирательна, и меня она обошла стороной. Я несколько лет существовал на грани смерти, наблюдая из тени за тем, как другие живут в достатке. Угнетаемый и голодный, я постепенно терял себя.

Истлевающий с каждым словом голос Мартина, его постепенно опускающиеся плечи и непонятный отклик в груди самого Каина дополняют историю невидимыми деталями. Сами собой представляются грязные подворотни, в которых прячется несчастный побитый ребенок. Сами собой вырисовываются тонкие ручки и ножки, кожей обтянутые ребра и почти мертвый взгляд в еще живых глазах. И глухое, заторможенное, отчаянное «зачем?».

После небольшой паузы голос Мартина светлеет и смягчается. Кончики усов приподнимаются, скрывая улыбку.

— Только в приюте каинитов я нашел новый дом и обрел новую семью. — Он снова смотрит на Гадрела, буквально секунду, а потом продолжает. — В их учении, в шести постулатах я нашел новое знание. Теперь я живу, чтобы нести это знание другим.

В последних словах благодарность и одухотворенность льются через край. Их настолько много, что даже Каина топит воодушевлением и желанием сделать мир лучше. Не зря Мартин проповеди читает. Давно Каин на таких эмоциональных качелях не катался.

Он кивает на слова Мартина, потому что слова сейчас кажется лишними. Да и что Каин может ему сказать? Человек своим сокровенным делится, и простое, пошлое «Я понимаю» тут не подходит. Такое нельзя понять, только прожить. А таким вот слушателям как Каин остается исключительно вникать и стараться себе представить.

Человек, находящийся на грани, нашел свой смысл в фигуре настоящего Каина и в его учении. Он буквально нашел самого себя. Логично, что теперь он готов ловить каждое слово своего идола и считать его мнение исключительно верным.

Поганее лжи ради собственной выгоды может быть только ложь, губящая жизни других. Когда Мартин узнает его получше, когда разочаруется, он снова рискует потерять свой смысл. А это сродни убийству. Такого Каин себе позволить не может. За такое он себя никогда не простит. И поэтому он все-таки пытается поселить сомнение.

— А если вы с Гадрелом все-таки ошиблись? Если я не тот Каин, за которого вы меня принимаете?

Мартин хлопает редкими ресничками, осознавая услышанное. Хмурится, напряженно почесывает щетинистый подбородок. Но ответ приходит с неожиданной стороны.

— Люди есть люди, — слышится голос Гадрела из-за спины. Мартин поднимает на него глаза и внимательно смотрит. — Люди постепенно меняются. И это нормально, что ты тоже мог измениться за прошедшие века. Я не могу знать наверняка, с чем тебе пришлось столкнуться. Да и если честно, никто из твоих последователей сейчас не может знать, каким ты был до своего исчезновения. Мы видим только того Каина, что находится перед нашими взорами. Сравнивать нам не с чем.

— Брат Гадрел прав, — поддакивает Мартин после небольшой паузы. — Я вижу тебя, Великий Каин. И я уверен, что не ошибся. Не только из-за явления Старшего Зелефа.

Слушая их почти философские речи, Каин почти верит этим двоим. «Люди есть люди», — гласит второй постулат каинитов. И их Великий всегда был человеком. Со всеми вытекающими недостатками. Может, тогда и ему удастся удачно сыграть его роль?

Стоит хотя бы попытаться.

***

После обеда в церковь вваливаются буквально толпы прихожан. Каин из своей комнаты слышит, как люди просят хоть глазком Сильнейшего из магов увидеть. Но никто из каинитов к нему не поднимается, никто не просит его спуститься и показаться людям. В какой-то момент Гадрел с Мартином в унисон призывают людей к тишине, а потом начинают читать проповедь. Вместе, почти в один голос. Они идеально попадают в паузы друг друга, нигде не сбиваются, да и саму проповедь явно знают досконально наизусть.

Проповедники рассказывают про настоящего Каина. Рассказывают легенды, как он помогал людям восстанавливать дома после потопа, как спасал эльдров от излишне долгой зимы, уговаривая их Младшую богиню сменить сезон. Рассказывают про юнков, чей караван Каин спасал от песчаной бури, рассказывают про великую печаль Каина и его решение покинуть мир. И если в большинстве легенд много деталей, то вот последняя — очень расплывчатая. Никакой конкретики там нет, просто какая-то великая печаль.

Но в остальном настоящий Каин был очень крутым чуваком. И с богами договаривался, и людям помогал с бедствиями справиться, представителей других рас спасал неоднократно. Почти как герой древних мифов. Хотя тут он таким и являлся до недавнего времени. А теперь вот получил живое воплощение в детском теле.

Через мозаичное окно Каин видит, как люди толпятся даже на улице, слушая звучные голоса проповедников. Некоторые изредка выходят, протискиваясь сквозь плотное скопление тел, но их места внутри тут же занимают, втискиваясь в мимолетно освободившееся пространство.

Так продолжается часами. Кто-то из служек успевает принести Каину полдник с чаем. А потом и солнце уже начинает приближаться к горизонту. Но люди даже не думают расходиться.

Ближе к вечеру долгая проповедь заканчивается громким объявлением: «Великий Каин вернулся!» Люди сразу начинают радостно кричать, почти оглушают своим восторгом. Они радуются, что герой древних сказаний теперь с ними. Вот он, рядом, руку протяни. И он обязательно поможет! Ведь настоящий Каин всегда всем помогал.

Люди верят, что он, мелкий шкет с огромной силой, обязательно будет на их стороне. Они верят и надеются, а Каина изнутри скребет неприятным чувством. Он им теперь должен. Он ведь даже не настоящий, но он им обязан. И плевать всем, что не хочет он никому помогать. Он — Каин, и этим все сказано.

«С большой силой приходит большая ответственность». Спасибо, дядя Бен!

Чем больше Каин над этим размышляет, тем глубже закапывается в путаные мысли. Осознание реальной встречи с реальным божеством до него так и не доходит. Все еще звучит как какая-то бредовая выдумка. Да и теория с комой теперь выглядит как-то логичнее.

Думать можно сколько угодно, вот только толка от этого — ноль. Поэтому Каин решает действовать. Люди хотят его увидеть, значит, надо к ним выйти. Хотя бы на пару минут. Звучит как самый страшный кошмар. Ему и к доске всегда было страшно выходить. А тут огромная толпа, которая даже в здании не умещается. Страшно до тошноты и дрожи в коленях.

И все-таки он спускается по скрипучей лестнице и нетвердой походкой, держась за стеночку, идет на шум не стихающей толпы. Последние шаги по коридору он отсчитывает как последние секунды перед казнью. До дверного проема, перекрытого телами служек, остается всего два шага.

Гомон толпы стихает тихой волной при отливе. И в наступившей тишине Каин вдруг слышит голос, который звучал над рыночной площадью.

— Чествование Старшего бога Зелефа скоро начнется. Мы, жрецы Пяти Старших, приглашаем Сильнейшего из магов и мудрейшего из людей, Каина, и проповедников его церкви в наш храм.

По зале начинают рябью расходиться шепотки.

— Мы принимаем приглашение Храма Поклонения Пяти, — отвечает Гадрел и после небольшой паузы добавляет. — Великий Каин присоединится, если такова будет его воля.

Приятно, что Гадрел хотя бы делает вид, что у Каина есть выбор. А может, он искренне хочет этот выбор предоставить. Но на самом деле выбор нет. Каин всегда был лишь человеком. А тут боги, еще и самые сильные. Попробуй их храмовникам отказать. Это все равно, что в лицо правителю страны плюнуть. Не тот уровень влияния, с которым можно легко тягаться.

Когда сквозь служек протискивается Терри, Каин тихо отвечает на не заданный вопрос.

— Я пойду.

Терри кивает и остается рядом с Каином. Вскоре и проповедники проталкиваются в коридор. Терри им кивает, Гадрел кивает ему в ответ и улыбается.

— Через главные двери нам не выйти, людей слишком много, — радостно сообщает Гадрел чуть подхриповатым голосом. Сказывается долгая проповедь. — Пройдем через сиротский приют.

Мартин критично осматривает Гадрела с ног до головы и презрительно кривится.

— Не хочешь надеть что-то более приличное? — хрипло спрашивает он, небрежно показывая на светлую рясу с золотой вышивкой.

Гадрел оглядывается на Мартина, кривит лицо в ответ и возмущенно восклицает.

— Я прилично одет! — Он разворачивается и упрямо шагает в сторону приютской части здания. И все же через несколько шагов он начинает придирчиво себя рассматривать, поправляя рукава, осматривая полукруглую накидку на плечах, присматриваясь к вышивке. И на ходу тихим голосом добавляет. — Самое прилично, что есть.

Мартин закатывает глаза и цыкает. Гадрел это замечает и громко хмыкает, прекращая теребить рясу. Он закладывает руки за спину и, выпрямившись, показывает дорогу.

***

Терри остается в церкви, чтобы помогать другим служкам, ведь народ даже не думает расходиться. Гадрел с Мартином ведут Каина маленькими улочками в сторону храмовой площади. Это вторая по величине площадь в городе, и на нее выходят три местных храма: Храм Света, где поклоняются Старшему Ахату (как раз им заведует епископ Фартон), Храм Плодородия, посвященный Младшей богине Алише, которой поклоняются все крестьяне-земледельцы, и Храм Поклонения Пяти. Последний объединяет в себе последователей всех пяти Старших божеств. По факту это единственная общемировая религия в этом мире.

Все это рассказывает Гадрел по пути к площади. Вот уж действительно ходячая Википедия. И не жалко ему свои голосовые связки, которые и так уже за сегодня наработались.

Схлынувшие пару-тройку часов назад облака опять начинают карабкаться по небосклону. Вместе с ними возвращается и утихнувший дождь, постепенно набирая силу. К тому моменту, как Каин с проповедниками добирается до храмовой площади, тучи окончательно темнеют и изливаются на землю ливнем.

Чем ближе к площади, тем громче становятся людские голоса. И когда Каин с проповедниками заворачивает из-за деревянного домика прямо на площадь, перед ним предстает завораживающая картина.

В центре площади стоит каменная статуя: мужчина с золотыми лучами из-за головы, женщина вдвое выше в окружении животных, еще один мужчина с молнией в руках и острыми эльфийскими ушами, и все смотрят в разные стороны. Существо, похожее на дракона, закрывает их ноги, а в центре странные, сделанные из черного мрамора то ли языки пламени, то ли клубы дыма. Вокруг статуи люди стоят на коленях, поливаемые ливнем и бормочут что-то под нос. Наверняка, молитвы. Каин оглядывается и видит, что вокруг площади стоят храмы, как и говорил Гадрел. Самый большой сейчас забит под завязку такими же молящимися людьми. Из его распахнутых настежь дверей льется свет множества свечей и ламп, озаряя площадь и молящихся на улице верующих. Над огромной дверью лепнина чем-то похожа на статую, — те же персонажи и черный мрамор непонятной формы в центре. Еще один храм весь в золоте, и там тоже сквозь распахнутые двери видно множество молящихся. Третий храм, — деревянное строение с резными узорами, изображающими деревья и растения, — сейчас закрыт, но расположенные у дверей огромные чаши с огнем тоже вносят свою лепту в освещение округи.

Проповедники не обращают внимания на промокших горожан и идут сразу к самому большому храму. Каин держится за ними и следом поднимается по каменным ступеням под свод с лепниной.

Молельный зал огромен по своим масштабам и отдаленно напоминает большую каменную церковь. Купол потолка украшен фресками с изображением все тех же непонятных сущностей, которые, по всей видимости, должны изображать пятерку Старших богов. Правда, Зелеф не похож на собственное изображение. На фреске внутри, а также в композиции статуи на площади, Старший бог грома изображен как среднестатистический красивый мужик с ушами. Но перед Каином он предстал как качок-переросток с довольно грубыми чертами лица. Определенно мужественный, но вряд ли красивый.

Впрочем, люди могут ошибаться в своих представлениях о внешности богов. Да и не факт, что Каину Зелеф показался в истинном облике. Ничего не мешает Старшему божеству менять свою внешку просто потому что.

Проходя мимо рядов верующих, возносящих молитвы Старшим богам, Каин продолжает любопытно осматриваться. Фрески, переходящие на стены и рассказывающие свои легенды о создании мира, выглядят очень атмосферно и по-своему уютно. Но Гадрел ведет Каина дальше. Они доходят до противоположной стены, и за небольшим постаментом с пятью кафедрами разных цветов обнаруживаются пять дверей в тон кафедрам. Похоже, это местная фишка, показывающая суть религии. Типа: «смотрите, мы чтим каждого из пяти Старших божеств, у каждого из них свои символы и цветовая палитра».

Каин не сразу замечает, что проповедники уже болтают с одним из местных служителей. Впрочем, самого Каина это не сильно волнует. Он тут все равно как выставочная кукла. Куда поставят, там и будет стоять.

Осматривая происходящее вокруг, Каин быстро начинает скучать. Так и на экскурсиях по церквям всегда было. Сначала ахаешь от красоты постройки, но иконы и фрески быстро надоедают. Гиды рассказывают какую-то муть про историю здания, а ты уже считаешь минуты до окончания, потому что хочется поскорее домой. Вот и тут также.

По ногам вдруг проходится прохлада сквозняка, мерзко облизывая лодыжки. Взгляд сам собой падает на приоткрытую черную дверь за постаментом. Она — центральная и единственная приоткрытая. Сквозняк опять проходится по ногам, вызывая мелкую дрожь во всем теле.

Каин оглядывается в поисках таких же несчастных мерзляков, как и он сам. Но среди молящихся никто не дрожит и не оглядывается на распахнутые входные двери. Словно никто больше от этого дурацкого сквозняка не страдает. Нечестно.

Сжав холодные ладошки в кулачки, Каин тихонько подходит к черной двери. Она вся матовая, словно засасывающая в себя весь видимый свет. И противный ветерок тянется по полу именно в эту дверь. Чем ближе Каин подходит, тем прохладнее становится, а за ребрами начинает скрестить непонятная тревога. Когда маленькая ручка, кажущаяся ненормально белой на черном фоне, касается прохладной шершавой текстуры, становится совсем не по себе.

Из щели хлопьями начинает вываливаться тьма. Черный плотный туман окутывает ноги и быстро поднимается вверх, захватывая все маленькое тело. Хочется закричать от страха, но горло словно сдавливает невидимая рука. Каин в панике оглядывается на проповедников, но их уже нет. Ничего нет. Только тьма вокруг.

И эта тьма — живая.

«Каин», — звучит в голове голос, который на голос вообще не похож. — «Свет тебя убьет. Готовься».

Глава 7

Тьма перед глазами рассеивается так же внезапно, как и появилась. Ее словно сдувает ветром, которым обдает лицо. Снова черная дверь перед носом, только теперь она открыта шире, а в проеме стоит бритый мужик в многослойной тряпичной конструкции черных и темно-серых оттенков. Он выглядит крайне растерянным, смотрит на Каина с непониманием, почти страхом, и все еще держит ладонь на дверной ручке.

— Все в порядке? — спрашивает мужик и вытягивает шею, чтобы осмотреть Каина. — Не ударил?

Каин тоже начинает себя осматривать и ощупывать. Есть у него эфемерное ощущение, что по голове хорошенько огрели, но оно вызвано внезапным видением. Или что это вообще было?

Каин отрицательно качает головой, а потом делает пару шагов назад, чтобы не мешать мужику и двери.

— Великий Каин, — слышится оклик из-за спины. Обернувшись, Каин видит проповедника Мартина, идущего к нему. Он вдруг останавливается, взглянув чуть выше, а потом складывает руки в причудливый замочек и склоняет голову на манер китайцев. — Жрец Тьмы, — почтительно произносит он.

— Приветствую Каина, друга богов, — невпопад отвечает жрец в черном, но потом все же добавляет: — И тебя, проповедник, я тоже приветствую.

— Приветствую, — попугаем откликается Каин. Исключительно по привычке. Каким словом с тобой поздоровались, таким и отвечай.

Ситуация ощущается тупой и максимально неловкой. Жрец Тьмы смотрит на Каина и чего-то от него ждет, Мартин смотрит на обоих и не знает, что тут вообще творится. А Каин вообще изначально на дверь залип. Но раз никто ничего не предпринимает, придется ему как-то выруливать. Каин кивает жрецу, тот, нахмурив брови, заторможено кивает в ответ. Улыбнувшись ради приличия, Каин разворачивается и отходит к Мартину, смотрит на него и ждет, куда проповедник его поведет. Но Мартин тоже хмурится, силясь понять какой-то смысл в происходящем.

— Зачем звал? — спрашивает Каин тихим голосом, надеясь хоть так побудить Мартина к каким-то действиям.

— Нам выделили места, — говорит он и, наконец, отвисает. Указывает рукой в сторону пары скамеечек, сбоку от кафедр и ведет туда Каина.

Усевшись с самого края, Каин пассивно наблюдает за происходящим вокруг. Рядом с ним усаживается Гадрел, лишь немного опередив Мартина. Тот лишь беззвучно фыркает, горделиво дергает подбородком вверх и садится на соседнее сидение. Медленно и спокойно, словно так и планировал изначально. Гадрел смотрит на него с усмешкой победителя. Вот вроде взрослые дядьки, а ведут себя как дети.

Дальше на скамейке рассаживаются люди явно знатного происхождения. Они тоже задирают подбородки, смотря на окружающих свысока, каждое их движение показательно плавное и уверенное, словно по линейке выверенное. Еще и золотых украшений по максимуму: и сережки с камнями, и крупные вычурные перстни, и ожерелья, и странные обручи на лбах. На скамейку у противоположной стены усаживается епископ Фартон. Он впивается в Каина почти осязаемым жгучим взглядом, от которого по спине начинают расползаться неприятные мурашки.

Вдруг Фартона заслоняет жрец Тьмы в своей замысловатой черной одежде. Он подходит к черной кафедре и кладет на нее руки, а потом поднимает взгляд куда-то к куполу потолка. В след за жрецом Тьмы из других цветастых дверей тоже выходят люди в странных многослойных одеждах, совпадающих с дверьми цветов: насыщенной синей, охристо-желтой, лазурно-голубой и белой. Все пятеро подходят к соответствующим кафедрам, встают в точности как жрец Тьмы, и только тогда народ в зале замолкает. Набившиеся в храм горожане застывают, как на картине, смотрят на жрецов и не двигаются. Так проходит не меньше минуты.

Местный послушник с подносом проходит перед кафедрами, ставит на каждую по небольшой деревянной чаше с каким-то узором, — издалека не рассмотреть, — и удаляется. Жрецы одновременно берут чаши, больше похожие на стопки, поднимают над головой, все еще всматриваясь в потолок, а потом жрец в голубом громко объявляет.

— Зелеф, Старший бог гроз и бурь! Мы чтим тебя и благодарим за милость!

Народ неровным хором выкрикивает: «Благодарим». Гадрел с Мартином тоже тихо отзываются, вливаясь в общий гвалт голосов.

Выдержав паузу, жрец продолжает.

— Мы поклоняемся тебе и возносим молитвы! Мы поднимаем чаши в твою честь! Славься, могучий Зелеф!

И тут жрецы опрокидывают содержимое стопок в себя, а народ бешено орет: «Славься!». Через несколько минут, когда люди, наконец, успокаиваются, жрец в голубом начинает пересказывать, что случилось на поле. Интересно, конечно, послушать, как это видели зеваки со стороны, но Каину быстро надоедает. Все-таки не привык он к подобным мероприятиям.

Зато появляется время на «подумать».

Что это было за видение? Обволакивающая живая тьма, слова-не-слова в голове, — то ли угроза, то ли предупреждение, — и поселившийся внутри скребущий страх. И опять его спутали с настоящим Каином. Сколько можно-то?

В голове вдруг возникает мысль. Если это храм, где поклоняются всем Старшим богам, то получается, что чисто гипотетически тут можно и с Зелефом поболтать. Жрец в голубом, если судить по ломаным белым узорам на одежде, отдаленно напоминающим молнии, как раз является служителем Зелефа. А значит, за голубой дверью должно находиться помещение, отведенное этому взбалмошному богу.

В попе начинает играть детство. Оно подначивает тихонько соскользнуть со своего места и прокрасться внутрь лазурно-голубой двери. Мозг — его рациональная часть — понимает, что эта плохая идея. Но сердце, ноги и все остальное, отвечающее за чувственное и бессознательное, рвется к приключениям. Возможно, Каину просто надело ничего не делать, а лишь подстраиваться под других и идти у всех на поводу. Конечно, находясь в неизвестном ему мире, логично прицепиться к кому-то из местных и постепенно изучать здешние законы и порядки. Но ведь Великому Каину ничего не сделают за маленькую пакость? Он же Великий, сильнейший, мудрейший и дальше по списку. Всего один раз…

И вообще, этот жрец слишком скучно болтает.

Каин смотрит на Гадрела, который загораживает его от Мартина и доброй половины толпы. Проповедник внимательно смотрит на жрецов и слушает, как Зелеф спустился к смертным. Как будто сам этого не видел. Но так даже лучше, потому что Каин незамеченным сползает с края скамейки и по стеночке отходит ближе к дверям.

Самое важное, когда пытаешься сделать что-то незаметно, — делай вид, что так и надо. Пожалуй, самое полезное, что он выучил в школе. Поэтому Каин вдыхает поглубже, выдыхает, делает морду кирпичом и отлипает от стены. Он идет будничным шагом, как будто в магазин за молоком, напрямую к нужной двери. Хватается мелкими пальцами за ручку, — он никогда не привыкнет быть ребенком, — и открывает. Петли отлично смазаны, поэтому не издают ни звука. Каин бесшумной тенью проникает внутрь и так же тихо закрывает дверь.

Идеальное проникновение!

От собственной крутости он даже кулачки вверх вскидывает. Но минутную шаловливую радость приходится приглушить. В коридоре темно, и постепенно привыкающим глазам видны только очертания ближайших предметов. Каин зажигает на ладони пламя, придает форму маленькой колибри и отпускает к потолку. Пташка взлетает на метр над головой и следует за Каином вперед по коридору, освещая путь.

Коридор пустой, метра три-четыре в длину, а потом лестница наверх. Каин аккуратно наступает на первую ступень, плавно перенося вес тела. Вдруг скрипнет? Но дерево под ногами прочное и крепкое. Сразу видно, что тут следят за состоянием помещений. Да и денег у этого храма в разы больше, чем у церквушки Гадрела.

Наверху лестницы еще один пустой коридор, чуть светлее за счет открытой впереди двери. Там горят огромные толстые свечи, расставленные на подобии алтаря. Каин заходит в небольшую комнатку без окон и осматривается. Кроме алтаря напротив двери и мягкого коврика на полу ничего больше нет. По стенам спускаются узоры молний, а потолок…

В потолке все-таки обнаруживается окно. На толстое стекло падают бесконечные капли, и Каин только сейчас замечает шум дождя, мерно расходящийся по пространству вокруг. Возможно, сработал эффект лягушки в кипятке. Если посадить лягуху в холодную воду и поставить на огонь, то она не заметит, как будет постепенно нагреваться, и в итоге сварится заживо. С шумом дождя получается также.

Каин садится по-турецки в центр комнатки, прямо на ковер, и, откинувшись на вытянутые руки, смотрит вверх. Есть что-то завораживающее в том, как капли разбиваются о поверхность стекла и разлетаются миллионом осколков вокруг. Одна за одной, не останавливаясь, подчиняясь законам физики, постоянно находясь в движении. Водоворот воды в природе.

От философских мыслей Каина отвлекает блеснувшая в пелене дождя молния. Даже свет огненной колибри меркнет в сравнении в грозовым разрядом. А ведь Каин ни разу не пытался наколдовать молнию.

Как там было в курсе физики? Разряд возникает, когда возрастает разность потенциалов. Каин садится поудобнее, сосредотачивается и представляет, как электроны копятся в правой руке, на самом кончике указательного пальца. А на левой копятся протоны, создавая положительный заряд. И вот, между пальцами возникает мини-молния.

На лице сама собой появляется улыбка. Он пробует еще раз, а потом увеличивает мощность. Молнии в руках завораживают. Они не такие послушные и покладистые, как огонь, им не получается придать какую-то сложную форму, но завернуть в шарик — очень даже. Наверное, потому что шаровые молнии встречаются и в природе.

Воздух трещит, ломаясь разрядами, кончики пальцев покалывает от статики, волосы электризуются и начинают парить. Над головой все чаще сверкает дождливое небо.

Каин протягивает руку к электрическому шарику, сумбурно летающему рядом. Но вместо покалывания, он ощущает кожей теплое прикосновение. Из шарика показывается огромная загорелая рука, которая сразу обхватывает запястье. Молния ослепляет на секунду и оглушает громом.

Перед глазами опять возникает мощная морда Зелефа.

Каин дёргается всем телом, но бог-громовержец крепко держит его руку и не дает сдвинуться с места.

— Никто не приручает мои молнии, — вкрадчиво произносит он. В его низком голосе угрозы больше, чем в крепких сильных пальцах. А в синих радужках яростью вспыхивает грозовое небо.

По маленькой спине холодом прокатывается страх. Нужно что-то сказать. Очень нужно. Но что? Что он может сказать такого, чтобы усмирить гнев бога грома? Да этот перекаченный эльф его и без магии по стенке размажет, если захочет.

Надо хотя что-то сказать!

В черепушке упорно стучит тарелками заводная обезьянка. Чертов Гомер Симпсон, чертова его обезьянка, чертовы мемы!

Нужна хотя бы одна дельная мысль! Не может Великий Каин, друг богов, вот так помереть!

Стоп…

— Даже для друга пожалеешь? — спрашивает Каин. Каким чудом ему удается сохранить голос ровным — величайшая загадка вселенной. Потому что внутри его трясет на все 12 баллов по шкале Рихтера.

Зелеф шумно вдыхает через нос, раздувая ноздри. Выглядит как разъярённый тряпкой бык. Голова рефлекторно вжимается в плечи, вот только тактика черепахи тут не сработает.

— Ха! — резко и громко выдыхает Зелеф, а потом начинает ржать. Отсмеявшись с минуту, он добродушно улыбается, и кладёт вторую ладонь на хрупкое плечо. Кости заранее начинают ныть. — Конечно же, для друга мне ничего не жалко! Пользуйся, сколько влезет, колдуй на здоровье.

Он присаживается напротив, чуть не снеся массивной спиной алтарь у стены. Из-за его колоссальных размеров комнатка кажется еще меньше, чем она есть. Каин старается незаметно отодвинуться, пока Зелеф не слишком грациозно поправляет устроенный им беспорядок на алтаре.

— Ну так что? — спрашивает он, разворачиваясь к Каину. Широченная улыбка и ожидание чуда в прояснившихся глазах сразу омолаживают его на… На очень много, наверное. Он же бог, живет очень долго. Кто вообще разберет, как у них возраст работает? После театральной выверенной до миллисекунд паузы он задает еще один вопрос. Самый важный. — Пить будем?

— Нет, — на автомате отвечает Каин. Слишком хорошо выучил, что взрослым на такие провокационные вопросы нельзя отвечать утвердительно. Выбитый бляшкой ремня зуб был очень показательным.

Зелеф тут же сникает, его могучие плечи обтекают теплым воском, а излишне печальное лицо с вывернутой наружу нижней губой отлично подошло бы грустному клоуну. Вот такой громовержец больше похож на обиженного ребенка-переростка, и Каин уже не чувствует от него никакой угрозы. Хотя непредсказуемость его реакций все же напрягает.

— Блеклая тень, — мямлит Зелеф, смотря куда-то в пол.

— Почему тень? — спрашивает Каин. Если уж Зелеф снова перед ним, то стоит воспользоваться возможностью и завалить его вопросами.

— Ну а как еще? Рахим только тень и мог вернуть. А Асцелине с Этной нет смысла уговор нарушать, — говорит он и хмурится. — Неужто не помнишь?

— Не помню чего?

— Уууу… — тянет Зелеф, а потом усмехается. Он ставит одну ногу на стопу и опирается рукой на колено. — Весело.

— А мне не очень, — огрызается Каин.

Весело ему. Конечно, ему весело! Это не он попал в совершенно неизвестный мир, непонятно зачем, да еще и с силой какого-то всемирно известного чувака. Это не ему приходится постоянно голову ломать, что делать можно, а что нельзя. Это не ему…

Да пофиг. Пусть смеется, если хочет. Пусть уржется до колик, если приспичило. Пофиг!

Внезапно голову простреливает мыслью: «А если он понял?». И тело пробивает ознобом от осознания. Если это была проверка, то Каин ее успешно провалил. Что может сделать один из сильнейших богов, если узнает, что место его давнего друга занял кто-то другой?

«Свет тебя убьет», — говорила живая тьма. Предупреждала.

Молнии порождают свет. Зелеф порождает молнии. Он его убьет.

Затаив дыхание, Каин смотрит на Зелефа. Тот с интересом разглядывает его. Возможно, прикидывает, как лучше его молнией поджарить: до хрустящей корочки или сразу до угольков? Его губы шире растягиваются в улыбке, оголяя зубы.

— Боишься, — констатирует он, плотоядно скалясь, и чуть склоняет голову набок. Наслаждается. А Каина пробивает крупной дрожью.

— Богохульство!

Каин вскрикивает от неожиданности. Знакомый скрипучий голос каркает за спиной, повторяя одно и то же слово. Каин оборачивается и видит епископа Фартона, а еще его крючковатый палец. Он тычет им в Каина и опять повторяет «Богохульство», а потом разворачивается и уходит вниз по лестнице.

Вернувшись в исходное положение, Каин видит только алтарь с наполовину сгоревшими свечами. Но ощущение присутствия Зелефа не проходит. Странно.

— Чертов фанатик, — бурчит тихий низкий голос. Бог все еще здесь. — Не дал нам поговорить.

— У меня еще есть вопросы, — выпаливает Каин. Если Зелеф сейчас свалит, то ничего узнать не получится.

— Верю, друг мой, — отзывается Зелеф. Он не меняет интонации, и сейчас это кажется чем-то странным. И даже немного пугает. — Буду ждать тебя на пике Сады. Там и поговорим нормально. Заодно верну тебе тебя.

— Это как? Что значит — вернешь меня?

— А то и значит. Верну часть твоей души.

Снизу снова доносится скрипучее карканье, а затем еще один голос.

— До встречи, Каин, — говорит Зелеф, и ощущение присутствия исчезает. Только язычки пламени дергаются на фитилях, рисуя на стене причудливые тени.

За спиной слышатся шаги.

— Говорю вам! Ребенок — подделка! — скрипит епископ. — Разве мог бы настоящий Каин так богохульно врываться в святилище Старшего бога Зелефа? Не мог!

— Ведомо ли нам, о чем мыслит друг богов? — отзывается еще один знакомый голос.

Каин поворачивается к лестнице и видит, как к нему поднимается жрец в голубом. В руках он несет увесистый кувшин с узорами молний на фоне темного грозового неба. Когда их взгляды встречаются, жрец приветливо улыбается и кивает. Каин повторяет за ним и отходит на шаг в сторону, чтобы не мешать. Жрец проходит мимо, приближается к алтарю и ставит свою ношу на столешницу.

— Попрошу вас обоих выйти, — произносит он, не оборачиваясь, делает шаг назад и садится на колени в центре коврика. — Мне необходимо вознести молитву Старшему богу Зелефу.

— Конечно, — тихо отвечает ему Каин и направляется к лестнице. Но натыкается на Фартона, который стоит на одной из ступенек и преграждает путь. Лысый старик смотрит с нескрываемой ненавистью. Если бы мог убивать взглядом, наверняка бы уже давно Каина замочил.

Обойти Фартона боком по стеночке не получается. Слишком широко он руки в стороны расставляет, когда кланяется жрецу в голубом, хотя тот его даже не видит. Потом Фартон гордо выпрямляется, разворачивается и начинает спускаться. Стоит покинуть темный коридор внизу, буквально шаг за порог ступить, как епископ хватает Каина на тонкую ручку и резко дергает вверх.

— Богохульник забрался в святилище Старшего Зелефа! — громко скрепит он и трясет Каина, как нашкодившего котенка.

Суставы к такому явно не привычны, и Каин кривится от болезненных ощущений, еле сдерживая шипение. Он пытается свободной рукой освободиться или хотя бы как-то повернуться, чтобы было не так больно. Но Фартон лишь крепче стискивает пальцы и дергает его все выше.

— Прекрати!

— Что ты творишь с Великим?

Проповедники тут же кидаются на помощь Каину. Они отталкивают Фартона и практически вырывают мелкое тельце из хватки его крючковатых пальцев. Гадрел обнимает Каина и быстро разворачивается, закрывая от епископа своим телом. Защищая. Есть в этом что-то отеческое. Такое далекое для Каина, непривычное, незнакомое. И такое теплое.

Мартин стоит перед Гадрелом, создавая дополнительную линию защиты. Он шипит на Фартона и оттесняет его как можно дальше.

Осматриваясь вокруг, Каин уже не видит толпы людей. Двойные двери храма закрыты, а внутри остались только послушники, четыре жреца и их взбесившаяся четверка.

— Как смеешь ты так хватать Великого? — в который раз вопрошает Мартин.

— Он подделка, и вы двое прекрасно об этом осведомлены! — крякает Фартон.

— Ты в порядке? — с искренней заботой спрашивает Гадрел, обращаясь напрямую к Каину.

В порядке ли Каин? Вообще нет! Сначала Зелеф со своими странными разговорами, теперь вот Фартон на него покушается. Еще и Гадрел его обнимает, как ребенка, нуждающегося в любви и внимании. Хотя кто сказал, что Гадрел в этом не прав? Наверное, прав. Наверное, поэтому его руки такие большие и теплые.

От Каина ждут ответа, поэтому он несколько раз моргает и, в конце концов, кивает. Гадрел сразу же выдыхает с облегчением, расслабляется, а затем резко размыкает объятья и отскакивает, задевая спину Мартина.

— Прошу простить, привычка, — тут же оправдывается Гадрел, поднимая руки вверх.

Привычка. Действительно, сложно не привыкнуть, когда ты вечно окружен детьми, которым нужна забота. Когда твой собственный сын всегда рядом, а ты его еще и любишь.

— Ничего, все нормально, — отмахивается Каин и переводит взгляд на Фартона и Мартина, которые продолжают ругаться на фоне. Жрецы вокруг молча наблюдают, а послушники явно нервничают, не понимая, стоит им вмешиваться или нет.

Епископ совсем теряет самообладание и начинает тыкать крючком указательного пальца Мартину в грудь. Сильно тычет, словно ребра ему проткнуть пытается.

— Ты приехал, дабы пролить свет истины, но поддался уговорам этого жалкого дурака. Что он тебе пообещал? Денег от будущих пожертвований? Славы внутри вашей церквушки? Ради чего ты согласился предать ученье Каина?

С каждым словом Мартин злится все сильнее, а под конец почти скрипит зубами.

Фартон оборачивается к жрецам и пафосно разводит руками в стороны.

— Достопочтенные жрецы Старших! Вы же сами видите, что это дите не является Каином!

— Сам Старший Зелеф явился его приветствовать! — встревает Гадрел. Он кладет руку на плечо Мартина и отодвигает его в сторону. А еще задерживает пальцы всего на мгновение, чтобы покрепче сжать. — И люди видели это собственными глазами!

— Откуда тебе знать, что именно Старший Зелеф говорил мальчишке? — настаивает Фартон. — Может, он ему смертью грозил, если ребенок не расскажет правду! Тебе, проповедник, — произносит он с особенной интонацией, с издевкой, — видать, совсем надоело в нищете прозябать. Вот и выдаешь очередного сиротку за Каина выдать. На все готов, лишь бы прославиться.

Гадрел открывает рот, но ничего не говорит. Фартон попал в болевую, и Гадрелу нечего ему противопоставить. Он лишь сжимает кулаки и сотрясается от бессильной ярости, которая распирает изнутри.

— Может, заткнешься уже? — выпаливает Каин.

Бесит. Как же этот старикашка бесит! Ладно, когда он что-то говорит про Каина. Да и по сути он прав. Но оскорблять из-за этого Гадрела и Мартина? Он же тычет им в самое сердце, топчется по их убеждениям. Бесит неимоверно.

Фартон разворачивает к Каину и смотрит так, словно с ним заговорила куча коровьего дерьма.

— Задолбал уже орать, — продолжает Каин, с каждым словом распаляясь все сильнее. — Поняли уже все, что ты не веришь в возвращение Великого Каина. Иди в свой храм и там про это кряхти на здоровье. Бешеный старикашка.

От последнего послушники аж вслух охают. Наверное, это совсем неприлично по здешним правилам, но плевать. Фартон действительно бесит. Не зря Гадрел говорил, что этот епископ постоянно лезет во все щели. От любопытства сдохла кошка. И если Фартон не знает этой поговорки, Каин ей ему проиллюстрирует.

— Как… Как смеешь?.. — пыхтит епископ, как разгневанная скрипучая лестница. Он буквально задыхается от возмущения. А вот проповедники смотрят на Каина с восхищением и благодарностью и не могут сдержать улыбок.

— Ты обвиняешь моих проповедников, что они хотят богатства и славы, — не унимается Каин. — По себе их судишь? Слышал, что ты активно лезешь и в политику, и в торговлю. Думаешь, что твое мнение такое важное и нужное, что никто без него не обойдется?

Фартон начинает постепенно покрываться пятнами, то краснея, то бледнея. Старичка потряхивает, крючки пальцев не слушаются, не желая складываться в ровные кулаки, а на лице зажимает какую-то мышцу, из-за чего щека начинает дергаться.

— Если ты сам жаден до власти и денег, то это не значит, что и другие люди такие же. А Гадрел с Мартином во многом лучше тебя! И умнее, даже не смотря на разницу в возрасте!

— Великий Каин, боюсь, что ты ошибся, — вставляет вдруг Гадрел. — Мы с епископом Фартоном ровесники.

— А? Ага, понятно, — отвечает растеряно Каин. А в голове переключается невидимый тумблер.

Чего? Фартон с Гадрелом ровесники? Гадрел не выглядит старше пятидесяти, даже с учетом залысины. А Фартону по виду уже больше семидесяти! Да как так? Как это вообще может быть правдой? Гадрел сейчас издевается?

Но Гадрел явно серьезен. Он рад, практически счастлив, но вместе с этим смущен ошибкой Каина. Мартин и вовсе отвел глаза, а скулы у него подрумянились. Что за хрень тут происходит?

Повисшую в зале тишину прерывает голос жреца Зелефа.

— Давайте спокойно все обсудим на совете Пяти, — предлагает он. Остальные жрецы кивают и соглашаются, а послушники убегают в одну из боковых дверей, не помеченных никаким цветом. Жрец закрывает свою голубую дверь с резными молниями и обходит столпившихся у нее проповедников и епископа. — Прошу за мной.

Глава 8

— Совет Пяти — это собрание жрецов Старших божеств, где они решают спорные моменты, — объясняет Терри, а затем изо всех сил подавляет зевок. Лина сидит на стуле в комнате Каина, надкусывает яблочко, которое взяла с блюда на столике и внимательно слушает, широко распахнув светлые голубые глаза.

— А что там было? На совете? — спрашивает Лина уже у Каина, развернувшись к нему. Не дожеванный кусок яблока оттягивает ее впалую щечку в сторону, делая речь менее внятной, но Лине слишком интересно, чтобы соблюдать приличия.

Если бы она не была настолько худой, то могла бы стать фотомоделью. Надо ее потихоньку откармливать.

— Скучно там было, — признается Каин. Лина в возмущении шумно втягивает воздух носиком и приподнимает брови. В глазах — немой укор ребенка, которого обманули. Каин тяжело вздыхает и все-таки рассказывает. — Жрецы отвели нас в отдельную комнату, там еще круглый стол посередине. Как у короля Артура.

— Король Артур? — переспрашивает Лина.

— Не слышал про такого, — добавляет Терри, хмурясь. Легкий тюль, прикрывающий открытое окно во внутренний дворик, поднимается от дуновения ветра и мягко обнимает его. Терри начинает отбиваться и убирать ткань обратно за спину. Лина мельком смотрит на это и улыбается.

Каин тоже старается не смеяться, но сдержать улыбку все же не получается.

— Это из сказки. Когда-нибудь потом расскажу, — сразу обещает Каин, потому что у Лины опять взгляд любопытного ребенка, жаждущего интересных историй. И чтобы ее отвлечь, Каин продолжает рассказывать про вчерашние события. — В общем, расселись мы вокруг этого стола, и епископ Фартон сразу начал обвинять проповедников, что они намеренно всех обманывают.

— Вот негодяй! — возмущенно вскидывается Лина, сжимая кулачки.

— Все люди могут заблуждаться, — произносит Терри, но выражение лица у него ничем от Лины не отличается. Та сразу на него оборачивается и пыхтит, не зная, что сказать. Зато Терри говорит за нее. — Но человеку на такой должности не дозволено ввергать в заблуждение других!

— Именно! — кивает ему Лина и снова оборачивается к Каину.

Он вздыхает и поудобнее усаживается на своей кровати. С удовольствием бы сейчас развалиться с планшетом в руках, включить какой-нибудь сериал про космос и пришельцев и хрумкать чипсами, посыпая спальное место крошками. Но тут ни планшета, ни сериалов про космос, зато есть два подростка, общение с которыми даже можно назвать приятным. Наверное, потому что они от него ничего не ждут. Кроме рассказов про совет Пяти.

— Проповедники ругались на Фартона, а жрецы Старших просто слушали и наблюдали, — продолжает Каин, прислонившись спиной к стене. — Потом епископ ткнул на меня и сказал, что я — подделка, потому что пошел в святилище Зелефа.

— А Вы туда ходили? — Лина еще больше округляет глаза, хотя кажется, что больше уже некуда.

Каин кивает.

— Там он меня и застукал.

— Получается, — рассуждает Терри и начинает вышагивать по комнате. — Он тоже зашел в святилище Старшего бога Зелефа. Это же богохульство!

Он останавливается за спиной Лины, разворачивается к Каину и с суровой моськой смачно зевает. Затем прикрывает рот руками и смотрит, беззвучно извиняясь.

— Жрец Зелефа тоже так сказал, — улыбается ему Каин и продолжает, будто ничего не случилось. — А еще сказал, что сам никого в святилище не пускал. Так что и я, и Фартон одинаково нарушили важное правило. Фартон аж покраснел от такого.

— А разве он может покраснеть? — спрашивает Лина. — Он же бледный, как сама Смерть.

— Не надо так про Младшую Шайру говорить, — грозит ей пальцем Терри. — Не сравнивай с богами кого попало.

— Я не сравниваю! Я правду говорю. Он бледный, без единой кровиночки, и морщинистый, как старая поношенная кожа.

— И нос у него картошкой, — поддакивает ей Терри с улыбкой. Лина сурово кивает, а потом задумывается и начинает трясти головой в разные стороны.

— Не картошкой он. Ты как будто картошек никогда не видел. Нос у епископа как вороний клюв. Причем кривой и поломанный!

Каин представляет себе эту мозаику вместо лица Фартона и смеется в голос. Ребята от этого вздрагивают, но тоже подхватывают. Лина смеется особенным заливистым смехом, от которого на душе становится светло и хорошо, и у Каина, наконец, получается облегченно выдохнуть. Слишком насыщенным был вчерашний день. И слишком страшным — совет Пяти, почти как суд. А Каин был подсудимым, обвиненном в одном из самых страшных грехов.

Девичий смех продолжает переливаться колокольчиками в стенах комнаты. Терри тоже посмеивается, но в большей степени он залипает на Лину, любуется ей, наслаждается ее голосом. Он совсем чуть-чуть ее старше, и наверное, из них может получиться отличная пара. Каин начинает чувствовать себя третьим лишним. Он откашливается, привлекая внимание и таким образом прерывая замечательный смех.

— Дальше слушать будете? — спрашивает он, и Лина начинает остервенело кивать. Она быстро откусывает еще кусочек яблочного бочка, выпрямляется на стуле и во все глаза смотрит на Каина. К слушанию готова. Каин ей улыбается и продолжает. — Жрец Зелефа сказал, что сначала нужно узнать, зачем каждый пришел в святилище, а потом уже решать, кто прав, а кто виноват. Епископ Фартон сказал, что прошел внутрь, чтобы за мной проследить. Жрецам его ответ не понравился.

— Мне бы тоже такой ответ не понравился, — понимающе отозвался Терри. Он вернулся к окну и снова попал в тюлевый плен. Пришлось завязать занавеску узлом, чтобы не лезла обниматься от каждого дуновения.

— И мне, — подтвердила Лина. — А Вы что ответили?

— Правду, — Каин пожал плечами.

Он действительно вчера рассказал все, как есть. Не во всех деталях, конечно. Точнее, он обошелся одной короткой фразой. Но тут сработало как у Чехова. Краткость — сестра таланта.

— В святилище я разговаривал с Зелефом.

Глаза Лины раскрылись еще шире, а дыхание сперло немым восторгом. Терри тоже затих в благоговении.

На совете его фраза тоже заставила всех замолчать. Тогда он успел и с жизнью попрощаться, и мысленно извиниться перед проповедниками, и начал составлять предсмертную речь на тот случай, если ему дадут произнести последнее слово перед казнью. Сейчас молчание воспринимается как передышка и необходимость для этих двоих. Не так часто они лицом к лицу сталкиваются с тем, кто по фану болтает с Зелефом аж дважды за день.

Когда Лина и Терри начинают отходить от шока и снова возвращают способность моргать, Каин заканчивает свой пересказ.

— В общем, жрецы решили, что мое присутствие в святилище нельзя назвать богохульством, потому что я использовал его по назначению. А вот Фартон получил нагоняй от жреца Ахата. А уже после совета нагнал нас на выходе из храма и заверил проповедников, что посодействует замене епископа Света на более благоразумного. А потом мы вернулись в церковь.

Ребята продолжают молчать, обдумывая услышанное. Вчера Каин тоже молчал всю дорогу до церкви. Была уже поздняя ночь, но Терри все равно ждал их на пороге, даже умудрился задремать стоя. Гадрел сразу повел его спать, а Мартин довел Каина до комнаты, поклонился и ушел вниз, шепотом ругаясь на скрипучую лестницу.

— А о чем Вы разговаривали со Старшим Зелефом? — спрашивает Лина, и Терри тут же кидает на нее гневный взгляд.

— Он пригласил меня к себе. На пик Сады. Слышали про такой?

Лина отрицательно мотает головой.

— Надо у отца, то есть, у проповедника Гадрела спросить, — отвечает Терри, запинаясь об «отца», и краснеет.

Как специально, за окном на внутреннем дврике слышится голос Гадрела, и Терри краснеет еще больше. Не выдержав, он прячет лицо в ладонях, выпаливает «Я пойду» и несется прочь по жалобно скрипящим ступенькам.

Каин и Лина смотрят ему вслед. Что не так? Зачем так отчаянно краснеть и убегать? Гадрел его не слышал, он чем-то своим внизу занимается. А Лине и Каину явно пофиг, как там он своего папу зовет. А может, Лине не пофиг?

— Лина, — окликает ее Каин. Она сразу оборачивается к нему, готовая отвечать на любые вопросы. — А разве Гадрел запрещает Терри называть его отцом?

— Нет, — мотает головой Лина. — Никогда таких запретов не слышала. Но Терри ведь служка, а служкам положено называть проповедника проповедником.

Звучит логично. Но реакция Терри все равно выглядит слишком бурной. Может, расспросить его попозже? Или лучше не влезать в их семейные отношения?

***

После обеда Каин доходит до кабинета Гадрела и обнаруживает там обоих проповедников. Они в полголоса препираются и пытаются решить, кто прав. Судя по возрастающему уровню раздражения в словах, решение не находится. Каин стучит в косяк открытой двери, чтобы привлечь к себе внимание, и проповедники сразу оборачиваются, грозно смотря в проем.

То, насколько они похожи по поведению и насколько при этом различаются внешне, немного пугает.

Первым очухивается Гадрел. Он расплывается в улыбке и сразу подскакивает со стула, обходит стол и направляется к Каину.

— Великий Каин! Что привело тебя?

— Великий Каин, — приветливо кивает Мартин и тоже встает.

— Хотел спросить кое-что, — начинает Каин, но затихает. А нормально ли спрашивать у проповедников про пик Сады? Если так его называет Зелеф, то и настоящий Каин должен был знать именно это название. Если Каин сейчас спросит, не подставит ли сам себя?

— Спрашивай, я отвечу на любые вопросы, — заверяет Гадрел, замечая неуверенность Каина.

— А я дополню, если понадобится, — добавляет Мартин гордой улыбкой, и Гадрел злобно на него зыркает.

Спросить или не спросить? Рискнуть ли?

— Вы знаете, где находится пик Сады? — все-таки решается Каин. Кто сказал, что настоящий дружил с географией? Вполне может оказаться, что он постоянно путешествовал, потому что заблудился и не додумался спросить дорогу!

Проповедники замирают на секунду, потом неуверенно переглядываются, а затем Гадрел пожимает плечами.

— К сожалению, Великий, но это мне не известно.

— Всегда можно поискать в Хароновой библиотеке, — говорит Мартин. Он замечает недоумение на лице Каина и объясняет. — Это библиотека при Хароновой церкви, в столице. Там хранятся все записи, что когда-либо находили каиниты, и которые они писали сами. С самых давних времен. Больше всего записей за последние восемь веков, конечно, но и более старые фолианты тоже есть.

— Вот как, — отзывается Каин. — Спасибо.

Он улыбается и выходит, замечая боковым зрением, что проповедники напряженно переглядываются. Каин поднимается к себе, садится на кровать и думает, стоит ли куда-то ехать, когда здесь и так хорошо.

***

Вместо мыслей — переваренная каша. Поэтому Каин весь вечер следит за цветным узором от витражного окна, который медленно ползет по полу. Действительно, очень красиво.

Очень не хватает интернета под рукой. Тогда можно было бы загуглить этот чертов пик и на гугл-картах посмотреть, где именно он находится. А тут… В библиотеку надо топать. Причем не где-то рядом, на соседней улице, а в другом городе, до которого еще и транспорта никакого нет! Вот как до этой столицы добираться? Пешком?

Нетушки, Каин к таким подвигам не готов. Это же еще и решиться надо на такое путешествие. Даже если не пешком, а на какой-нибудь телеге по местному бездорожью. К черту. В этой комнате лучше, уютнее. И пофиг на деревенский сортир во внутреннем дворике. В дороге и его не будет.

На закате заходит Терри с подносом. Он сразу замечает апатичную задумчивость Каина и потому ничего не говорит. Молча ставит тарелку с подноса на столик и, поклонившись, уходит.

Повинуясь привычке, Каин говорит ему вслед глухое «спасибо» и приступает к еде. Печеная картошка кажется безвкусной. Такой же безнадежно безвкусной, как и жвачка мыслей.

Ну вот зачем Каину вообще узнавать про пик Сады? Потому что так сказал Зелеф? Ну так его можно не слушать, просто проигнорировать и все. С другой стороны — Зелеф черт возьми бог! Вдруг он разозлится и как-нибудь страшно покарает Каина? Молнией херанет прямо в темечко, устроит ему электрический стул без суда и следствия. Он ведь действительно может, и это не на шутку пугает. Но и путешествие без нормального транспорта Каина тоже пугает. Его и путешествия с транспортом пугали всегда, а тут…

Что одно страшно, что другое. И что-то решать, выбирать какой-то из вариантов, не хочется. Вот совсем. Все его попытки что-то для себя решить всегда заканчивались плохо, он всегда выбирал самый неправильный вариант.

Его отвлекает — было бы от чего отвлекать — стук в дверь. Сразу следом слышится задорный и радостный голос Лины.

— Великий Каин! Хотите юнков посмотреть?

Лина врывается внутрь маленьким теплым ураганчиком. Она сразу сносит прочь апатию и рождает улыбку где-то под ребрами. И Каин не в силах удержать ее в костяной темнице.

— Они за городом установили свои палатки, — сообщает она, усаживаясь на уже привычный стул, и по обыкновению хватает яблочко из блюда. — Еще вчера установили, как только приехали. Но вчера всем не до них было, а вот сегодня они вовсю разошлись.

— Куда разошлись? — спрашивает Каин, чувствуя, как шире растягиваются губы.

Лина нахмурилась и недовольно надула губки.

— Шутки шутками, а сходить хочется.

— А одну тебя не отпустят?

— Не отпустят, — отвечает Лина и вся разом потухает. Словно постепенно сгущающийся сумрак тяжелым одеялом наваливается на ее хрупкие плечи, тянет вниз и приглушает яркость.

Лина пришла, надеясь найти в лице Каина единомышленника, свой золотой билет на шоколадную фабрику, а он ее расстраивает. Чувство вины растет с каждой секундой осознания. Сложно что ли просто кивнуть? Она же хочет, это видно невооруженным глазом. Да и ему самому интересно посмотреть на юнков. Грех такой возможностью не воспользоваться.

Если бы Каин выглядел на свой реальный возраст, то можно было бы представить, что Лина пригласила его на свидание. Но увы, семилетки на свидания с девушками не ходят.

— Я с тобой схожу, — говорит он, а Лина снова загорается радостной свечечкой. Заодно Каин взглядом поджигает почти догоревшую свечу на столе, и язычок пламени отражается восторгом в голубых девичьих глазах.

Лина смотрит на огонек с полминуты, потом переводит взгляд на Каина, и в ее зрачках сразу же отражаются чертята. Она елозит на стуле, готовая сорваться в любое мгновение.

— Тогда я пойду собираться?

— Собираться? — попугайчиком переспрашивает Каин. Лина кивает.

— Не пойду же я в рясе служки. И Вам бы не помешало переодеться.

Каин осматривает себя. Белая накидочка на плечи, мини-ряса, повторяющая Гадрелову, тонкий кожаный ремешок, завязанный поверх пупка хитрым способом, — с ним Каину всегда помогает Терри. А другой одежды у Каина нет.

— А мне во что, — говорит Каин и смотрит на Лину. Та пару раз удивленно моргает, потом хмурит светлые бровки и идет к комоду. Заглядывает в один ящик, потом в другой, и начинает копаться в содержимом. Спустя минуту поисков она выуживает простетские штанишки и рубаху, — в похожих бегают местные сироты, — и показывает их Каину.

— Вот же. Неужто Терри Вам не показывал?

Каин разводит руками в стороны. Лина вздыхает, кладет одежку на стул, который скоро уже можно будет подписывать ее именем, и строгим голосом старшей сестры наказывает.

— Переодевайтесь, а потом спускайтесь во двор, — указывает она на занавешенное тюлем окно. — Я Вас там подожду.

— Или я тебя, — кивает Каин и улыбается ей.

— Нет, — категорично заявляет она. — Я точно переоденусь быстрее Вас.

Легким перышком сквозь губы прорывается смешок, щекотит небо и кончик носа. Лина делает еще более серьезную мордочку и только ножкой не топает для полноты картины.

— Тогда беги быстрее, — говорит ей Каин, а потом добавляет, раззадоривая. — Кто первый, тот и выиграл.

Голубые глазки округляются, загораются азартом, и Лина стремительно вылетает на скрипучую лестницу.

Каин быстро переодевается в штаны и рубаху, но вот с поясом справиться без помощи Терри не получается. Поэтому он оставляет его на кровати вместе с остальной одеждой. Как хорошо, что тут никто не ругает его за привычный беспорядок.

Раз уж у них с Линой соревнование, то Каин решает спуститься через окно сразу во дворик. Уж слишком ему нравится каждый раз прыгать со второго этажа и мягко опускаться на траву с помощью магии. Именно этого умения ему не хватило в прошлой жизни. Тогда, на крыше, даже поскользнувшись, он бы не разбился насмерть.

Ему нравится легкость свободного падения. А еще ему нравится не чувствовать страха при прыжке. Конечно, это вшитое в подсознание чувство догоняет его ближе к земле. Проносятся мимолетные тревожные мысли: «а вдруг магия в этот раз не сработает?» Но магия работает и заботливо подхватывает в мягкие объятья в считанных сантиметрах.

Случайные свидетели волшебного спуска сбегаются в кучку, стараясь спрятаться за развешенными простынями, и шепотом кричат от восторга, тычут пальцами в Каина. Их отлично видно и слышно, но Каин подыгрывает впечатлительным ребятишкам и делает вид, что совершенно их не замечает. Даже специально отворачивается в другую сторону и фыркает себе под нос. Все-таки смешные эти дети. Выглядят ровесниками его тела и размышляют с присущей первоклашкам наивностью и непосредственностью. И пусть обычно первоклашки бесили, но они же постоянно выпендривались. А эти искренне восхищаются всем чудесам, которые видят вокруг, и совсем не бесят.

Ждать Лину приходится долго. Сироты за спиной уже успевают удрать, чтобы рассказать другим об увиденном чудесном сошествии Каина из окна своей комнаты. Осматриваясь вокруг, Каин замечает, как мимо одной из приоткрытых дверей проносится кто-то из служек.

Подойдя ближе, Каин слышит из коридора мужской хриплый голос, иногда прерывающийся кашлем, как у курильщика.

— …. Должна делать, помнишь? — слышится конец фразы, а сразу после — кашель.

— Помню, — тихий печальный шепот Лины бьет куда-то под дых. Не должна эта светлая девочка так разговаривать. Она должна быть радостной и веселой. Они же вдвоем собрались на юнков смотреть.

— Тогда иди и делай. А не шляйся тут, — пауза, кашель, — в этом. Позорище.

— Стойте! — громче протестует Лина, а потом раздается непонятный шум.

Каин заглядывает в открытую дверь и видит, как в конце коридора старик, один из встречающей делегации, тащит Лину за руку куда-то прочь. Она в простом светло-зеленом платьице, с заплетенными в косу волосами, завязанными такой же зеленой лентой. И ее понурые плечи и заплетающиеся ноги придают платью оттенок тоски.

Зато старик явно горд собой. Не зря еще тогда он показался Каину мерзким.

— Лина! — громко и звонко окликает он. Окликает раньше, чем успевает подумать.

Лина поворачивает к нему голову и зовет в ответ.

— Великий Каин!

Старик останавливается, тяжко вздыхает и склоняет голову в знак приветствия. Каин тоже ему кивает, исключительно приличия ради.

— Я тебя уже жду. Нам пора, — оповещает он. Специально, чтобы это слышал не только старик, но и пара других служек, которые тоже оказываются в коридоре.

— Да! — отзывается Лина и смотрит на свою руку, которую все также держит старик. Он тоже смотрит на ее руку, а потом кривит морщинистое лицо и отпускает, почти кидает, как мерзкий мусор в урну. Лина бежит к Каину, чуть не спотыкаясь на ходу, а когда добегает, тихо благодарит. — Спасибо Вам, Великий. Если бы не Вы…

— Я выиграл, — прерывает ее Каин, улыбается и протягивает свою ладошку. — Веди меня к юнкам.

Лина несколько раз растерянно моргает, а потом расплывается в ответной улыбке, в которой благодарности в стократ больше, чем в словах, угукает и берет Каина за руку. В темноте не видно, как намокают ее скулы, но это чувствуется по едва заметной дрожи в ее тонких пальцах.

***

На улице шумно и многолюдно, но не настолько, как днем ранее. И чем дальше от рыночной площади они уходят, тем больше народу становится. Почему людям вдруг захотелось переменить обычный порядок вещей, становится понятно на подходе к окраине. Когда дома перестают тесниться друг к другу, в общую гамму человеческих голосов добавляется задорная музыка.

Барабаны и бубны отбивают ритм, флейта напевает легкий мотив, а какой-то струнный инструмент добавляет глубины звучанию. Что-то подобное можно услышать, если поискать на ютубе средневековую или кельтскую музыку. Красиво, антуражно, и вписывается в картинку перед глазами, как влитое. Когда музыка становится громче, голоса вместо разговоров начинают ахать и охать.

Первым, что видит Каин над головами людей, становится яркий красный росчерк. Он рождает в голове четкую ассоциацию с красным китайским драконом. Музыка становится ритмичнее, барабаны выходят на передний план, а над головами опять появляется красный «дракон».

Внутри воскресает похороненный еще в детстве восторг и ожидание чуда. Как у сирот во дворе.

— Жаль, что ничего не видно. И ближе не подойти, — разочарованно бубнит Лина.

— Подойдем, — обещает Каин и начинает протискиваться сквозь толпу, утягивая Лину за собой. Толпа гудит от восторга, а толкотня никого тут не смущает. Никто даже не ругается на наглых детей, лезущих в центр, ближе к зрелищу.

Обойдя очередного человека на пути, Каин чувствует резкий поток воздуха, который немного холодит щеки. Перед глазами — всепоглощающий красный. Никаких чешуек. Только ткань.

Спустя сотую долю секунды «дракон» улетает прочь, открывая взору танцора с голым торсом и светло-серой шерстью на груди. Когда танцор разворачивается в танце, крутя в руках широкие тканевые ленты, за его спиной продолжением тела извивается такой же серый пушистый длинный хвост. А сквозь седые волосы выглядывают звериные уши. Он танцует в вихре красных лент, улыбается, показывая клыки, и смотрит на зрителей с искорками задора в тонких вертикальных зрачках.

Получеловек-полузверь. Юнк.

Глава 9

Танцор с лентами в широких полупрозрачных штанах, стянутых чуть выше лодыжек, не останавливается ни на мгновение. Движения бедер чем-то напоминают арабские танцы, а звон украшений при каждом движении, — их на котомужике дофига, — лишь добавляет сходства. Гибкое тело гнется в разные стороны, а ленты скользят по воздуху, словно по собственной воле кружат вокруг юнка.

Толпа вокруг ахает от восторга и красоты происходящего, и Каин чуть ли не впервые является частью этой толпы. Лина не отпускает руку, но расслабляет пальцы, и те становятся почти ватными. Она завороженно смотрит на танец, открывает и закрывает рот в беззвучном монологе. Наверняка повторяет, что это прекрасно. Каин и сам готов петь дифирамбы.

Увидеть зверолюда — настоящее событие, по важности вряд ли уступающее наблюдению какого-нибудь редкого астрономического явления. Но этот юнк, его танец, широкие красные ленты-драконы, — это что-то совсем запредельное. Это самая красочная фиеста, самый прекрасный фестиваль, который только может выдумать человечество.

Музыка сменяет ритм, снижает динамику. Юнк опускает ленты и коротко кланяется толпе, которая щедро отвечает аплодисментами и бурными овациями. Из-за спины танцора вдруг выпрыгивает пара других юнков. У одного длинные уши, похожие на заячьи, а у второго — круглые мохнатые шарики. И это не уши вовсе, а помпончики, приделанные к тканевой повязке на голове. Он точно юнк?

Эти двое начинают показывать акробатические номера. То один подхватит и подкинет напарника, то другой в странную загогулину завернется. Они удивительно гибкие, сильные и выносливые. И всем вокруг они нравятся не меньше танцора. И Каин снова чувствует себя лишним в толпе. Акробатических представлений ему и прошлой жизни хватило, интереснее самих акробатов поразглядывать. Например, у зайки на попе обнаруживается маленький хвостик, как и положено зайке. А у его партнера хвост толстый, до земли, чем-то тоже напоминает кошачий. Но с учетом ушей, спрятавшихся за помпонами, это должна быть какая-то большая дикая кошка. Они почти ничем не отличаются от людей, и это даже немного разочаровывает. И у обоих тоже куча украшений, только теперь деревянных и костяных, а не металлических. И вместо звона они глухо стучат друг о друга.

Под конец их выступления по земле пробегает огонек, очерчивая ровный круг. И в тот момент, когда акробаты заканчивают свой кульминационный трюк, пламя вздымается стеной. Музыка мгновенно стихает, огонь обращается плотным темным дымом, и в наступившей тишине слышны только обеспокоенные и напуганные шепотки.

— Великий Каин, думаете, они в порядке? — с дрожью в голосе спрашивает Лина и вглядывается в дымовую завесу, стараясь разглядеть что-то за ней.

Ответить Каин не успевает. В дыму появляется чей-то размытый силуэт, и раздается громкий женский голос, мурчащий и растягивающий гласные.

— Не пуга~йтесь, нар'од. Пр'остите нам нашу ма~ленькую ша~лость!

Дым резко развеивается, и перед затихшей толпой предстает она. Кошкодевочка! Точнее, юнка-кошка с рыжими ушками, увешанными серьгами-кольцами, и с рыжим хвостом за спиной.

— Это лишь ма~гия, — говорит она и грациозно поднимает руку вверх. С кончиков ее пальцев в тот же миг срываются языки пламени. Люди выдыхают, хлопают в ладоши и радуются зрелищу.

Вдруг откуда-то сзади выбегает маленькая девочка. Совершенно обычный ребенок, по размерам еще меньше Каина. Она с серьезной мордочкой несет что-то в крошечных ручках, обнимая свою важную ношу. Она останавливается рядом с кошкой-колдуньей и дергает кулачком за ее штанину.

— Ирке, ты забыла!

Тоненький строгий голосок привлекает всеобщее внимание. Юнка ойкает, наклоняется к девочке и мурлычет ей «спаси~бо», а люди вокруг смеются с этой шутки. Девочка серьезно кивает, улыбается, демонстрируя отсутствие половины молочных зубов, и гордо убегает обратно к шатру.

Девушка-кошка тем временем раскрывает в обеих руках веера. Бубны и барабан отбивают короткую дробь, замокают лишь на секунду, а потом начинают отбивать ритм. Флейта и струны присоединяются к феерии, рождая гармоничную и вместе с тем страстную мелодию. А веера в руках юнки загораются по самому краю, и она начинает их крутить.

Как-то раз, еще при жизни, Каин застал на улице в центре города выступление файерщиков. Они поджигали специальные шарики на цепочках и крутили их вокруг себя, рождая огнем круги и бесконечности в темноте позднего вечера. Зрелище завораживающее настолько, что, даже увидев все трюки, все равно будешь продолжать приходить и смотреть. И каждый раз, как в первый, будешь ждать, когда артист, отхлебнув керосина, дыхнет огнем в небо. Почти как настоящий дракон.

Юнке-волшебнице не нужен керосин. Она дышит огнем и без него, просто резко выдыхает весь воздух из легких, раздувая пламя с конца веера, давая ему направление. Ее выступление ничуть не уступает файерщикам в центре мегаполиса. Оно по-своему завораживает и не отпускает, не позволяет отвлечься, превращая зрителей в мотыльков, что летят на огонь. Прекрасно и опасно.

Каину вдруг хочется помочь юнке. Он ждет, когда она дыхнет огнем в последний раз, на последней ноте мелодии. И тогда он подхватывает пламя собственной магией и разгоняет огненное облако сотнями пламенных бабочек. Они разлетаются в разные стороны, кружат над зрителями, и те завороженно смотрят на них, задирая головы.

Юнка и сама не отводит глаз от бабочек, а потом начинает шарить желтыми глазами по толпе и натыкается взглядом на Каина. Он не сразу реагирует, робко ей улыбается, боязливо машет ручкой. Она улыбается ему, широко и радостно, а потом кланяется, сложив руки в молитвенном жесте.

Вчера вся рыночная площадь гудела, разнося новости о Каине и Зелефе. А юнки были в самом ее центре. Они не могли не слышать. А значит, эта кошка Ирке его узнала.

***

Каину не нравится внимание. Он, черт возьми, интроверт! И поэтому любопытство, подпинывающее подойти к юнкам поближе, рассмотреть, расспросить, натыкается на стену страха перед необходимостью социального взаимодействия. Возможно, он не просто интроверт, а самый настоящий социофоб.

После представления толпа рассасывается очень неохотно. Кто-то танцует вблизи разноцветного шатра под аккомпанемент флейты и струн, другие мельтешат, толпятся небольшими кучками и делятся друг с другом впечатлениями. Даже Лина, пока Каин прячется за ее спиной, болтает с какими-то девушками, которых знает по именам. Все-таки этот городок — большая деревня. Но вот что странно, Лина больше слушает, чем говорит сама, и постоянно оглядывается по сторонам. Наверное, кого-то высматривает.

— Так что выбор женихов невелик, — жалуется девушка по имени Нана. Они давно уже перестали обсуждать представление.

— Ну да, непросто тебе, — поддакивает вторая, Шелли. А потом улыбается с хитрецой. — Зато Лине повезло.

— А? — Лина оборачивается на звук собственного имени и смотрит то на одну девушку, то на другую.

— Говорю, что везучая ты, — повторяет Шелли и сразу отвечает на немой вопрос в глазах Лины. — Ну да, тебе замуж еще не скоро, ты же в церкви служишь.

— Ага, никакой мороки. Живи да работай, — соглашается Нана, тоже улыбаясь. За компанию.

— Работать в церкви тоже непросто, — тихонько возражает Лина с улыбкой. И ладошку Каина неосознанно сжимает чуть сильнее.

— Да ну, чего там тяжелого? Убирайся да за сиротками приглядывай, делов-то! — отвечает Шелли, а Нана смеется, как будто анекдот услышала.

Делов-то. Лина упахивается каждый день, а эти двое смеются. Церковь большая, убраться там — тот еще квест. А за детьми вообще сложно следить. Этих сирот в приюте, в задней части церкви, десятка три, если не больше. Да, Лина не одна за ними смотрит, и убираются все служки вместе, а сироты еще и помогают, вытирают пыль, где дотягиваются. Но это все еще сложно!

Так и хочется в лицо этот Шелли выпалить: «Если так легко, то сама попробуй!» Но Каин только стискивает маленькие пальчики свободной руки в кулачок, заглушая яростный порыв внутри. Лина оборачивается, смотрит на него секунду-другую, а потом обращается к смеющимся девушкам.

— А знаете, вы правы! — Ее звонкий голосок прерывает девичий смех. Обе подружки-хохотушки распахивают глаза и удивленно смотрят на широко улыбающуюся Лину. — Мне действительно повезло, что я служу Великому Каину. Нет в этом мире большей чести!

Она гордо выпрямляется и смотрит почти с вызовом. Девушки тушуются, отводят взгляд. Шелли все-таки снова пытается спорить.

— Да ну, как будто ты могла бы что-то другое сказать. Честь честью, но… — Она запинается, пожевывает губы, думает, что сказать дальше.

— А еще Великий Каин интересные истории рассказывает. И он обещал научить меня красиво писать!

Лина нагло привирает, потому что Каин ничего ей не обещал и историй никаких не рассказывал. Эх, Лина-Лина, нехорошо так поступать. Хотя не ему, мелкому врунишке, — по размерам, а не по степени вранья, — ее осуждать. Пусть привирает, если ей так проще постоять за себя.

— Да ну, придумываешь, — не верит Шелли, морщится, а Нана хмуро кивает.

— Лина не врет, — звонко чирикает Каин, выглядывая из-за ее спины. Он старательно отыгрывает ребенка-пятилетку, подражая сироткам, у которых перенял привычку подслушивать разговоры за скамейками. Девушки на него косятся почти испуганно, и Каин пользуется тем, что застал их врасплох. — Точно-точно обещал. Я сам слышал!

Лина оборачивается и смотрит на него, широко раскрыв глаза. Каин смотрит в ответ, сосредоточенно удерживая серьезную детскую мордашку, на которой, чисто в теории, отображается крупными буквами: «Я верю в справедливость!» Лина улыбается, сдерживая рвущиеся наружу смешинки, и незаметно подмигивает.

Девушки не спешат возражать. Они смотрят на Каина, потом на Лину, переглядываются.

— Что мы тут… — неуверенно начинает Нана, заглатывает невнятный остаток фразы, а затем резко вдыхает, тянет губы в фальшивой улыбке и говорит уже быстрее и громче. — Мы же про женихов говорили! Лина, а кто тебе жениха выбирать будет? Этот ваш дурной проповедник?

— Не говори так о проповеднике Гадреле! — резко осаждает Лина, рассержено и твердо. Натянутая улыбка слетает с лица Наны, и та отступает на шаг назад.

— Я ничего такого… — опять глотает она и отводит взгляд в сторону. Видимо, извиняться она не умеет.

Ее подружка, все еще хмурая, тяжко вздыхает, всем своим видом демонстрируя, как непросто общаться с Линой. Тупая манипуляция, но она срабатывает. Лина ловит этот посыл и сразу сникает, начинает нервно перебирать пальцами.

— Да ну, Линка, что-то не то с тобой сегодня, — продолжает Шелли, видя нужный ей результат. И чем больше говорит, чем больше давит на чувство вины, тем шире улыбается. — Ты же всегда такая веселая, легкая, а сегодня прям не подступиться к тебе.

Нана за ее гордо расправленным плечом вдруг вытягивается, на носочки привстает, отдаленно напоминая суриката. Она тыкает подругу, дергает за рукав, но Шелли слишком увлечена своей речью.

— Ну да, так тебе действительно придется искать жениха. Кто же тебя такую замуж возьмет?

Рукав дергается все сильнее, ткань потрескивает от натяжения. И Нана выглядит все более напряженной. Лина замечает эти дерганья раньше, чем сама Шелли, и поэтому раньше видит высокого парня с широченной улыбкой, который подходит к ним. И замирает испуганной ланью.

— Да ну, что ты меня дергаешь? — сердито отзывается Шелли и оборачивается к Нане. Теперь и она видит косматого улыбашку и застывает с приоткрытым ртом.

— Чего обсуждаете? — спрашивает он, вскидывая руку в знак приветствия. Каин только теперь замечает, что парень одет в простую рясу цветы пшеницы, почти такую же, как у служек в церкви.

— Берт! — нарочито радостно отвечает Нана. — Женихов вот обсуждали.

— Значит, я не ослышался, — еще шире улыбается он и щурится, как довольный кот. Или как ребенок, который радуется своей правоте. Затем он открывает глаза, и в них вдруг мелькает что-то холодное. — Так почему Лину никто замуж не возьмет?

В общем шуме толпы образовывается пузырик тишины. Шелли и Нана молчат, не решаясь что-то сказать, а Лина… Каин поднимает голову и видит ее алые щеки, блеск в глазах и прикрытые дрожащей ладошкой губы. Тут все понятно — влюбленная. Эх, а ведь где-то на задворках сознания еще теплилась обычная подростковая надежда. Увы, все-таки несбыточная.

Молчание неприлично затягивается. Вмешаться или ну нафиг? Или все-таки вмешаться и спасти положение? Каин бесшумно выдыхает и делает небольшой шажок вперед.

— Потому что Лина себя в обиду не дает, — отвечает он на заданный вопрос. Лина всем телом вздрагивает, почти с ужасом смотрит на Каина и крепче стискивает пальцы.

— Так это же хорошо! — радуется улыбчивый Берт. Он делает пару шагов к Лине и без стеснения кладет ладонь ей на плечо, слегка сжимая пальцы. — Здорово, что ты такая стойкая и сильная.

Слова звучат искренне, ободряюще, и Каин, — всего на секундочку, — завидует ей. Ему бы кто такое сказал, тогда он бы не поднялся на крышу скользким зимним утром.

— Кого~ я слы~шу, — мурлычет знакомый голос за спиной. Каин оглядывается и ловит игривый взгляд песчано-желтых глаз с пухлыми вертикальными зрачками. Кошка Ирке плавно подходит ближе, юрко огибает Лину и останавливается рядом с Бертом. — Ма~льчик, снова твоя очер'едь?

— Ага, моя, — улыбается ей Берт, отпуская плечо Лины, которая чуть не отпрыгивает от него. Вся краснющая, нервная, глазки бегают, она бы и убежать могла, если бы не Каин.

Нана и Шелли что-то бормочут и быстро скрываются в толпе. Берт не обращает на них внимания, как и на бурную реакцию Лины, смотрит только на юнку. Вот она подмечает все, и только шевелит усиками на кошачьей мордашке.

Стоп! ЧТО?

— Когда вы отправитесь? Как скоро мне телегу готовить? — спрашивает о своем Берт. Его не волнует, что кошкодевочка теперь больше кошка, чем девочка. Рыжая шерсть покрывает все тело, ноги больше похожи на задние лапы, а на ладонях и пальцах вздулись розовые подушечки.

— Еще не р'еши~ли, ду~маем, — отвечает Ирке и снова всматривается в Каина. Вертикальные зрачки сужаются, словно фиксируют цель. — С Ка~ином повида~ться хоте~ли.

— Зачем? — любопытствует Берт и тоже оборачивается на Каина.

Опять повышенное внимание. Опять кому-то что-то от него нужно. Он, конечно, хотел позалипать на юнков, но не говорить же с ними!

— Интер'е~сно на~м, — мурчит Ирке и хитро щурится. Вот она, довольная хитрая кошка, Берту до нее еще далеко.

Ойкнув, Лина вдруг дергает Каина за руку, наклоняется к нему и шепчет на ухо.

— Юнки же много путешествуют. Вдруг о той горе знают?

Тихий заговорщицкий шепот почти теряется на фоне общего шума, и Каину приходится напрячь слух, чтобы расслышать. Он все еще смотрит на юнку, а она смотрит на него и поворачивает свои уши-локаторы к ним.

— О како~й горе? — тут же спрашивает любопытная кошка. И ведь услышала в этом гвалте, да еще и с расстояния пары метров. Удивительно, на что способен звериный слух.

Лина снова ойкает, но на этот раз словно извиняясь, жалобно смотрит на Каина. Он лишь вздыхает. Услышала, так услышала, фиг с ней. Он подходит на пару шагов ближе и отвечает.

— Я хотел разузнать про пик Сады, но в церкви, — он показывает большим пальцем себе за спину, — ничего про нее нет. Может, в вашем караване кто-то знает?

— Я тоже про такую гору не слышал, — задумчиво хмурится Берт, почесывая подбородок.

— Е~сли Каин хо~чет, я могу~ спр'оси~ть у свое~й ма~мы, — мурчит Ирке, довольно подергивая длинными белыми усами. Каин залипает на этом движении и всеми силами отгоняет прочь крамольную мысль дернуть за один из вибриссов.

— Было бы здорово, — заторможено отвечает он и немалым усилием воли переводит взгляд подальше от усов.

— Мо~жем пойти пр'я~мо сейчас, — предлагает юнка, а потом разворачивается к Берту. — Заодно~ р'еши~м, когда бу~дем отпр'авля~ться.

— Конечно! — отзывается Берт, метая искры восторга из глаз.

Наблюдать за ним странно. Он одновременно похож на ребенка и не похож. И есть у Каина ощущение, что еще чуть-чуть, еще одно слово или улыбка этого косматика-переростка, и внутри разольется густое чувство кринжа. Но этого не происходит. Берт умудряется смотреться органично и гармонично, ни на миллиметр не выходя за грань. Странный парень.

Ирке грациозно обходит людей и ведет Берта и Каина с Линой к шатру, из которого до сих пор льется легкая ритмичная музыка. Она без стеснения проходит между танцующими горожанами и у самого входа в шатер подхватывает на руки маленькую девочку. Ту самую, которая во время выступление принесла ей веера. Малышка смеется и гладит маленькой ручкой рыжую шерсть между бровями. Ирке в ответ начинает инстинктивно подставляться, приподнимая мордочку, и очень громко мурлыкать, почти как новенький мотор дорогой спортивной тачки. Не сказать, что Каин слышал, как на самом деле звучит мотор спорткара, но всегда представлял себе именно так.

— Прррайдем, — довольно рокочет она, отодвигая рукой тряпицу на входе.

Проходя мимо Ирке, Каин видит, как мелко вибрирует ее тело. Даже шерстинки на руках дрожат на каждом выдохе и вдохе. Приходится стиснуть руки в кулачки, чтобы ненароком не потрогать. Это неприлично, черт возьми! Держи себя в руках, ты же Каин!

Внутри шатер оказывается сильно больше, чем кажется снаружи. Возможно, потому что нормально рассмотреть его снаружи мешают мельтешащие вокруг люди. Возможно, Каин просто невнимательный. Множество ящиков и коробок, еще больше мешков и танцующие похлеще людей перед шатром юнки. Они веселятся, кружатся, подпрыгивают и подбрасывают друг друга, словно празднуют что-то очень радостное и важное.

Только бы не возвращение Каина. Еще одно празднование в честь себя Каин не выдержит. Ему хватило мероприятия в Храме Поклонения Пяти, которое было посвящено Зелефу, даже не ему самому.

Впрочем, возможно, он накручивает, потому что Берт совершенно не выглядит удивленным, как будто именно это и ожидал тут увидеть. А вот Лина осматривается, вертит головой и вообще не смотрит под ноги, из-за чего чуть не наступает на чей-то длинный хвост. Юнк вовремя успевает его убрать и утанцовывает подальше, делая вид, что ничего не произошло.

В дальнем конце шатра обнаруживается еще один проход, и их процессия выходит на небольшой дворик, окруженный крытыми кибитками и шатрами поменьше. Тарахтящая Ирке заходит в один из шатерков.

— Я тут постою, — говорит улыбашка Берт и остается у входа. Каин кивает и вместе с Линой заходит следом за Ирке.

Внутри светло и уютно, на полу раскиданы шкурки животных, а на них уже сидят Ирке с малышкой на руках и еще одна юнка, с медвежьей мордой и мощными объемными руками, покрытыми бурой шерстью. Она и сама объемная, но из-за свободного кроя одежды, похожей на подобие широкого сарафана с кучей нижних платьев под ним, сложно рассмотреть фигуру. Когтистая лапа с жесткими черными подушечками указывает на свободные шкурки. Каин и Лина аккуратно опускаются, куда велено.

В голове проносятся кадры из короткого видео и крик мужчины: «Не лезь, дебил, она тебя сожрет». Там тоже была медведица.

Прочь дурацкие мысли. Не об этом надо думать. И вообще, приличные люди сначала здороваются, а уже потом про мемы думают.

— Это Ни~та, — представляет Ирке, отсадив девочку с колен на шкурку, а затем поворачивается к медведице и говорит уже ей. — А это Ка~ин. У него вопр'о~с есть.

— Приветствую тебя, Сильнейший из магов и Мудрейший из людей, — низким для женщины голосом говорит Нита и, опустив ладони на пол, склоняет голову. Так она еще больше похожа на лесного зверя. — Задавай вопрос, я отвечу.

Каин кивает, когда Нита вновь поднимает голову и смотрит на него темными смольными глазами. Он заторможено здоровается и пытается поймать хоть одну дельную мысль. Ирке говорила, что отведет их к своей матери, но привела к медведице. Как оно работает? Или Ирке приемная? Так, не о том же сейчас думать надо. Каин, соберись!

— Я хотел узнать, где находится пик Сады, — наконец, выдает он. Наверняка, со стороны он выглядит как умственно отсталый, но сделать с этим хоть что-то, увы, не может.

— Я ничего не знаю про пик, — хмурится Нита. Медведи могут хмуриться? — Но я слышала про Младшую богиню Саду. Ее чтят эльдры из Сибрии.

— Эльдры? Из Сибрии? — попугайчиком переспрашивает Лина, чуть подаваясь вперед.

— Да, любопытное дитя. — Нита скалится, показывая клыки. — Бывал и там наш караван.

— Расскажи, расскажи! — требует девочка и перебирается на колени медведицы. Нита, хохотнув, обнимает маленькое тельце, устраивая поудобнее, и детские пальчики зарываются в густую бурую шерсть.

— Расскажу, если наши гости готовы слушать.

Каин переглядывается с Линой. В ясном небе ее глаз искрами вспыхивает любопытство. Каину и самому интересно. Он читал про Сибрию, далекую северную страну эльдров, скрытую за высоким горным хребтом, но послушать истории побывавшей там юнки — это совсем другое. Да и вообще, когда еще удастся послушать рассказ медведицы.

— Мы послушаем, — на правах старшего отвечает Каин. Хотя какой из него старший?

Девочка в объятьях медведицы радостно улыбается и хлопает ладошкой по шерсти. Ирке поднимается на ноги, — быстро, но при этом плавно, — и кланяется, как положено артисту на сцене.

— Я пойду~, Сильне~йший и Мудр'е~йший, меня~ ждут дела~ и Бе~р'т, — тянет она и после кивка Каина покидает шатер.

Медведица гладит огромной лапой пушистые льняные кудряшки, а девочка неуклюже задирает голову, подныривая носиком. Наверное, она пытается подражать Ирке, которая почти сама гладилась, подныривая под ладошку как настоящая котенька. Морда Ниты постепенно уменьшается, становясь человечнее, и оскал обращается в теплую улыбку. Ее голос тоже становится мягче.

— Давненько это было. Мы ехали с товарами через Имперские земли, и уже проехали Исторское королевство.

Каин слушает и вертит в голове собственные отстраненные мысли. Юнки умеют менять свою форму. Они живут в шатрах и постоянно путешествуют, объезжая весь мир. Наверное, очень здорово быть юнком. И если бы он не был таким трусливым никчемышем, обязательно попросился бы попутешествовать с ними.

— В Кудзуре, который не слишком давно перешел под власть Вирдийской империи, нам были не рады. Светопоклонники гнали нас прочь, и мы шли почти без остановок. Только у Большого Кудзурского озера мы решили отдохнуть, переждать несколько дней.

— Ага, — кивает с умным видом девочка и поворачивается к Лине и Каину. — Мне Сайяр рассказывал, что в центре Кудзура вооот, — она разводит ручки в стороны, — такое озеро. Это с гор натекло, — с видом эксперта поясняет она.

Лина кивает ей, умиляясь детской непосредственности. А потом сама делится своими познаниями.

— Истор и Кудзур, это же королевства в составе Вирдийской империи. Значит, и через Михлат вы проезжали?

— Проезжали, — кивает Нита и продолжает рассказ. — На берегу Кудзурского озера мы пробыли недолго. Люди и там нам житья не дали. И мы отправились дальше. Хотели обогнуть горный хребет, обойти стороной, но не смогли.

— А что случилось? — с тревожным придыханием спрашивает девочка. Ее светлые, почти невидимые бровки изгибаются трепетным домиком. Лина тоже сурово хмурится и сжимает в пальцах юбку своего платья.

— Поглощенные беспричинной злобой, люди объявили охоту и отправились за нами в погоню. Я тогда была еще ребенком, вот как ты, Мора.

Нита тыкает уже человеческим пальцем в миниатюрный носик, и девочка Мора смеется от этого прикосновения. Но как только медведица-юнка продолжает говорить, на круглое щекастое личико возвращается суровая серьезность.

— Кудзурцы преградили нам путь, и пришлось бежать через леса, вдоль одной из рек, наполняющих озеро.

Каин представляет, как вооруженные вилами и мотыгами деревенщины вперемешку с солдатами в кольчугах бегут с диким ором за цветастыми кибитками. А юнки, напуганные и взъерошенные, спасаются, уезжая по лесным дорогам в темную чащу. Он представляет маленькую Мору, которая в ужасе хнычет, прячась в объятьях этой большой и доброй медведицы.

По телу противными иголочками пробегает холодок.

— С нами тогда был эльдр, он больше других не нравился людям. Но мы не могли отдать его на растерзание озлобленной толпе. Нам повезло, что он хорошо знал горы. Он провел нас по горным тропам, которые ведомы лишь сибрийцам. По его наставлениям мы каждый день молились Младшей Саде, чтобы она оберегала караван в пути.

— И она оберегала? — спрашивает Мора, обеспокоенно сжимая в кулачках ткань сарафана и с надеждой заглядывая в глубокие глаза Нити. Та кивает с улыбкой и гладит Мору по макушке.

— Оберегала. Мы шли через ее владения, окруженные исполинскими горными склонами. Когда я поднимала голову, казалось, что каменные вершины вонзаются прямо в небо и держат его тяжесть своими могучими телами.

— Ах! — восхищенно выдыхает Мора, и Лина беззвучно ей вторит.

— Если где-то есть пик, названный именем Младшей богини Сады, то я о нем не знаю. Но эльдры, сибрийцы, знать должны.

Нита смотрит на Каина, чего-то ждет, а у него в голове тишина и образы высоких гор, утопающих в облаках. Мора начинает теребить зажатый в кулачках сарафан.

— Нита, Нита, а что потом случилось?

Медведица опускает голову, смотрит на девочку и заканчивает свой рассказ.

— Люди не чтили Младшую Саду, потому и защита богини им не досталась. Преследователи не отставали, когда мы вошли на горную тропу, но в первую же ночь земля содрогнулась. С вершин посыпались камни, большие и маленькие. Они не тронули наш ночлег, но людей мы больше не видели. Эльдр провел нас через хребет до самой Сибрии, и там мы спокойно продолжили свое путешествие.

— Получается, ваши преследователи умерли? — с беспокойством в голосе спрашивает Лина. Нита кивает, а Мора вдруг разворачивается на коленях и, сложив ручки на груди, выносит свой вердикт.

— Они заслужили. Так им и надо!

— Малое дитя, — обращается к ней Нита. — Ни одно живое существо не заслуживает мучительной смерти. Даже люди.

Звучит неприятно. Вроде бы и правильная мысль, но получается, что люди самые жестокие и опасные из живущих здесь рас. Хотя… Люди действительно те еще звери, когда идут на поводу у слепой ненависти. Может, Нита и права в своих словах, но неприятный осадочек все равно тяжелит ребра. Каин не хочет быть частью людского злобного стада. Никто такого не хочет.

— Спасибо за рассказ, — благодарит он и встает.

— Спасибо, — вторит ему Лина и тоже поднимается с нагретой шкурки. Она кидает мимолетный взгляд на Каина и добавляет. — Нам пора обратно в церковь.

Нита кивает, а потом поднимает Мору со своих колен и ставит ее на ножки.

— Мора проводит вас.

— Не стоит, — сразу отказывается Каин. Личико Моры сразу же скисает, давит печальными глазками, поэтому Каин объясняет. — Незачем маленькой девочке вечером одной ходить. Мы и сами дойти сможем, а ребенок останется в безопасности. Да и поздно уже, ей, наверное, спать пора.

Нита кивает и снова усаживает опечаленную Мору на колени, укутывает в свои большие руки и начинает укачивать.

Каин выходит первым, а Лина идет следом, стараясь не отставать. Толпы рядом с шатрами больше нет, да и сами юнки теперь тихо разговаривают между собой, зевают и расходятся по кибиткам. Путь до церкви проходит в блаженной тишине. И Лина, и Каин, поглощенные собственными мыслями, всю дорогу молчат.

Ответа на вопрос все еще нет, но есть догадки. Если богиню Саду чтят эльдры в Сибрии, то и гора, названная в ее честь, должна быть там же. Если Каин действительно решится идти на встречу с Зелефом, то ему придется отправиться в Сибрию, на самый север Западного континента.

Глава 10

Сквозь открытое окно в комнату проникает свежий летний ветер. Он путается в тюле и несет на хвосте сбивчивый восторженный рассказ Лины о представлении юнков. Она, как может, описывает выступление танцора с лентами, пытается объяснить, какие трюки выполняли акробаты, а потом задыхается от собственных воспоминаний, когда речь доходит до огненного номера Ирке. Дети охают, отвлекают ее вопросами, просят показать. Какой-то мальчик заверяет, что способен гнуться не хуже юнков-гимнастов, а второй спорит, потому что он точно может лучше.

— Не надо! — вдруг кричит Лина. — Не лезь туда!

Бросив метелку, Терри в два шага оказывается у оконной рамы, откидывает тюль в сторону и высовывается наружу.

— Великий Каин, беда! — взволнованно сообщает он, оборачиваясь на Каина.

— Живо слезай! Только аккуратно! — велит Лина, и ее голос срывается куда-то вверх.

Каин откладывает книгу на покрывало и подходит к окну. Он подныривает под руку Терри и выглядывает во двор. Лина с десятком сироток стоит под молодым деревом, которое макушкой равняется с крышей второго этажа, а по стволу ползет мальчишка. Он кряхтит, пыжится, продираясь сквозь густо растущие тонкие ветки к верхушке.

— Я вам покажу! — отзывается мальчишка, ненадолго останавливая свой подъем. — Вот долезу и полечу. Прямо как Каин!

Ладошка сама тянется к лицу. Получается, что пацан насмотрелся на прыжки Каина, и теперь намеривается повторить.

— Сейчас же слезай! — надрывается Лина и начинает быстро вертеть головой по сторонам. Она натыкается беспомощным взглядом на Каина и ее губы начинают дрожать.

Блин, сам же виноват, плохой пример детям подает. Значит, надо пацана спасать.

— А, — слышится с дерева. Мальчик висит и трепыхается, стараясь подтянуть себя повыше, но ворот рубахи, крепко зацепившийся за сучок, не позволяет двинуться дальше. Мальчик не замечает, не понимает, что ему мешает, тянет себя вверх, старается ногами карабкаться по стволу. А потом резко срывается вниз.

Вскрик Лины глохнет в ветре. Сильный порыв подхватывает ребенка и укладывает неугомонной пятой точкой на траву. Мальчишка даже не осознает, что случилось, смотрит вверх, потом на свои руки, на исцарапанные ноги, а затем начинает рыдать. Громко и протяжно, вжимаясь в подбежавшую Лину.

Терри облегченно выдыхает над макушкой Каина, а потом скомкано извиняется и отходит обратно к метелке. Он утыкается взглядом в пол, словно сканирует карими глазами и выискивает мельчайшие соринки. Метелка снова шикает по доскам.

— Кто кричит? — раздается снизу хриплый голос, а сразу за ним кашель курильщика.

Каин смотрит во дворик. Мальчик-летун все еще плачет в плечо Лины, другие дети обступают их и шушукаются. Они оборачиваются на кашляющего старика, который подходит ближе. Даже издалека видно, как Лина напрягается, крепче сжимая ребенка в объятьях.

— Он полез на дерево и упал, — рассказывают дети старику, но от Лины не отходят и строго смотрят. Как живая изгородь из маленьких тел.

Старик говорит им что-то, тихо, не разобрать, прерывается на кашель. Сироты грустнеют, Лина кивает, как куколка с качающейся головой — по инерции. Мальчик в ее руках затихает и смотрит мокрыми глазами на ее лицо. После очередного приступа кашля, мальчик начинает робко гладить Лину по предплечью, словно теперь он ее успокаивает, а не наоборот.

— Терри, — зовет Каин. Метелка затихает. — Кто этот… человек?

Звать старика стариком — некультурно, а называть его мерзким стариком — вообще оскорбление.

Слышатся аккуратные шаги за спиной, затем волос касается еле уловимое дыхание.

— Это Орсон, — отвечает Терри, делая шаг назад. — Служка в нашей церкви, самый старый из служек. Если не ошибаюсь, то ему уже больше шестидесяти.

Каин кивает. Спросить что-то еще? Но что? Впрочем, Терри вопросы не нужны. Он сам продолжает после небольшой паузы.

— Он пришел в церковь, когда я был еще маленьким, сказал проповеднику Гадрелу, что совершил преступление и раскаялся.

— Значит, он преступник? И что же он совершил? — уточняет Каин, стараясь придать голосу максимально ровный тон. Словно ему не интересно. Но внутри сжимается невидимая пружинка тревоги. Неужели, Каин все эти дни живет в одном здании с грабителем или разбойником?

— Убил свою дочь и еще несколько похожих на нее девушек. Все были замужнего возраста, — отвечает Терри. Говорит спокойно, даже слишком для такой информации.

Зато пружинка за ребрами Каина разжимается, разливая холод тревоги по всему телу. Он смотрит на сгорбленную спину в рясе служки, смотрит на притихшую напуганную Лину, а слова Терри раз за разом звучат на репите. Убил дочь и еще несколько девушек. Настоящий серийный маньяк. На свободе, служит в церкви, совмещенной с сиротским приютом.

Вспотевшие ладошки холодит летний ветерок, застывшее маленькое тело ощущается каменной статуей. Каин продолжает смотреть на сотрясающуюся от кашля спину, а перед глазами предстают фотографии трупов из всяких документалок про маньяков, которые иногда крутят по телеку. Этот мерзенький старик убил собственную дочь. И Гадрел принял его в церкви, отлично зная о совершенном преступлении. Принял, когда его сын был еще маленьким. И это не укладывается в голове.

Как можно принимать у себя убийцу? Как можно допускать его к детям? Почему Гадрел не сдал его городской страже?

А вдруг этот старик все еще опасен?

— Давай спустимся, — говорит Каин, стараясь говорить без эмоций. Он отталкивает себя от оконной рамы, приводя тело в движение, и идет к лестнице. Ступени скрипят под его ногами и за спиной.

Когда Каин доходит до дворика, там обнаруживается только пара детишек. Терри сам спрашивает у них, где Лина.

— Отправилась стирать, — отвечают дети и внимательно осматривают Каина.

— Одна? — уточняет он.

Дети называют два имени, а Терри поясняет, что так зовут девочек постарше, которые иногда помогают по возможности. Каин выдыхает напряжение и оглядывается по сторонам.

Может, зря он так? Старик пришел и сам признался. Сказал, что раскаивается. Впрочем, он мог соврать. Как говорил доктор Грегори Хаус, все врут. И Хаусу Каин верит больше, чем старику-убийце.

Сироты почти синхронно вытягивают шеи, высматривая что-то за спиной Терри. Обернувшись, Каин видит там Мартина. Проповедник идет и смотрит по сторонам, словно гуляет по какой-нибудь интерактивной выставке. Он замечает Терри с Каином, склоняет голову в приветствии и подходит ближе.

— Великий Каин, — говорит Мартин и снова кланяется, ниже и почтительнее. А затем смотрит на Терри. — У меня есть просьба. К кому из служек я могу обратиться?

— Проповедник Мартин, какая у вас просьба?

— Хочу узнать у юнков, когда и куда они поедут. Вдруг снова согласятся взять меня с собой?

— Уже собираетесь уезжать? — спрашивает Терри.

— Да, дела не ждут. Надо поспешить в столицу, — кивает Мартин.

Каин замечает в открытом дверном проеме старика-убийцу, и спину обдает обжигающим холодом. Хочется сбежать как можно дальше, чтобы не видеть, не слышать, забыть.

— Надо к юнкам идти? — спрашивает Каин. Мартин удивленно смотрит на него и кивает. — Тогда мы с Терри сходим.

Терри и Мартин переглядываются, служка пожимает плечами, а проповедник снова кивает.

— Если такова твоя воля, Великий Каин. Буду искренне благодарен за помощь.

Каин тоже кивает, стараясь не показывать на лице страх, пытаясь его заглушить и засунуть куда-нибудь поглубже. Все-таки он не девушка, так что жертвой маньяка стать не должен. Но вот Лина…

***

По дороге к юнкам Каин продолжает думать о старике Орсоне. Он пришел в церковь, когда Терри был еще маленьким, и с тех пор никого не убивал. Наверное. Возможно, он действительно раскаялся, и теперь старается исправиться. Получается, что Гадрел дает ему шанс, и это вроде бы правильно. С другой стороны — Каина это не касается. Из молодых девушек в церкви только Лина, остальные девочки слишком маленькие, а значит, нужно просто присматривать за ней.

— Скажи, Терри, — обращается Каин, вдыхает воздух перед следующей фразой и запинается. Слов нет. Какой-то вопрос вертится на языке, но поймать, сформулировать, озвучить — не получается.

— Конечно, Великий, — отзывается Терри, продолжая идти вперед.

Что спросить? Почему Гадрел принял маньяка и чем руководствовался? Это у Гадрела спрашивать надо, а не у его сына. В безопасности ли Лина? Конечно же, нет. Никакой безопасности рядом с серийником быть не может.

Терри не подгоняет и смиренно ждет, когда Каин что-нибудь скажет. Или спросит. Каин поднимает голову, смотрит на спокойный профиль с прямым носом Гадрела и все-таки ловит вопрос в ворохе собственных мыслей.

— Ты не боишься Орсона?

Терри запинается на ровном месте и резко оборачивается к Каину. Смотрит на него удивленно, а потом останавливается и хмурится.

— Боюсь ли? — переспрашивает он задумчиво, словно сам у себя уточняет. Через несколько секунд размышлений он качает головой. — Не знаю, Великий. Наверное, не боюсь, а… За Лину тревожно.

— Из-за возраста?

Терри кивает и снова двигается с места. До юнков остается не так уж много.

— Чем старше она становится, тем чаще служка Орсон к ней цепляется. В последние два года и руку поднимать стал.

Каина будто самого бьет под дых невидимая рука. Он останавливается, смотрит на Терри и слова сами рвутся наружу.

— Он ее бьет? — почти кричит Каин, громче и злее, чем хочется. Терри от такого вздрагивает, начинает переминаться с ноги на ногу, как будто не может остановиться, и сбивчиво тараторит.

— Нет, Великий! Что вы! Ну то есть да, но не сильно. Всего лишь несколько пощечин, а кулаком никогда! Отец бы не позволил!

— Твой отец позволил, — чеканит Каин, припечатывая Терри к месту. — Гадрел сам впустил Орсона в церковь.

— Вы не правы, отец не виноват, — дрожью отвечает Терри. — Отец следит. И Орсона он отчитывает, каждый раз отчитывает. И Орсон перед Линой каждый раз извиняется.

— А потом снова бьет.

Терри громко дышит. Он открывает рот как рыба на суше, не издавая не звука, дрожит и сутулится, но продолжает смотреть Каину в глаза. Ему нечего сказать, пусть он и пытается подобрать слова. Каина и самого изнутри жжет злость, и сказать что-то еще он не может. Он злится на Орсона, злится на Гадрела, даже на Терри злится за то, что тот пытается выгородить отца. Каин злится на чертов дурацкий мир, в котором возможны такие ситуации. А еще он злится на себя, потому что замечал страх Лины, но даже не попытался разобраться. Да, он пару раз вырывал ее из старых рук Орсона, спасая от очередного возможного удара, но ни разу не спросил у нее, чего на самом деле она боится.

Даже подозревая Орсона в домогательствах, Каин ничего не спросил и не сделал. И за безучастность от самого себя становится противно.

— Нам к юнкам надо, — напоминает Каин, чтобы закрыть неприятную тему. Терри обреченно кивает и идет впереди, указывая дорогу.

У шатров за городом тихо и спокойно. Людей почти нет, юнки спокойно занимаются своими делами. Каин с ходу замечает медведицу-Ниту в объемном сарафане и малышку Мору, которая скачет вокруг жующей траву лошади. Нита чешет лошадиный бок щеткой, то ли расчесывает, то ли чистит от грязи, — Каин никогда в подобном не разбирался.

Терри направляется к самому большому шатру, в котором накануне танцевали юнки. Каин идет за ним и на ходу машет рукой заметившей его Море. Девочка окликает медведицу, и та тоже оборачивается к Каину, приветливо тепло улыбается и кланяется в знак приветствия.

У самого входа в шатер Каин улавливает чьи-то голоса. Терри не подает вида и спокойно заходит внутрь. Под куполом, сшитым из цветных полотен, лежат вразнобой покрывала, а между ними ходят две молодые юнки. Каин засматривается, как одна из них, похожая на прямо ходящего лабрадора с каштановой шкурой и большими свисающими ушами, почти небрежно скидывает тарелки и чашки, которые стопкой стоят на большом подносе в ее руках. Деревянная посуда опавшими по осени листьями, переча законам физики, плавно опускается на покрывала. Вторая юнка, совсем маленькая, ниже Лины, — очень похожая на сатира со своими светлыми мохнатыми ножками на копытцах, — человеческой рукой раскладывает ложки. Каин не сразу замечает ее вытянутые звериные ушки за пышными светлыми кудрями, похожими на облако или вату. Неужели овца?

Терри молча указывает направление, и Каин видит у другого выхода из шатра юнка-танцора, который выступал с лентами, а рядом с ним стоит знакомая сгорбленная фигура в белой с золотом рясе. Подойдя ближе, Каин начинает отчетливее слышать его недовольный голос.

— Я не могу верить вам на слово! — Фартон трясет конвертом в руке перед мордой юнка. Морда напоминает кошачью, но все еще сохраняет черты человеческого лица. Он устало улыбается, как продавец за кассой, которого уже достал этот крикливый недовольный покупатель, но послать его в пешее эротическое нельзя, — с работы выгонят.

— Не верьте, это ваше право, — отвечает юнк. Буква «р» у него получается рычащей, звонкой, а не мурлыкающей, как у Ирке.

— Ты не понимаешь! В этом письме важнейшие сведения. Архиепископ обязательно должен их получить! — гневается Фартон, не прекращая разгонять конвертом воздух. — Обязательно!

— Если епископ Света пожелает, мы доставим конверт архиепископу в Туарете, — произносит юнк, наверное, уже не в первый раз. Вон как хвост мелко дергается.

— Не могу я отдать это письмо в руки юнков!

На лицо — замкнутый круг. Почему Фартон не может отдать злосчастный конверт юнкам, Каин не понимает. Уж не расист ли он?

— Приветствую, — здоровается Терри, привлекая внимание юнка. Тот с радостью отвлекается от недовольного епископа и делает шаг навстречу.

— Желаю здоровья! — отвечает он, а потом замечает Каина и почтительно кланяется. Каин кивает и улыбается. — Какая дорога привела Сильнейшего и Мудрейшего в наш скромный шатер?

Фартон за спиной юнка багровеет, сжимая кулаки, и демонстративно фыркает.

— Проповедник Мартин, что ехал с караваном от Лаура, спрашивает, когда караван снова двинется. И куда? — сразу переходит к делу Терри.

— Если проповеднику Мартину нужно обратно в Лаур, то мы ему в этот раз не поможем, — отвечает юнк, старательно выражая на лице сожаление.

— Мартин сказал, что у него дела в столице, — вклинивается Каин. Стоять безмолвной куколкой за спиной Терри ему не хочется.

— Мы как раз собирались в столицу, но не напрямик. Проедем мимо гор. Если проповедника это устроит, то пусть присоединяется к нашему ужину через два дня. Следующим рассветом мы двинемся в путь.

— Я передам ему. — Терри кивает, и юнк слегка дергает пепельным ухом. Сережки с подвесками тихо звенят от движения.

Фартон, топая и бормоча под нос, выходит из шатра, с силой отдергивая ткань в сторону. Юнк выжидает несколько секунд, а потом с тяжким выдохом опускается на корточки. В памяти смутно всплывает воспоминание из прошлой жизни, когда приходилось летом подрабатывать в магазине рядом с домом. Каин подходит и понимающе похлопывает покрытое шерстью плечо. Юнк поднимает на него взгляд светлых глаз с вертикальными зрачками.

— Епископ Света — тяжелый человек, — оправдывается юнк, а Каин кивает.

— Он та еще заноза в заднице.

Морда юнка удивленно вытягивается, а потом он морщится, тихо смеясь себе в кулак.

— Мудрейший отлично разбирается в людях! — Голос звонкий и в миг оживший. Юнк поднимается и кланяется, как положено артисту на сцене. — Мое имя — Сайяр. Если Мудрейшему что-то будет нужно, Мудрейший может обратиться ко мне. Или к любому другому юнку в караване. Мы всегда рады помочь другу богов.

Внезапное радушие обескураживает, и Каин кивает по инерции. Сайяр. Это имя упоминала малышка Мора, это он ей рассказывал про Кудзурское озеро.

— Сайяр! — громко зовет кто-то снаружи. — Куда телегу с мертвыми?

Сайяр извиняется, желает добрых дорог и быстро выбегает из шатра. Осмысливать услышанное не хочется, и Каин разворачивается к Терри.

— Пойдем в церковь, — велит он. Служка кивает и ведет его обратно.

***

Каин исподтишка узнает, что маньяк Орсон ночует в собственной лачуге на окраине города, а вечером сквозь витражный рисунок высматривает, когда тот покинет церковь. Только тогда получается облегченно выдохнуть. Увлеченная книгой Лина, к счастью, этого не замечает. Она старательно вычитывает слог за слогом, складывая их в слова. Это Каин придумал ей прикрытие и причину отсиживаться полдня в его комнате. Так она всегда на виду, а учиться ей тоже надо.

Каин продолжает смотреть на пустеющую рыночную площадь, которая постепенно утопает в объятьях сумерек. Он не сразу замечает, что Лина уже какое-то время молчит. Он оборачивается и натыкается на ее изучающий взгляд.

— Что? — спрашивает он.

— Получается, Вы уедете с караваном юнков? И с проповедником Мартином.

Каин на секунду задерживает дыхание. Вопрос «чего, блин?» скребется на языке, но крепко сомкнутые губы не позволяют ему вырваться.

— Если Вам нужна та гора, то ясное дело, что придется ехать в столицу, — начинает размышлять вслух Лина, теперь увлеченно разглядывающая светящийся закатом витраж за спиной Каина. Ее взгляд становится по-детски мечтательным. — А в Туарете и Харонова церковь с большущей библиотекой, и порт есть. Может, туда и корабли из Сибрии приплывают? Да, наверняка там ходят эльдры живьем.

— А могут ходить не живьем? — невольно заражаясь ее легким настроением, подшучивает Каин. Похоже, Лина просто размечталась, вот и задает странные вопросы.

— Думаете, могут? — тут же пугается она, округляя глаза и резко выпрямляя спину. — Как мертвецы с гнилых топей?

— Я пошутил. — Примирительно поднимает ладошки Каин, стараясь улыбнуться как можно мягче. Лина выдыхает весь воздух и расслабляет плечи.

— Напугали, — жалуется она, слегка надувая щечки. Насколько они, впалые, могут надуться. Все же надо ее как-то откормить.

— Больше не буду, — обещает Каин, и Лина ему улыбается. А потом возвращается к чтению, усердно вычитывая буквы и слоги.

***

Следующий день «радует» Каина интересной новостью. Спрыгнув из окна, — ну не нравится ему скрип лестницы, — он идет по коридору и слышит, как пара служек обсуждает его, Великого Каина, скорый отъезд. Один опечаленно вздыхает, опираясь на черенок метелки, и сетует, что проповедник Мартин все же уговорил Великого ехать в столицу, а второй с ним спорит. Потому что это решение Великого, вынужденное, из-за каких-то секретных дел. Так ему сказала Лина.

Черт. И вот как так получилось? Неужели Лина приняла его молчание за положительный ответ? Так его вещички скоро соберут и выставят за порог в день отъезда каравана. И переспрашивать, видимо, не будут.

Опять его судьбу решают за него. Сколько можно-то?

Он назло идет в кабинет Гадрела за книгой, которая и была целью вылазки изначально. Служки замолкают и почтительно кланяются, когда он проходит мимо. Дверь кабинета приоткрыта, и из-за нее доносится строгий девичий голосок. Лина что-то втолковывает собеседнику, и по тихому спокойному ответу Каин узнает Терри. Украдкой заглядывая внутрь, Каин видит этих двоих: Лина сидит на стуле спиной к двери, а Терри протирает тряпкой полки стеллажа.

— Если такого его решение, отец перечить не станет, — говорит Терри, не отвлекаясь от своего дела.

— Да я же не про это! — сердится Лина. — Нельзя вот так Великого отпускать! Совсем одного. А вдруг кто-нибудь снова примет его за ребятенка?

— Не думаю, что проповедник Мартин это допустит.

— А при чем тут проповедник Мартин? — не унимается Лина, рукой машет, как будто это поможет ей лучше донести смысл сказанного. — Он доедет до столицы, а потом вернется в Лаур. А Великий отправится дальше! В Сибрию! Понимаешь?

Похоже, Лина далеко продумала его планы. От южного Артанака аж до северной Сибрии. Пересечь весь континент — задачка не из легких, если в этом мире нет самолетов. А их нет. Но Лина, видимо, уже всем растрепала его «планы». И что теперь делать?

Каин тяжко вздыхает и плетется обратно во дворик, чтобы взлететь обратно в окно. Когда тюль послушно отлетает в сторону, подхваченный ручным ветром, и Каин приземляется на тонкий подоконник, с лестницы доносится тяжелый скрип. Совсем не такой, как от шагов Терри. И на мерную поступь Гадрела не похоже. Мартин?

В дверь стучат и после усталого «входи», в открывшемся дверном проеме показывается старик Орсон. Его сгорбленная фигура пару раз сотрясается от тяжелого кашля, а потом он делает несколько шагов вглубь комнаты и закрывает за собой дверь.

По спине стекает холодный страх. Смотрит Орсон прямо в глаза, все его лицо — злобная напряженная маска.

— Великий Каин, — хрипит он и кланяется. Затем тяжко выпрямляется и впивается цепким взглядом коршуна. — Если Вы позволите, то я хотел бы донести до Вас свою просьбу.

Каин, оцепенев, стоит у окна, пальцами одной руки сжимая подоконник, с которого с которого он успел слезть. Больших усилий стоит один единственный кивок. Ну не может же служка церкви что-то ему, их Великому Каину, сделать? Не убьет же его Орсон. Ведь не убьет?

— Вы знаете мою историю? — спрашивает он, всматриваясь в лицо. Явно ловит любое малейшее изменение мимики. Считывает, как хищник, загнавший жертву в угол.

Каин снова кивает.

— В очень общих чертах.

Теперь уже кивает Орсон. Он глубоко вдыхает, выдыхает с присвистом, — так воздух выходит из шарика с непреднамеренной дыркой, — и, прокашлявшись, произносит.

— Я — ужасный человек. Я отнял четыре жизни. И я раскаиваюсь в этом. Понимаю, что никогда не смогу вернуть отнятого. Но я стараюсь хоть как-то… — Он замялся, подбирая слова. — Стараюсь, уравновесить плохое и хорошее. Служба в опозоренной, беднеющей церкви показалась мне достойной моего проступка. Поймите, Великий Каин, я всегда был человеком горделивым. А тут сам пошел к каинитам, над которыми весь город потешался. Я искренне ненавижу те оскорбительные стишки, которые кричат дети на улице, как только завидят каинитскую рясу. Но таково мое наказание.

Каин слушает эту исповедь маньяка и видит в его глазах эту самую ненависть. Ненависть на грани кровожадности. Маленькое тельце коченеет от страха и напряжения мышц. Каину совсем не хочется слушать этого человека. И все-таки. Есть на дне его зрачков что-то еще помимо ненависти и желания убивать. Что-то очень-очень важное, сокровенное. Каин сглатывает сковывающий страх и через силу делает шаг вперед. Если он подойдет поближе, если сможет рассмотреть, то обязательно что-то поймет.

В документалках про серийников убийцы редко сожалеют о содеянном.

Каин подходит почти вплотную. Орсон следит за ним, практически не мигая. Это жутко — до мелкой дрожи во всем теле. Когда Каин останавливается в шаге от него, Орсон продолжает.

— Я никогда не смогу отмыть свои руки от крови. И никогда не верну к жизни свою дочку и других девчушек.

Ласковые «дочка» и «девчушки» звучат из его уст почти мерзко. Каин протягивает маленькую ручку и касается пальчиками его морщинистого запястья.

— Но я могу остановить сам себя. Так я думал.

Каин смотрит в его глаза, и теперь страх отступает. Там, в глубине, рябью по черной воде расходится сожаление. На самом дне, под толщей ненависти к самому себе, тяжелым камнем лежит скорбь. Теперь, рассмотрев и поняв, Каин осознает, что Орсон действительно любил свою дочь. До сих пор любит. И потому никогда не сможет себя простить.

— Но Лина… — В зрачках Орсона жгучим холодом клубится страх. — Девочка так выросла. Почти девчушка. Понимаете?

В этом вопросе столько надежды, столько отчаяния, что Каину и самому становится холодно. Он кивает.

Орсон боится, что убьет Лину.

— Вы ведь едете в столицу, Великий Каин. — Старик накрывает маленькие пальчики своей сухой ладонью. — Прошу, заберите ее с собой!

Голос переходит в умоляющий хрип, а потом Орсона сотрясает кашель.

— А что другие девочки? Они тоже вырастут, — говорит Каин и сам удивляется тому, как спокойно и ровно звучит его голос.

— Сами видите, я болен. Я не доживу до того момента, когда они догонят Лину.

— А если доживешь? — не отстает Каин.

Орсон несколько раз растерянно моргает, открывает рот, а потом закрывает. Его голова опускается, как будто шея вдруг ослабела.

Каин тяжко вздыхает. Все-таки Гадрел оказался прав, давая убийце шанс на искупление. Орсон его заслуживает. Но он все еще опасен для молодых девушек, и с этим надо что-то делать.

— Если хоть раз ударишь кого-нибудь из девочек, сразу скажи об этом проповеднику Гадрелу, — приказывает Каин. Орсон поднимает на него глаза и смотрит с надеждой и благодарностью. — Скажи, что это первый признак проснувшейся в тебе жажды убийства. Пусть проповедник об этом знает.

Старик резко кивает, словно с размаху кидает свою голову на эшафот.

— Поклянись, — требует Каин. — Поклянись именем Пяти Старших.

Орсон застывает, осознавая серьезность такой клятвы, а потом снова кивает.

— Клянусь именем Пяти Старших, — повторяет он с такой решительность, с какой гладиаторы выходят на свой последний бой.

Каин выдыхает, выуживает свою ручку из костлявых пальцев Орсона и делает пару шагов назад. Похоже, выбора действительно нет.

— Я возьму Лину с собой, — говорит он, все еще вглядываясь в черные зрачки. — Она будет в безопасности.

— Спасибо, — хрипло выдыхает Орсон, и его колени подгибаются. Он оседает на пол, продолжая повторять одно единственное слово и размазывая слезы по морщинистому лицу.

Глава 11

Большой шатер украшен разноцветными лентами и цветами. В воздухе — запахи еды, переливы этнических мелодий, пение и смех. На земле — плотные ковры без рисунков, подушки вместо стульев, покрывала вместо столов, уставленные блюдами с горячим мясом и овощами. Юнки веселятся и радуются. Медведица Нита с малышкой Морой на руках сидит совсем рядом. Лина с восторгом слушает, как девочка рассказывает ей про традиции каравана.

Перед глазами у Каина Лина все еще удивляется вопросу «Хочешь поехать со мной?» и хлопает светлыми ресницами. Смотрит на Гадрела за спиной Каина, будто спрашивая разрешения. Не может понять, что ей позволяют решить самостоятельно. И Каин ждет, что она ответит: «Я не хочу никуда ехать». Не дожидается. И теперь Лина сидит слева и слушает рассказы маленькой Моры про важность последнего ужина на стоянке.

— Получается, что это обряд поклонения Младшей Фире, богине кочевников? — спрашивает Лина, пытаясь уложить полученную информацию.

— Не совсем, — поправляет Мартин, сидящий от Каина справа. — Ужин — это традиция. Обрядом же являются молитвы, пропетые во время трапезы. А еда — это дары для Младшей Фиры.

— Вам, людям, лишь бы кого подкупить, — посмеиваясь, откликается Нита. Смех у медведицы порыкивающий, гулкий. Она берет когтистой лапой прожаренный окорочок, почерневший с одного из боков, и поднимает на уровень мудрых медвежьих глаз. — Это дары, которые мы преподносим сами себе милостью Младшей Фиры. Она кормит нас перед трудной дорогой, потому как путникам нужны силы, чтобы без устали идти вперед.

Ее тон торжественный и вместе с тем парадоксально простой. Для нее это обыденность, которую она объясняет неразумным детям. Фартон, отсевший подальше от каинитов, недоверчиво фырчит. Весь его вид говорит о том, что это ужин, который юнки превратили в грандиозный праздник, для епископа ничего не значит. Он тут просто ест, не более. В прочем, на самого Фартона тут тоже никто внимания не обращает.

— Прошу простить, — слегка склоняет голову Мартин. — Я действительно исказил суть в угоду человеческой натуры.

— А как так получается, что богиня преподносит дары верующим, а не наоборот? — спрашивает Лина, подаваясь вперед. Кончик ее косы проносится мимо деревянной плошки и чудом избегает купания в бульоне.

Мора смеется, похлопывая маленькими ладошками по пухлым щечкам.

— Фире не нужны дары. Она же богиня. Глупая человеческая женщина, хи.

Медведица кладет лапу на макушку девочке, длиннющими черными когтями закрывая ее маленькое личико, и Мора сразу перестает смеяться. Она выглядывает из-под когтистой ширмы и высматривает над собой Ниту.

— У людей свои боги и свои обычаи, — объясняет медведица, склоняясь и показывая свою морду девочке. — Им сложно понимать нас, а нам сложно понимать их. Но мы должны уважать других, тогда и другие будут уважать нас.

Мора внимательно слушает наставление и кивает, а потом поворачивается к Лине, смотрит на нее серьезными глазками и просит прощения. Лина улыбается ей. Каин замечает, как расслабляются ее плечи. Наверное, она испугалась, когда огромная лапа накрыла голову маленькой и совсем человеческой девочки.

Мелькнувший в дальнем конце коридора Орсон тоже пугает ту Лину, которая до сих пор видится Каину, стоит закрыть глаза. Картинка вспыхивает сразу, словно выжженная на обратной стороне век. Лина боится сказать что-то не то. Она ищет правильный ответ, и Каин видит в этом себя прежнего. Он берет Лину за руку и просит.

— Просто ответь. Хочешь или не хочешь?

Лина смотрит на него, расслабляется, приводит в норму дыхание. А потом уверенно кивает.

— Хочу.

Восторженный шепот Лины вклинивается в левое ухо, и Каин выныривает из воспоминания в праздничную реальность.

— Как красиво!

Юнки поют в унисон. Поют про дороги сквозь поля и леса, про тропы вдоль берегов бурных рек. Поют про дожди и зной, сопровождающие путников. Поют про жизнь, которая сама по себе является дорогой от рождения до смерти. Слова песни кажутся Каину отдаленно знакомыми, но припомнить, где именно он их слышал, не получается. И Лина права, поют юнки очень красиво. У них очень разные голоса: кто-то порыкивает, кто-то мурчит, кто-то басовито гудит, а кто-то заливается соловьем на высоких нотах. Но все эти голоса сливаются в общую мелодию, гармоничную и стройную, рождают образы различных пейзажей.

«Милостью Младшей Фиры хранимы

Отправимся утром мы в путь».

Этими словами заканчивается песня. Тишина длится несколько благоговейных секунд. Юнки сидят с закрытыми глазами, устремив лица и морды к полотку шатра.

«Это была молитва», — проскакивает догадка в мыслях Каина. И в этот момент юнки вдруг начинают смеяться и переговариваться, снова принимаются за еду. Веселье и радость праздника возвращается, словно и не было этой песни-молитвы.

— Какой причудливый и непонятный язык, — шепчет Лине Берт, который сидит с другой от нее стороны. Та, розовея, отзывается.

— Да-да! Очень необычный. Я даже не понимала, где начинались и заканчивались слова. Но песня такая красивая!

Каин думает, что чего-то определенно не понимает. Он переводит взгляд на переговаривающихся. Они действительно не разобрали слова? Как это возможно? Юнки ведь отчетливо пропевали каждое слово.

— Я раньше никогда язык юнков не слышала, — продолжает Лина.

— Я несколько раз слышал. И песню эту тоже. В четвертый раз уже с ними поеду, — отвечает Берт.

— Здорово! — Лина хлопает в ладоши и улыбается еще шире.

— Но слова песни так ни разу и не разобрал.

Значит, Каин не тупит. Или тупит, но в другом смысле. Все слова юнков ему понятны, а для других это чужой непонятный язык. Получается, что языкового барьера для Сильнейшего из магов не существует. Это еще одна плюшка его магии?

— А каково оно впервые? — спрашивает у Берта Лина, чуть подаваясь вперед.

— Ну, — тянет Берт и чешет темный вихрастый затылок. — Сопровождать мертвых — это ответственная задача. Так что было боязно. Вдруг напортачу или в пути не смогу холод поддерживать? Но я справился. Да и юнки мне помогали.

— Сопровождать мертвых? — вклинивается в разговор Каин. — Это как?

— А Вы не знаете? — спрашивает Берт, вздергивая брови к середине лба.

Черт! Опять Каин не думает и просто спрашивает. Но ситуацию неожиданно спасает Мартин.

— Великого Каина очень долго не было в этом мире. Многие традиции и обряды могли измениться.

Лина и Берт внимательно его слушают и кивают. Похожи на первоклашек-отличников за первой партой, вот-вот руку вздернут в желании ответить на вопрос учителя. Где-то сбоку слышится каркающий неприятный смешок, и первоклашки-отличники с недовольством смотрят на звук. Каин тоже оборачивается и видит ехидную и почти довольную ухмылку на лице Фартона.

— Или этот мальчишка-обманщик просто глуп и не знает даже элементарных вещей, — выдает он почти победно.

Мартин приподнимается на своем месте, весь напрягается и чеканит слово за словом.

— При Великом Каине была еще богиня Имира.

Имя, произнесенное почти рыком, отзывается странным ощущением где-то за ребрами, но распознать его не удается. Оно сразу же затухает, оставляя стылую проплешину.

— Проповедник Мартин, стоит ли называть ту тварь богиней? — щурится Фартон, и морщины вокруг глаз сразу углубляются, сетью расползаясь по скулам.

— Тогда могли быть иные традиции погребения, о которых мы не знаем, — упрямо продолжает Мартин, игнорируя замечание Фартона. — Тогда становится понятно, почему Великий Каин не ведает о нынешних традициях. Он не застал рождение Младшей Шайры.

— Или мальчишка не является Каином, — настаивает на своем епископ.

Объяснение Мартина звучит логично, даже не прикопаешься. И потому Каин решает не встревать. На Фартона и юнки посматривают косо, так что вряд ли хоть кто-то из присутствующих задумается над его версией.

— Пр'ошу~, гости, угоща~йтесь молодо~й олени~ной, — вдруг мурчит громкий голос на весь шатер. Ирке стоит в полный рост, смотрит в их сторону и высоко поднимает деревянную чашку. — Мы стар'а~лись, лови~ли.

— Негоже ссориться перед дорогой, — гудит рядом голос Ниты. Медведица смотрит на Фартона добрым взглядом, но все равно выглядит угрожающе. И епископ под этим взглядом затыкается, вгрызаясь в кусок сочного мяса.

Каин тоже больше не спрашивает про «сопровождение мертвых». И так понятно, что Берт ответственен за доставку куда-то телеги с трупами, про которую Каин уже слышал. Значит, здесь умерших хоронят не так, как он сам привык. Было бы странно везти тела куда-то в другой город, чтобы просто закопать в землю. И не сказать, что Каину это сильно интересно. А вот разводить с Фартоном конфликт на пустом месте не хочется.

— Берт Вам позже расскажет, — шепчет Лина ему на ухо. — Он пообещал.

Ее дыхание теплое и слегка влажное. Оно оседает на коже и неприятно ее холодит. Каин кивает и потирает ухо, сбивая это ощущение. Лина улыбается и тоже возвращается к еде.

***

Утро начинается слишком быстро. Каин не успевает провалиться в сон после плотного и громкого ужина, как его уже требовательно будят. Перед глазами помятое лицо Лины. Наверное, она тоже не выспалась.

Сборы проходят стремительно. Юнкам все нипочем, они привычные, так что быстро сворачивают все шатры, раскладывают вещи по кибиткам, запрягают лошадей и отправляют первые готовые повозки в путь. Мора ответственно подгоняет гостей звонким голосочком, который Каин с недосыпа начинает потихоньку ненавидеть. Она слишком громкая и бодрая, а сон еще так близок, что только руку протяни, и он вновь укутает теплым пуховым одеялом.

— Поторопитесь, Великий Каин, — вторит девочке Лина и подпихивает тару с прохладной водой, чтобы умыться.

Вода помогает, но не слишком. Сон бы помог куда лучше, но Каин послушно встает, идет следом за Линой и усаживается в одну из кибиток. Скамейка узкая и жесткая, а ехать придется долго. Каин устраивается поудобнее — насколько это вообще возможно — и ждет, когда кибитка тронется. И когда она трогается, он понимает, что поудобнее не получится. На первой же дорожной яме Каин подпрыгивает и больно приземляется мелкой попой на самый край скамейки. Прямо уголочком в нежное место!

В этой же кибитке едут Нита и Мора, а Сайар сидит на козлах и управляет гнедой лошадкой. Мора чуть ли не впервые сидит не на коленях медведицы, а у ее ног. Девочка восседает на мешках с одеждой и не испытывает никакого дискомфорта даже на кочках. Каин додумывается спуститься к ней и предлагает сыграть в «ладушки». Мора эту игру не знает, так что приходится объяснять и учить. Нита с мягкой клыкастой улыбкой наблюдает за ними.

Когда Мора выматывается и засыпает, привалившись к коленям Каина, воздух в кибитке, нагретой солнцем, становится душным и жарким. Открытые перед и зад не помогают и желанного прохладного сквозняка не дарят. Поэтому Каин наколдовывает его сам. Легкий ветерок начинает раздувать духоту, и когда Нита это замечает, хмурится.

— Не стоит тратить силы. Дорога еще долгая.

Каин непонимающе на нее смотрит. В смысле? Какие силы? Он же ничего не делает. Подумаешь, мысленно приказал ветру задувать в кибитку.

— Я не трачу силы, — честно отвечает он. Нита хмурится еще сильнее, молчит с минуту, а потом протяжно выдыхает.

— Прости старуху, забыла, что тебя не просто так зовут Сильнейшим из магов.

Каин пожимает плечами и выглядывает из кибитки. С одной стороны от дороги колосящееся поле, а с другой — зеленый лиственный лес, и солнце тянется к зениту. За крупом лошади, впереди, виднеется еще одна кибитка, а дальше, в повороте дороги видны и другие. Они вереницей тянутся к горизонту, утопая в пшеничных колосьях, мерно покачиваются и вздрагивают на небольших кочках. Каин подставляет лицо солнцу и закрывает глаза. Вскоре и его утягивает в неглубокий дорожный сон.

Выплывать из теплой дремы не хочется. Но как только кибитка останавливается, сознание само начинает цепляться за реальность. Каин продирает глаза и широко зевает. Маленькие слезки в уголках мешаются, заставляют чаще моргать. Мора все еще сопит на мешках, ухватившись пальчиками за простые серые штаны из грубоватой ткани на ногах Каина. Ниты и Лины в кибитке уже нет, да и Сайар на козлах отсутствует.

Аккуратно отогнуть маленькие пальчики и выпутать из их хватки штанину, не разбудив Мору, не получается. Девочка сильнее сжимает ткань и открывает сонные глазки.

— Привал? — спрашивает она, несколько раз моргает, кривит личико, а потом долго зевает, демонстрируя отсутствие трех молочных зубов.

— Наверное, — неопределенно отвечает Каин, когда она закрывает рот. — Я сам только проснулся.

Мора резко подскакивает, оглядывается, а потом уже уверенно утверждает.

— Привал. Пора обедать. Пошли. — И тянет Каина прочь из кибитки.

В небольшом отдалении от повозок виднеется мини-лагерь. Горит костер, на нем в большом котле варится обед. Те самые ковры и покрывала расстелены вокруг, а на них сидят юнки, поглощая что-то из деревянных тарелок. Вокруг — сплошное поле, заросшее травой Каину по шею, а недалеко от рассевшихся — небольшая речушка. Мора тянет Каина к юнкам и обеду.

— Подожди, сначала умыться надо, — говорит ей Каин и показывает на речушку. Мора смотрит, потом серьезно кивает и тянет Каина уже туда. На берегу она чуть не падает в воду, приходится поддержать ее порывом ветра. Ей смешно и весело даже когда Каин из вредности прыскает струей холодной воды ей в лицо. На ее звонкий смех приходит Ирке.

— Вы пр'осну~лись? — спрашивает она и берет Мору на руки.

— Да, мама, — отвечает Мора и обнимает кошку за шею.

— Она твоя дочь? — спрашивает Каин быстрее, чем успевает подумать, а потом мысленно чертыхается. Ирке смотрит на него, удивленно округлив глаза, а потом расплывается в улыбке и кивает.

— Да~, — подтверждает она. — Не похо~жи?

— Я… — Каин запинается и снова мысленно чертыхается. Ну когда он уже начнет думать.

Ирке начинает мурчаще смеяться, и Каину вдруг ситуация кажется не такой уж и неловкой. Одним глупым вопросом больше, одним меньше…

— Я всегда~ забыва~ю, что вы, лю~ди, отлича~ете др'уг др'уга по ви~ду, а не по за~паху.

— Ну да, — невпопад поддакивает Каин и делает пару шагов в сторону лагеря. Пытается перевести тему. — А что на обед?

— Похлебка, — тянет носом Мора, а потом хохочет, когда Ирке начинает щекотать ее усами.

За едой снова все болтают, только Фартон сидит с самого края, подальше от остальных. Мартин, явно рассерженный, молча хлебает свою порцию, пока Лина с Бертом тихо переговариваются между собой. На Каина они обращают внимание еще на подходе и освобождают место рядом с собой.

— Вы так мило спали с малышкой, — делится Лина, когда он начинает есть. Похлебкой оказывается простенький суп из кроличьего мяса — если верить носу примостившейся рядом Моры — и овощей. Немного недосоленный, но все равно вкусный. — Хорошо спалось?

— Хорошо, — отвечает Каин, едва успев прожевать. Не хочется ему огорчать Лину и говорить правду. В дороге ему всегда плохо спится.

— Отлично! — радуется Берт, широко улыбаясь. А затем наклоняется ближе и шепчет, прикрывая рот ладонью. — А мне вот не удалось. Епископ Фартон всю дорогу ругался с проповедником Мартином.

Мартин все-таки слышит и оборачивается на звук собственного имени.

— Я с ним не ругался, — начинает он оправдываться, хмуря брови. — Это он не давал мне покоя и намеренно пытался разозлить.

— И у него ничего не получилось, да? — решает подшутить Каин. Мартин кивает, открывает рот и застывает. Потом виновато опускает голову и признается.

— Ему удалось. Я не в силах стерпеть оскорбления в твою сторону, Великий Каин. И епископ Фартон это знает.

Мартин говорит и выглядит в себе разочарованным. Каину от такого зрелища не по себе. Он уже успел привыкнуть к его всегда статной осанке, к расправленным плечам и гордо вдернутому подбородку. А сейчас, кажется, даже его усы виновато опустили кончики.

Перед глазами опять возникает недавнее воспоминание. Мартин слушает объяснения Гадрела, хмурится, но не перебивает. Потом его лицо вмиг расслабляется, он пару раз моргает, а затем широко улыбается и склоняется перед Каином.

— Сопровождать тебя в пути — самая великая честь для меня.

И голос его звучит торжественно и радостно.

Каину хочется как-то помочь Мартину, но на ум приходят только сцены расправы над бесячим стариком в белой расфуфыренной рясе. Каин думает до самого конца привала, слушая рассказы Берта про храм Плодородия, послушником которого он является. Историй у него много, и рассказывает он интересно. Лина слушает его, ловя каждое слово, и постепенно садится все ближе. Берт этого не замечает, увлеченный рассказом про Младшую богиню Алишу, которой молятся все земледельцы перед выходом на поля.

Когда привал заканчивается, и караван снова собирается в дорогу, Каин подходит к Мартину и тянет его за рукав рясы. Проповедник оборачивается.

— Слушай, я тут подумал, — начинает Каин не слишком уверенным тоном. Сложно быть уверенным под таким внимательным взглядом. — Епископ Фартон же ругается на мальчишку, который выдает себя за Великого Каина. А ты бы на его месте не злился?

— Но ты ведь не притворяешься! — возмущается Мартин, еле сдерживаясь, чтобы не повысить голос до крика. — Ты не какой-то там мальчишка!

— Все люди ошибаются, — спокойно говорит Каин. И сам не знает, кто в данной ситуации ошибается больше: Фартон, который не верит, или Мартин, который считает его настоящим Каином?

Проповедник застывает на несколько секунд, обдумывая сказанное, а потом низко кланяется Каину.

— Благодарю за твою мудрость, Великий Каин. — Мартин поднимает голову и спокойно улыбается, как будто только что словил дзен. Каин кивает ему и улыбается в ответ, а внутри разливается липкой жижей омерзение. Оно тонкой пленкой обволакивает внутренние органы и горчит на языке.

Каину мерзко от самого себя. Мартин ему верит, в него верит, а он, мелкий твареныш, этим пользуется. Да, он решил попробовать заменить настоящего Каина, раз уж попал в его тело. Но ложь не перестала быть ложью.

***

До вечернего привала поспать не удается. Караван беспрерывно движется, а дорога становится ухабистее. Кибитка чаще качается из стороны в сторону и подпрыгивает на кочках. И даже мягкое ложе из мешков с одеждой уже не спасает от неприятных ощущений. Уже после заката, когда дорога начинает теряться в сгущающихся сумерках, юнки останавливаются на ночлег. У ночного костра Берт снова увлекает Лину рассказами. Даже Мартин с интересом его слушает.

— Берт, расскажи Великому Каину про сопровождение мертвых, — просит проповедник, когда очередной рассказ Берт подходит к концу.

— Конечно! Я ведь обещал, — подмигивает он Каину и усаживается поудобнее. — Дело в том, что ближайший Храм Смерти находится в городке Рит. Мы завтра уже туда доберемся. Осталось только пересечь реку по ту сторону леса.

Он указывает рукой в сторону потухающего заката. На фоне последнего светлого клочка неба виднеются верхушки деревьев. Берт продолжает говорить, убрав из голоса улыбку и приглушив тон.

— Только жрецы Храма Смерти могут правильно провести посмертный обряд. Поэтому раз в месяц кто-то из служителей Храмов отвозит мертвых в Рит. — Слова пропитаны спокойствием усыпальницы, и перед глазами возникают образы серых холодных надгробий. — Важно, чтобы мертвые доехали в целости, поэтому маги замораживают их. И сопровождающий должен поддерживать холод в повозке на протяжении всего пути. Эта ответственность лежит на мне.

— Получается, ты маг, — скорее констатирует, чем спрашивает Каин. Его взгляд все еще прикован к изрезанному лесом горизонту.

— Для сопровождения мертвых магия необходима, — легко и непринужденно отвечает Берт. Каин оборачивается к нему и снова видит улыбку на подвижном лице. Но даже так его слова звучат как заупокойная месса. — Завтра на закате жрец Смерти проведет обряд. Он зажжет погребальные костры и своей молитвой укажет душам путь к Младшей богине Шайре. Она примет мертвых, поможет им пройти тропой посмертия и направит к вратам новой жизни. И тогда они родятся вновь.

Берт смотрит в глаза, почти гипнотизирует, и его голос легко рисует в воображении образы. Богиня смерти в черном плаще разводит бледные руки для объятий, а души-огоньки летят к ней на встречу, летят за напевной молитвой жреца, летят к своей новой жизни. Печальное и прекрасное зрелище.

Лина чихает, сбивая видение, и извиняется, потирая вздернутый кончик носа. Берт смеется, избавляясь от остатков напряжения.

— Простите, — снова извиняется Лина, виновато заглядывая в глаза Каину.

— Будь здорова, — отзывается Каин, улыбаясь ей. Она улыбается в ответ и бубнит, что и так здорова. Похоже, в этом мире на чихание так не реагируют. Ну и черт с ним.

На следующее утро караван снова трогается в путь. Каин и Лина теперь идут рядом с кибиткой, чтобы размять ноги и не биться на кочках копчиком о деревянную скамью. Поле кончается, и дорога забирается в лес, прорезая в кронах зеленый тоннель. Идти становится гораздо приятнее. Воздух здесь прохладнее, птицы пением провожают внезапных гостей. Еще до полудня начинает редеть и вскоре показывается река. Караван останавливается на привал.

— Рановато для стоянки, — удивляется Мартин, подойдя к Каину и Лине. — Может, что-то случилось? Лина, проверь. — Он осекается, а потом добавляет. — Если тебе не сложно.

— Конечно, проповедник, — кивает Лина и убегает к первым повозкам.

Она возвращается буквально через минуту, запыхавшаяся и обеспокоенная.

— Беда! Мост через реку обвалился.

— Действительно беда, — говорит Мартин и сам направляется к реке. Каин идет за ним.

На берегу у остатков деревянного моста стоят несколько юнков. Среди них Каин узнает двух акробатов. Мартин подходит к ним и начинает обсуждать ситуацию с мостом. Получается, что мост просто состарился и не выдержал, а на его восстановление весь потребуется остаток дня. Мартин предлагает использовать магию и вызывается самостоятельно починить мост. А потом он принимается колдовать.

Он встает на берегу, медленно и глубоко дышит несколько, а потом с усилием начинает тянуть на себя невидимую веревку. Похоже на пантомиму, но с каждым движением с того берега начинает сползать пласт земли. Он тянется к рукам Мартина и, в конце концов, укладывается на оставшиеся деревянные опоры. Конструкция выглядит надежнее, чем на самом деле является. Каин понимает это и, подойдя, к получившемуся мосту, на пробу пару раз топает ножкой. За спиной юнки расхваливают запыхавшегося Мартина.

Мост готов, но выдержит ли он два десятка повозок? Каин не уверен. Все-таки земля — материал сыпучий. Вот был бы это камень…

Каин заглядывает по мост и представляет пару каменных опор. Реальность с радостью подстраивается, и из реки бесшумно появляются два каменных столба. Они с готовностью подпирают днище моста и покрывают его каменными прожилками, укрепляя и поддерживая. Каин выдыхает и возвращается к Лине и Мартину. Проповедник выглядит вымотанным, но очень довольным.

— Мост получился отличный, — хвалит его Каин, и на лице Мартина расцветает почти детская улыбка. Он лишь кивает в благодарность, слишком уставший, чтобы что-то говорить.

Как же все-таки сильно отличается магия Каина от магии других.

Через несколько часов караван добирается до Рита и останавливается на самой окраине. Городок еще меньше Антара весь состоит из маленьких одноэтажных домов, и лишь одно здание темной башней возвышается над деревянными крышами. Тяжелая каменная колокольня арками-глазницами взирает свысока и неустанно следит за жителями.

Берт оповещает, что это и есть Храм Смерти и убегает к нему. Через полчаса он возвращается с женщиной в черной накидке с черной вуалью на лице и еще десятком тонких фигурок в черных рясах. Они молча шествуют к телеге с трупами, и послушники — так их обозвала Лина — начинают готовить тела к обряду.

Смотреть на мертвецов, пусть и замороженных магией, Каину не хочется. Он до самого вечера прячется в кибитке и даже умудряется задремать на пару часиков. Перед самым закатом Берт и Лина зовут Каина посмотреть на обряд.

На поляне недалеко от стоянки юнков сложены погребальные костры, еще не разожженные. На них, как на кроватях, лежат мертвые раздетые тела стариков и старух, мужчин и женщин. Отдельно лежат маленькие тельца детей, которым не повезло. Каин ждет, что торжественной тишине раздастся такой же торжественный голос женщины-жрицы. Но скорбное молчание нарушает лишь ветер, который играется с травой, перешептывается с ней о чем-то своем.

Жрица в черном молча подходит к первому мертвецу, ссыпая на него искры как щепотку соли. В наступающей темноте они вспыхивают особенно ярко. Рожденные ими огненные всполохи принимают пожирать тело и дерево костра, а жрица переходит к следующему. Обряд проходит медленно, неторопливо, и никто не смеет нарушать эту мертвенную тишину.

Каин не сразу понимает, что холодящее затылок дуновение вызвано отнюдь не ветром. Не может ветер так ритмично обдувать шею, раз в несколько секунд морозя незащищенную кожу. И он точно знает, что ни одно живое существо за его спиной не стоит.

Ему в затылок дышит Смерть. Собственной персоной.

Глава 12

Ощущение Смерти за спиной слишком явное, чтобы списать на обычное «показалось». Каину приходится тщательно контролировать каждый вдох и выдох, чтобы не затаить дыхание от леденящего страха.

Обряд продолжается, и жрица в черном одно за другим поджигает тела. Она не говорит ни слова, ее помощники тоже молчат, и никто не играет похоронных мелодий. Может, поэтому Смерть ощущается такой осязаемой? Но ее холодное дыхание слишком физическое.

«Здесь боги реальны», — напоминает себе Каин. Глубоко вдыхает, медленно выдыхает сквозь приоткрытые губы. За его спиной стоит богиня, та самая, которой служит жрица в черном. За ним стоит Шайра.

Но что ей нужно? Вряд ли поболтать пришла. Наверное, просто наблюдает за обрядом, ждет, когда души освободятся от бренных оболочек. Или как оно тут вообще работает?

Безмолвие обряда нарушать не хочется, и поэтому Каин молчит. Он наблюдает, стараясь игнорировать холодное дыхание Шайры, ждет окончания, как и все присутствующие. Ночь постепенно накрывает небо темным звездным покрывалом, и только погребальные костры ярко горят, озаряя все вокруг. Жрица возвращается к послушникам, встает рядом с ними и поворачивается лицом к горящим телам. Каин ожидал, что воздух наполнится запахом горящего мяса, а трупы будут рефлекторно дергаться. Но едва заметный теплый ветер гоняет только запах трав и полевых цветов, а мертвецы лежат на своих огненных ложах, спокойные как сама смерть. И даже шепот костров не тревожит их вечный сон.

Когда горизонт на западе окончательно затухает, юнки молча разворачиваются и уходят к стоянке каравана. Каин с Линой и Бертом идут с ними. И только жрица в черном и послушники Храма Смерти остаются рядом с погребальными кострами.

— Они дождутся, когда погаснет последний, и развеют прах над землей, — поясняет Берт уже позже, вновь усаживаясь рядом с Линой. Скоро ответственные за кухню юнки принесут ужин. — Нельзя делать это без правильной молитвы, а ее знают только служители Младшей Шайры.

— Жрица не произнесла ни звука, пока поджигала...

«тела», — рвется с языка, но Каин сам себя останавливает и заканчивает более лаконичным словом.

— … костры.

— Конечно, — удивляется Берт, словно Каин говорит, что небо голубое. — Служители Смерти не говорят. Смерть же безмолвна.

Простая, но удивительная мысль. И очень красивое получается верование.

— В Храмы Смерти часто отдают немых и глухих детей, — разъясняет Мартин. — Там их недостаток становится преимуществом. Они учатся читать и писать, разучивают молитвы и обряды, а потом помогают провожать мертвых в посмертный путь.

Каин задумывается, уходит в свои мысли и совершенно пропускает мимо ушей рассказы Берта, сопровождающие ужин. Уже засыпая на шкуре недалеко от кибитки, Каин думает, что Шайра уж как-то слишком близко к нему подобралась.

Сон, тревожный и беспокойный, прерывается слишком внезапно. Каин рывком садится и оглядывается. Ему чудится, что кто-то пристально на него смотрит.

Лицо обдает уже знакомым холодом. Ему не кажется. Шайра совсем рядом, снова дышит на него, и теперь это уже не получится списать на похоронный обряд.

— Что тебе нужно? — еле шевеля губами, спрашивает он.

Еще один ледяной выдох в лицо, и в нем слышится безмолвное «Ты».

Каин замирает и также беззвучно выдыхает: «Зачем?»

Шайра не отвечает. Она вдруг отдаляется и уходит. По крайней мере, Каину кажется, что он слышит ее удаляющиеся шаги. А потом снова ложится, кутается в шкуру, стараясь согреться, и снова проваливается в сон.

Утром Каину кажется, что он и не просыпался ночью.

***

После завтрака Берт прощается с юнками, прощается с Каином и Линой, Мартину и Фартону тоже достаются уважительные поклоны. Последний высокомерно фыркает и не говорит ни слова, усаживаясь на положенное ему место в повозке. Берт остается в Храме Смерти, чтобы уладить оставшиеся формальности, а потом он отправится обратно в Антар. Сопровождение мертвых окончено.

Городок Рит остается позади, а ухабистая дорога вновь ползет к горизонту. Лина сидит на полу, облокотившись о скамейку, выглядывает из-под полога кибитки и смотрит на удаляющиеся очертания низеньких крыш и каменной башни. И небо ее глаз такое печальное, что, кажется, вот-вот прольется дождем слез.

— Куда мы теперь едем? — спрашивает Каин у Ниты, чтобы хоть как-то отвлечь страдающую Лину. Но она и ухом не ведет, все смотрит вдаль и вздыхает.

— Далее на пути у нас будет еще один город и пара деревень, — отвечает Нита, заплетая морщинистыми человеческими руками тонкую косичку из непослушных волос Моры. — А потом уйдем по лесной дороге к горам.

— Горы обойти нельзя! — уверенно утверждает Мора, смотря на Каина, а потом с довольной улыбкой оборачивается к Ните, мешая процессу заплетания.

— Можно. — Нита зажимает косичку пальцами одной руки, а второй возвращает голову девочки в прежнее положение.

— Если гору можно обойти, то гору нужно обойти, — с умным видом декларирует Мора, смотря на Каина, а затем хмурится и снова поворачивается к Ните. — А почему мы едем к горам? Их нужно объехать!

Нита снова разворачивает голову Моры и продолжает доплетать косу.

— Мы держим путь к деревне гурров, — отвечает медведица, завязывая шнурок на конце косички.

Лина, наконец, обращает внимание на разговор и отворачивается от дороги. Озорной юношеский интерес смывает остатки печали.

— Деревня гурров?

— Да, — кивает Нита и берется за вторую косичку. — У самого подножья гор лежит их селение. Там живут и наши старики. Те, кто уже не в силах путешествовать с караваном.

Кибитка подпрыгивает на очередной кочке, и Лина охает, ударив локоть о скамейку. Нита морщится, а когда кибитка снова начинает мерно покачиваться, тяжко вздыхает. На мгновение Каину кажется, что в ее медовых глазах отражается усталость.

Потирая ушибленный локоть, Лина пересаживается на скамейку напротив Ниты и расспрашивает про деревню гурров. Из книг Каин знает, что так называют местных великанов. Они раза в два выше людей и в основном занимаются добычей всяких горных пород. И с юнками дружат. А вот Нита рассказывает, что они еще и отлично колдуют, и если дело касается камня или земли, то им нет равных. Поэтому и все их жилища буквально вырастают из горной породы и больше похожи на пещеры. Мора тоже внимательно слушает и широко разводит руки в стороны, прикидывая, какие там огромные входы. Нита смеется и сама разводит руки во всю ширь, обращая их медвежьими лапами.

Мора и Лина становятся невероятно похожими, слушая рассказы Ниты. У обеих от восторга блестят глаза, у обеих восхищением лучится улыбка, у обеих внутри разгорается ожидание нового и неизведанного.

Повозку снова начинает трясти, но не так, как до этого. Как будто кибитка едет по крупному щебню, а не по наезженной колее. Нита замолкает, тревожно осматривается, а потом прижимает Мору к себе и тихо командует.

— Наружу. Быстро.

Она первая слезает на землю, не дожидаясь, когда юнк на козлах остановит лошадь. Каин с Линой переглядываются, не понимая толком, что происходит. Кибитка останавливается, но продолжает трястись.

— Скорее выходите! — просит водитель кибитки и спрыгивает с козел.

Каин и Лина выбираются вслед за Нитой. Земля под ногами крупно вибрирует, и до Каина медленно доходит. Землетрясение.

Лошади переминаются, нервно шагают на месте, испугано ржут, а юнки отходят от повозок подальше. Некоторые остаются рядом с лошадьми, пытаясь их успокоить. Лина, напуганная, озирается по сторонам и крепко держит руку Каина в своей. Стоять на ногах сложно, и от этого становится еще страшнее. Но головой Каин понимает. Тут ровное поле, и никакой опасности нет. Это тихие отголоски того, что происходит где-то в другом месте.

Вскоре к ним подходит Мартин.

— Великий Каин, с тобой все в порядке? — спрашивает он, внимательно осматривая Каина с головы до ног. И лишь потом переводит такой же обеспокоенный взгляд на Лину.

— Мы в порядке, — отвечает за двоих Каин. — Немного испугались. Землетрясение началось очень неожиданно.

Мартин выдыхает весь воздух из легких и кивает. Земля под ногами дрожит еще минут двадцать, не меньше, а потом затихает. Юнки не спешат отправляться в путь. Вместо этого они устраивают привал прямо здесь, лишь немного отойдя от дороги. Лошадей распрягают и отправляют гулять по лугу и жевать траву. Вскоре юнки разбивают лагерь. Находящаяся рядом Нита объясняет, что после подобных сотрясаний караван всегда отсиживается до следующего утра.

Дрожь под ногами повторяется еще дважды, уже слабее. К вечеру все окончательно успокаивается, но юнки продолжают прислушиваться. За ужином они опять поют свою песню-молитву. Утром, переждав спокойную ночь без трясок, караван отправляется в путь.

***

С течением дней местность вокруг постепенно меняется. Ровные поля идут волнами холмов, маленькие лесочки растут и превращаются в полноценные леса. Где-то через неделю, проехав мимо двух деревень и малюсенького городка, — как и обещала Нита, — караван съезжает с широкого лесного тракта на небольшую дорогу. Колея колес еле угадывается в высокой траве по колено. Юнки уверенно движутся вглубь рощи, и на их лицах и звериных мордах сияет радостное предвкушение.

— Все такие веселые сегодня! — замечает Лина, идущая рядом с кибиткой. Они с Каином уже несколько дней стараются как можно дольше идти пешком.

— До на~ших бр'а~тьев оста~лось совсе~м немно~го, — мурлычет ей Ирке. — Уже за~втр'а мы бу~дем у подно~жья. Поскор'е~е бы!

Всеобщее воодушевление захватывает и Лину. Ее улыбка становится шире, а небесные глаза озаряются лучами любопытства. Каин же, напротив, становится настороженнее. Не то, чтобы он не доверял юнкам, просто их неугасающие улыбки немного… напрягают. Он ощущает себя в стане сектантов, которые с восторгом идут к месту проведения кровавого ритуала с жертвоприношением. Или так сказывается долгая дорога, забирающая остатки физических сил, но щедрая на сдачу в виде синяков на пятой точке.

Каин решает ненадолго отстать от Лины и подождать Мартина, который плетется где-то в хвосте каравана. Впереди, метрах в пяти, как раз обнаруживается старый мшистый корень, который вылезает из земли как самый бесячий прохожий: прямо посреди дороги. Из-за этого колея изгибается подобное змее, огибает упрямый отросток и снова возвращается к прежнему направлению. Каин садится на мховую подстилку и ждет.

Караван движется медленно, но очень упорно. Юнки не собираются притормаживать даже на чуть-чуть. Каин смотрит на их радостные лица-морды, кивает и натягивает улыбку в ответ на их приветствия. Он совсем теряется в минутах, тележное шествие кажется бесконечным. Свежая зелень вокруг лишь усиливает эффект, сгущая время до состояния тягучей смолы, в которой Каин стрянет как самая глупая муха.

А мох под задницей мягкий и совсем немного влажный.

— Великий Каин! — слышится сдержанное приветствие Мартина. Каин фокусирует на нем взгляд: проповеднику многого труда стоит не возликовать в полный голос. — Как проходит твой отдых?

— Я тебя ждал, — признается Каин, спрыгивая с насиженного места. Мартин сразу выпрямляет спину и приподнимает подбородок. Сдержать радостную улыбку — выше его сил.

— Я готов служить! — торжественно объявляет он.

Каин внутренне фыркает от такого чересчур радостного лица Мартина и восторженного рвения. И сразу же слышит фырчание за спиной Мартина. Секундой спустя показывается епископ Фартон. В его раздраженном взгляде и устало сгорбленной спине Каин вдруг узнает самого себя.

«Нет, это уже перебор!» — решает он и делает пару шагов навстречу Мартину.

— Не нужно мне служить, — с широкой улыбкой заверяет Каин. Судя по протесту щек, они к актерской игре не готовы. — Лучше расскажи еще что-нибудь из известных каинитам легенд.

Фартон снова фыркает, на этот раз громче и еще недовольнее. И проходит мимо. Похоже, в дороге и он устал постоянно гундеть.

— Как пожелаешь, Великий Каин, — отвечает Мартин и начинает рассказывать, делая шаг вперед. — На Северном континенте издавна среди эльдров передается одна легенда. Бог зимы, Младший Йорун, и богиня лета, Младшая Трида, весной и осенью, кружась в танце, сменяют друг друга. В одну из весен Йорун слишком долго продолжал безраздельно властвовать. Их с Тридой танец не состоялся, и леса продолжали мерзнуть под снегами…

— Да-да, а потом пришел Великий Каин и все исправил, — прерывает Мартина Фартон. Он оборачивается и сверлит злобным взглядом Каина, как будто дырку в голове хочет сделать. Чтобы сразу насквозь и насмерть. — Все эту легенду знают. И Великий Каин тем более ее знает, он в ней участвовал!

— Это не значит, что я не хочу услышать, в какой версии она дошла до этих времен, — парирует Каин. И с видом умудренного старца добавляет. — Легенды всегда меняются, и чем больше времени прошло, тем сильнее искажаются произошедшие события.

Фартон пыхтит, раздувая ноздри, а потом отворачивается и идет вперед. Мартин откашливается, за кулаком пряча улыбку.

— Так вот, — продолжает он. — Зима продолжалась слишком долго. И эльды, и животные, и растения — все страдали от затянувшихся холодов. Великий Каин, — Мартин почтительно склоняет голову, — прибыл на Северный континент с целью помочь эльдрам. Он поговорил с Младшим Йоруном и выяснил, что Младшая Трида обижена. Кто-то украл подношения из ее святилища на Охтарском Хребте. Когда Великий Каин поднялся на хребет и достиг святилища Младшей богини лета, он принес с собой щедрые дары для нее. Но Трида была слишком разгневана и опечалена. Она поведала, кто украл дары ее верующих, и попросила наказать воров.

Рядом идущие юнки подходят поближе и тоже слушают. Они не мешают, не встревают со своими уточнениями, они просто слушают красивую историю, которую считают настоящей.

Каин слушает и старательно пытается воспринимать эту легенду как случившийся исторический факт. Но привычка сильнее разума. Слова Мартина все еще звучат как мифы древних народов. Сложно поверить, что история сродни Гомеровской Илиады могла бы произойти в реальности. Хотя справедливости ради, Илиаду Каин никогда не читал, а значит, и сравнивать не может. Но поверить все еще сложно.

— Тогда Великий Каин отправился на поиски воров и обнаружил, что их лодка застряла в замерзших водах Северного моря. Если бы Йорун и Трида начали свой танец, то воры смогли бы уплыть. Великий Каин решил, что они уже достаточно себя наказали. Он помог им вернуться на берег, забрал с собой украденные дары и вернул их на алтарь святилища Младшей богини Триды. И тогда она, успокоившись, закружилась в танце с Младшим Йоруном, сменяя сезоны и растапливая снега.

Мартин замолкает, позволяя своим слушателям впитать последние нотки и распробовать послевкусие. Справедливость, милосердие и правильность бытия. Отличный букет. Слишком замечательный, чтобы быть правдой. Слишком, чтобы Каин мог поверить.

— Хорошая история, — говорит он, чтобы хоть что-то сказать.

Фартон снова фыркает и — Каин готов поспорить — закатывает глаза.

Спереди вдруг раздается надрывный крик Лины.

— Великий! Беда!

Каин на мгновение застывает. В голове успевает мелькнуть мысль: «я должен ее защищать». Тело само срывается с места, чуть не задевая Фартона локтем. Тело непривычно легкое и быстрое. Лина бежит навстречу, оббегая юнков с их тележками. Дыхание у нее сбито, щеки красные, а глаза в панике ищут в толпе нужную мелкую фигуру.

— Что случилось? — спрашивает Каин раньше, чем успевает добежать.

Лина тут же находит его взглядом, замедляется и шумно выдыхает.

— В деревне гурров беда, — сообщает она, немного отдышавшись. Юнки, которые идут совсем близко, напрягаются, оглядываются и прислушиваются. Лина опускается на корточки и повторяет. — Там беда. Очень большая беда.

— Что конкретно случилось? — спрашивает Каин и кладет ладошку ей на плечо.

— Гора обвалилась, а там остались гурры, — с отчаянием говорит она, хотя по глазам видно, что не до конца понимает сказанное. И от этого еще больше боится.

Юнки переглядываются. Одни меняют форму на более звериную, другие — пушат хвосты, третьи — убегают вперед, оставляя повозки на товарищей. Караван ускоряется, насколько это возможно.

Каин напряженно думает. Получается, что случился обвал, и гурры угодили под камни. Им точно нужна помощь. Точнее, тем, кому повезло выжить. Но почему Лина говорит об этом ему? Потому что он Великий Каин? Но он же совсем не великий. И что делать? В любом случае, просто топтаться тут нельзя. Каин хотя бы может неплохо колдовать, так что совсем бесполезным не будет. Он вдыхает поглубже и решает хотя бы попробовать что-то сделать.

— Пойдем, — говорит Каин Лине, берет ее за руку и тянет на себя, призывая подняться.

Быстрым шагом они доходят до Ниты с малышкой Морой на руках. Точнее в лапах. Медведица тоже беспокойная, идет вперед тяжелой медвежьей поступью. Завидев Каина, она сразу принимается просить у него помощи.

— Каин, Сильнейший из магов, помоги нашим братьям! — почти молится она. Ее большие медовые глаза блестят непролитыми слезами. К ней присоединяются и те юнки, что идут поближе. Они тоже начинают просить, и Каин ощущает, как с каждой просьбой сам оказывается под завалом. Камни-просьбы давят к земле, лишают воздуха и сил, и единственное, на что хватает Каина, это кивнут в ответ. Он ускоряется, сбегая, и не сразу замечает, что начинает задыхаться.

Караван остается позади, а вокруг лишь зелень густого леса да тяжелое дыхание Лины за спиной. Каин немного замедляется и вдыхает полной грудью влажный лесной воздух. На языке оседает ягодный привкус. Это могла бы быть очень приятная прогулка по лесу, но оставшиеся позади камни-просьбы все еще угрожающе нависают над головой. Только попробуй замедлиться, рухнут все разом и раздавят насмерть.

Каин мотает головой, отгоняя это дурацкое ощущение. Никто его не раздавит, никаких камней над его головой нет. Это просто его отвратительная самооценка пискливым противным голосом орет, что ему не суждено справиться. Потому что он слабый и никчемный.

Но рука Лины все еще уверенно сжимает его ладошку. Она в него верит, и это каким-то неведомым образом помогает идти вперед.

Минут через десять Каин замечает, что тропинка теперь идет вверх. Причем в некоторых местах она излишне ровная, словно из каменных плит сложенная. Может, так оно и есть. Вон как трава ровными пучками через щели пролезает. Еще через пару минут лес начинает редеть, а перед глазами открывается вид на гору. Она огромная, совсем рядом, ее склоны уходят ввысь, словно хотят пронзить небеса, вгрызться в лазурь своими каменными зубьями. Лина за спиной восхищенно охает и притормаживает, вынуждая и Каина замедлить шаг.

— Идем, — подгоняет он, чуть крепче сжимая свои маленькие пальчики. Лина резко опускает взгляд и с самым серьезным выражением лица кивает.

Дорожка изгибается и идет все выше вдоль склона. Деревья растут все реже, зелень уступает камню. Скалы встают почти вертикальной стеной, а дорога под ногами уже идет по плоским выступам, как будто выросшим по чьей-то воле прямо из горы. В нескольких местах встречаются обвалы, которые приходится перепрыгивать. Очередной кусок обвалившегося выступа открывает перед Каином небольшую пропасть. Перепрыгнуть такое с его маленькими ножками не удастся. Можно, конечно, с помощью магии перелететь, но Каин смотрит вниз, и его уже начинает трясти. Если он вдруг упадет, то не просто ударится, он покатится по камням вниз, многократно множа переломы и ушибы. Нет уж, перелетать слишком страшно.

— Ужас какой! — ахает рядом Лина. Она тоже смотрит в провал, а потом переводит взгляд на Каина. — Как же мы переберемся?

«Если нельзя перелететь, то нужно перейти», — решает он. В конце концов, кто-то же эту дорогу сделал. И наверняка не без помощи магии. Каин представляет, как из горы вырастает каменная плита, ровно такого размера, чтобы закрыть провал. Любезная реальность вновь подстраивается, и всего через пару секунд дорога становится цельной, будто и не было никакого провала. Лина в восторге озирается, делает шаг на новый кусок дороги, топает, прыгает, а потом заливисто смеется и хлопает в ладоши. Каин выдыхает. От ее смеха тяжесть чужих ожиданий вдруг становится легче. Он действительно может помочь своей магией. Он будет полезен.

— Давай поторопимся, — говорит он Лине, которая еще пару раз прыгает, проверяя камень под ногами на прочность. Она радостно кивает и идет следом, уже совершенно спокойная.

Вскоре дорога заворачивает в ущелье, и из-за скалы одна за другой выглядывают дыры огромных пещер. Некоторые из них кажутся полуразрушенными, с трещинами, пронизывающими скалу наискосок. Они похожи на древние тибетские храмы, вырезанные в горном склоне. Только никаких украшательств тут нет, никаких статуй, лишь зияющие тьмой провалы.

Многократно отражаясь от скал, до Каина доносятся плач и причитания. Дальше по дороге, переходящей в широкую ровную площадку, толпятся юнки, успевшие убежать вперед, а рядом с ними другие юнки, старики и подростки. Каин и Лина переглядываются, а потом идут к ним. Когда они подходят, их замечает Сайяр. Он тоже начинает упрашивать Каина о спасении гурров.

— Мудр'е~йший не всеве~дущий, — прерывает его Ирке, а потом обращается к Каину. — Слу~шай, Мудр'е~йший, какая беда~ пости~гла наших бр'а~тьев.

Оказывается, что еще неделю назад, когда случилось землетрясение, в шахтах, где работали гурры, произошел обвал. Сами великаны, конечно, могут подчинять себе горные породы, поэтому все остались в живых. Но пробить себе путь наружу они не могут. Самые маленькие и юркие юнки-подростки смогли раскопать себе небольшие проходы, и теперь ползают туда-сюда, чтобы гурры не умерли от голодной смерти. Но долго они так не продержатся.

Каин слушает рассказ Ирке, кивает и пытается представить, как стоящие рядом подростки со звериными хвостами пролезают по узким пещеркам, чтобы принести заложникам горы хоть какую-то провизию. Всматриваясь в одного сурового пацанчика лет десяти с перепачканным лицом и серыми от грязи руками, Каин слышит шаги. Они медленные, тяжелые, гулкие, и словно вибрацией отдаются по земле. Он оборачивается на звук и замирает.

Великанша. Огромная женщина, — метра три в высоту, не меньше, — идет к нему. Из-за маленького роста самого Каина она кажется еще больше, и где-то внутри каждый ее шаг отзывается боязливым трепыханием трусливого сердечка. Ее лицо — сердитая маска аборигена из лесов Амазонки, и Каин непроизвольно вжимает голову в плечи.

И чего он ожидал от гурров? Они везде описываются как великаны, и их рост не должен быть неожиданностью. Но, по правде говоря, Каин почему-то был уверен, что они ростом с Майкла Джордана или совсем немного выше. Но он не думал, что это взаправдашние великанистые великаны!

Юные юнки без опаски подходят к великанше, указывают на Каина и говорят, что он тот самый Великий маг, Мудрейший из людей. Великанша смотрит на него с лютым недовольством, скалит огромные зубы, а потом вдруг обращает оскал в улыбку. И сразу становится похожа на добрейшую богиню, сошедшую на грешную землю. Каин отступает на шаг и, пошатнувшись, чуть не валится на задницу. Такое резкое преображение пугает ничуть не меньше оскала.

— Великий человек поможет нам, — грохочет ее голос, и Каин чувствует, как шевелятся волосы на макушке. Великанша улыбается юнкам, тыкая в Каина пальцем. — Маленький Великий человек поможет нам!

— Впервые вижу гурра, — шепчет на ухо Лина. Каин смотрит на нее. Небесные глаза широко раскрыты и вовсю смотрят на новое и очень интересное. — Она такая большая! Просто огромная! Великий Каин, неужели, они все такие?

Каин улыбается и кивает. Страх вдруг отступает, а на ее место приходит то, чем его невольно заражает Лина. Восторг и любопытство.

— Великий человек, иди за мной. Я отведу, — грохочет великанша и манит рукой.

Каин делает несколько шагов через силу, и с каждым пройденным метром приближаться к огромной женщине становится все легче. Чем дольше он на нее смотрит, тем дальше уползает страх. Когда он подходит совсем близко, тот самый паренек с перемазанным лицом и серыми руками юрко забирается по ее спине, почти как ласка или хорек, цепляясь пальцами за грубую ткань ее простого платья. Он усаживается к ней на плечо, закапывается рукой в густые темные волосы, стянутые в хвост, и оглядывается на Каина все с той же суровой миной.

— Я убираю камни, — говорит великанша, направляясь к по тропе к повороту. Не дойдя несколько метров, она останавливается и поворачивается к Каину. Ее лицо снова устрашающе серьезно. — Но я медленная. А ты быстрый. Ты их освободишь.

Она делает уверенный шаг за край. На мгновение это выглядит отчаянным жестом суицидника, но великанша встает на непрочные камни и, пригнувшись, съезжает вниз как на сноуборде. Каин не сразу замечает, что катится она на небольшой каменной плите, действительно похоже на доску.

«Если смогла она, то смогу и я», — вдруг думает Каин. Он смотрит, как огромная женщина с мальчишкой-юнком резво спускается вниз, вдыхает поглубже и морально готовится повторить этот трюк.

— Великий Каин, — подает голос Лина. Он оборачивается к ней. — Вы идите, а я… Я там наверняка мешаться буду. Лучше останусь тут.

Она улыбается, но глаза у нее печальные. Ей очень нравится наблюдать за его колдовством, а сейчас она чувствует себя обузой. Но именно она придает ему сил и уверенности, что он все сможет.

— Был бы я побольше, взял бы тебя с собой, — улыбается ей Каин, а Лина тихонько смеется в ответ. Небо ее глаз проясняется, и она машет рукой, улыбаясь искреннее, чем раньше.

Каин снова смотрит вниз. Великанши уже не видно, но он уверен, что не собьется с пути. Каин еще раз поглубже вдыхает, медленно выдыхает и спрыгивает с тропы. Ему не нужна каменная доска, у него есть послушный ветер. Тугие теплые потоки воздуха подхватывают маленькое тельце и несут вниз по склону, не позволяя соприкоснуться с мелкими острыми камешками. Чем ниже он спускается, тем отчетливее видит след, оставленный великаншей. Ее каменная тропа змеей извивается и круто заворачивает в ущелье. Она уходит под площадку поселения, вглубь огромной пещеры, уже более естественной, чем пещерки-жилища наверху. Тут на удивление светло, повсюду весят небольшие масляные лампы. И чем дальше ветер несет Каина, тем ниже становится неровный свод.

Великанша с юнком на плече уже ждет его у каменного завала. Огромные глыбы лежат плотно, и лишь в одном месте зияет дырка. Наверное, именно через этот проход мальчишки ползают с провизией.

— Камни обвалились, когда тряслась гора, — сообщает великанша. Говорит она тихо, словно боится спугнуть живущую здесь тишину. — Если их просто убрать, то обвалятся другие камни. Я не могу убрать их на прежние места. Но ты сможешь.

Она смотрит на Каина сверху вниз, и в ее графитовых глазах непоколебимая уверенность, нерушимая, как скалы.

Каин кивает ей и подходит ближе к обвалу. Он кладет руку на валун и дышит. Когда-то давно он слышал дурацкую фразу, что горы тоже дышат как живые. Он тогда подумал, что это бред. Но тут, в этом магическом мире бред может оказаться истиной. Поэтому Каин закрывает глаза и дышит.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Он вдруг чувствует чужое неровное дыхание. Чувствует, как кто-то ползет по узкому лазу, кое-как протискиваясь между камней.

— Там мальчик, его очередь относить еду, — звонким голоском сообщает мальчишка на плече великанши. — Не убей его, пожалуйста.

— Не убью, — отзывается Каин.

Он вдыхает пыльный воздух и приказывает горе расширить проход. Камни скрипят, трутся друг о друга и теснятся в стороны. Каин думает, что было бы хорошо уплотнить горную породу на молекулярном уровне, чтобы своды пещеры впредь не поддавались таким землетрясениям. И он представляет, как все камни, свалившиеся в пещеру резонируют с его желанием, как глыбы сжимаются, меняя форму. Он открывает глаза и видит, как реальность вторит его воображению.

Маленький узкий лаз, через который дети таскают еду, разрастается, расширяется и через минуту достигает огромных размеров. Теперь эта шахта не обвалится.

Глава 13

Великанша сразу бежит по открывшемуся проходу вглубь горы.

— Ара, не торопись! — предостерегает парнишка у нее на плече, крепче хватаясь за ее волосы.

Каин смотрит им в спины и выдыхает. Он все еще чувствует горную породу под ногами и странным образом слышит сердца всех находящихся в шахте существ. Вот мальчишка, ползший с провизией, встает на ноги и оглядывается. Вот гурры, заточенные обвалом, принюхиваются к воздуху, почуяв сквозняк. Каин делает несколько шагов вслед за великаншей Арой. Он смотрит на свод пещеры, на оставшиеся острые выступы, на прячущиеся между камней тени, и думает. Он — маленький никчемный человечек, в руки которого попала колоссальная мощь величайшего колдуна. И этой мощи достаточно, чтобы он мог подчинить себе целую гору. На что же тогда был способен настоящий Каин, живший давным-давно в этом мире? Мог ли он менять ландшафт мановением руки? Мог ли топить целые континенты или поднимать из воды новые? И каким человеком он был на самом деле?

Наверное, только боги этого мира смогут ответить. Зелеф помнит того Каина, и, возможно, согласится рассказать, если прийти на пик Сады.

Дальнее путешествие неизбежно. Как бы Каин не отнекивался, как бы не пытался найти для себя лазейки, ему придется идти к Зелефу. И пора уже это принять, пускай и хочется вернуться в уютную комнатку с витражным окном.

По пещере прокатывается гул голосов. В них слышны радость и удивление, а еще очень много усталости. Единение с горой постепенно сходит на нет, и чужое дыхание растворяется в темноте шахты. Когда Каин доходит до гурров, те лежат несуразными грудами прямо на камнях. Изможденные, голодные и обезвоженные, они спят, а Ара сидит рядом и охраняет их. Она переводит на него взгляд графитовых глаз — черных в неровном свете маленькой лампы.

— Великий человек, спасибо.

Заученное «не за что» спотыкается на кончике языка. Каин смотрит на лицо Ары, изрезанное тенями, и видит на нем отчетливые следы усталости. Она тоже старалась спасти своих собратьев, но не смогла. Пресловутое «не за что» обесценит все ее старания.

Каин кивает ей, принимая благодарность.

Мальчишки-юнки выглядывают из-за ее огромной спины и смотрят на Каина. Тот, что сидел на плече Ары, все еще смотрит сурово, а вот второй, незнакомый, изучает глазами, внимательно рассматривает как экспонат в музее. Он явно младше, и увлеченный разглядыванием Каина, вздрагивает, когда Ара снова подает голос.

— Великий человек отведет маленьких братьев наверх?

— Мы и сами дойдем, — возражает суровый парнишка. — Не такие уж мы и маленькие!

— А я не против, — тихо говорит младший, не сводя глаз с Каина.

— Тогда отведу, — отвечает Каин и улыбается.

***

Впереди — гладкий снежный наст и голубое небо. Шаг, другой, третий. Из-за белого края выползает далекий неровный горизонт. Местами видна серость тумана, закрывающая насыщенную темную зелень диких лесов. Еще несколько шагов, медленных и тяжелых, как в немилосердной толще океана, но воды нет. Это плотный холодный воздух замедляет движения.

Снежный край оказывается совсем близко. Остаётся всего один шаг. А дальше — пустота, уходящая на многие сотни метров вниз. А еще дальше — голые скалы, острыми волнами вздымающиеся навстречу. Они ждут, голодные и злые.

Последний шаг. Обрыв…

Каин просыпается. Он лежит в темноте, в ушах стучит набатом пульс. Перед глазами все еще бешеная высота горного обрыва. Картинка настолько реалистичная, что впору спутать с видео в высоком разрешении. Он встает, нащупывает ближайшую стену, а потом идет вдоль нее к выходу из пещеры-жилища. Спотыкается один раз, и почти сразу спотыкается второй, ругается себе под нос. Выйдя на площадку, в темноте ночи Каин различает тусклые дотлевающие угли большого вечернего костра. Небо черное, непроницаемое, и ни одной звезды не видно. Наверняка прячутся за теми тяжелыми тучами, которые затянули небосвод еще вчера. Каин подходит к углям и усаживается на прямоугольный камень, служащий здесь скамейкой. Ткань на заднице тут же впитывает влагу.

Какой же он все-таки дурак. Мог бы еще в пещере зажечь огонь на ладошке, чтобы видеть, куда идет. А еще мог бы сразу подумать о росе и сначала проверить камень. Каин вообще очень много всего может, на самом деле, но мозгов не хватает, чтобы своими возможностями пользоваться.

Даже узнает он об имеющихся плюшках случайно и через других. Например, пока провожал мальчишек-юнков из шахты внизу, узнал, что отлично говорит на языке юнков, даже почти без акцента. И сам не замечает, как переходит с одного языка на другой. После этого открытия Каин теперь обращает внимание, какие звуки произносит, а заодно и к другим прислушивается. Оказывается, что в языке юнков больше гласных, чем согласных, — и речь их звучит как звериный вокализ, — а гурры в основном используют короткие, твердые по звучанию, слова и дополняют их жестами. Но интереснее всего следить за тем, как эти две совершенно непохожие расы общаются друг с другом. Они переплетают оба языка в один общий, и это должно выглядеть несуразно с учетом всех многочисленных отличий. Но по итогу получается что-то невероятно гармоничное, словно так и должно было быть с самого начала.

Когда рядом опускается огромный бородатый гурр, Каин невольно вздрагивает. Этот здоровяк, Дард, был под завалом вместе с другими шахтерами, и он удерживал на своих плечах самый большой камень. Эдакий бородатый Атлант. А еще он оказался отцом Ары.

— Утро дальше, — говорит он, смотря на кострище.

— Знаю, — отвечает ему Каин и щелкает пальцами, поджигая остатки углей. Маленькие язычки вспыхивают и совсем немного освещают площадку вокруг.

— Спать? — спрашивает Дард и машет огромной рукой в сторону одной из жилых пещер.

— Не усну уже. Но спасибо за беспокойство.

Дард поворачивает массивное лицо, хмурит брови, а потом встает и уходит. Через двадцать минут он приходит с бревном на плече, ломает его голыми руками на более маленькие поленья и кидает в догорающие угли. Каин сидит и смотрит, как огонь постепенно пожирает дерево и разгорается все сильнее. И чем выше вздымаются языки пламени, тем теплее становится, и Каин только теперь понимает, что успел замерзнуть. Дард сидит рядом и не собирается уходить. Его молчаливая поддержка вдруг ощущается очень нужной. Останься Каин в одиночестве, опять разнылся бы о собственной никчемности. Но Дард одним своим присутствием напоминает, что Каин может спасать жизни. Он, маленький и хиленький, может спасать могучих великанов. А еще Дард молчит, и это во сто крат ценнее. Его размеренное медленное дыхание чем-то похоже на дыхание горы, которое Каин ощущал, колдуя над завалом.

Время медленно движется вперед. Пейзаж светлеет. В обрамлении скальных стен ущелья, как в рамке, виднеется лес, а за ним — уходящие вдаль пшеничные поля. Тонкой лентой извивается дорога, по которой несколько дней назад ехал караван. Тогда горы казались далекими. Но вот Каин здесь, уже третий день живет в пещере гурров, каждый вечер сидит с ними у костра, слушает и переводит Лине и Мартину их истории. И сейчас он вместе с Дардом смотрит, как утренний свет раскрашивает представшую перед ними картину серыми хмурыми красками. День опять будет пасмурным.

Один за одним просыпаются юнки и гурры. Они выходят из своих пещерок-домов, потягиваются, а потом принимаются за свои обязанности. Кто-то бежит к горному ручью за водой, кто-то достает заготовленные с вечера тушки и принимается за приготовление завтрака, кто-то будит спящих.

За эти несколько дней Каин уяснил, что здесь живут по принципу взаимопомощи. Гурры сильны и отлично управляются с магией земли, поэтому наколдовывают пещерки под жилье и склады. Юнки-подростки помогают с едой, охотятся, собирают всякие съедобные растения в лесу и отвечают за быт. Старики-юнки присматривают за малышами, делятся своим опытом и учат новое поколение. Они же подсказывают гуррам, какую руду добывать и как ее обрабатывать, чтобы выгоднее продавать людям, а также сами проводят сделки с торговцами.

Лина и Мартин подходят к костру, разбуженные бойкими ушасто-хвостатыми детьми. Они садятся рядом, и Лина сразу начинает в подробностях пересказывать свой сон.

— Представляете, Великий, там был во-от такой бык! И он так весело танцевал!

Она показывает руками размеры животины, а потом подскакивает и начинает выплясывать. Ее звонкий и заливистый смех тут же подхватывают малыши, пара ребятишек пытаются повторять за ней, но путаются в ногах и смеются еще звонче.

Каин улыбается и старательно представляет танцующего быка, но перед глазами опять высота и голодные скалы.

Последним на свет выползает Фартон. Он, недовольно кряхтя и придерживаясь за поясницу, выходит из пещеры, окидывает всех строгим взглядом и идет к костру. Лина приветливо ему кивает, но в ответ епископ лишь злобно хмыкает себе под нос. На маленьких юнков он пытается и вовсе не смотреть. Впрочем, и на самого Фартона никто не обращает внимания.

После общего завтрака, больше похожего на небольшое празднество на природе, подростки постарше уходят на охоту в лес. Младшие принимаются играться и выполнять мелкие поручения стариков, а гурры собираются спускаться вниз. Обыденную для всех идиллию рушит недовольный голос Фартона.

— Когда караван отправится в путь? — вопрошает он у Ирке. Та заплетает Море причудливую косу, вплетая звенящие бусинки.

— Я~ пр'едупрежда~ла, что мы сде~лаем остано~вку, — мурчит Ирке и переводит взгляд на епископа. Она улыбается своей привычной улыбкой, но хвост за спиной еле заметно дергается. — Че~м же ты недово~лен, епископ?

Мора поворачивает голову и любопытно смотрит на Фартона. Ирке почти машинально возвращает ее голову на место и шепчет, чтобы та не вертелась.

— Я должен как можно скорее попасть в столицу, — настаивает Фартон и щурит глаза. — И твоя задача — доставить меня в срок.

— Доста~влю, — обещает Ирке. Она мурчит под нос легкую мелодию, которую подхватывает Мора, помахивая ножками.

Фартон в бессильной злобе морщит и без того сморщенное лицо еще сильнее, сжимает и разжимает пальцы-крючки, а потом разворачивается и уходит в пещеру, которую специально для него сделали похожей на келью Храма Света.

Лина со сложным лицом чистит один из местных фруктов, похожий на шарообразный банан и называемый набус.

— Епископ такой эгоист! — бурчит она, агрессивно сдирая пятнистую зеленую кожурку, а потом протягивает чищенный фрукт Каину. — Даже я понимаю, что такому большому каравану нужно много времени на отдых. А он лишь о себе беспокоится!

Каин молча забирает угощение и надкусывает. Фартон мог бы и нормально спросить, сколько будет стоять караван, впрочем Каин и вовсе на этот вопрос решиться не может. Стоило ему принять решение о путешествии, как юнки намертво встали. И от этого внутри уже третий день скребется детская надуманная обида.

Нита подает Лине новый набус и качает головой.

— Нашему каравану не нужен долгий отдых. Наш народ может месяцами топтать дороги, оттого наши караваны и быстрее человеческих.

— Ого! — удивляется Лина и мгновенно забывает про недавнее недовольство. — Почему же в этот раз по-другому?

Каину тоже становится интересно. До этого момента караван останавливался только в Антаре и в Рите, да в день землетрясения встал на месте и двинулся дальше только следующим утром. В голове возникает мысль, что это может быть связано, и Каин высказывает свою догадку.

— Может, из-за завала? Гуррам не помешает помощь, пока они не восстановятся до конца.

Нита опять мотает головой.

— Завал не причем. Это из-за Моры. Ей уже пора получить благословение богини Этны. Ирке хочет проследить за обрядом, потому и задержала караван.

— Благословение Старшей Этны? Это как? А что за обряд? — вываливает вопросы Лина. Ее голубые глаза горят любопытством.

— Благословение Этны — эта наша суть, — улыбается Нита, и ее облик становится еще более звериным. И больше она ничего не говорит, намеренно игнорируя вопрос про обряд.

Лина ждет, но не дождавшись, открывает рот, чтобы повторить свой вопрос.

— Лина, а можно мне еще один? — спрашивает Каин, отвлекая ее.

Лина подвисает, смотрит на набус в своей руке и передает Каину, улыбаясь. Но по глазам видно, что забывать про свой вопрос она не намерена. Поэтому Каин добавляет.

— Спасибо. А про чужие обряды иногда лучше не спрашивать. Не все любят делиться такими сакральными знаниями.

— Но они же видели обряд погребения! А он наш, человеческий. И очень-очень сакральный!

— Это не совсем верно, дитя, — раздается лекторский голос Мартина за спиной. — Изначально Младшая Шайра была рождена из юнков, так что можно сказать, что мы позаимствовали их обряд погребения.

С каждым словом Лина все больше поникает, осознавая неправильность и нетактичность своего поведения. Она тихо извиняется перед Нитой, а затем вновь принимается чистить набусы.

С неба начинает неприятно накрапывать дождик, и юнки неспешно перемещаются в пещеры. В самой большой, — общей, — разводят костер для обогрева и нарезают салаты на обед. Очищенные Линой набусы тоже идут в дело, и когда Нита принимается их нарезать, к ней подбегает Мора. Она смотрит на доску, которая лежит на камне-скамейке, и гипнотизирует фрукты взглядом. Нита лишь улыбается и как бы нарочно откладывает половину недорезанного набуса в сторону. Радостная Мора сразу же хватает его и вгрызается в мякоть зубками.

Зубки эти самые обыкновенные, какие бывают у всех человеческих детей ее возраста. Мора вся целиком — человек. Оттого слова Ниты про получение благословения Этны зарождают в сердце Каина вопрос: «Какой он, этот обряд?» Внутри разгорается то самое любопытство, которое он видел в глазах Лины. А следом эту живую искру накрывает волной грусти: ему тоже не расскажут и не покажут, потому что он — человек.

Мора, доев половинку набуса, долго и сосредоточенно рассматривает Ниту. Медведица оставляет ей еще половинку, но в этот раз Мора говорит «не хочу», а потом убегает к Сайяру и двум акробатам. Те тоже занимаются салатом, о чем-то разговаривают, смеются, а замечая Мору, сразу втягивают ее в свой диалог. Каин наблюдает за ней еще какое-то время, а потом выходит из пещеры под открытое небо.

Дождик продолжает моросить. Прохладный, но не сильный ветер треплет свободную дорожную накидку, сшитую из плаща Гадрела. Каин вдыхает поглубже мокрый свежий воздух и вглядывается вдаль. На пшеничные поля, которые он разглядывал на рассвете, дождем изливается низкое темное облако. Оно словно стоит на месте, пытаясь утопить будущий урожай, хотя скорее подпитывает его и наполняет живительной влагой почву. Даже природа иногда не в силах исполнить задуманное.

Каин закрывает глаза и снова видит острые зубья скал. Ну почему ему приснился такой кошмар именно в горах? Это какое-то издевательство вселенной, не иначе.

Накидка резко натягивается с правой стороны, а мгновение спустя ткань свободно возвращается на место. Каин открывает глаза и видит справа от себя Мору. Она рассматривает его таким же внимательным взглядом, каким смотрела на Ниту.

— Мудрый человек, ты пойдешь со мной? — спрашивает она со всей серьезностью.

— Куда? — спрашивает Каин, слегка прифигев с такого неожиданного вопроса.

— В святилище, — без раздумий отвечает Мора. Вид у нее такой, словно одно это слово объясняет вообще все. Вот только Каин понятия не имеет, о чем речь.

На помощь вдруг приходит Ирке, которую Каин не заметил.

— Мор'а хо~чет, чтобы ты~, Мудр'е~йший из люде~й, сопр'овожда~л ее во вр'е~мя обр'яда.

— Сопровождал? — в тупую переспрашивает Каин.

— Я пойду в святилище Этны через два дня, а ты меня сопроводишь, — деловито поясняет Мора.

Каин беспомощно смотрит на Ирке, ожидая, что она сжалится над ним и объяснит задумку Моры. Но Ирке лишь улыбается, довольно щуря глаза.

— Мудр'е~йший, ты еди~нственный челове~к, котор'ому бы я дове~р'ила свою дочь. И ты еди~нственный челове~к, кому мы гото~вы довер'ить свои~ тайны. Тем более, что ты и та~к их давно~ знаешь.

Каин молчит, не понимая, что можно в такой ситуации сказать, как ответить, и лишь кивает после продолжительной паузы.

После ужина Каин украдкой подходит к Ните и спрашивает ее, в чем заключается сопровождение Моры во время обряда. Медведица мягко улыбается и коротко поясняет, что ему ничего особого делать не нужно, лишь наблюдать, как проходит обряд и защищать Мору от возможных камнепадов или других опасностей гор. Малышка доверила ему свою безопасность, и это ощущается камнем на плечах.

Только на следующее утро до Каина доходит, что Мора подарила ему бесценную возможность подсмотреть за тем самым сакральным, что юнки прячут от людей. И любопытство разгорается с новой силой, а бремя ответственности за Мору вдруг становится вполне терпимым.

Он находит Ирке перед завтраком и спрашивает, как может помочь в подготовке. Кошка улыбается в ответ и качает головой, а ее теплые пески глаз сверкают весельем.

– Мудр'ый человек и са~м поймет, когда~ его помощь пона~добится, – подмигивает она.

Такой ответ ощущается издевкой, но Каин топит это чувство в глубине грудной клетки. Ирке не станет над ним издеваться, не такая она. Поэтому Каин выдыхает, закрывает на мгновение глаза и отвечает одним кивком.

***

День за днем погода не меняется. Легкая морось сменяется дождем, а потом опять начинает моросить. Тяжелые тучи кружат по небу и словно не хотят сдвигаться с насиженного места. Вечером, перед отправкой в святилище Этны, дождь унимается, но вместе с этим поднимается тревожный холодный ветер. Нита и другие старики обеспокоенно всматриваются в небо, а потом запевают у вечернего костра молитву, просят Зелефа успокоить небеса.

Ранним утром его будит Ирке.

— Пор'а в путь, Мудр'ейший, — шепчет она и улыбается.

У центрального кострища уже стоит Мора с маленьким рюкзачком на спине, собранная и готовая выдвигаться. Она с серьезной моськой здоровается с Каином и берет его за руку.

— Пошли, — велит она и ведет его в одну из неприметных пещерок.

— Легкой дор'оги. Да будут боги этих гор' благосклонны к вам, — слышится за спиной тихий голос Ирке. Отсутствие привычной певучести выдает ее беспокойство, и Каину тоже становится не по себе. Мора оглядывается на него, смотрит снизу вверх, и до Каина вдруг доходит, что он теперь за старшего. Он отвечает за Мору и ее безопасность. Он замирает на секунду, натягивает на лицо уверенную улыбку и перехватывает ее маленькую ручку покрепче. Мора улыбается в ответ и ускоряет шаг.

Они входят в пещерку, освещенную тремя лампами, доходят до задней стенки, где каменная порода наглухо смыкается, и Мора, не останавливаясь, шагает прямо в стену. Каин шагает следом и не чувствует твердости камня. За иллюзорной преградой он видит продолжение пещеры, освещенное такими же лампами и уходящее куда-то вверх. Они идут в тишине не меньше часа, все поднимаясь и поднимаясь по неровным ступеням, и только потом замечают впереди свет. На выходе из пещеры им открывается вид на глубокое скалистое ущелье и тонкую линию дороги по его краю. Со всех сторон ввысь вздымаются серые камни, оставляя лишь небольшой клочок неба над головой, затянутый седой дымкой облаков.

— Ух ты! Страшно красиво! — выдыхает Мора, и Каин мысленно с ней соглашается. Она поворачивается к нему лицом и тыкает пальчиком туда, куда уводит каменная тропка. — Там святилище Этны. Нам туда надо. Мама сказала, что к вечеру дойдем. Пошли скорее!

— Ага.

Каин вздыхает и идет за неугомонным ребенком, не отпуская ее руку. Сейчас это единственное, что он может, идти с ней рядом и не отпускать от себя.

Идти по тропке оказывается сложно. Смотришь вниз — видишь пропасть, и страх сковывает мышцы ледяными оковами. Идешь вперед — смотришь под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых от постоянных дождей камнях, и взгляд сам собой снова тонет в пропасти, а на ее дне мерещатся острые зубы-пики из сна. Каин идет за Морой и удивляется тому, что эта маленькая девочка, кажется, вообще не боится упасть вниз. Возможно, не понимает, в чем опасность. Возможно, она просто храбрее Каина, который никогда не отрицал собственной трусости.

Ветер вдруг усиливается, а небеса разливаются ливнем. Мора останавливается, ойкает и оглядывается на Каина. Тяжелые холодные капли неприятно бьют по макушке, заставляя вжимать голову в плечи. Каин осматривается, вертит головой в поисках убежища, а потом упирается взглядом в стену, вдоль которой они идут. Он протягивает руку, кладет ладонь на мокрую каменную гладь и надавливает. Камень поддается и уходит вглубь, повторяя очертания руки. Гурры также делали келью для Фартона, буквально мяли камень, как пластилин.

— Пещерка! — радуется Мора колдовству Каина. Тот улыбается ей, кивает и продолжает проминать камень, вылепляя им небольшую нишу. Они прячутся в ней, и Каин создает огненных змей, которые оплетают их маленькие тела теплыми кольцами и сушат одежду. Мора смеется и гладит порождения магии, пытается их обнять и поцеловать в мордочку.

Ливень задерживает их еще на час. За это время Мора успевает проголодаться, и Каин достает из ее рюкзачка пару кусков жареного мяса, завернутого в большие прохладные листья. После перекуса Мора просит рассказать ей интересную историю, и в памяти Каина вдруг всплывает сюжет одного из мультиков детства. Он пересказывает его, в процессе понимая, что обделен талантом рассказчика, но Мора все равно остается довольна.

Когда дождь утихает, они продолжают путь. Мора идет впереди, как полководец, почти марширует и напевает простенький мотивчик себе под нос. Каин следует за ней и старается не смотреть вокруг. Темное от туч небо пугает, ущелье почти под ногами тоже пугает. И только монолитная стена рядом дает хоть какое успокоение. Она — опора и защита, поэтому Каин почти не отрывает от нее руку.

Уже в вечерних сумерках ущелье, наконец, заканчивается, и впереди показывается чуть прояснившееся небо. Остатки закатных лучей красят поредевшие облака в розовый цвет. Тропинка ширится. Через горную породу начинают пробиваться травки, и вскоре Каин с Морой доходят до зеленой долины, со всех сторон окруженной горами. В центре долины — озеро, а в центре озера — островок с огромным цветущим деревом. К веткам дерева от скал тянутся веревки, увешанные разноцветными платками. Они слабо качаются на ветру, ловят отсвет розовых облаков и как будто сами немного светятся.

— Какое красивое святилище! Красота-красота! — радуется Мора, хлопая в ладошки. — Этна молодец, сделала такое красивое святилище!

— Да, Этна молодец, — бездумно повторяет Каин. Внутри у него плещется восхищение. Ребра щекочет от восторга, и сама собой возникает в пустой голове мысль, что весь прошлый путь стоил того, чтобы увидеть это святилище.

Глава 14

Каин рассматривает цветы дерева, пока догорает закат, а потом продолжает созерцание уже при свете маленького костерка, разведенного Морой. Нутро неприятно греет стыдом, пока малышка возится с дровами, но любые предложения помощи она отвергает с непоколебимостью скалы.

«Я уже большая! Я сама!» — эхом носится по черепушке сердитый детский голосок.

А пока Мора «сама», Каину остается только созерцать. Справедливости ради, он даже немного этому рад, потому что цветы, плотно облепившие каждую веточку, ему видеть еще не доводилось. Они разных цветов, с разным количеством лепестков, но все растут на одном дереве. И, может, Каину только кажется, но они излучают еле заметный свет. В отсветах костра переливчатые отблески напоминают проекцию северного сияния.

Мора готовит подобие ужина, — греет куски мяса на камне рядом с костром, — и после еды укладывается спать. Каин тоже разваливается рядом с ней, но сон не идет. Он лежит, смотрит, как дотлевают угли, а в голове проносятся картинки сегодняшней дороги. Говорят, что долгие пешие прогулки позволяют уйти в себя и погрузиться в собственные мысли. У Каина всю дорогу свербела между ребрами тревога. Сейчас, лежа на берегу озера в сказочной долине, он ощупывает грудь и не находит колючей каменной ваты, заполнявшей пространство между костями. Тревога наконец утихла. Возможно, из-за того, что утих опасный ветер, предвещающий страшную бурю. И пусть темные тучи все еще царапают свое брюхо о вершины гор, пусть нависают неизбежной громадиной, Каин отчего-то знает, что дождем они не прольются.

Когда последний красный всполох в кострище гаснет, мир окончательно погружается в темноту. Каину кажется, что он вот-вот заснет, потому что нельзя лежать в такой тьме и не заснуть. Но глаза остаются открытыми, веки изредка моргают, а Мора ровно сопит совсем рядом. Он протягивает к ней руку и нащупывает ее спальный мешок из грубой колючей шерсти. Мора мямлит во сне и сильнее закутывается в свое теплое укрытие. Каин убирает руку, боясь ее разбудить, и переворачивается на другой бок. Он смотрит туда, где должно быть дерево, всматривается в ночную темень и словно видит очертания цветущих ветвей. Может, так сияют цветы?

Утром Мора настойчиво будит Каина и суровым пальчиком посылает его умыться в озере.

— Я уже завтрак сделала, а ты все спал, лежебока, — отчитывает она, стоя над душой. — Я так не успею до темноты закончить!

Каин макает лицо в ладони с прохладной водой, смаргивает воду с ресниц и задирает голову вверх. Подернутое дымкой облаков небо постепенно светлеет.

— Еще только рассвет, — сообщает Море Каин. Он переводит взгляд на нее и видит, как удивление на маленьком личике сменяется праведным гневом.

Он явно чего-то не учел.

— Ты глупый? — негодует она и вытягивает руку, показывая три пальчика. — Мне же целых четыре пещеры обходить!

Каин сопоставляет слова с пальчиками и видит явное несоответствие. Мора пыхтит, потом сама смотрит на свои пальчики, притягивает к себе ладошку и пересчитывает. К тройке присоединяется четвертый, и она снова протягивает руку к лицу Каина. Он кивает, подтверждая, что на этот раз пальцев действительно четыре.

— У меня ножки маленькие, — потухая, оправдывается она. — Мама сказала, что начинать надо на рассвете, чтобы успеть до темноты.

— Ну раз так мама сказала, то нужно поторопиться, — улыбается Каин. Личико Моры светлеет и озаряется ответной улыбкой.

— Тогда поешь сам! А я начну обряд.

И бежит прямо в озеро. Она заходит в воду по колено, когда в голове Каина вспыхивает тревожным сигналом вопрос: умеет ли она плавать?

Пора поиграть в Иисуса. Каин встает и идет по водной глади, в несколько шагов догоняет Мору и хватает ее за плечо ровно в тот момент, когда она теряет равновесие и начинает заваливаться. Он тянет ее на себя, и получается слишком легко. Секунду спустя Мора и сама спокойно стоит на воде. Даже без помощи Каина.

— Вода как земля, хи-хи, — смеется Мора, притоптывая на месте. Словно проверяет зеркальную гладь на прочность.

Каин смотрит под ноги и видит собственное отражение. Это озеро действительно как зеркало. Дна совсем не видно за отражениями. Зато видно протянутые от дерева веревки с разноцветными флажками и серое небо.

Не теряя времени, Мора смело идет вперед. Она выходит на островок с цветочным деревом, обходит его, высматривая что-то под ногами, а потом садиться на колени. Подойдя ближе, Каин видит выпирающий из земли корень, на котором уместились крохотные ладошки.

Мора вдыхает полной грудью, выдыхает и запевает знакомый незамысловатый мотив.

— Великая наша мать, даруй мне благословение. Я уже достаточно выросла, и старшие братья защитят меня от напастей. Даруй мне подходящую суть, Великая мать Этна.

Распев гласных течет ручейком, иногда спотыкаясь о волнительные порожки. Молитва-песня совсем короткая, и Мора пропевает ее несколько раз. Слова кажутся Каину знакомыми, вертятся неясным воспоминанием на границе сознания, как заедающая реклама. Сейчас он снова услышал слова, и ощущение их правильности сбивает с толку.

— Человек, — грохочет над головой голос, похожий на гору. — Ты проник в мое святилище.

Каин разворачивается к голосу и видит великаншу еще больше Ары и даже больше Дарда.

Ее святилище? Так это Старшая богиня Этна?

— П-привет, — выдавливает Каин и неуклюже машет рукой. Он оглядывается через плечо на поющую Мору. Та продолжает петь молитву, не отвлекаясь на посторонние шумы.

— Ты… — грохочет великанша и низко наклоняется, разглядывая Каина. И вдруг широко улыбается. — Каин. Старый друг.

Она хватает его одной рукой, поднимает над землей и прижимает к себе, вдавливая его в собственную грудь.

— Дышать… — хрипит Каин, стараясь вырваться и толкаясь руками и ногами.

— Смешной, — говорит Этна, и из ее груди катящимися валунами вырывается смех. Но из объятий выпускает и аккуратно ставит на место.

Каин рассматривает ее, пока пытается восстановить дыхание. Жесткие волосы скатаны в дреды и завязаны в хвост, на теле простое холщовое платье до колен, грубые черты лица оплавляются улыбкой и становятся мягче. На величественную красавицу она не похожа, зато источает доброту, такую осязаемую, что ее, кажется, можно потрогать. Это с первого взгляда она пугает, больше всего своими размерами и громким голосом. Но если присмотреться...

— Человек Каин, ты не поел, — оповещает Мора, дергая его за рукав.

Каин оборачивается к ней, а потом снова смотрит на Этну. Богиня тоже замечает малышку, приседает на корточки и легонько гладит пальцем воздух над головой Моры.

— Хорошая деточка. Я верну тебе твою суть.

Мора не обращает внимания на манипуляции Этны. Не видит и не слышит, скорее всего.

— Я позже поем. А ты вроде бы торопилась.

— Я тороплюсь. Но и про тебя забывать нельзя. Ты же совсем не самостоятельный, — объясняет Мора, хмуря бровки. Этна снова смеется, подражая камнепаду.

— Почему я не самостоятельный? — переспрашивает Каин, тоже хмурясь и мельком бросая взгляд на богиню.

— За тебя все Лина делает, — пожимает плечами Мора, а потом разворачивается и тянет Каина за рукав обратно в озеро. — Вот покормлю тебя и продолжу обряд.

Этна не успокаивается, наблюдая за этим представлением.

— Не надо меня кормить, я сам поем, — заверяет Каин, пытаясь высвободить рукав из хватки цепких пальчиков.

Мора останавливается на зеркальной воде и резко разворачивается к нему.

— Точно? — сурово спрашивает она. Каин кивает и с трудом выдерживает испытующий взгляд малышки. Похоже, проверку он проходит, потому что Мора улыбается, отпускает ткань и бежит обратно к дереву.

Каин выдыхает и осматривается. Великанши нигде не видно. Как появилась, так и исчезла. Чертовы боги.

***

Пока Каин завтракает, Мора внимательно набирает цветы со свисающих до земли ветвей дерева и аккуратно укладывает в наплечную сумку. Когда сумка наполняется до краев, она перебегает озеро и несется вдоль одной из веревок с флажками. Каин идет следом, на ходу дожевывая кусок мяса. Он догоняет Мору на входе в непримечательную пещерку. Разрез в скале по-природному неряшливый и маленький. Будь тело Каина старше, не пролезло бы.

Протиснувшись в щель следом за Морой, Каин обнаруживает идеальной формы коридор, в конце которого брезжит дневной свет. Мора охает от удивления, и эхо несет ее голос вдоль ровных стен.

— Как здорово! — восклицает Мора и несется по коридору, смеясь вместе с собственным незримым двойником.

Шаги гулом разносятся во все стороны. Каин отстает от Моры, не спеша приближаясь к свету. Слишком сильно разнятся естественный вход в пещеру и этот рукотворный коридор. Словно кто-то специально маскировал это место, не желая впускать сюда посторонних. Впрочем, имя этого кого-то Каину уже известно.

— Ого! — раздается впереди голос Моры, рикошетом отражаясь от стен.

Каин достигает конца коридора и жмурится, привыкая к свету. А когда вновь открывает глаза, видит зверей. Очень много зверей. Мора уже гладит морду потягивающегося ягуара. Тот стоит неподвижно, и присмотревшись, Каин понимает, что это всего лишь статуя. Искусная, раскрашенная статуя, настолько реалистичная, что становится не по себе. Он оглядывается по сторонам.

Огромный зал, залитый светом, рвущимся через щели в горной породе, заполнен статуями зверей. Из-за их обилия оценить истинные размеры помещения практически невозможно, потому оно кажется бесконечным.

Мора запускает руку в свою сумку, достает небольшой белый цветочек и кладет у лап ягуара. Потом она подходит к следующей статуе и опять кладет цветок у лап. Каин наблюдает за ней некоторое время, и вскоре она скрывается за звериными изваяниями.

Постояв еще немного, Каин подходит к ягуару и гладит его нос. Крашенный камень на ощупь оказывается именно таким, каким и должен ощущаться.

— Сама делала, — грохочет над головой довольный голос. Каин даже не оборачивается.

— Богине что-то от меня нужно?

Молчание удивляет и в тоже время кажется закономерным. Каин оборачивается и смотрит Этне в темные глаза, зеленью отражающие лучи света. Богиня хмурится, а потом мотает головой, хлестая по плечам объемным хвостом. Она тычет пальцем в Каина.

— Тебе нужно. Но это не тут. В другом святилище.

— Что в другом святилище? — спрашивает Каин, хмурясь в ответ.

— Часть тебя.

Голос Этны неожиданно тих. Каин втягивает носом воздух, а затем с усилием его выдыхает. Слова стучат по затылку огромными камнями. На границе сознания вертится мысль, что он что-то очень важное забыл, и никак не может вспомнить.

Что богиня имеет в виду? Как в святилище может храниться его часть? Или это какая-то странная божественная метафора? Каин смотрит на Этну и дышит. Богиня тяжко вздыхает.

— Ты не помнишь.

Не вопрос, утверждение. Такое же монолитное, как стены вокруг.

— А как вспомнить? — выдыхает Каин, чувствуя, как его ноги подкашиваются.

Этна смотрит на него, не мигая. В ее зрачках отражается его перекошенное лицо. Как же жалко он сейчас выглядит. Словно беспомощный ребенок, субботним днем потерявшийся в людном торговом центре, заглушающим гвалтом его жалобные стенания. Глухая толпа растопчет его и не заметит, а жалкий ребенок так и будет ронять горькие слезы, не в силах отыскать свой безопасный уголок.

Глаза великаншы наполняются огромными каплями. Одна из них срывается вниз по щеке, и большие руки вдруг оказываются совсем рядом. Они закрывают Каина целиком, подхватывают и отрывают от земли. Грубые, но теплые, они дарят покой. Они — безопасное убежище, пусть и всего на пару мгновений. Когда сквозь пальцы снова просачивается свет, вместе с ним врывается и ветер.

Каин вдыхает полной грудью и разом выпускает из легких все тревожные чувства, копившиеся внутри долгое время. Одна из ладоней поднимается, отрывая взору бескрайнее небо и даль золотистых полей.

— Там, — указывает Этна, удерживая Каина на ладони. Он смотрит вслед ее пальцу. На далеком горизонте синеет полоса океана. — На востоке. Там святилище, где я тебя спрятала. Забери себя, и тогда вспомнишь.

Каин всматривается в пейзаж. Ноздри щекочет холодным воздухом, а в волосах путается ветер. Каин усаживается поудобнее, подтягивает колени к груди и утыкается в них подбородком.

— Ты обещал, что не будешь страдать. Обманул.

Голос богини звучит слабо и тихо, настолько печально, что и самому хочется плакать. И Каин дает волю слезам. Он всхлипывает, обнимая собственные плечи, а потом и вовсе рыдает в голос. Теплая ладонь греет лучше любого костра или одеяла. Она прогревает нутро, забираясь в самые дальние и темные уголки. Это тепло кажется незаслуженным, но оно настолько желанно, что Каин не может запретить себе нагло красть его у доброй богини.

Этна не торопит. Она дает Каину в волю нарыдаться, а когда он успокаивается, спускает в долину к озеру. Каин снова рассматривает цветущее дерево.

— В чем смысл обряда? — спрашивает он, принимая у Этны чашку воды.

Велика вероятность, что она не ответит. Когда вообще боги нормально отвечали на прямые вопросы? Во всех мифах они разговаривают исключительно загадками или вообще многозначительно молчат. Но Каин почему-то уверен, что Этна ответит. Чашка конденсатом холодит ладони. Он делает первый освежающий глоток, приятной прохладой разливающийся по горлу. И в только этот момент он осознает, насколько сильно хотел пить.

— Я проверяю, — отвечает богиня и машет рукой в сторону неприметной пещерки со статуями. — Если ребенок веселый, то хорошо. Если молит о помощи, я помогаю.

Этна смотрит на Каина и вдруг кивает.

— Это ты придумал. Чтобы люди малышей не крали.

— Я? — переспрашивает Каин. Этна кивает. Ее палец, размером со всю голову Каина, оказывается перед его лицом. Он зажмуривается, инстинктивно ожидая удара или еще чего-то нехорошего, но ничего не происходит.

Он открывает глаза и видит бескрайние пески, неясным маревом сливающиеся с белесым небом на горизонте. В голове разносится голос Этны, злой, царапающий уши острыми сколами.

— Я стараюсь их защитить! Но люди не понимают!

— Люди никогда не поймут, — отвечает ей спокойный стерильный голос. — Сколько ни убивай, им всегда будут интересны малыши-юнки. Слишком они необычны. И слишком страшны своими отличиями.

Нога Каина с силой топает, и по песку как по водной глади расходятся круги.

— Я убрала отличия! Отобрала у всех родившихся их животную суть! Я прокляла всех малышей, чтобы люди их не трогали!

— Но маленькие юнки все равно отращивают звериные ушки и хвостики, когда приходит время. Ты это не контролируешь.

Голос вдруг обретает глаза. Пронзительные, глубокие, пропитанные спокойствием и принятием настолько, что невозможно рассмотреть их цвет. Они смотрят в самую глубь души, туда, куда не хотелось бы заглядывать даже во время генеральной уборки. Эти глаза словно знают все самые сокровенные секреты, самые постыдные тайны. Под таким взглядом хочется сжаться в маленький комочек, а потом исчезнуть без следа. Но чем дольше эти глаза смотрят, тем четче осознание — этот человек принимает тебя даже таким. На дне этих невозможных зрачков нет и грамма осуждения. Только понимание.

— Возвращай юнкам их суть сама. Пусть они просят тебя в твоих святилищах, — говорит голос с глазами.

— Если не попросят? — спрашивает Этна.

— Значит, она им не нужна.

Каин моргает и снова оказывается в долине. Озеро легкими кругами расходится под шагами Моры, которая снова бежит от дерева с охапкой цветов. Она бежит, задрав голову вверх и смотрит на веревку с флажками, ориентируясь на нее.

Каин оглядывается и почти сразу находит богиню. Она сидим рядом, обнимая собственные колени.

— Таким я помню наш разговор, — отвечает Этна на незаданный вопрос.

Каин кивает ей, показывая, что он понял. Она показала ему свои воспоминания, и тем спокойным голосом был настоящий Каин, тот самый, чья мощь заставляет горы двигаться. Он еще раз кивает, уже сам себе. Конечно, контекста не хватает, и полная картинка не складывается. Но этот обряд нужен для защиты детей юнков от людей. Тогда понятно, почему они так бережно охраняют свои тайны от чужаков. Вот только его, Каина, юнки чужаком не считают. Наверное, зря.

Сама Этна тоже не считает его чужаком. Не считает подделкой, не наезжает и ничего не требует. Она отвечает на вопросы, и это кажется Каину странным и подозрительным. И все-таки он ей благодарен.

Он поворачивается к ней всем телом, поудобнее усаживается и всматривается в ее серьезное, очень доброе лицо.

— Может, я могу тебе чем-то помочь? — спрашивает Каин, охваченный чувствами. Ему хочется что-то для нее сделать, как-то отплатить за ее доброту.

Этна отворачивается к цветущему дереву. Она смотрит долго и задумчиво, мычит себе под нос.

— Мне не нужно, — говорит она после долгой паузы. — Но ты поможешь другим. Древние возвращаются. Они опасны.

Задумчивость в ее голосе никуда не пропадает, и Каину приходится напрячься, чтобы понять смысл. Если верить картинкам из книг, которые были в церкви каинитов, то древними называют драконов. И они возвращаются? Они опасны?

Эта разглядывает Каина и потом вдруг кивает, словно отвечая на его вопросы.

— Они будут убивать, — поясняет Этна. — Так уже было.

— И что мне с ними делать? — спрашивает Каин.

— Убивать. Или договариваться. Ты умеешь договариваться.

Этна растворяется в воздухе. Ее образ, как мираж, сдувает порывом ветра.

***

Мора бегает с цветами до поздней ночи. Уставшая, но довольная, она валится на свой спальник и сразу же отрубается. Обряд окончен, и утром надо будет возвращаться к каравану. А потом…

Слова Этны отгоняют любые крохи сна. Опасные древние возвращаются, чтобы убивать. Звучит слишком фэнтезийно и не реалистично. Но богиня совсем не похожа на шутницу. А если Каина именно поэтому перенесли в этот мир? Если величайший волшебник нужен был именно для противостояния этим кровожадным драконам? Что же тогда ему, подделке, делать? Пробовать договориться, как предложила Этна? Как вообще можно договориться с драконом, который вернулся, чтобы убивать?

Конечно, колдовская мощь, попавшая к нему в руки, — отличное подспорье для подобной задачки. Но вот воспользоваться ею без понимая, что именно он может, будет сложно.

Каин бросает тщетные попытки заснуть, встает и отходит подальше от Моры. Он сосредотачивается, рождает на ладошке искру, поднимает руку вверх и выпускает в небо огромного огненного дракона. Пламенные всполохи чешуи освещают всю долину и рассыпаются фейерверком. Огнем он управляет без усилий. С водой и воздухом тоже проблем никаких. Земля тоже поддается его рукам, но надо подумать, как более эффективно ее использовать. Каин задумывает, перебирает варианты, а потом пробует вытянуть из горной породы кусочки железа, и они послушно тянутся к его руке, как к магниту. Податливая материя послушно вытягивается и скручивается в кольцо размером с блюдце. Такое можно носить на шее в качестве украшения. Но Каин скатывает его в шарик и кладет в карман.

К утру он полностью осваивается с управлением различными элементами, даже новую ветвь дереву отращивает, украшая ее нежными цветками сакуры. Это его подношение богине Этне.

Когда Мора просыпается, Каин уже заканчивает с завтраком. Он магией согревает для нее мясо и воду в чашке. Мора смотрит на него с интересом, изучает, пока завтракает, а потом улыбается.

— Ты ожил! — радуется она.

Каин не понимает, о чем она говорит. Он и до этого мертвым не был.

Обратный путь проходит спокойнее, потому что Каин сосредоточен и больше не боится упасть в ущелье. Шипы голых скал внизу все еще выглядят голодными, но теперь Каин точно знает, что сможет спастись и не угодить в их прожорливую пасть. Тревога сменяется решимостью и ожиданием возможной схватки за его жизнь. Мора идет позади него. Она упорно перебирает ножками, пытаясь не отставать, и все же не поспевает.

— Подожди меня! — требует она, когда выбивается из сил. — Я устала.

— Привал? — предлагает Каин, пытаясь интонацией передать свои извинения. Но натыкается на суровый взгляд и извиняется вслух.

— Привал, — соглашается Мора после извинений.

Каин разводит костерок, греет воду и передает чашку Море. Она делает первый глоток.

По ущелью разносится грохот. Тропа начинает вибрировать, и ноги немеют, перенимая вибрацию костями.

Толчок.

Вода из чашки Моры разливается ей на коленки. Она сильнее сжимает чашку и смотрит на мокрое пятно. Вибрация переходит в гул, сверху камень стучит о камень.

Каин поднимает голову в последний момент. Серая глыба летит прямо на них, и Каин отбрасывает ее в сторону легким мановением руки. Краем она сносит рюкзачок Моры, и тот исчезает в пропасти ущелья. За этой глыбой летят и другие, поэтому Каин хватает Мору за руку и вталкивает в стену, одновременно с этим формируя безопасную нишу. Камнепад длится еще минут десять, и за это время Мора успевает понять и осознать нависшую над ними опасность. Она плачет, уткнувшись в Каина, а он обнимает ее одной рукой и следит за сводом созданного им убежища.

В голове лишь одна мысль: «Мору надо защитить». Именно для этого он с ней и пошел. На вот такой случай. Конечно, лучше бы его не было. Лучше бы Мора благополучно вернулась в деревню. Лучше бы тут была Ирке, она бы смогла успокоить плачущую дочь. Каин же может только следить за потоком падающих камней.

Когда все успокаивается, Каин не спешит выводить Мору на тропу. Он ждет, пока она успокоится, и только потом идет вместе с ней дальше. На тропе камни лежат бесформенными кучами, и Каин убирает их в сторону, стараясь не скидывать вниз. Пытается не шуметь.

Тишина кажется неестественной. Каждый тихий шаг отдается эхом, и кажется, что из-за него гора опять изрыгнет на них каменную лавину. Мора жмется к Каину, сжимая до синяков его руку.

— Не бойся, — шепчет ей Каин. — Я смогу тебя защитить. Я верну тебя Ирке живой и здоровой.

— Знаю, — еле слышно отзывает Мора. — Просто гора страшная.

Они идут без остановок часа два. Мора плетется из последних сил, но о привале не просит. Каин сам решает остановиться и перевести дух. Она еще маленькая, и столько идти для нее сложно. Он создает козырек над головой и укрепляет его двумя колоннами.

— Я не устала! — врет Мора и тут же сжимается в комочек, осматриваясь. Огромные блюдца глаз до краев наполнены страхом. Она с ужасом вслушивается в эхо собственного голоса и ждет наказание от горы.

— Я устал, — тоже врет Каин и разваливается на том же месте, на котором остановился.

Мора кивает ему и подползает поближе, укладываясь под боком. Она прислушивается к дыханию Каина и постепенно успокаивается. А Каин прислушивается к горе. Он снова пытается почувствовать ее дыхание, но в этот раз ему что-то мешает. Он слышит чужое дыхание, глубокое, медленное, почти неотличимое от дыхания земной тверди. Но оно — другое. Оно живое. А еще очень-очень большое.

Дыхание прерывается, и Каин чувствует усилие этого большого и живого. И в этот момент по камню тропы опять проходит вибрация, набирая силу с каждой секундой.

Толчок. Грохот.

Каин прижимает Мору к себе и откатывается с ней к стене. Созданный им карниз сотрясается от ударов, колонны покрываются сетью трещин, но держатся. Каин чувствует, как кто-то делает глубокий вдох, а на карниз летит кусок скалы с самой вершины. Он сам ломает колонны, роняя карниз на себя и закутывает себя и Мору в прочный каменный кокон.

Удар. По затылку и спине проходится волна боли. Каин с трудом разлепляет веки и раскрывает кокон, позволяя воздуху наполнить легкие. Мора Лежит на нем и содрогается от бесшумных рыданий. Камнепад закончился. Чужое дыхание исчезло.

Каин лежит, приходя в себя, и гладит Мору по спине. Он не надеется ее успокоить, вряд ли простых поглаживаний будет достаточно, чтобы пережить нечто подобное. Но Мора удивительным образом успокаивается. Она всхлипывает все реже, а потом совсем затихает.

— Пойдем? — спрашивает она.

Каин кивает и ведет ее дальше.

Когда они доходят до конца тропы, там их уже ждет Ирке. Она кидается к дочери и сжимает ее в объятьях.

— Хвала Этне! Хвала Этне!

Рыжие уши прижаты к затылку, хвост обвивается вокруг ног Моры и коленей хозяйки.

— Хвала Этне, что вы живы!

— Со мной же Каин. Он меня дважды спас! Так что не плачь.

Ирке кивает, улыбается и утирает слезы, размазывая их по щекам.

— Да, да. Каин тебя защитил.

Ирке берет Мору на руки и несет по лестнице вниз, обратно в деревню гурров. Каин идет за ней молча.

В деревне их встречают огромной толпой. И юнки, и гурры, и Мартин с Линой обступают их плотным кольцом. Лица у всех обеспокоенные и даже напуганные. Но когда Ирке объявляет, что Мора вернулась, все выдыхают остатки тревоги. Юнки ликуют излишне громко и разбегаются устраивать праздник. Мартин и Лина подходят к Каину, все еще хмурые.

— Вы в порядке, Великий Каин? — спрашивает Мартин, невзначай осматривая его со всех сторон.

— Конечно! Что со мной может случиться?

Получается так же, как и у юнков, неестественно и преувеличенно. Каин мысленно чертыхается, удерживая на губах улыбку.

— Простите, мы просто беспокоились, — зачем-то оправдывается Лина, а потом добавляет. — Тот древний был очень большим.

— Древний? — переспрашивает Каин, уже не нуждаясь в пояснениях. Вот кому принадлежало дыхание. Вот кто сотрясал гору, обрушивая камнепады. Вот кто вырвался из недр. Древний. О нем предупреждала Этна.

Глава 15

С улицы слышится скрипучий голос Фартона.

— Мне нужно в столицу! Как можно скорее!

В ответ ему спокойствием мурчит голос Ирке, но слов Каин не разбирает. Он встает и выходит из пещерки, жмурясь удивительно яркому утреннему солнцу. Фартон и Ирке стоят у большого кострища, и епископ корчит недовольную гримасу, слушая объяснения Ирке. Она замечает Каина, улыбается ему и довольно жмурит глаза, как делают иногда домашние кошки. Улыбнуться в ответ не получается, выходит лишь натужное подобие. Таким же натужным был вчерашний праздник в честь Моры. Юнки пели и танцевали, раздевшись почти догола и почти полностью обратившись в зверей. Но вместо веселья и легкости в воздухе ощущалась лишь тревога.

Каин так и не смог заснуть. Всю ночь его мучали мысли. Виноват ли он в пробуждении древних? Или же все наоборот, и Сильнейший из магов должен был вернуться из-за их пробуждения? Что было первопричиной?

Теорий — куча. Но ответа на главный вопрос нет. Что теперь делать? И стоит ли вообще рыпаться? Может, этот мир уже обречен, и какие-либо действия только приблизят катастрофу. А может, Каин действительно способен договориться с этими драконами-шатунами, чтобы улеглись снова в свои каменные берлоги и досыпали положенные века. Хотя он и с Фартоном договориться не может. Какие уж тут драконы?

Перед глазами опять возникает лавина камней и испуганное лицо Моры. На руках до сих пор ощущается ее отчаянная хватка. И отражение его лица в огромных блюдцах ее глаз — единственная надежда на спасение. Он — сильнейший из магов, и никого сильнее в этом мире нет. Только боги. Наверняка, они не могут действовать сами, подчиняясь своим божественным законам, и поэтому призвали Каина, чтобы разобраться с древними. Он — как герои греческих мифов, прибирает за богами их божественный бардак, а герои никогда не могли отказаться от очередного подвига. Каину бы хотелось стать первым, кто спокойно сидит на месте, не поддаваясь махинациям и уговорам. Но он уже привязался к Лине, Мартину и Море, привязался к Терри и Гадрелу, даже к детям из прицерковного приюта. И если он будет бездействовать, он всех потеряет. Но если он попытается и не сможет… Не хочется снова разочаровываться в себе. Надоело чувствовать себя ничтожеством, ни на что не способным.

— Мне нужно в столицу! — упрямо повторяет Фартон, повышая голос.

— Кар'ава~н напра~вится туда ср'а~зу, как то~лько тр'онется с ме~ста, — невозмутимо отвечает Ирке, похоже, тоже не в первый раз.

Каин мнется на месте, — ладони мокнут от неуверенности, и приходится вытирать их о штаны, — а потом все же подходит к этим двоим.

— Привет, — неловко здоровается он с Ирке и Фартоном, махнув рукой. — Ирке, я бы тоже хотел попасть в столицу как можно скорее, но не хочу давить на тебя.

Ирке улыбается как самая вежливая в мире продавщица, и только дернувшийся кончик хвоста выдает ее раздражение.

— Для тебя~, Мудр'е~йший, у меня то~т же отве~т.

Фартон демонстративно фыркает, разворачивается и топает прочь с высоко задранной головой. Каин кивает Ирке. Разговор окончен, но уйти, как и Фартон, он не может. Это кажется грубым, но и оставаться тут тоже некомфортно. Тем для общения у них нет, и поэтому Каин просто мнется с ноги на ногу, уперев взгляд в сторону далекого горизонта.

— Не хму~р'ься, Мудр'е~йший, — слышится тихий мурчащий голос. — Де~тям такое не к лицу~.

Каин смотрит на Ирке и видит в ее глазах лукавую улыбку. Он подносит руку к лицу, пальцы нащупывают мягкие складки меж бровей, будто кожи в этом месте вдруг стало больше обычного. Он усилием воли расслабляет лицо, и вновь смотрит на Ирке. Та жмурится солнцу и топорщит длинные белые усы.

— Е~сть у меня иде~я, как сокр'атить пу~ть.

— И как же? — спрашивает Каин, чтобы не молчать. Глаза мечутся с одного на другое, но найти точку интереса не получается.

— Попр'ошу~ стар'ших бр'а~тьев. Навер'няка~ они помо~гут.

Каин снова кивает, хоть и не понимает, о чем речь. Как гурры могут помочь каравану сократить путь? И где вообще эта столица находится? География никогда не была его любимым предметом. И вряд ли смена мира проживания улучшила ситуацию.

Единственное, что Каин точно знает, — в столице есть библиотека, которую каиниты собирали веками. Мартин рассказывал по дороге, что там можно найти книги с каждого континента и на всех языках мира. Значит, там можно поискать информацию про пик Сады и про древних. И уж тем более там должно быть очень много всего про того самого Каина.

— Великий Каин! Что делаете? — окликает Лина, подходя к кострищу. Она улыбается и выглядит куда спокойнее, чем прошлым вечером.

— Спрашивал у Ирке, когда отправимся в путь, — отвечает Каин, улыбаясь в ответ.

Улыбка на ее губах дрогнула, а небо глаз стало пасмурным.

— Жаль, так не хочется уезжать отсюда. Тут все такие сплоченные, дружные. Почти как у нас в приюте. — Она посмотрела уходящую вдаль дорогу, лентой стелющуюся по полям. — Правда, ребятишек у нас побольше. Ой, а я ведь спросить хотела! — Лина повернулась к Ирке и выпалила, как самый любопытный ребенок. — Почему тут нет маленьких гурров? Как они вообще выглядят?

Ирке дернула усами, а потом мурчаще засмеялась.

— Стар'шие бр'а~тья хр'анят этот секр'е~т даже от на~с, — загадочно произнесла она, жмуря песчаные глаза с узкими щелочками зрачков. — Они всегда~ пр'ихо~дят с го~р' уже больши~ми.

Мора проносится мимо Каина и запрыгивает на руки Ирке. Шерсти на ней все больше, и уши теперь больше.

— У меня хвост еще длиннее стал! — хвастается она, а Ирке широко раскрывает глаза и охает. Мора заливается смехом, а из радостных глаз сочится счастье.

— Значит, — продолжает свои расспросы Лина. — У гурров в горах есть другое поселение?

Ирке пожимает плечами, не переставая корчить рожи Море. Нита неспешно подходит к каменной скамейке, грузно садится и протяжно выдыхает.

— Какое поселение? — переспрашивает она.

— Поселение гурров, — повторяет Лина. — Где маленькие гурры растут.

Нита качает медвежьей головой.

— Никакого поселения там нет. Старшие братья рождаются редко и живут долго. Ара была маленькой, когда я сама была малышкой, и сейчас она еще довольно молода.

— Ого! — Глаза Лины округляются в удивлении, а на дне зрачков вспыхивает всепожирающее пламя. Она подсаживается к Ните, ставит локти на колени, а подбородком утыкается в ладони.

Каину и самому интересно. Великаны-долгожители, про которых даже ближайшие соседи не все знают. Он тоже садится на скамью напротив и готовится ловить каждое слово Ниты. Из нее вышла бы очень добрая сказочница.

— Я плохо помню те года, — начинает Нита. — Но в память мне врезалась снежная буря суровой зимы. В завывании ветра слышались стоны и крики, грохот камней и рев снежных туров. Такие метели случались и раньше. Но та ночь была особенно страшной. Старшие братья беспокоились, плакали и тянули руки к вершинам. В ту ночь Дард исчез.

Перед глазами кадрами мелькают события, которых Каин никогда не видел. Но воображение рисует их, цепляясь за слова Ниты, за ее интонации и выражение медовых глаз. Площадка вокруг кострища заносится белым снегом, воздух становится ледяным и колючим, в ушах гремит ветер, порождая самые страшные звуки. И гурры, впавшие в истерию, кричат, упав на колени и воздевая руки к небу. А большой добрый Дард уходит прочь, растворяясь в снежном крошеве.

— Как «исчез»? — почти шепчет Лина, а потом шумно сглатывает.

— Его долго не было, — продолжает Нита. — Зима уже успела смягчиться, и снег потемнел. А потом и вовсе растаял, согретый теплом Ирузы. С первыми травами Дард вернулся. И на руках он нес шубу из шкуры снежного тура. А в шубе той была завернута Ара. Она была совсем маленькой, ростом с человека, и тонула в ней. Теперь же шуба ей в пору.

— Это как же? Дард Ару с горы принес?

Нита кивнула и улыбнулась, сделав лицо чуть более человеческим.

— Не зна~ла, — протянула Ирке, тоже с интересом слушавшая историю появления Ары. Нита мягко коснулась руки дочери и по-матерински улыбнулась.

— Ты не спрашивала, а я не додумалась тебе рассказать.

Ирке мотает головой и обнимает Ниту. Лина оборачивается и рассматривает Ару, которая ходит вдалеке и носит куски мяса на огромном каменном подносе. Каин тоже смотрит на великаншу. Получается, что она почти что ровесница старушки Ниты, но при этом еще молода по меркам гурров. Видеть подобное вживую странно. От осознания этой реальности перехватывает дыхание. Нет, он понимает, что в этом мире есть разные расы и магия. Но юнки все еще похожи на людей, которые волшебством обращаются в животных. А гурры просто Растишки переели. Но вот ведь Ара. И ей, получается, лет восемьдесят. А она еще молодая. Сколько же тогда Дарду? Две сотни лет, или все три? Может и того больше?

— Удивительно, — выдыхает совсем рядом Лина. Для нее все это тоже удивительно, и Каин прекрасно ее понимает. Она всю жизнь жила в одном городе, и из чудес видела только юнков, а тут великаны-долгожители, которые непонятным образом рождаются в горах. Она поворачивается к Ните и вновь спрашивает. — Так откуда же все-таки берутся гурры?

Медведица молчит, продолжая обнимать Ирке и гладить ее по плечам. А потом отвечает.

— Думаю, детей им приносят снежные туры. Ведь старшие братья и этим животным помогают.

— Помогают? — переспрашивает Лина.

— Да~. Дар'ят ле~гкую сме~р'ть, — мурчит Ирке, жмуря глаза и довольно улыбаясь. — Как и др'уги~м живо~тным.

— Старшие братья дарят смерть тем, кто ее жаждет, — продолжает Нита. — Звери сами к ним приходят и просят избавить от страданий. Когда-нибудь и я попрошу их об услуге.

Лина недоуменно хлопает глазками, не до конца понимая слова про легкую смерть. У Каина же сердце сжимается от осознания, что Нита уже готовится к эвтаназии. Да, она немолода. Но она жива! Она еще очень многое может в жизни увидеть. Но ее глаза спокойны, в них уже растекается принятие. Она точно знает, каков будет конец. И ее это устраивает.

— Ты настолько устала? — срывается вопрос, и Каин поражается тому, как спокойно и понимающе звучит его детский голос.

Нита смотрит на него, вздыхает и кивает. Ирке продолжает мурчать в материнских объятьях, совершенно спокойная, будто не ее мама уже собралась умирать.

— Моя дорога закончилась, Мудрейший. Я останусь тут. Буду растить Мору и учить тому, чему еще не успела.

Лина выпрямляется и округляет глаза. Ее плечи вздрагивают и опускаются, а руки безвольно соскальзывают с коленей.

— Вы с Морой… Останетесь тут?

Нита снова кивает. Она закрывает глаза и подставляет морду легкому ветерку. Ирке опять никак не реагирует. Наверное, они уже успели между собой обсудить этот момент.

Каин оглядывается. Кроме юнков из каравана тут только подростки и старики. Только они живут бок о бок с гуррами, а взрослые, получается, путешествуют и торгуют. Тогда оставить тут Ниту с Морой — самое естественное решение, к которому могла прийти Ирке. Юнки поколениями живут именно так, и глупо что-то менять.

Нита и Мора останутся тут, а караван продолжит свой путь.

— Ирке, — окликает Каин, и кошка приоткрывает глаза, расширяя зрачки. — Ты сказала, что гурры помогут сократить путь до столицы.

Ирке кивает и улыбается шире.

— Не~т пути кор'оче, чем са~мый пр'ямой. Чер'ез го~р'ы.

Каин поворачивает голову и смотрит ввысь, где в облаках теряются каменные вершины. Путь через горы — звучит, как очень опасная затея. Он слышит, как восторженно выдыхает Лина, а сам нервозно сглатывает, вспоминая огромные глыбы, падающие на голову.

***

Фартон показательно пыхтит на празднике перед дорогой, пыхтит сильнее во время песни-молитвы, и тщательно скрывает улыбку победителя. Но на утро он громко ругается, когда слышит про переход через горы, и стихает только тогда, когда Ирке напоминает, что он сам просил ускориться. Мора и Нита провожают караван до входа в ущелье, по которому Дард и еще пара гурров собираются их вести. У гурров в руках огромные рулоны белой шерсти. Нита объясняет, что это их шубы из шкур снежных туров. Лина слушает, с придыханием задавая все новые вопросы. В какой-то момент Нита замолкает, и Лина смотрит на широкую спину Дарда, ведущего колонну. Мора и Нита словно растворяются в толпе, не сказав на прощание ни слова. Лина замечает это слишком поздно и расстраивается. Каин берет ее за руку, в надежде хотя бы так поддержать и успокоить.

Ему и самому грустно. Он уже успел привыкнуть малышке Море, а их совместный поход к святилищу Этны сблизил их. Каину казалось, что будь у него младшая сестра, она была бы именно такой.

Каин вновь прокручивает в голове отрывки воспоминаний и невзначай отмечает сходство этой тропы с той, которая вела к святилищу. Эта тропа неровная и узкая, — все еще шире той, — но телеги еле умещаются всеми колесами, а лошади напрягаются изо всех сил, поднимая свою ношу по откосу. Местами встречаются кустики, каким-то чудом зацепившиеся корнями за камни, — там растительности не было, — а над головой гораздо больше пространства, чем могло показаться на первый взгляд.

К вечеру гурры находят относительно ровную площадку, чтобы остановиться на ночлег. Без историй Ниты у костра слишком тихо, и Мартин, похоже, это замечает. Он неловко задает вопросы загрустившей Лине и пытается найти интересную ей тему. Она угукает на вопрос, хочет ли послушать про виды зерен, которые иногда привозят морем, и он начинает рассказывать. Получается даже интересно, если вслушиваться. Только вслушиваться не получается.

На второй день пейзаж скалистого ущелья уже надоедает. Единственное разнообразие придает небольшое стадо горных козликов, устроившихся против всех законов физики на отвесной скале. Лина от них в полном восторге и даже рассуждает над тем, не колдуют ли эти животные. Такие стайки встречаются постоянно, каждый раз вызывая все новые восхищенные вздохи. Хотя Каин приходит к выводу, что эти козлы просто преследуют караван, обгоняя медленных путников обходными путями. Один из козлов, — особенно примелькавшийся, — упорно смотрит на Каина желтыми глазами с горизонтальными зрачками, которые выглядят слегка инопланетно. Когда Каин показывает ему язык, козел блеет и срывается вниз. На секунду кажется, что это отчаянный прыжок веры, который обязан закончиться кишками на камнях, — или копытами на лице идущего впереди юнка, — но козел останавливается в полете, словно примагничиваясь к скале. И снова смотрит на Каина.

Через пару дней соседство козлов уже ощущается привычным, и даже Лина перестает обращать на них внимание. Температура с каждым часом становится ниже, а уклон тропы не меняется. Караван поднимается все выше. Юнки постепенно отращивают шерсть, а людям выдают выделанные шкуры из своих торговых запасов. Гурры же продолжают идти с огромными белыми шубами на спинах, перекинув рукава через плечи на манер плаща.

Разговоров почти нет. Сил на слова с каждым днем все меньше. Как и воздуха вокруг. На дневном привале Каин вдруг замечает, что Лина и Мартин почти ничего не едят. Он и сам не хочет есть, хотя с завтрака прошло довольно много времени, да и шли они долго.

Каин откладывает свою тарелку в сторону и идет к началу каравана. Где-то там должны быть Ирке и Дард. Найти последнего труда не составляет, его огромная спина выделяется белым пятном на фоне серых камней. Каин подходит к нему и привлекает внимание великана, махнув рукой.

— Дард, а нам долго еще подниматься вверх?

Гурр поворачивается к нему и смотрит внимательным взглядом. Каину чудится, что Дард его сканирует или в чем-то подозревает.

— Люди идут медленно. Еще день.

Каин кивает и благодарит его, но не успевает отойти обратно, как большая ладонь оказывается совсем рядом с его тельцем. Каин снова смотрит на Дарда.

— Голова болит? — спрашивает он и хмурит брови.

Каин прислушивается к собственным ощущениям, но ничего похожего на головную боль не обнаруживает.

— Нет, не болит.

— Хорошо, — отвечает Дард, а потом снова задает вопрос. — Тошнит?

— Нет, со мной все в порядке. Просто устал подниматься.

Дард кивает, и его лицо расслабляется.

— Совсем хорошо.

Рука великана остается лежать рядом с Каином, и он долго думает о том, будет ли оскорблением ее обойти. Дард наблюдает и даже не пытается подсказать или намекнуть. Стоять дольше кажется Каину крайней тупостью, и он решает все-таки обойти препятствие на пути, но в этот момент сверху слышится шум, напоминающий камнепад. Каин запрокидывает голову, но вместо летящих на него камней видит бегущих по склону козлов.

Под стук копыт в голове зарождает вопрос, который Каин сразу же задает.

— Почему ты спросил про головную боль и тошноту?

— Горы мучают людей, — отвечает Дард, тихо шурша одеждой. Обернувшись, Каин видит, как великан встает с места и смотрит в ту сторону, куда умчалось козлиное стадо. Его лицо становится хмурым.

— Мучают?

Со стороны каравана слышатся шаги, и к Каину подходит один из юнков, Сайар.

— Иногда люди болеют в горах. Из-за большой высоты, — отвечает он вместо Дарда.

Каин кивает, не находя слов для дальнейшего диалога. Неловкое молчание длится всего пару секунд, а потом Сайар продолжает говорить.

— У нас, юнков, тоже бывает подобное, но очень редко. А ты как себя чувствуешь, Мудрейший человек?

— Со мной все в порядке, — Каин заставляет себя улыбнуться. — Только устал.

Сайар кивает с понимающим видом и делает шаг в сторону, как бы давая Каину дорогу. Тот проходит мимо танцора, мельком взглянув на Дарда, который продолжает смотреть на скалы с нечитаемым выражением на лице.

— Помимо боли и слабости в теле бывает еще потеря аппетита и головокружения. Лучше сказать нам, если станет плохо.

— С аппетитом действительно не очень, — подмечает Каин. Они идут целыми днями, устают, но есть при этом почти не хочется. — Мартин и Лина тоже плохо едят.

— Я сообщу, чтобы вам готовили жидкую еду. Ее проще есть.

Каин благодарит его, и Сайар уходит к другим юнкам.

Возвращаясь к Мартину и Лине, Каин слышит их тихие голоса. Больше говорит именно Мартин, а Лина лишь иногда охает и переспрашивает. Он подходит ближе и молча садится на свое место. Мартин на мгновение переводит взгляд на Каина и сразу возвращает его Лине.

— Говорят, тогда он совершил очередное чудо, — продолжает Мартин загадочным тоном. Лина ахает, распахнув светлые глаза. Он снова смотрит на Каина и улыбается. — Может, Великий Каин сам расскажет, как все было на самом деле?

Каин замирает, не понимая, какого рассказа от него ждут.

— Да, расскажите, Великий Каин. Расскажите, пожалуйста! — упрашивает Лина, приблизившись к нему.

— О чем? — тупо переспрашивает Каин. И ежу понятно, что его просят рассказать про какое-то чудо из прошлого настоящего Каина. Но он же ничего не знает! Что и как он будет рассказывать?

— Я хотел поведать Лине про ваш переход через горы Истора. Когда случилась сильная метель, и вы спасли торговцев, встретившихся вам на тропе.

Каин слушает Мартина и судорожно соображает. Какие горы? Какие торговцы с метелью? Придумать на ходу? А вдруг получится тупо и нереалистично? Хотя не вдруг, так и получится.

Молчание затягивается, и Мартин моргает в замешательстве.

— Наверное, таких переходов было множество, поэтому не совсем понятно, про какой именно я говорю, — делает вывод проповедник.

— Или этот мальчишка просто не знает ничего про жизнь настоящего Каина, — влезает Фартон, даже не поворачиваясь к их компании. — Все эти события происходили еще до основания Вирдийской империи. Откуда ему знать про те давние времена?

— А может, и Истор тогда по-другому назывался? — начинает спорить Лина. — Может, Великий Каин помнит другое название? Это в голову жреца Света не приходило?

— Еще меня девки не учили, — огрызается Фартон.

Мартин аккуратно дотрагивается до запястья Лины, призывая ее успокоиться. Она пыхтит, прожигает спину епископа свирепым взглядом, но все же кивает Мартину.

— Простите, — тихо произносит он, опуская голову и делая глубокий медленный вдох.

— Так что за история? Я бы тоже с удовольствием послушал, — переводит тему Каин. Фартон довольно усмехается, словно получил прямое подтверждение своим словам. Но их спор с Линой натолкнул Каина на отличную отмазку. — Мне интересно узнать, как сильно исказилась та история за прошедшие годы.

Мартин кивает, прочищает горло и приступает к рассказу.

— Торговцы переходили Исторский хребет поздним летом, когда все ярмарки закончились, и товар был распродан. Путь через перевал был ухабистым и сложным, и занимал без малого десяток дней. Но стоило им подняться на перевал, как началась поистине могучая метель. Ветер сбивал с ног, снег заметал все следы и затруднял путь. В двух шагах уже ничего не было видно. Торговцы шли сквозь бурю, сколько хватило сил, но, в конце концов, измотались. Они вырыли яму в снегу, чтобы хоть как-то спастись от леденящего ветра.

Мартин рассказывает так, словно сам видел происходящее сотни лет назад. Лина слушает, затаив дыхание, вжимает голову в плечи и оглядывается. Каин тоже прикидывает, каково будет попасть в бурю, пока они ищут по ущелью.

— Вдруг! — Мартин резко замолкает, а Лина с трудом удерживается, чтобы не вскрикнуть, закрывает рот ладонями и сжимается в комочек. Но продолжает слушать и смотреть на Мартина. — Среди воя ветра и снежных вихрей появилась человеческая фигура. Торговцам она показалась огромной, и сначала они приняли идущего за гурра. Когда тот человек подошел, они удивились. Он был нормального роста и одет в простую тканную одежду, без теплой накидки и тем более без шерстяной шубы. Но он совсем не выглядел замерзшим.

Глаза Лины загораются радостью и узнаванием. И к гадалке ходить не надо, чтобы понять, что это был Каин.

— Это был Великий Каин, — подтверждает Мартин его догадку, и Лина хлопает в ладоши, радостно улыбаясь. — Он забрался в пещеру к бедолагам и согревал их несколько дней, пока не закончилась метель. Они все выжили, благодаря его великодушию и доброте. После метели настала спокойная и тихая погода. Торговцы без промедления отправились в путь, а Великий Каин пошел своей дорогой.

— Это так здорово! — восхищается Лина и снова хлопает в ладоши. — Великий Каин всегда был так добор к окружающим.

— Именно, — кивает Мартин. — И нам, как последователям его учений, следует поступать так же.

Каин слушает их и не понимает, а в чем собственно состояло чудо. Великий волшебник пожалел нерадивых торговцев и помог им не замерзнуть насмерть. Но это ведь совсем не сложно. Учитывая описание одежды, настоящий Каин не мерз, значит, в тепле не нуждался. Получается, что чудо совсем не чудесное. Обычная помощь прохожим. Впрочем, сможет ли он сам вот так помочь незнакомцам в пути?

— А как Великий Каин увидел их? Вы сказали, что ничего не было видно, — спросила Лина. Каин задумался и тоже подумал, что налицо явная несостыковка.

— В этом и заключается чудо! — объясняет Мартин. — Торговцы заплутали и сошли с тропы, но Великий Каин все равно нашел их и спас.

Лина поворачивается к Каину и буквально впивается в него глазами. На дне зрачков горит огонь, который при всем желании не получится игнорировать.

— Расскажите, пожалуйста, как все было на самом деле!

Каин задумывается. Врать не хочется, но признаться, что он ничего про эту историю не знает, он не может. Придется выкручиваться.

— Разве это будет интересно? — спрашивает он у Лины и переводит взгляд на Мартина. Может, повезет, и проповедник сам додумает ответ? Но Мартин молчит и ждет, что Каин скажет дальше.

— Почему? — спрашивает Лина с толикой обиды в голосе.

— Потому что… — Каин запинается, подбирая слова. — Если ты узнает, что произошло в реальности, то история перестанет быть загадочной легендой.

Мартин моргает и резко выпрямляется, будто его осенило.

— Великий Каин, нет предела твой мудрости, — благоговейно произносит он и кланяется с умиротворенной улыбкой на губах.

«Как легко дурачить верующих», — думает Каин, улыбаясь ему в ответ.