Сильнейший Хантер (JJK/HxH)

Глава 1. Мальчик, который был сильнейшим

Умирать было… нет, не больно. Боли, как ни странно, не было вовсе. Только странная, звенящая лёгкость, будто с плеч разом сняли гору, которую он таскал на себе двадцать восемь лет.

Что ни говори, а титул «Сильнейшего» и сопутствующее ему абсолютное одиночество — та ещё ноша. Она давит на психику незаметно, год за годом, заставляя соответствовать придуманному кем-то образу и самоотверженно принимать все удары судьбы с улыбкой на лице.

Вот и сейчас — этот удар, прилетевший из прошлого в лице Короля Проклятий, был принят. Сатору помнил ослепительную вспышку, мгновенное, почти невесомое касание смерти, а затем — ничего. Бой, подаривший ему странное удовлетворение закончился. Спокойствие дарили лишь образы учеников, тех, кто пришёл ему на смену. Юто, Мегуми, Нобара, Итадори… Он искренне верил, что они подхватят брошенное им знамя и стабилизируют этот безумный новый мир. Сделают то, чего не смог он, вечно спешивший и взваливший на себя слишком многое.

А потом тьма взорвалась звуком. Криком младенца, который вырывался из его собственной глотки.

Первое, что он произнес осмысленно — а произнес он это куда раньше, чем полагается беловолосому карапузу, — было имя. Он долго пытался заставить непослушное тело двигаться, пытался переворачиваться и скоординировано двигать руками и ногами в попытках сесть. Спустя три месяца складывая непослушные губы в трубочку, и наконец, поймав взгляд воспитательницы, выдохнул:

— Годжо, — сказал он, серьёзно глядя на неё глазами цвета утреннего инея. — Сатору Годжо.

Бедная женщина после этого случая ещё три дня крестилась при виде него, бормоча молитвы. Имя, впрочем, прижилось — выговаривать его было неудобно, и местные на окраине провинции Люксо быстро перекручивали его на свой лад. Но мальчик неизменно поправлял всех и каждого с той же невозмутимой уверенностью, с которой полагал бы, что вода — мокрая, небо — голубое, а этот мир — абсолютно, вопиюще ненормальный. В итоге все просто сдались и стали звать его Годжо. Странное имя для странного ребенка — в деревне Медвежий Лог не привыкли спорить с тем, кто с трёх лет смотрит на взрослых с видом человека, который уже всё про них понял и слегка разочарован.

Что? Почему это мир — ненормальный?

Ну, а где вы видели, чтобы абсолютно любой житель, неважно, женщина или мужчина, могли с ленцой поднять центнер веса, не особо напрягаясь? Или чтобы дети поголовно в шесть месяцев не просто ползали, а бегали, повторюсь, БЕГАЛИ, разнося весь приют своей гиперактивностью? Я своими глазами видел, как карапуз, ещё вчера пускавший пузыри, сегодня с гиканьем носился по коридору, опрокидывая вёдра. И ладно Сатору — он гений и, безусловно, Сильнейший в ясельной группе. Но чтобы каждый опережал в физическом развитии обычных детей более чем в два раза — это уже не чудо, а стопроцентная аномалия.

Впрочем, он быстро к этому привык, опытным образом доказав, что его тело даже на этом фоне — исключительный инструмент. «Не знаю, кто были моими родителями в этом мире, — размышлял он, стоя на руках и делая отжимания на одной левой, — но здесь определённо попахивает евгеникой. Или чем-то покруче». Даже без проклятой энергии, кульбиты, которые он вытворял, упражняясь в ловкости на заднем дворе приюта, заслуживали звания олимпийского чемпиона. Тело слушалось идеально, как хорошо смазанный механизм.

К сожалению, ничего из прошлого мира, кроме внешности, забрать не получилось. Шесть Глаз — его драгоценные, непревзойдённые Шесть Глаз — исчезли. Ощущение потери было болезненным, почти физическим. Как будто до этого он видел мир в разрешении десятков тысяч пикселей и миллиона оттенков цвета, а теперь ему завязали глаза грязной тряпкой. Он стал слепцом, вынужденным познавать мир на ощупь. Но остальные техники были делом наживным. Он отнюдь не являлся простым придатком к своей силе. Сатору был уверен: если добыть местный аналог проклятой энергии, он сможет воссоздать свои техники с нуля. Восстановить по памяти, как художник восстанавливает утраченную картину. Сделать их даже лучше.

А то, что эта энергия существует, — факт. Ведь здесь не только люди сидели на «стероидах», но и флора с фауной не отставали.

Огромный лес с гигантскими деревьями манил своей монументальностью и тайнами. Желание исследовать его появилось еще в первый год жизни, но малолетнему карапузу, даже с невероятным по базовым ТТХ телом одному туда соваться было опасно.

Дар убеждения и его неотразимый шарм определённо перенеслись в новую жизнь. В четыре года, состроив самое невинное выражение лица и пустив в ход всё своё детское обаяние, он умудрился убедить угрюмых деревенских охотников взять его с собой в лес. Конечно, с условием слушаться, не рыпаться и не отходить ни на шаг. Он клятвенно пообещал, скрестив пальцы за спиной.

По обыкновению все пошло наперекосяк, пока охотники впятером забивали двух огромных секачей, а Сатору наблюдал за этим с безопасного расстояния, из леса неожиданно вынесся кабан.

Кабан размером с телёнка, что являлся «всего лишь» молодым подсвинком, заставил Сатору вспомнить навыки, которые были излишними при его прежней силе, но не атрофировались. Анализ боя, реакция, чувство дистанции, умение читать намерение противника за долю секунды до движения — всё это никуда не делось, будто въелось не в мышцы, а в саму душу. Он уклонялся от бросков зверя с грацией тореадора, предугадывая каждое движение.

Даже в четыре года скорость Сатору была поразительной, однако выносливость оставляла желать лучшего. Измотав взбешённого кабана многочисленными уклонениями, отчего он даже разок врезался в огромное, на вид вековое, дерево, Годжо дождался пока охотники расправяться с секачами и измотанным кабаном.

А затем на него напала лоза. Стремительная, жилистая петля, которая с тихим свистом рассекла воздух, метя точно в шею. Годжо ушёл в перекат, ощущая, как шипы скользнули по волосам. Лоза, промахнувшись, хлестнула по стволу дерева, оставив глубокую борозду. Поток матерных выражений, вырвавшийся изо рта Годжо потряс даже охотников. В этот миг, лёжа на земле и глядя на извивающийся отросток, он открыл в себе новый-старый талант. Чувство пространства.

Раньше оно шло в комплекте с Бесконечностью, прекрасной врожденной техникой которую прежний Сатору довёл до идеала. Теперь же, без Бесконечности, это был лишь жалкий огрызок былой мощи — «локатор», позволявший ощущать всё, что происходит в радиусе жалкого метра от тела.

Охотники были мужиками чувственными, что не скажешь по их грубому внешнему виду, и очень напрягались каждый раз, когда Годжо разминался со смертью в считанных сантиметрах. Выражали они это, правда, не очень культурно, но, право слово, кто ждёт изысканных выражений от деревенских мужиков, у которых седых волос прибавилось за одну прогулку?

После этой охоты Сатору с собой не брали. Решение, конечно, спорное, но кто ж ему мешал ходить самому? Благополучно экспроприировав с приютской кухни большой нож для мяса, он ушёл в самоволку, едва солнце встало с востока.

На кабанов пока что было рано, поэтому пришлось начинать с добычи помельче. Юркие кролики и свирепые, огненно-рыжие лисы стали настоящим испытанием для его четырехлетнего тельца, лишённого капли сверхъестественной энергии. Однако, вскоре и они пали перед могуществом Сильнейшего, пополнив скудный приютский рацион.

К шести годам к списку трофеев добавились кабаны и матёрые вепри, в схватке с которыми он понял, что такое настоящая ярость зверя, весившего под пару тонн, а в восемь лет он встретил нечто, похожее на противоестественную помесь пумы и рыси — быструю, бесшумную кошатину со смертоносными когтями. Ловкий и умный противник, который часами мог выслеживать жертву, был поистине сложным. Но и из этой битвы Годжо вышел победителем, пусть и не без труда, истекая кровью, но с торжествующей улыбкой притащил добычу деревенскому кожевеннику. Тушу он оставил у порога, как кот приносит мышь хозяину.

— Тебе бы в Хантеры податься, парень, — сказал тот, уважительно разглядывая прочную, почти не повреждённую шкуру зверя. — С такими-то талантами чего в глуши прозябать?

О Хантерах Сатору слышал. Самая привилегированная организация в мире, элита, наделённая неслыханными правами и возможностями. Это название вызывало у него стойкие, неприятные флэшбеки о сообществе магов. Старые деды, держащиеся за власть и древние традиции, вставляли палки в колёса всему прогрессивному, плодили интриги и душили всё новое ради собственного влияния. Пусть у Хантеров, возможно, всё было не так — в конце концов, он видел лишь одну сторону медали, — но он не собирался узнавать это на собственной шкуре. С него хватило. Он ушёл на покой, пусть и посмертный.

— Слишком много волокиты, — фыркнул Годжо, пересчитывая потрёпанные купюры. — Мне и тут неплохо.

Ему правда было неплохо. После жизни, где каждый его шаг был вопросом государственной важности, а каждая ошибка могла стоить жизни множеству людей, деревенская жизнь с её простыми радостями и понятными опасностями казалась почти неприлично сладкой роскошью. Спокойствие — вот чего он искал. И, казалось, нашёл.

Продлилась эта идиллия ровно до его тринадцати лет.

___

С кланом Курута он познакомился, можно сказать, случайно — если случайностью можно назвать спасение мальчишки от голодной пасти хищника.

Это было на третий год его лесных вылазок. Он шёл по следу, когда услышал не крик даже — сдавленный, полный ужаса всхлип. Звук доносился с той стороны горного хребта, куда местные старались не соваться. О тех землях ходили мрачные слухи: там, в изоляции, жил замкнутый клан красноглазых дьяволов, который не пускал к себе чужаков и сам не выходил без крайней нужды. Годжо, разумеется, плевать хотел на слухи.

Мальчик, которого он нашёл прижатым к скале, был примерно его ровесник. Огромная, кровоточащая рана от когтей пересекала его лицо наискось, заливая глаза красным. В трясущихся руках он сжимал маленький нож, который против зверя был не опаснее зубочистки. А тигролев — огромная, лоснящаяся туша — неумолимо припадал к земле для решающего броска. До рокового момента оставалось не больше секунды.

Годжо убил зверя двумя отточенными движениями: бросок камня в глаз, чтобы отвлечь, и стремительный рывок после которого лев недосчитался головы. Кровь хлынула из обильным потоком. Он даже не запыхался, а потом присел на корточки перед бледным как полотно мальчишкой и, оторвав полосу от своей рубахи, принялся молча и умело перевязывать ему голову.

— Ты вообще как здесь оказался? — спросил он, закончив. Ответа не последовало. — У-у-у, какие мы неразговорчивые, — протянул Сатору, пытаясь заглянуть в перепуганные глаза. — А имя хоть скажешь? Или мне считать что ты немой?

— Пайро, — прошелестел тот одними губами, всё ещё не веря, что жив.

Так началась дружба, которую клан Курута — люди закрытые до паранойи, скрывающие своё поселение от всего мира из-за проклятия собственной крови, — терпел скорее от безысходности, чем по желанию. Пайро, чья благодарность была безгранична, настоял, чтобы странного мальчишку впустили хотя бы иногда. Старейшины роптали, ворчали о нарушении вековых устоев, но, увидев непреклонность в глазах Пайро и спокойную, ни капли не дрогнувшую уверенность Годжо, в конце концов махнули рукой. С одним условием: чужак будет молчать о том, что видел.

Годжо не болтал.

Через Пайро он познакомился и с остальными — с суровыми, немногословными взрослыми, и с горсткой ребятни, среди которой выделялся один: тихий, серьёзный мальчик с блондинистыми волосами, смотревший на Годжо с той же смесью любопытства и настороженности, с какой разглядывают ядовитую, но очень красивую змею.

— Курапика не любит чужаков, — предупредил его как-то Пайро, заметив интерес друга.

— Ничего, — беспечно отмахнулся Годжо, срывая травинку. — Я особенный чужак. Ко мне он привыкнет. Все привыкают.

Курапика на это лишь закатил глаза, всем своим видом выражая скепсис. Но спустя пару месяцев Годжо всё же поймал, как тот, пряча лицо, вполголоса смеётся над его глупой шуткой, — и решил, что это можно засчитать за чистую, безоговорочную победу. В тот вечер он ушёл домой с чувством глубокого удовлетворения.

Так прошло пять лет. Пять лет наполненных тренировками, визитами к клану и охотой. Сатору все больше узнавал свое новое тело и казалось, что возраст — его единственный ограничитель. Чем больше он нагружал себя, тем сильнее была отдача. Каждое сухожилие, каждый сустав работали идеально, на все стодесять процентов, из-за чего казались произведением искусства.

С кланом Курута отношения становились все ближе и ближе. Сатору не заметил момента как со временем взгляды полные настороженности и опаски сменились радушием и дружескими отношениями. Годжо знал как работает клан изнутри — все же сам был главой похожего, из-за чего найти ключик к каждому члену клана и стать своим — было легче легкого.

___

Ночь, когда всё закончилось, началась с запаха гари.

Годжо проснулся от чувства, которое годами держало его в живых в мире, где покушения на него устраивались чуть ли не ежедневно. Он сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Разум еще не понимал что происходит, в то время как подсознание — вполне. Пару мгновений он просто прислушивался, а затем вскочил и выбежал на порог.

В тот самый момент из леса, спотыкаясь о корни, вывалился Курапика.

Мальчик был в крови — не своей, понял Годжо с первой же секунды. Но легче от этого осознания не стало. Одежда на нём висела клочьями, на лице застыла маска запредельного ужаса. Глаза Курапики, обычно спокойные, серые, сейчас были широко раскрыты и совершенно, оглушающе пусты.

— Они пришли, — прохрипел Курапика, мёртвой хваткой вцепившись в Годжо с силой, которой в его маленьком теле быть не должно. — Труппа… Рёдан… Они… их глаза… Пайро… все… они всех…

Договорить он не смог. Дыхание перехватило, и он просто осел на землю, содрогаясь в беззвучных, сухих рыданиях. Плечи тряслись, а пальцы, скрюченные, словно когти, продолжали сжимать ткань.

Годжо на секунду застыл. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Часть его — та, что помнила двадцать восемь лет жизни, помнила цену непродуманных решений, помнила, как гибли его друзья, — эта часть кричала: «Узнай больше! Не лезь один! Ты не знаешь ни их числа, ни их сил!». Другая часть — уже бежала в сторону леса, над которым виднелось зарево пожара, оставляя позади крики проснувшейся деревни.

— Позаботьтесь о нём! — крикнул он через плечо вывалившемуся на шум старосте. — Заприте двери и не высовывайтесь! Я разберусь!

— Годжо, стой, дурак! — заорали ему вслед, но он уже нырнул в лесную чащу, и голоса стихли, поглощённые шелестом листвы и треском сучьев под ногами.

Он не знал, что такое Нен. Он не знал, что такое Рёдан, кроме обрывков глухих, полных суеверного страха слухов о банде преступников такой чудовищной силы, что даже бывалые путешественники боялись произносить их имя вслух. Он знал только одно: где-то там, в объятой пламенем деревне, были люди, которых он — сильнейший из всех, кого он знал в двух жизнях, — обязан был защитить. «Просто выиграть время, — пульсировала мысль в такт ударам сердца. — Дать им уйти. Я смогу».

Это была последняя мысль, в которой он всё ещё был по-настоящему уверен.

___

К тому моменту, как он, задыхаясь, добрался до поселения, всё было кончено.

Он не позволил себе остановиться и осмыслить то, что видел. Позже. Вся жизнь, что осталась у него впереди, будет для того, чтобы осмыслить это. Сейчас была только тишина — неправильная, абсолютная тишина там, где еще вчера звучали голоса, детский смех и разговоры взрослых. И запах.

Пайро он нашёл первым. Он лежал у порога их дома, раскинув руки, а на его застывшем лице навсегда замерло выражение удивлённого испуга. Годжо не помнил, как оказался на коленях. Помнил только красную пелену ярости, застилавшую глаза, которая секундой позже сменилась выражением мрачной решимости, и чужие голоса — низкие, беззаботные, доносящиеся откуда-то со стороны единственного ещё горящего дома. Они разговаривали. Обыденно, лениво.

Годжо поднялся с колен. Нож сам лёг в ладонь.

Их было шестеро. Он не считал, он знал это сразу, тем самым чутьём, что не подводило его никогда. У каждого — та особая аура, которую он не мог назвать, но безошибочно узнавал: невесомая, но давящая на плечи аура людей, для которых убийство — рутина, а не событие. Профессионалы. Именно так выглядели проклятые духи высшего уровня, когда принимали человеческий облик.

В данный момент они занимались пытками. Выжившие члены клана Курута были привязаны к деревьям. Напротив них лежал глава клана без глазных яблок. Высокий двухметровый качок, методично и с наслаждением ломал каждую косточку в теле жертвы. Крики вырывавшиеся из его глотки заставляли вздрагивать привязанных, и они роняя слезы, с яростью смотрели на убийц. У некоторых глаза наливались красным.

— О, — лениво протянул один из них, невысокий, с длинными чёрными волосами и взглядом мясника. — Ещё один выполз. Курута плодятся, что ли, по кустам, как кролики?

— Не похож на них, — заметил другой, со странной прической, с катаной на поясе. Он окинул Годжо ленивым, но невероятно цепким взглядом, сканируя с ног до головы. — Глаза не те. Обычный детёныш из соседней деревни, видать. Прибежал геройствовать. Забавно.

Годжо стоял перед ними — двенадцатилетний мальчишка с ножом в руке и сердцем, полным ярости — и чувствовал то, чего не чувствовал ни разу с момента своего перерождения. Настоящий, ледяной, липкий страх. Не за себя. За то, что он ничего, совсем ничего не может с этим сделать. Эта сила, что он ощущал, как от одной фигуры веяло холодом, от другой — остротой стали, и понимал с кристальной ясностью: его нынешние силы — ничто.

Страх он ненавидел даже больше, чем горе. Поэтому он сделал единственное, что умел делать хорошо в любой из двух жизней.

Он улыбнулся. Широко, нагло, обнажив зубы в волчьем оскале.

— Геройствовать? — переспросил он, и его голос почти не дрожал. — Нет. Я здесь, чтобы поставить вас в известность.

Шестеро переглянулись. Кто-то фыркнул от такой наглости. Это было даже интереснее, чем резня.

— Валяй, малец, — усмехнулся высокий, скрещивая руки на груди с видом человека, предвкушающего бесплатное представление. — Удиви нас.

— Я — Годжо Сатору, — сказал он, и в этот момент, вопреки всему — вопреки крови на земле, вопреки телу друга за спиной, вопреки разверзшейся в душе бездне — ему действительно было почти весело. Той страшной, отчаянной весёлостью, что рождается на самом краю, когда терять уже нечего. — И я — сильнейший.

На долю секунды повисла идеальная, звенящая тишина. Даже пламя, казалось, стихло. А потом Труппа расхохоталась.

— Сильнейший! — взвыл бандос в спротивках, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Слыхал, Нобунага? Он сильнейший! Ты посмотри на него, он же от ветра шатается!

— Слыхал, — хмыкнул черноволосый, названный Нобунагой. Он не спеша отлепился от стены горящего дома, и его рука легла на рукоять катаны. — Знаешь, малец, мне даже импонирует твоя наглость. У этих кишка тонка хоть слово поперёк сказать, только плачут и злобно зыркают. А ты припёрся с ножичком против самых разыскиваемых преступников и объявляешь себя сильнейшим в мире.

— Не в мире, — невозмутимо поправил Годжо, хотя ноги у него предательски подкашивались от концентрированной жажды крови, исходящей от этих людей. — Пока что только здесь. Но я работаю над этим.

— Дерзкий щенок, — Нобунага наконец улыбнулся — по-настоящему, с азартом охотника, почуявшего достойную дичь. — Ладно. Покажи. Давай посмотрим, насколько ты силён.

Он не заметил самого движения. Просто в какой-то момент воздух рядом с ним словно треснул, раздался тихий, шелестящий свист, и чувство пространства взвыло сиреной за долю секунды до того, как случилось непоправимое. Он успел только дернуться в сторону. В следующий миг он смотрел на собственную левую руку, которая, отделённая от тела, всё ещё сжимала нож в паре метров от него, в дорожной пыли.

Боль пришла не сразу. Сначала — только ледяное онемение и оглушающая, немая пустота в голове. Мысль, до странного отстранённая, проплыла в сознании: «А ведь я даже не увидел удара». Впервые за две жизни. Он был медленным. Беспомощным.

А потом пришла боль. Настоящая, всепоглощающая, дикая, она взорвалась в мозгу ослепительной белой вспышкой. Вместе с ней — кровь, горячими пульсирующими толчками бьющая из культи. Годжо рухнул на колени, и на этот раз не по собственной воле. Он зажал обрубок правой рукой, чувствуя, как жизнь стремительно покидает тело.

— Хах, — Нобунага стряхнул с клинка невидимую каплю крови и убрал его в ножны, глядя на корчившегося мальчишку не с большим интересом, чем на раздавленную букашку. — Сильнейший, значит. Я разочарован. У него даже Нен не открыт.

— Прикончи его уже, — лениво бросил кто-то из-за спины, разглядывая трофей — банку с плавающими в формалине алыми глазами. — Мы тут не для благотворительности. Время поджимает.

И вот тогда, на самом краю — там, где сознание уже начинало проваливаться в спасительную, манящую темноту, а тело, готовилось просто отключиться, — что-то внутри Годжо заскрежетало. Появилось ощущение горячего пара, поднимающегося от пор кожи и неизбежно растворяющегося в воздухе.

Он не думал об этом как о технике. Мыслей не было, была лишь чистая, концентрированная жажда жить. Он просто действовал так, как действовал всегда, когда его рука или иная конечность были отрублены — использовал обратную технику. Он собрал то немногое, что было в нём, — всю ту странную, тёплую, пульсирующую силу, так похожую на проклятую энергию — и направил ее в культю.

Кровь остановилась. Не полностью — но достаточно, чтобы не истечь до смерти в ближайшие секунды. Он жадно вдохнул воздух.

Один из членов Труппы — тот, кто до этого молча стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим с выражением лёгкого любопытства, — вдруг поднял руку. Жест был лёгким, почти незаметным, но эффект он возымел мгновенный.

— Стоп.

Голос был тихим, но все пятеро замерли, будто налетев на невидимую стену. Он подошёл ближе. Невысокий мужчина с короткими чёрными волосами и аккуратным, почти вежливым лицом, совершенно не вязавшимся с кровавым хаосом вокруг. На нём не было ни капли крови. Он присел на корточки перед умирающим Годжо, разглядывая его затягивающуюся культю с тем же выражением, с каким учёный разглядывает неожиданный, но многообещающий результат эксперимента.

— Знаешь, что ты сейчас сделал? — спросил он мягко, почти интимно.

Годжо, у которого перед глазами всё плыло и двоилось от боли и шока, нашёл в себе силы только на кривую, вымученную усмешку.

— Сказал же… я… сильнейший…

— Глава, брось, он же просто кусок мяса, — фыркнул Финкс. — Добей и пойдём.

— Именно поэтому интересно, — не оборачиваясь, ответил тот, кого назвали Куроро. Его глаза, тёмные и бездонные, не отпускали Годжо. — Обычный, неподготовленный человек. Ребёнок. Без единого дня тренировок. И сумел инстинктивно открыть ауру и активировать Тен, залатав смертельную рану на одном упрямстве и воле к жизни. Это исключительный талант.

Он выпрямился, отряхивая колени от невидимой пыли.

— Не убивайте его. Оставьте.

— Куроро… — начал было Нобунага.

— Это приказ, — спокойно сказал тот, и голос его не изменился ни на йоту, но спорить с ним никто не осмелился. Атмосфера вокруг него сгустилась, стала осязаемо тяжёлой.

Куроро снова присел, наклонившись к самому уху Годжо, и произнёс — тихо, так, чтобы слышал только мальчишка, впитывающий каждое слово, как приговор:

— Ты выживешь. Сегодня. А потом ты найдёшь способ стать сильным — по-настоящему, а не на словах. Освоить Нен. И когда ты встанешь на ноги, мы встретимся снова, и ты попробуешь доказать мне, что не соврал сегодня. Я хочу на это посмотреть. Это будет честно, я обещаю.

Он коснулся пальцами лба Годжо — лёгкий, почти благословляющий жест, — и выпрямился в полный рост.

— Мачи, — бросил он через плечо, обращаясь к девушке с прохладным лицом. — Заштопай его как следует, чтобы не сдох раньше времени. А потом уходим.

Последнее, что Годжо запомнил перед тем, как темнота, наконец, милосердно взяла своё, — холодные, быстрые и умелые пальцы девушки, сшивающие его рану нитями, которые выглядели как осязаемая энергия, и удаляющийся, спокойный голос, эхом отдающийся в гаснущем сознании:

— Запомни моё лицо, малыш. Запомни этот день. Я - Куроро Люцифер. Не разочаруй меня.

__

Он очнулся три дня спустя. Без левой руки, с ноющей фантомной болью и пустотой в груди. Без единого выжившего члена клана Курута, кроме одного — того, кто в этот самый момент сидел у его постели, словно призрак.

Годжо смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, разгорается новое, неизведанное чувство. Это была не просто ярость. Это была не просто боль. Это была жажда. Пульсирующая, обжигающая, абсолютная. Он прожил однажды жизнь сильнейшего мага в истории, и он знал этот зов. Зов, который поднимал его с постели каждое утро.

Что-то в нём проснулось. И теперь у него было имя для того, что поселилось в сердце вместе с горем и стыдом. Это была цель. Он собирался выяснить, что такое Нен. Он собирался овладеть им так, как никто не овладевал. Он найдёт способ. А потом обретет прежнюю силу и вырастет в того кем он был в прошлом.

В Сильнейшего.

Глава 2. Нен

На четвёртый день после потери руки жар стал спадать. Сознание прояснилось, и пусть тело всё ещё не могло смириться с отсутствием конечности, подавая ложные сигналы — зуд в несуществующих пальцах, желание почесать несуществующую ладонь, — Годжо смог обдумать ситуацию.

К сожалению, он не мог использовать Обратную Технику, чтобы устранить повреждения. В прошлой жизни он пришивал себе конечности как запчасти, а тут банальная культя. Отсутствие руки было серьёзным ограничителем его боевой мощи, и эту проблему нужно было срочно решать. Будь то протез или что-то иное, замену необходимо было найти. Ведь без руки его шансы против любого члена Рёдана серьёзно падали.

Геней Рёдан, или Призрачная Труппа... О них было известно совсем немного — каждый из членов Рёдана был по локоть в крови, и их родным городом был Метеор-сити, свалка мира, откуда редко кто выбирался живым и нормальным. Это были два точных факта, в достоверности которых сомневаться не приходилось. Слухи же об этой преступной группе были один красочнее другого. Начиная от того, что они едят младенцев и пьют кровь девственниц по утрам, заканчивая абсолютно абсурдной личной силой каждого члена группы. Но у всех была одна общая черта — они владели какой-то силой, аналогичной Проклятой энергии из прошлого мира.

Оглянувшись, Сатору заметил Курапику.. Он сидел с пустыми, высохшими глазами у его кровати и выглядел полностью лишённым стимула жить.

Годжо вздохнул.

Этот взгляд напомнил ему о Гето. Тот точно также находился в прострации после смерти Рико Аманаи, и она, в конечном счете, сломила его, толкнув на кривую дорожку. Его, Сатору, миссия — не допустить такого же для Курапики. Не допустить того, чтобы он очерствел и стал желать лишь мести, сжигая свою жизнь в обмен на исполнение цели. Ведь месть в конечном счете приносит лишь опустошение. А он хотел, чтобы этот мальчик жил.

Ещё один ребёнок, на два года младше его, опеку над которым он обязан был брать. Если приплюсовать всех детей, которых он воспитывал из двух жизней, — ему определённо можно вручить титул, аналогичный Матери-героине. Впрочем, не то чтобы ему это было в тягость.

Воспитание учеников — его страсть. Но если в прошлой жизни он просто хотел вырастить достойную замену замшелым старейшинам, то в этой — это насущная необходимость. Бросить бедного ребёнка одного не позволял не только моральный компас, но и привязанность.

Сатору по-настоящему привязался к клану Курута, его потеря была болезненной. Годжо, расслабившийся от мирной деревенской жизни, легко допустил в свою жизнь множество друзей из этого клана.

Нет, он не жалел, что бездумно бросился в бой, как и не жалел себя за потерю конечности. Всё это, как и смерть клана Курута, было лишь следствием его безоговорочной слабости.

— Курапика... — тихо произнёс Сатору. — Я убью их. Обещаю.

Впервые за долгое время его взгляд прояснился и стал осмысленным. Он сфокусировался на Годжо и долго всматривался в его лицо.

— Мы, — наконец ответил он.

— Что?

— Мы убьём их. Я заберу глаза клана обратно, — произнёс он вдруг, ровно, будто зачитывал приговор. — Все. У каждого из них. И заставлю заплатить. Я не собираюсь перекладывать месть за смерть моего клана на плечи чужака. — Курапика серьёзно посмотрел на Годжо, и его глаза на мгновение стали алыми.

Годжо хмыкнул.

— Другого и не ожидал. — Он резко вскочил с кровати. — Собирайся, возьмём лопату и пойдём хоронить останки.

Тот серьезно кивнул.

Сатору собирался поговорить с ним позже, сейчас тот явно не готов был всерьез воспринимать что-либо не касающееся мести.

Собирались они недолго. Деревенские после того происшествия вопреки ожиданиям Годжо не сторонились их. Жалость к двум детям-сиротам, один из которых пережил встречу с Геней Рёдан, пересилила страх перед убийцами. Как только Сатору объяснил старосте, для чего им лопата, моментально организовалась группа сочувствующих, которые тянули еду и инструмент и предлагали помочь захоронить погибших.

Годжо сказал, что благодарен, но тем не менее отказал. Деревенские отнеслись с пониманием.

Дорога, которую он преодолел за считанные минуты во время прилива адреналина, теперь тянулась дольше. Ходьба по пересечённой местности со смещённым центром тяжести давалась непривычно, но его тело даже без руки было изумительным. Уже через полчаса Годжо полностью адаптировался и шёл не хуже прежнего.

Вид, который им открылся при приближении к территории клана, был депрессивным. Сгоревшие остовы зданий и оглушающий трупный запах, который за эти четыре дня вошёл в апогей, пробуждали самые худшие чувства. Если он ещё держался, то Курапика, будучи восьмилетним ребёнком, уже опустошал желудок за ближайшим кустом. На телах, обглоданных вороньём, копошились опарыши.

Годжо зажал нос и, стараясь не слишком часто вдыхать, пошёл считать тела. Раньше численность клана составляла примерно сто тридцать человек, при этом лишь немногие владели алыми глазами, в основном взрослые. Сейчас же относительно сохранившихся тел осталось около полусотни. Работы было много.

— У вас есть склеп или что-то в этом роде? — спросил он следовавшего за ним мрачного Курапику. Тот кивнул.

Курапика провёл его к скрытой пещере. Это был некий схрон клана Курута. Будучи кочевниками, брать с собой многое они не могли, но самое важное, навроде праха предков, экстренного запаса денег или важных свитков, хранилось здесь.

Внутрь он вошёл без факела — двигался уверенно, будто бывал тут не раз. Годжо задержался на входе, привыкая к перепаду света: снаружи ещё стояло полуденное солнце, внутри же царила ровная, устоявшаяся темнота пещеры.

Когда глаза привыкли, он разглядел ряды деревянных ящиков вдоль стен и десятки, если не больше сотни, глиняных урн у дальней стены. Ни пыли, ни сырости — за сохранностью здесь явно кто-то следил регулярно.

— Прах предков, — сказал Курапика, проведя пальцами по ближайшей урне. Голос был ровным, но пальцы у него слегка подрагивали. — Каждый раз, когда кто-то умирал в пути, часть праха оставляли здесь. Ждали, пока клан осядет на одном месте насовсем. Чтобы похоронить всех сразу.

— Похоже, ждать больше некому, — тихо сказал Годжо, без насмешки в голосе.

Курапика не ответил. Молча снял с полки стопку пустых, ещё не использованных урн — десятка два, судя по виду, — и протянул половину Годжо.

— Мы их кремируем. Так делает наш клан. Земля не для нас — мы кочевники. Тело должно стать пеплом, чтобы можно было унести его дальше, куда бы клан ни пошёл.

Логично, подумал Годжо. Полсотни могил руками одного однорукого подростка и восьмилетнего ребёнка — работа на месяц, не меньше. Костёр решал ту же задачу за один день.

В дальнем углу нашёлся ещё небольшой сундук с деньгами — достаточно, чтобы прокормить и одеть их обоих на год вперёд без забот, — и стопка свитков, перетянутых бечёвкой. Курапика на свитки даже не взглянул. Забрал только деньги и урны, педантично пересчитав первые, и вышел на солнце.

Заготовка дров заняла остаток дня. Тела — до следующего утра.

Годжо никогда не думал, что в двенадцать лет станет сооружать погребальные костры. Уложить брёвна крест-накрест, оставить продухи для тяги. Отсутствие руки замедляло, но не останавливало: он приспособился прижимать бревно культёй к бедру, пока здоровая рука укладывала следующее.

Курапика работал молча, методично — переносил, укладывал, снова переносил. Пару раз его тошнило, и оба раза он, не говоря ни слова, возвращался к работе, как только приступ проходил. Годжо не пытался его остановить. Знал по себе: лучше всего отвлекает от душевной боли монотонное и тупое повторение простых действий.

Когда всё было готово, Курапика встал перед первым костром и заговорил — тихо, на языке, которого Годжо не знал, но интонацию понял без перевода. Имена, одно за другим, ровным голосом, без единой запинки, будто он повторял их про себя все четыре дня, чтобы не забыть ни одного.

Кострище горело всю ночь.

К утру от полусотни тел клана Курута осталось два десятка урн с пеплом. Их они отнесли в пещеру, аккуратно расставив на постаментах.

Вход в пещеру запечатали камнями, предварительно Сатору забрал свитки, с разрешения Курапики. В них могла содержаться информация об ауре или что-то не менее ценное.

Дальше нужно было чем-то заняться. Годжо выбрал тренировки.

Имелось три факта и три следствия.

Первое - Сатору смог самостоятельно применить технику, пусть и под угрозой смерти, значит сознательное применение и управление аурой возможно.

Второе - Нен можно усиливать физические параметры и производить Яки - духовное давление, следовательно эта энергия схожа с проклятой энергией и принципы тренировок и управления могут быть схожими.

Третье - каждый из Труппы пользовался Нен по своему, следовательно должно иметься что-то вроде предрасположенностей или аналога врожденной технике из прошлого мира.

Задача была простой на бумаге и почти невозможной на практике: разобраться, что такое Нен, и научиться им пользоваться, не имея ни учителя, ни книги, ни хотя бы одного человека в радиусе сотни километров, способного объяснить что это такое.

Но у него было кое-что получше учителя. Двадцать восемь лет одной жизни, потраченных на то, чтобы в мельчайших деталях разобраться, как работает энергия, возможность видеть ее и манипулировать с точнейшим контролем.

Проклятая энергия и Нен, конечно, не были одним и тем же. Но начинать с того, что уже знакомо, было разумнее, чем изобретать велосипед на пустом месте.

Первым делом он попытался просто найти её — тем же способом, каким когда-то, совсем маленьким, впервые нащупал в себе проклятую энергию. Тогда это было похоже на попытку услышать очень тихий звук в комнате, полной шума: нужно было не вслушиваться в звук, а убрать всё остальное.

Получилось быстрее, чем он ожидал. Возможно из-за уже успешно выполненного Тен в прошлом, но уже спустя десять минут концентрации он поймал ощущение вытекающей ауры из тела. Она циркулировала внутри и вырывалась наружу через специальные каналы, тем не менее не покидая определенного контура вокруг тела.

Дальше начались проблемы.

Раньше он мог одним усилием воли собрать проклятую энергию в точку размером с игольное ушко и удерживать её там сколько угодно — привычка, отточенная годами. Сейчас, стоило ему попытаться собрать новую энергию в горсть, она расползалась, как вода сквозь пальцы. Знание того, что нужно делать, не переходило автоматически в умение это делать.

Тен — Куроро упомянул это слово. Что-то вроде защитной техники. Исходя из этого Годжо попытался уплотнить вытекающую энергию вплотную приблизив ее к телу. Получилось не сразу, аура была гораздо более «текучей» чем ПЭ, из-за чего усилия по контролю были больше. Он пыхтел, сжимал зубы, задерживал дыхание, пока пот капал с кончика носа.

Спустя пять минут Годжо смог поддерживать Тен не отвлекаясь на контроль и даже понемногу двигаться. Спустя десять смог ходить и прыгать. Было выяснено, что Тен незначительно увеличивает физические параметры и значительно — защиту. Удар палкой по предплечью, который должен был оставить синяк, почти не ощущался. Сразу пронеслась мысль, что если направить весь объем ауры на какую-то конечность или место на теле. Годжо не замедлил выполнить.

Опытным путем было выяснено что подручными средствами пробить кожный покров не удается, минусом являлось то что пассивное усиление тела какое есть у каждого нен-пользователя сходит на нет, следовательно любая другая часть тела беззащитна. Он даже рискнул полоснуть себя ножом в месте концентрации — на коже осталась лишь белая царапина.

Тут же напрашивается идея направить не всю энергию в одну точку, а значительную часть, а остальная аура пускай служит пассивным усилителем.

Это требовало гораздо более тонкого контроля. Сатору не удавалось достичь приемлемого и полностью контролируемого распределения ауры целых полчаса. В остальном ожидания оправдались. Пассивное усиление осталось, кожный покров уже не был таким непробиваемым как получасом ранее, но всё ещё оставался крепче обычного.

В теле чувствовалась усталость, стало очевидно что тренировки по контролю ауры неплохо нагружают тело и Сатору потребуется гораздо больше есть чем прежде.

Если можно уплотнить ауру то можно и высвободить. Это не заняло много времени. Резкий толчок воздуха разметал окружающие Годжо листья. Нен плотным потоком вырывалась из тела. Растрата ауры, прежде незаметна при тренировке Тен стала по настоящему ощутимой. По его прикидкам, до полного истощения ауры он смог бы продержаться не дольше пары минут.

Сатору не терял время зря и поспешил проверить свои физические показатели. Удар по скале, прежде откалывающий часть примерно с голову взрослого человека, стал в три раза мощнее.

Попробовав по аналогии с Тен направить Нен в руку, Годжо ощутил неконтролируемую дрожь в руке. Мышцы заплясали под кожей, словно через них пропустили ток. Поспешив ударить, он подбежал к камню в 2 человеческих роста. По привычке из прошлой жизни, в момент замаха, тоненькие потоки ауры были направлены в левую ступню и правое плечо. В момент соприкосновения со скалой, Сатору высвободил энергию одним толчком.

БУМ!

Раздался оглушительный взрыв. Камень буквально распался пополам, а толстые трещины расползшиеся от места удара покрывали всю площадь скалы.

Сатору выдохнул, разглядывая расколотую скалу. Пыль ещё не осела, а тело уже сообщало неприятную новость: резерв практически пуст. Собственно, вот она, единственная настоящая проблема — не рука. С рукой, как выяснилось, вполне можно жить и воевать. Проблема была в объёме — и, судя по всему, объём этот не был приговором. Аура вела себя куда податливее проклятой энергии: росла от одной только практики и Сатору, чувствительный к подобному, мгновенно почувствовал незначительное, но все же увеличение.

Тут можно провести аналогию с мышцами, если тело чувствует, что не может справляться с нагрузками которые ты ему даешь, оно наращивает мышечную массу. По аналогии, стремительный рост обьема должен вскоре замедлиться или вовсе прекратиться и перейти в качество - глубину и плотность ауры. В прошлом мире все было не так. Врожденный потенциал определял все, и только исключительные гении и настоящие монстры вроде Ремена Сукуны могли быть Сильнейшими и без вереницы предков за спиной, эти исключения и подтверждали правило.

Конечно это предстояло проверить, но Сатору, опытный в плане использования сверхъестественной энергии, мог быть уверенным, что хотя бы часть гипотезы - правда.

Впрочем, пока что он вынужден был стремиться завершить любой бой с равным противником как можно быстрее, за один удар или, по крайней мере, серией разменов. Если в прошлом мире он мог себе позволить тратить резервы на что угодно ведрами, не испытывая никаких неудобств, тот тут нужно знать цену каждой капле энергии.

— Что это было?!

Курапика стремительно вылетел из-за деревьев, пока не оказался в паре метров от Сатору, и только там всё-таки затормозил, оглядывая его с ног до головы на предмет недостающих частей тела. Одной недосчитался. Убедившись, что все остальные части на месте, он перевёл взгляд на расколотую скалу — и явно не поверил тому, что увидел.

— Это... ты сделал?

— А то! Одним ударом! Я же говорил, что я Сильнейший. — Гордо улыбнувшийся Сатору тыкнул себя большим пальцем в грудь, качнулся, но устоял. — И вообще, ты смеешь сомневаться в своем братане?

Курапика скептически окинул взглядом шатающегося «братана» и произнес: — Сильнейшие не пытаются не упасть в обморок от истощения после удара по камню. Да и вообще с каких пор мы «братаны»?

Сатору рассмеялся и растрепал Курапике волосы.

— Мы преследуем общую цель, объединены общим горем и собираемся совершить умышленное убийство группы лиц. Если этого не достаточно, что бы стать чем-то больше чем друзья, то тогда нас следует классифицировать как организованную преступную группировку.

Курапика обречённо вздохнул.

___

Сатору вспомнил про свитки — те самые, что провалялись нетронутыми со вчерашнего дня. Развернул их один за другим. Большая часть текста и правда оказалась родословной — сухой перечень имён и дат, интересный разве что Курапике, да и то не сегодня. Но среди генеалогий нашлась рука другого автора: почерк мельче, торопливее, будто человек записывал это украдкой, между делом, для себя, а не для потомков.

Записи были обрывочными и местами противоречили друг другу — но общая картина всё же складывалась. Аура, если верить неизвестному Курута, была не даром избранных, а обычной жизненной силой, которой обладало каждое живое существо; Нен — просто техникой её осознанного использования. Осваивать её полагалось строго по порядку, начиная с четырёх основ: Тен, о котором Сатору уже знал со слов Куроро, — затем Дзецу, полное сокрытие энергии; Рен, её взрывной выброс наружу, и, наконец, Хацу — способность испускать ауру и использовать её для выполнения определённой функции.

В сущности, Хацу — способность, индивидуальная для каждого нэн-пользователя. Хорошее Хацу должно отражать характер своего обладателя; человек не сможет стать настоящим мастером Нэн, если будет только копировать чужие способности. Изучив свои наклонности, пользователь может выработать собственный подход к нэн, отражающий его личность, что впоследствии может стать уникальной техникой.

Дальше шло любопытнее. Склонность к определённому роду способностей — грубо говоря, к усилению собственного тела, созданию материи из ничего, изменению свойств самой ауры, призыву предметов, подчинению чужой воли или чему-то совсем нестандартному — определялась одним достоверным способом: стакан с водой, лист на поверхности воды и в общем то все. Тестируемый должен был использовать Рен на стакане с водой и исходя из изменений, определить свой тип Хацу.

Помимо своего типа, Нен-пользователь мог также использовать два соседних к нему с большей эффективностью чем остальные. Если упереться рогом, можно разработать способность противоречащую твоему типу Хацу, но за это нужно расплачиваться слабостью и большими потерями Нен. Однако, любую способность можно было улучшить с помощью системы Клятв и Ограничения.

Последняя пометка стоила автору, судя по нажиму пера, немалых раздумий. Способность можно было сделать заметно мощнее, наложив на её применение добровольное ограничение — поклясться, что будешь использовать её лишь при определённых условиях, и сдержать слово. Чем жёстче ограничение, тем сильнее становилась техника; тем страшнее, впрочем, была цена нарушения клятвы — судя по мрачности записи, расплатой служила сама способность, а если верить неразборчивой приписке на полях — порой и нечто большее.

По возвращению в деревню, Сатору поспешил определить свой тип. Положив руки на стакан, он начал использовать Рен. На первый взгляд ничего не изменилось. Лист не двигался, внезапно вода начала утекать из стакана. Годжо попробовал воду на вкус.

— Усиление и материализация значит...

С этим можно было работать, оставалось только придумать технику. Синий и Красный из его прошлой жизни не подходили — мало того, что для этого требовалось выделение, так еще и энергию они бы жрали как не в себя. К слову в книге было написано что своя техника, со все большим временем применения и большим количеством Клятв и Ограничений занимает свое место в ауре. То есть, на данный момент Сатору мог бы создать только одну технику. Очевидно, она должна закрывать его слабости и усиливать преимущества. Надо было поломать голову.

А пока, следует заниматься базой — физическими тренировками и базовыми тремя принципами.

Глава 3. Копье и Щит

Скала разлетелась каменной крошкой.

Сатору стоял на вершине холма, тяжело дыша. Тело мелко дрожало. Из культи всё ещё торчал остывающий чёрный шип длиной с метр — остаток только что высвобожденной силы. Там, где три секунды назад возвышалась каменная башня метров пятнадцати, теперь оседал столб пыли. Верхняя половина скалы превратилась в мелкую крошку, разлетевшуюся на двадцать метров. Нижняя, покорёженная и оплавленная по краям, медленно расползалась трещинами вниз.

— …твою ж, — только и смог выдавить Годжо, опускаясь на одно колено.

Резерв ауры был на нуле. Копьё в культе мигнуло и с тихим шипением втянулось обратно, теряя форму. Следующие двенадцать часов ему предстояло провести самым обычным, никчёмным образом — без единой капли Нен.

Стоило того? Определённо. За месяц он проделывал это трижды — и каждый раз удар выходил мощнее предыдущего. Тело привыкало, аура густела, а число трещин на окрестных скалах говорило само за себя.

Месяц тренировок пролетел быстро.

Сатору считал что обладает определённым талантом в управлении Нен. Всего месяц потребовался чтобы он смог держать активный Рен на протяжении 20 минут, пусть и обливаясь потом от перенапряжения. И всего неделя что бы идеально освоить Дзецу.

Любой Нен-пользователь после открытия ауры становится чувствительным к Нен, из-за чего умение скрывать свою ауру и присутствие давало серьезное преимущество в нанесении первого удара. Наглядный пример - с помощью такой техники Кендзяку смог его запечатать в прошлом.

Годжо мог входить в состояние Дзецу бесшовно и мгновенно, только по желанию. Хоть пока он и не имел возможности сравнить себя с другим Нен-пользователем из этого мира, он был уверен что в плане таланта находиться в высшей лиге. В конце концов даже Куроро подтвердил это.

За этот месяц он наконец-то придумал свою технику. Перебрав множество вариантов, он остановился на том, который устранял его текущий недостаток - потерю левой руки.

Рука была срублена не полностью, а лишь чуть выше локтя.

Его тип Хацу - Усиление и Материализация. Он не собирался делать эту технику универсальной и подходящей ко все возможным ситуациям, это же не основа его боевой мощи. Простая и удобная техника связанная небольшим количеством клятв - вот в чем суть.

Годжо назвал ее просто и понятно - Копье и Щит. Из культи выходил черный металлический отросток, который имел некое подобие заточки и обладал проникающим свойством. Сатору мог его удлинять и уменьшать совершенно свободно, но чем дальше от тела - тем выше расход ауры.

В сущности, название немного врало. До принесения клятв - этот отросток мог принимать совершенно любую, угодную владельцу форму. Но после - только две.

Клятв было несколько:

- Я клянусь, что моя техника может принимать только две формы: Копье и Щит.

- Я клянусь, что я могу удлинять отросток только в пределах метра от себя.

- Я клянусь, что форма будет сменяться только при вербальном произношении формы и сложении мудры Тигр.

- Я клянусь, что если я направлю всю свою свободную ауру в технику, ее мощь увеличиться в три раза, но взамен я не смогу использовать Нен двенадцать часов.

Просто и сердито. Самое то для нынешней ситуации.

В процессе тестов, было выяснено что поддержание техники расходует примерно 3 процента текущей ауры в минуту пассивно. Если же направить Нен или удлинить, расходы существенно возрастут.

Испытания Копья значительно уменьшили количество скал возле горного хребта. Опытным путем было выяснено, что в пассивном состоянии, боевая мощь копья примерно в 1,5 раза сильнее его правой руки. Если же направить Нен с целью усиления или закрутить и высвободить ауру подобно Рен, удар получался действительно мощным.

Щит же выглядел как простой каплевидный нарост, чёрный и гладкий, будто отполированный обсидиан. Он мог увеличиваться в размерах — от компактной пластины, прикрывающей одну культю, до полноценного выпуклого щита в половину человеческого роста, способного закрыть Годжо целиком, если требовалось пересидеть по-настоящему серьёзный удар.

Разница между двумя формами обнаружилась быстро и неприятно. Копьё расходовало ауру пропорционально длине и приложенной силе, Щит же жрал её пропорционально тому, сколько энергии приходилось поглощать снаружи. Первый по-настоящему сильный удар кабаньей туши, направленной точно в раскрытый Щит с разбегу, обошёлся Годжо в добрую пятую часть текущего резерва — притом что зверь всего лишь ушиб бы его, не будь техники вовсе. Разница оказалась в жёсткости: материал не гнулся и не пружинил, а значит, вся кинетика удара конвертировалась в чистый расход ауры.

Что бы не дать Курапике заскучать, Сатору нагружал его тренировками физо. Бег, отжимания, бёрпи и тд. Даже соорудил перекладину. Открывать ему ауру Годжо боялся, ведь его собственная аура открылась только на грани жизни и смерти, а Курапикой рисковать было не кстати. Впрочем, он и сам все понимал. Сатору пообещал, что как только найдется подходящий учитель, аура будет открыта.

Учитель требовался не только Курапике, но и ему. Пусть и за прошедшее время он смог открыть наполнение аурой предметов, чтобы увеличивать прочность и пробивную силу, систематизированный подход все равно требовался.

Из этого следовал вывод. Из деревни пора было уходить. Она конечно дала недолгий срок спокойной и мирной жизни, но никаких перспектив дать им не могла.

С деревенскими попрощались быстро. Старая Метта, у которой они брали крупу все три месяца, сунула Курапике в руки свёрток вяленой рыбы и долго держала его за плечи, ничего не говоря, — Метта потеряла двух сыновей на памяти жителей ещё до их появления и, кажется, узнавала в этом мальчике собственное горе куда лучше, чем хотела бы. Староста вручил письмо к своему шурину в Дорсене — «на всякий случай, мало ли что» — и карту, нарисованную от руки, безнадёжно устаревшую, судя по тому, как на ней был подписан брод, который, по словам самого старосты, размыло весной три года назад.

— Идите на восток, к Дорсену. Оттуда торговый тракт до самого Лорелла. Больше деревень по дороге я не знаю, а в городе хоть какая-то защита от бродяг найдётся. — Напутствовал староста.

Годжо поблагодарил и не стал уточнять, что бродяги — последнее, чего он теперь опасался.

Настоящей сложностью было уговорить Курапику переодеться. Его клановый камон был слишком приметен и мог привлечь охотников за глазами клана Курута. Но вскоре он отступил под доводами логики и вопросами безопасности.

___

Дорога до Дорсена заняла двенадцать дней.

Первые несколько дались тяжелее, чем оба ожидали. Годжо, при всей своей адаптивности, обнаружил, что нести рюкзак с одной рукой — задача не столько физическая, сколько инженерная: неправильно затянутый ремень за час набивал такую мозоль на плече, что хотелось откусить себе вторую руку заодно, лишь бы избавиться от асимметрии.

Дни складывались в рутину: подъём, каша, дорога, привал, тренировка, дорога, костёр, дежурство, сон. Рутина не мешала им ссориться — в основном из-за глупых шуток и бесконечной болтовни Годжо, который пытался скрасить скуку и разговорить Курапику.

Дорсен встретил их шумом рынка, запахом свежего хлеба и совершенно новым для обоих ощущением — толпой людей, ни один из которых не знал, кто они такие и что с ними случилось. После деревни, где каждый взгляд был взглядом жалости, эта анонимность ощущалась почти как отпуск.

Дорсен был несравненно больше их прошлой деревни и вполне мог претендовать на звание небольшого городка, что важнее - здесь была железнодорожная станция. Тут они смогли приобрести одежду, пополнить запас еды и купить билет до Глэм-Газ Ленда. Почему именно до туда? Все просто - это был крупнейший город в окрестностях, а чем больше город - тем больше шанс найти других Нен-пользователей, согласных их обучить.

Кстати об Нен-пользователях. Одного они встретили. Во время ужина на нижнем этаже чего-то вроде недорого отеля и таверны, за одним из столов сидел мужик, предлагавший всем желающим сыграть в кости. Из примечательного, он ощущался как слабый Нен-пользователь.

По-началу его игра не вызывала вопросов, выигрывал то он, то соперник, но как только ставки повышались, что-то заставляло кости двигаться неестественно в такт движению его правой руки. Пожелав увидеть - что именно, Сатору инстинктивно направил ауру в глаза. Белая тонкая нить тянулась от руки мужчины к кости.

Подождав, пока очередная жертва проиграет банк и с яростью вскочит из-за стола, Годжо занял его место.

— О, такой малец желает сыграть?

— В игре решает не возраст, а удача, тебе ли это не знать? — С этими словами Сатору положил на стол сто тысяч дженни.

— Что ж, хозяин - барин — он выдвинул аналогичную сумму, — Бросай первым.

— Хорошо.

Он встряхнул стаканчик и бросил кости на стол. Кости замерли — 5 и 6. Неплохой результат. Мужик хмыкнул и взял стаканчик в свою очередь. Когда он тряс рукой, Годжо снова увидел тонкую белую нить ауры, скользнувшую к игральным костям. На стол выпали 6 и 6. Глаза мужика блеснули почти незаметно.

— Кажется, удача сегодня на моей стороне, парень, — он потянулся к деньгам.

— Я бы не был так уверен, — Годжо перехватил его руку за запястье. Хватка была не сильной, но мужик замер. — Белая нить из ауры. Ты её видишь, потому что сам — Нен-пользователь. И я её вижу.

На этих словах Курапика напрягся за соседним столом, но Годжо едва заметно качнул головой — не вмешивайся.

Мужик медленно убрал руку от денег. Его лицо утратило пьяную расслабленность, сменившись холодным, оценивающим выражением.

— Гё, значит, умеешь использовать. И кто же тебя учил? — Сатору понял что это название техники которую он применил.

— Никто. Сам научился.

— Сам? — мужик прищурился. — Открыл ауру сам, Гё освоил сам, да ещё и без учителя жив до сих пор. Либо врёшь, либо очень везучий ублюдок.

— Второе, — Годжо выпустил его руку и откинулся на спинку стула. — Я здесь не для того, чтобы сдавать тебя местным. Мне нужна информация.

Мужик не торопился отвечать. Он собрал деньги со стола, но свои сто тысяч подвинул обратно к Годжо.

— Допустим. Что за информация?

— Мы едем Глэм Газ Лэнд, по пути есть другие пользователи Нен? Учителя, школы, гильдии — что угодно.

Мужик усмехнулся, но как-то криво, будто вспомнил что-то не очень приятное.

— Слушай, малец. То, что ты выжил после самостоятельного открытия, — это, конечно, впечатляет. Но ты, похоже, вообще не понимаешь, куда суёшься. Я — никто. Мелкий шулер с паршивым Хацу, который позволяет двигать кости на сантиметр. Меня даже в Хантерскую Ассоциацию не взяли бы — экзамен провалил трижды. А ты спрашиваешь меня про учителей?

— И всё же, — Годжо не сбавлял напора.

— В Лорелле, это по пути, есть старый дантист. Бывший Хантер. Берёт за обучение дорого, но если докажешь, что не пустышка, может и скидку сделать. Спроси доктора Линча на Медной улице. Только не говори, что от меня.

— Почему?

— Потому что я должен ему триста тысяч, — мужик скривился. — И он до сих пор помнит.

Годжо усмехнулся, забирая со стола свои сто тысяч и отделяя от них пятьдесят — плата за информацию.

— Эй, парень, — окликнул его мужик, когда они уже встали уходить. — Тебе никогда не говорили, что у тебя странные глаза?

Годжо обернулся через плечо:

— Говорили.

В поезде Курапика долго молчал, глядя в окно на проплывающий пейзаж — горы и редкие перелески сменились равниной, а ближе к вечеру — бескрайними полями, уходящими за горизонт. Вагон мягко покачивало, где-то в соседнем купе спорили о ценах на зерно, и сквозь шум колёс доносились обрывки чужих разговоров.

— Тот человек, в таверне, — наконец заговорил Курапика. — Он ведь жульничал. Ты мог просто разоблачить его. Зачем было платить?

— Потому что информация дороже денег, — Годжо откинулся на спинку сиденья, закинув ногу на ногу. — И потому что он не сделал нам ничего плохого. Ну, жулик. Своим умом зарабатывает, никого не убивает. Если бы я разоблачил его, толпа бы его просто разорвала. А так — мы получили важный адрес. Бывший Хантер — это интересно. Даже если он действительно просто старый дантист, он наверняка знает то, чего не знает уличный шулер. Как минимум — как открывать ауру так, чтобы человек не сдох.

Курапика кивнул, возвращаясь взглядом к окну. Солнце уже садилось, окрашивая поля в золотой и багряный.

— Ты думаешь, это правда? Что в Глэм-Газ Ленде мы найдём учителей?

— Я думаю, — Годжо помедлил, — что там мы найдём либо учителей, либо тех, кто приведёт нас к учителям. Либо тех, кто захочет нас убить. Любой из этих вариантов продвинет нас дальше, чем сидение в деревне.

— Ты говоришь это так, будто тебя устраивает третий вариант.

— Меня устраивает любой вариант, в котором я становлюсь сильнее, — Годжо повернул голову к Курапике, парень почувствовал тяжесть его взгляда. — Я не планирую умирать. Но если кто-то попытается меня убить — это значит, что он покажет мне, чему ещё стоит научиться. А я учусь быстро.

___

Лорелл встретил их дымным смогом и грязным воздухом — город был старым, промышленным, далеко не таким уютным, как Дорсен. Улицы здесь мостили булыжником ещё лет сто назад, и с тех пор, казалось, не обновляли ни разу. Трамвайная линия тянулась вдоль центрального проспекта, дребезжа на поворотах так, что закладывало уши.

Медную улицу нашли не сразу. Она оказалась не улицей даже, а кривым переулком, зажатым между складом кожевенной фабрики и обшарпанным доходным домом. Вывеска над нужной дверью гласила: «Д-р Линч. Зубоврачебный кабинет. Консультации».

Звонок над дверью тренькнул сипло. Приёмная была крохотной — три стула вдоль стены, стол со стеклянной столешницей, под которой желтели чьи-то древние снимки челюстей, и застеклённый шкаф с инструментами. За столом никого не было, но из глубины коридора доносилось мерное жужжание бормашины и чьё-то приглушённое мычание.

— Подождите, — раздался глухой голос из-за двери. — Десять минут.

Годжо опустился на стул, вытянув ноги. Курапика сел рядом, но остался собранным — спина прямая, руки на коленях, взгляд на двери.

Через четверть часа дверь открылась, и оттуда вышел мужчина лет сорока с распухшей щекой и мутным взглядом. Следом показался и доктор.

Линч оказался старше, чем ожидал Годжо, — лет шестьдесят пять, если не семьдесят. Сухощавый, с залысинами, с совершенно белыми кустистыми бровями. Одет в несвежий костюм-тройку, поверх которого был накинут врачебный халат. Пальцы длинные, сухие, с идеально обработанными ногтями.

Он проводил пациента взглядом, потом перевёл глаза на посетителей.

— Вы не похожи на тех, кто мучается от зубной боли, — констатировал Линч. Голос у него был сухой, с лёгкой хрипотцой. — И не на обычных пациентов. Что нужно?

— Информация, — сказал Годжо. — Нам сказали, вы бывший Хантер.

— Кто сказал?

— Мелкий шулер в Дорсене. Просил не называть его имени, потому что должен вам триста тысяч.

Линч помолчал, потом издал короткий смешок — больше похожий на выдох.

— Кессель. Жив, значит. Ладно, проходите.

Он развернулся и пошёл вглубь коридора, не оглядываясь. Годжо и Курапика последовали за ним.

Кабинет оказался просторнее, чем можно было ожидать. Кресло для пациентов, бормашина на массивной ноге, полки с медицинскими книгами — и стеклянная витрина с бабочками. Десятки бабочек под стеклом, наколотых на булавки, с бирками на незнакомом языке.

— Хобби, — бросил Линч, заметив взгляд Курапики. — Садитесь.

Он указал на два стула возле стены, а сам опустился во вращающееся кресло, снял халат, аккуратно сложил его на край стола.

— Значит, информация. Вы ведь не просто так искали именно Хантера. Ты знаешь про Нен, — он смотрел на Годжо.

— Знаю. И он знает. Но его аура ещё не открыта. Я открыл свою сам, на грани смерти. Повторять этот метод на нём не хочу — слишком большой риск. Мне сказали, есть способ открыть ауру безопасно. Вы этот способ знаете. Назовите цену.

— Открытие пор ауры у другого человека называется «атакой Нен» в миниатюре, — начал он без долгих предисловий. — Ты посылаешь свою ауру в тело ученика, и она, как игла, пробивает блок, удерживающий жизненную энергию внутри. Если перестараться — человек умирает. Если не доработать — поры закрываются обратно, и никакого эффекта. Если сделать грубо — можно повредить сёко, каналы Нен, так, что он навсегда останется калекой в плане Нен.

— Я это уже понял, — перебил Годжо. — Мне нужно знать, как сделать правильно.

— Правильно — это медленно, — Линч говорил ровно, словно зачитывал инструкцию. —Ты должен не пробить блок, а просочиться сквозь него, как вода сквозь песок. Для этого нужно уметь использовать Кен — продвинутую технику Нен, и умение чувствовать ауру ученика так же ясно, как свою. Направляешь тонкий поток в точку чуть ниже пупка — это Танден, центр ауры. Затем ведёшь вверх, к плечам, и мягко расширяешь, пока поры по всему телу не откроются сами. Весь процесс занимает от двух до шести часов, зависит от чувствительности ученика. После этого ученик должен немедленно начать практиковать Тэн, иначе истечёт энергией за несколько минут. Ты сам через это прошёл, только у тебя был шоковый метод. А здесь — контролируемый.

Он сделал паузу.

— Цена вопроса — сто пятьдесят тысяч дженни. В стоимость входит объяснение и демонстрация техники на учебном пособии.

Годжо выложил деньги на стол без торга.

Линч пересчитал купюры, спрятал их в ящик стола и поднялся.

— Учебное пособие сидит в подвале. Одну минуту.

Он вышел и вернулся с небольшой клеткой. Внутри сидел тощий серый крыс.

— У животных тоже есть аура, — пояснил он, ставя клетку на стол. — Слабая, едва заметная, но принцип тот же. Смотри.

Он открыл клетку, взял крысу в ладонь. Зверёк замер, не вырывался. Линч прикрыл глаза. Годжо переключил зрение на Гё и увидел, как аура старика — тусклого синеватого оттенка — потекла к ладони, собираясь в одной точке на кончике указательного пальца. Тонкая нить протянулась к брюшку крысы и исчезла под шерстью.

— Я нашёл Танден, — тихо произнёс Линч. — Теперь веду вверх, медленно. Не толкать, не давить — направлять. Крыса не понимает, что происходит, но её тело понимает. Аура сама знает, куда течь. Моя задача — только показать путь.

Прошло около минуты. Крыса вдруг выгнулась дугой, и её тело окутало слабое, дрожащее сияние — бледное, едва различимое даже под Гё. Линч тут же убрал палец. Крыса судорожно дышала, но была жива. Сияние продержалось секунд десять и погасло — зверёк истёк аурой, потому что не умел применять Тэн.

— С людьми то же самое, — Линч убрал крысу обратно в клетку и поставил перед ней блюдце с водой. — Только ученик должен сразу после открытия начать держать Тэн. Ты должен будешь объяснить ему, что это такое, и заставить удерживать ауру вокруг тела, пока она не стабилизируется. Обычно на это уходит час-два. Всё это время ты должен быть рядом и контролировать процесс. Если у него начнётся отток — снова направляешь свою ауру и мягко закрываешь поры, чтобы он не умер. Понял?

— Понял, — кивнул Годжо.

— Теперь важное, — Линч поднял палец. — Ты самоучка. Это значит, что у тебя, скорее всего, паршивый контроль на тонких операциях. Открыть ауру другому человеку — это уровень мастера, а не новичка. Если попытаешься сделать это сейчас, ты убьёшь мальчика с вероятностью процентов восемьдесят. Тебе нужно тренироваться. Каждый день в течение двух-трёх недель практикуешь концентрацию ауры на кончике пальца — собираешь её в точку размером с игольное ушко и удерживаешь так по часу. Когда сможешь делать это, не отвлекаясь и без колебаний плотности, — тогда попробуешь на человеке. Не раньше.

Годжо выслушал молча, потом кивнул.

— Ясно. Что ещё? Тип ауры — как определить свой?

Линч пожал плечами:

— Тест с водой и листиком. Стакан с водой, кладёшь в него лист, концентрируешь ауру вокруг стакана. Если объём увеличивается — ты Усилитель. Вода меняет цвет — Эмиттер. Вкус меняется — Трансмутер. Примеси, осадок, кристаллы — Материализатор. Лист двигается или меняет форму — Манипулятор. Вода не реагирует, но лист сохнет, гниёт, прорастает — Специалист. Это базовый тест, придуманный ещё в начале эпохи. Точность процентов девяносто.

— У меня уже есть готовая техника, — сказал Годжо. — Усиление и Материализация.

Линч замер. Потом медленно перевёл взгляд на культю.

— Покажешь?

Годжо активировал Копьё. Чёрный обсидиановый клинок выскользнул из культи, удлинившись на полметра. Линч подошёл ближе, прищурился. Протянул палец и коснулся поверхности копья.

— Материализация чистая, структура жёсткая, без зазоров, — констатировал он. — Плюс Усиление. Парень, обычно люди тратят полгода, чтобы создать что-то подобное. Ты сделал это за месяц без учителя и с одной рукой.

— Повезло, — пожал плечами Годжо, убирая копьё.

— Это не везение, — Линч отошёл к витрине с бабочками, задумавшись. — Ладно, — сказал он наконец. — У меня есть для тебя ещё кое-что. Не входит в пакет, но отдам бесплатно — из чистого научного интереса.

Он выдвинул ящик стола, достал старый блокнот в кожаной обложке и протянул Годжо.

— Это дневник одного моего знакомого. Он был Хантером-одиночкой, погиб лет двадцать назад. В дневнике описаны его наблюдения за техниками, которые он встречал в боях. Ничего сверхсекретного, но есть неплохие разборы продвинутых техник — Ко, Ин, Эн, Рю. То, чему обычно учат наставники. Раз уж ты самоучка — изучи. Может, спасёт тебе жизнь когда-нибудь.

Годжо взял блокнот, пролистал — страницы исписаны убористым почерком, с диаграммами и схемами.

— Спасибо.

— Не благодари, — Линч махнул рукой. — Просто не сдохни раньше времени. А теперь — уходите. У меня через двадцать минут пациент с флюсом, и он не оценит, если я буду обсуждать Нен вместо того, чтобы лечить ему зуб.

Глава 4. Джон Доу

Поезд взвизгнул тормозами и замер у платформы без четверти полночь. Глэм-Газ Ленд ударил в лицо шумом и светом прежде, чем показал себя: неоновые вывески и рекламные баннеры. Воздух был плотным, использованным, и после горного ветра Медвежьего Лога дышать им было почти физически тяжело.

Годжо прижался плечом к раме окна тамбура и смотрел, как за стеклом проезжают фонари. Электрические, через равные промежутки, ни одного не мигает. Трамвайные провода расчерчивали небо чёрными нитями. Кирпичные дома в пять этажей стояли плотно, окно к окну, и в половине из них горел свет — люди не спали в полночь просто потому, что могли себе это позволить. Чем-то город напоминал Лос-Анджелес, такая же репутация столицы развлечений и наверняка такая же внушительная и полная грехов теневая часть города.

Он вспомнил Токио. Вспомнил как впервые после трёх недель на задании в глухой префектуре вышел из вагона на Синдзюку и на секунду завис, будто мозг отказывался верить, что деревня и мегаполис существуют в одной стране. Тогда это казалось нормой: столица бежит вперёд, окраина плетётся позади, так было заведено всегда и везде. Здесь разница резала глаза сильнее. От Дорсена до Лорелла они тряслись почти сутки в вагоне с деревянными лавками, а до этого двенадцать дней шли пешком от Медвежьего Лога — и вот, пожалуйста, через несколько часов после Лорелла они вышли на перрон города, где под потолком гудели лампы, а не масляные фитили. Прогресс здесь мчался с таким ускорением, что двенадцать лет, прожитых Годжо в этом мире, оказались, судя по всему, самым его медленным, застойным периодом.

— Пойдём, — сказал он вслух, поправляя рюкзак на здоровом плече. — Судя по всему, ночевать в тамбуре проводник не разрешит.

Вокзал встретил их сводчатыми потолками, закопчёнными до однородной серости, и полом из шестигранной плитки, местами выщербленной и залитой цементом. Слева дремал чистильщик обуви, накрыв лицо газетой; трое мужиков допивали пиво на перевёрнутом ящике, вполголоса разбирая какой-то футбольный матч. У выхода мальчишка лет десяти надрывался, размахивая пачкой газет:

— Пятая жертва Давильщика! Полиция бессильна! Читайте подробности!

Курапика замер у афишной тумбы — массивной, обклеенной слоями так, что старые афиши проглядывали сквозь прорехи в новых. Свежий плакат «Великого Моритонио» перекрывал давно отгремевший оперный концерт: подтёки клея, пузыри на бумаге, дешёвая типографская краска, но нарисовано было с явной претензией на лоск — человек, шагающий босиком по остриям штырей, витающих в воздухе.

— Хождение по летающим клинкам, — прочёл Курапика вслух. — Босиком по остриям. Трюкач?

— Или Нен-пользователь. — Годжо прищурился на плакат. — Обычный человек так не ходит, если ему не всё равно, останется он без ступней или нет.

Рядом желтела та самая листовка, из-за которой мальчишка драл горло: «Внимание! Полиция разыскивает преступника. Жертвы найдены с многочисленными переломами, тела буквально раздавлены. Не выходите на улицу в одиночку в тёмное время суток».

— Думаешь, это связано? — тихо спросил Курапика, не оборачиваясь от тумбы.

— В городе, где выступает цирк с сильным Нен-пользователем, кто-то методично давит людей в лепёшку. — Годжо пожал плечами. — Может, совпадение. Но я бы не поставил на это ни дженни. Пошли, надо найти ночлег, у меня уже глаза слипаются, а завтра будет длинный день.

Гостиницу нашли через два квартала — трёхэтажное здание неопределённого, серовато-зелёного цвета, с вывеской «Пансион Фоге» (когда-то, судя по остаткам краски, здесь было написано «Фогель», но город забрал у неё две буквы). В вестибюле было тепло и душно, у дальней стены тикали напольные часы с треснувшим циферблатом. За стойкой сидел мужчина лет пятидесяти в вязаном жилете и спросил их, не поднимая глаз.

— Номер на двоих?

— На неделю.

— Двадцать тысяч четыреста дженни. Горячая вода с шести до восьми утра, дальше только холодная. Не оставляйте бумагу на абажуре, лампа греется. Уборная в конце коридора. — Он подвинул к ним ключ и вернулся к газете. На развороте виднелся заголовок крупнее прочих: «Пятая жертва Давильщика: полиция разводит руками».

Сатору невольно поморщился от цены: покупка информации высосала все оставленные в наследство Курапике средства, за что ему было немного стыдно. Нужно было озаботиться заработком.

Комната оказалась узкой, с окном во двор-колодец: две железные кровати с провисшими сетками, тумбочка между ними, шкаф с рассохшейся дверцей. Над одной из кроватей темнело пятно сырости, до странности похожее на карту какого-то несуществующего континента — если приглядеться, там даже угадывался залив. Годжо дёрнул раму окна — оно открылось с протяжным, недовольным скрипом — и упал на кровать не разуваясь. Пружины отозвались стоном.

— Уютно, — оценил он. — Крысы, кажется, не бегают.

Курапика сел на вторую кровать, аккуратно, будто примеряясь, положил ладони на колени.

— Есть хочется.

— Внизу забегаловка, я видел пока шли. Лапша, рис, мясо на шпажках. Там так готовят, что я чуть не потерял управление ногами и не свернул туда вместо отеля.

— Мы не знаем цен.

— Значит, узнаем, — Годжо сел, потянулся. — Если дорого — развернёмся с достоинством. Пошли, а то заснёшь голодным и будешь потом всю ночь ворчать во сне.

Забегаловка оказалась дешёвой: мелом на грифельной доске значилось «рамен с мясом — 1200», на плите что-то шипело и потрескивало. Ели молча, стоя у высокого столика — сидячих мест было три, и все заняты. Обратно к гостинице пошли через парк, потому что дорога через него была короче на добрых десять минут, а ноги после дня в дороге предательски гудели у обоих.

Парк оказался старым, заложенным лет семьдесят назад, когда этот район считался окраинным и зелёным, а теперь зажатым между панельными домами и автозаправкой. Фонари горели через один — в остальных были разбиты лампочки, и осколки хрустели под ногами. В центре темнел пруд, затянутый ряской так плотно, что вода казалась зелёным ковром; на берегу валялся перевёрнутый велосипед без заднего колеса.

Годжо шёл, засунув единственную руку в карман, и думал не столько о парке, сколько о завтрашнем дне — где искать учителей, сколько денег осталось, стоит ли попробовать азартные игры чтобы подзаработать. Он не заметил опасность сразу.

Курапика заметил первым. Он шёл на шаг позади и вдруг остановился, глядя на дерево метрах в десяти справа.

— Там кто-то стоит.

От ствола отделилась тень — высокая, сутулая. Блеснули пуговицы плаща, край цилиндра. Человек вышел на дорожку и остановился под единственным целым фонарём, так что свет упал прямо на его лицо — обычный нос, обычный рот, светлые брови, гладко выбритый подбородок, черты настолько усреднённые, что взгляд соскальзывал с них, не находя, за что зацепиться. Только глаза выделялись: маленькие, глубоко посаженные, они непрерывно ощупывали обоих мальчишек с головы до ног. В правой руке он держал колоду карт, левая перебирала края, как чётки в руках у человека, который давно перестал молиться и просто не может отучиться от привычки.

— Вы не местные, — произнёс он вместо приветствия, голосом спокойным, почти ласковым. — Я знаю всех, кто живёт в этом районе. Вас не знаю. Туристы? Проездом?

— Проездом, — ответил Годжо. Аура уже приливала к культе, но он держал её в узде, не желая раскрываться раньше времени.

— Жаль, я люблю знакомиться с новыми людьми. — Он вытащил карту из колоды, повертел в пальцах — дама пик. — Меня зовут Джон Доу. Я, знаете ли, своего рода коллекционер.

— Монет? Марок? — спросил Годжо, медленно смещаясь влево, чтобы закрыть Курапику корпусом.

— Лиц. — Доу улыбнулся мелкими, острыми, будто грызуньими зубами. — У вас, например, очень красивые и молодые лица. Очень интересно как они будут искажаться от боли.

Курапика не ответил. Только пальцы сжались в кулаки.

— Ты ошибся, стремный педофил, — сказал он, активируя Копьё. Чёрный клинок выскользнул из культи с тихим влажным шорохом, удлиняясь на полметра. — Наши лица мы не продаем, они слишком красивые.

— Нен, — констатировал Доу, глядя на клинок без всякого удивления. — Уличный мальчишка с открытым Нен. Кто учил?

— Какая разница.

— Действительно. Труп не нуждается в биографии.

Он бросил карту — не ту, что держал в пальцах, а другую, выхваченную из колоды быстрее, чем Годжо успел уследить взглядом, — и она полетела дугой, заходя слева, прямо на Курапику. Годжо разрубил её Копьём на подлёте, но тут же в воздухе оказались вторая и третья: одна в корпус, другая под ноги.

Он ушёл перекатом, утягивая Курапику за собой — схватил за шиворот и дёрнул вниз. Карты прошли над головой, срезав несколько веток с ближайшего дерева; листья посыпались медленным дождём.

— Быстро, — оценил Доу, делая шаг вперёд. — Рефлексы не детские.

Годжо ударил первым, без замаха, снизу вверх, целя в подбородок. Доу отклонился, пропустив остриё в сантиметре от лица, и ответил не картой, а кулаком, укутанным аурой. Удар пришёлся в плечо, развернул корпус, и Годжо отлетел на скамейку — дерево треснуло под весом.

— Хорошая техника, — Доу говорил спокойно, будто зачитывал материал урока. — Но объём ауры маленький, и ты не знаешь, что такое Кен.

Годжо поднялся, сплюнул кровь с разбитой губы. Плечо ныло, но рука двигалась. Резерв уже подтаял на четверть — два попадания, блок, маневрирование, всё это стоило дороже, чем он рассчитывал.

— Курапика, — бросил он, не оборачиваясь, — когда скажу — беги в гостиницу. Не спорь со мной сейчас.

— Я не побегу.

— Я тебя прошу.

— Я сказал — нет.

Доу рассмеялся.

— Трогательная сцена. Но сейчас не время для сантиментов.

Он вскинул руку — и воздух начал густеть, тягуче, вязко, будто само пространство сворачивалось в кисель. Давление нарастало со всех сторон, прижимая руки к телу.

Магнетизм. Карты были отвлекающим манёвром; настоящая сила давила на кости изнутри, как гидравлический пресс. Годжо чувствовал, как собственная аура, которую он держал вокруг тела, начинает проседать под чужим весом. Ещё немного — и она схлопнется, а следом схлопнутся и рёбра.

Он активировал Щит. Чёрный обсидиан развернулся куполом, и сразу стало легче — но ненамного: давление никуда не исчезло, оно просто нашло другую форму, и теперь Щит принимал на себя тонны невидимого веса, гудя от напряжения.

— А ты крепкий, — заметил Доу, подходя ближе. — Обычно не трачу эту технику на детей. Знаешь я люблю давить людей. Смотреть на их полные отчаяния лица. Они молят о пощаде, кричат и брыкаются. Именно в этот момент у них проскальзывает понимание — как важна жизнь и как глупо они растрачивали ее до сих пор.

Годжо не ответил — челюсти свело так, что скрипели зубы. По обсидиану побежала сеть трещин, каждая отдавалась острой болью в культе. Резерв таял стремительно; ещё минута, и он выдохнется полностью.

—Ты бы знал — какой экстаз наблюдать, как из их глаз постепенно уходит надежда на спасение и в конце концов — жизнь. А потом я люблю срезать их лицо. — Доу рассмеялся — И надевать на себя, представляя, что я такой как они. Невежда.

Курапика, распластанный на земле дальше от эпицентра, где давление ощущалось слабее, нашарил пальцами обломок кирпича у бордюра. Холодный, тяжёлый. Прикинул вес — тело едва слушалось, бросок не мог быть сильным, но мог быть точным.

Кирпич описал короткую дугу и врезался Доу в висок. Тот дёрнулся — не столько от боли, сколько от неожиданности, и на одну короткую секунду концентрация дала трещину, а с ней ослабло и давление.

Годжо рванул вперёд, меняя Щит на Копьё прямо в движении — приём, который он месяц вбивал в мышцы и который всё ещё давался через силу. Клинок метнулся в корпус, но Доу уже опомнился и отклонился; остриё прошло по касательной, распоров плащ и оставив неглубокую рану на боку. Кровь потекла по рёбрам, а Доу даже не поморщился.

— Камнем, — произнёс он, отступая на шаг и зажимая рану ладонью. Он выглядел по-настоящему потрясённым. — Мальчишка без ауры бросил в меня камнем, а ты этим воспользовался. Неплохо. Очень неплохо для самоучки.

Улыбка стала шире.

— В другой раз.

Он развернулся и ушёл в темноту — не побежал, не исчез, просто зашагал прочь, как человек, у которого закончилась прогулка и пора домой. На асфальте остались только капли крови, тёмные и вязкие в свете фонаря.

Курапика подбежал, подставил плечо.

— Живой?

— Почти. Дай отдышаться.

Он привалился к дереву, чувствуя, как резерв пульсирует на самом дне — процентов пятнадцать, не больше. Копьё втянулось само, без команды. Курапика прижал к его плечу тряпку, оторванную от подкладки собственной куртки, не спрашивая разрешения.

Пока они шли обратно, тряпка на плече быстро намокала, а Годжо молчал — не потому, что нечего было сказать, а потому что впервые за долгое время слова показались ему лишними. Доу не бросился их убивать сразу, хотя мог. Он играл, как играет кошка с придушенной, но ещё живой мышью, — и это пугало сильнее прямой угрозы. Такой человек не остановится, наткнувшись на отказ. Он просто вернётся с другой стороны.

В номере Годжо рухнул на кровать не разуваясь. Курапика запер дверь, задёрнул занавеску, сел на стул спиной к стене с железным прутом в руках — запасным шпингалетом, подобранным на лестнице у двери в подвал.

— Спи. Я посторожу.

— Через два часа поменяемся.

— Спи, — повторил Курапика тверже. — С такой рукой ты первым не встанешь.

Годжо хотел возразить, но веки уже налились свинцом, и сон забрал его раньше, чем он придумал достойный ответ.

Проснулся он в семь утра от того, что Курапика ставил на тумбочку бумажный стаканчик с чаем.

— В ларьке внизу. Там же булочки с бобовой пастой, я взял три.

Годжо сел, поморщился — плечо всё ещё ныло, — взял стаканчик. Чай был сладким и обжигающе горячим. За окном дребезжал трамвай, и с улицы доносились крики газетчиков: «Шестая жертва Давильщика! Полиция в тупике!»

— Ночью никто не приходил?

— Кошка орала во дворе, кто-то выкидывал мусор. Больше ничего.

Годжо допил чай, съел булочку и потянулся к рюкзаку за сменной рубашкой. Пальцы привычно справились с пуговицами.

— Думал ночью, — сказал он, застёгивая манжету. — Джон Доу. Его сила — не карты, карты вообще чепуха. Настоящая техника — что-то вроде магнитного поля. Управляет давлением, намагничивает ауру и давит всё, что в неё попадает. Поэтому тела выглядят так, будто по ним проехал асфальтоукладчик. Он, судя по всему, Трансмутер.

— Как с этим бороться?

— Пока не знаю толком. Щит принимает удар и гасит его, но каждое попадание сжирает ауру. Поле Доу — не одиночный удар, а постоянное давление, и Щит против такого — плохое решение, он просто высасывает резерв, как насос. Нужно что-то другое. Для этого нужно двигаться быстрее, чем он собирает поле, чего я пока не пробовал.

— Но мы знаем, кто он.

— Да. — Годжо поднялся, разминая плечо. — И он знает о нас. Значит, времени мало: либо он найдёт нас первым, либо мы его. Второй вариант мне нравится больше. Идём в цирк — если он с ним связан, поймём по ауре. Я запомнил её так, что теперь не забуду, даже если захочу.

— Уверен, что узнаешь?

— Аура — как отпечаток пальца. Своя плотность, свой цвет, своя текстура. У Доу — грязно-жёлтая, тусклая, с металлическим отливом. Если увижу такую же — узнаю сразу.

Сразу после завтра Сатору отправил Курапику спать, невзирая на протесты - все же тот провел целую ночь не смыкая глаза. Через восемь часов он проснулся.

Прежде чем уйти, Годжо остановил Курапику возле умывальника с треснувшим зеркалом.

— Погоди. Раз уж мы не знаем, чем закончится сегодняшний день, — покажи мне ещё раз тот бросок кирпичом.

Он подобрал с подоконника треснувший кусок мыла размером с кулак и кинул Курапике. Тот поймал его на автомате, взвесил в руке.

— Серьёзно? Мылом?

— Мылом, кирпичом, чайником — не важно. Важна механика, — Годжо встал в паре шагов, повернувшись боком, подставляя плечо как условную цель. — Бросай сюда. Не с руки, с корпуса — доворачивай бедро. Сила идёт снизу, а не из плеча.

Мыло глухо стукнуло его в плечо — не сильно, но точно. Курапика чуть заметно выдохнул, будто сам не ожидал такой точности.

— Ещё раз, — Годжо кивнул одобрительно и отступил на шаг дальше. — Пока у тебя нет ауры, у тебя есть руки и голова. И то, и другое работает лучше, если тренироваться.

Они провели так минут двадцать — чем-то это напоминало типичную американскую идиллию — отец учит сына играть в бейсбол, чтобы тот мог в нужный момент попадать кирпичом в голову серийным убийцам, — и только потом вышли на улицу.

Глава 5. Шапито

День был серым, моросил мелкий дождь. На углу возле булочной снова толпились люди — двое полицейских огораживали участок тротуара, на асфальте темнело пятно, прикрытое брезентом.

— Опять, — сказал кто-то в толпе. — Прямо у всех на виду. Говорят, на этот раз женщина. Раздавило так, что не опознали.

— Когда же это кончится?

— Никогда. Полиция ничего не может.

Годжо и Курапика переглянулись и пошли дальше, не сговариваясь ускорив шаг.

Цирк вырос перед ними внезапно — Главный шатёр стоял большим и нарядным; вокруг — ларьки с попкорном и сладкой ватой, тир с плюшевыми призами, клетки с пони и ламой. В воздухе висела морось пополам с пылью, а под ногами хлюпала грязь, замешанная на опилках.

Касса оказалась фанерной будкой, окрашенной в красный. Билеты продавала тощая женщина с обветренным лицом и сигаретой за ухом; взяла деньги, выдала два билета и буркнула: «Третье представление, начало в три часа».

Внутри шатра опилки на земляном полу пружинили под ногами, прожекторы гудели.

Представление шло без задержек: жонглёр с булавами, акробатка, гнувшаяся назад, пока голова не коснулась пяток, силач в полосатом трико, кряхтящий под штангой с навешенными гирями. Годжо смотрел вполглаза, сканируя ауру каждого. Жонглёр — ничего. Акробатка — слабый Нен-пользователь, не больше. Силач — пусто, чистые мышцы без единой капли энергии.

А потом объявили Моритонио.

На арену вылетело три заострённых столба, высотой в метр. Моритонио вышел в плаще и цилиндре и с совершенно другим лицом чем в прошлую ночь, скинул плащ и остался в простой рубашке и брюках — двигавшийся легко, почти танцуя. И шагнул на первый штырь. Босиком.

Толпа ахнула. Толпа была в шоке. Он шагнул дальше, переставляя штыри — второй, третий, четвёртый шаг — балансируя, как канатоходец, и на ступнях не оставалось крови, хотя острия явно входили в плоть, это было видно даже отсюда. Он поднимался всё выше, пока не оказался на уровне прожекторов, и там замер, раскинув руки. Под потолком вспыхнул маленький рукотворный фейерверк.

Сатору смотрел на ауру — грязно-жёлтую, тусклую, с тем же металлическим отливом, что и у Доу прошлой ночью. Та же текстура, та же плотность, до последнего оттенка. Он вглядывался, пытаясь понять механику: если это магнетизм, как он ходит по штырям, не раня себя? Аура обволакивала ступни плотным слоем, создавая прослойку между кожей и металлом — он не протыкал себя, он использовал Нен как невидимую подошву. Та же техника, что давит людей в парке, только вывернутая наизнанку: давление, направленное не наружу, а внутрь, к точке опоры, удерживающее вес тела на самом острие.

— Это он, — шёпотом сказал он Курапике. — Аура идентична.

— Уверен?

— На сто процентов. Моритонио и Джон Доу — один человек.

Курапика молча сжал кулаки, и Годжо мог не смотреть на его лицо, чтобы понять, что глаза у него сейчас на грани того, чтобы налиться алым.

Дальше они смотрели представление тихо, стараясь не привлекать внимания. Моритонио закончил номер под аплодисменты, раскланялся и скрылся за кулисами. Годжо дождался конца, схватил Курапику за рукав и потащил к служебному выходу — неприметной двери слева от сцены, куда то и дело сновали ассистенты в чёрном.

Проникнуть за кулисы оказалось проще, чем он рассчитывал. То ли охрана расслабилась после удачного выступления, то ли никому не пришло в голову, что двое детей полезут туда специально, — но через пять минут они уже стояли в лабиринте из шатров поменьше, гримёрных фургонов и клеток с животными.

Они двигались на ощупь, стараясь не выходить на свет. Годжо шёл первым, Курапика следом.

В одном из фургонов горел свет. Годжо приблизился к щели в шторе и заглянул.

На деревянном табурете сидел подросток лет четырнадцати-пятнадцати, тощий, гибкий, с копной ярко-рыжих, почти красных волос. Видна была лишь половина лица: бледная кожа, острый подбородок, нарисованная звёздочка на щеке. В руках он перебирал колоду карт с той же ленивой, быстрой ловкостью, что и Джон Доу прошлой ночью.

Аура у него была яркой, пружинистой, почти розовой — и невероятно сильной. Почти как у Моритонио.

— Заходите, — произнёс он вдруг, не оборачиваясь. — Я вас минуту как чувствую. Шторы, вообще-то, не звукоизоляция.

Годжо переглянулся с Курапикой и отодвинул полог, готовый в любую секунду вызвать Щит.

Рыжий поднял голову. Глаза у него были золотисто-жёлтыми, как у кота, и улыбка на лице появилась широкая, полная предвкушения, совершенно не детская.

— О, — протянул он с музыкальными, странно жуткими нотками в голосе. — Однорукий мальчик с чёрным клинком. Я видел тебя. Ты поцарапал Моритонио в парке — он вернулся злой и зашивал бок до полуночи. Забавно вышло.

— Ты видел? — спросил Годжо, не опуская Копьё.

— Да, я слежу за ним, — он лениво пожал плечами. — Он мой учитель по Нен.

Парень встал с табурета и шагнул вперёд с текучестью, почти нечеловеческой гибкостью, и Годжо инстинктивно напрягся всем телом.

— Меня зовут Хисока. Я знаю: вы хотите убить Моритонио. Я правильно понимаю?

— А если и так?

Хисока склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают картину в музее — не спеша, с удовольствием, ищущим взглядом. Вдруг Хисока облизнулся.

— Это интересно, — сказал он. — Мне он надоел. Учит меня, но уже не может дать ничего нового. А я хочу драться с кем-то сильным. И ты, — он ткнул пальцем в сторону Годжо, — сильный. Я чувствую. Давай проверим.

Он не спросил разрешения — просто метнул карту. Годжо отбил её Копьём, и в тот же миг Хисока оказался рядом; ладонь, покрытая плотной, липкой аурой, хлестнула по воздуху там, где секунду назад была голова Годжо.

Он ушёл вниз, пытаясь подсечь ноги, но Хисока перепрыгнул его легко и приземлился за спиной. Курапика метнулся в сторону, уходя с линии атаки без единого слова.

— Курапика, не лезь! — бросил Годжо, крутясь на месте.

— Я и не лезу, — отозвался тот из-за ящиков.

Хисока рассмеялся тонко, довольно.

— Ты заботишься о друге, — сказал он, повторяя слова Моритонио из парка почти дословно. — Мило. Но давай без него, а? Я хочу видеть только тебя.

Он атаковал снова, всерьёз: карты веером, ложный выпад, и тут же удар ногой с разворота, от которого Годжо заблокировался Щитом. Щит загудел, расход ауры подскочил — Хисока бил иначе, чем Моритонио: не тяжело, а остро, пронзительно, как игла, ищущая трещину в броне.

Две минуты обмена ударами. Годжо пропустил скользящий удар в плечо, Хисока — царапину на щеке от острия Копья. Оба остановились одновременно, тяжело дыша.

— Достаточно, — выдохнул Хисока, и его аура, только что тугая, как пружина, вдруг опала. Он слизнул кровь с губы и улыбнулся так, что Курапика невольно передёрнул плечами. — Ты хорош. Очень хорош. Мне нравится.

— Ты не мог бы оставить эти гейские замашки?

— Обидно, я всего лишь хочу развлечься этой ночью. — Он поиграл картой между пальцами.

— Геи так и говорят…

— Ладно. У меня предложение. Я не мешаю вам убить Моритонио. Более того — помогу: расскажу его расписание. А взамен, — он сделал паузу, и золотистые глаза блеснули в полумраке, — пообещай, что когда-нибудь мы подерёмся по-настоящему. Насмерть. Хочу увидеть, каким ты станешь через несколько лет.

Годжо смотрел на него несколько секунд дольше, чем требовалось для ответа. Что-то в этом взгляде, в этой голодной, почти детской радости от одной мысли о будущем бое, было болезненно узнаваемым — как смотреться в кривое зеркало и видеть собственное отражение, только вывернутое наизнанку и лишённое всего, что держало его самого от падения в ту же пропасть. В прошлой жизни он тоже был одиноким, и тоже, чего уж там, порой ловил себя на том, что скучает по достойному противнику больше, чем скучал по обычным человеческим радостям. Разница была в одном: рядом с ним всегда стояли те, кого он не готов был бросить ради красивой драки — ученики, друзья, а теперь вот стоял мальчишка жаждущий мести. У Хисоки, судя по тому, как легко он всадил бы карту в спину учителя ради развлечения, такой разницы, кажется, не было вовсе.

Он убрал Копьё и выпрямился.

— А ты не боишься, что мы убьём твоего учителя, а потом я убью тебя? — Сатору дерзко спросил.

— Я на это надеюсь, — сказал Хисока с искренним, почти детским предвкушением в голосе. — В этом и смысл. Чтобы кто-то смог. Моритонио уже давно не смог бы. А у тебя есть потенциал.

Курапика вышел из-за ящиков, встал рядом.

— Мы согласны, — сказал он, не дожидаясь ответа Годжо. — Но без фокусов.

Хисока перевёл взгляд на него, и улыбка стала другой — оценивающей, будто он только сейчас заметил, что перед ним не просто спутник, а отдельное блюдо в меню.

— А ты, — сказал он Курапике, — тоже интересный. Твои глаза… я слышал про такие. Когда-нибудь и ты подерёшься со мной.

— Не дождёшься.

Хисока тихо засмеялся.

— Моритонио будет здесь через час, — сказал он, тыкая пальцем в заднюю часть плана. — Он всегда проверяет клетки с хищниками перед вечерним шоу. В это время там никого, только он. Я отвлеку рабочих. Вы зайдёте с чёрного хода и сделаете то, что должны. Только не подведите. Хочу посмотреть, как вы это сделаете.

Годжо и Курапика спрятались за каким-то реквизитом . Тишина, только ветер хлопал отставшим куском парусины на крыше.

— Страшно? — спросил вдруг Курапика, впервые за весь день позволив голосу дрогнуть.

— Есть немного, — честно ответил Годжо, не отводя взгляда от двери склада. — Не самого Моритонио. А того, что если я ошибусь — ошибка будет твоей тоже. Ты рядом со мной, а не в стороне. Я это выбрал сам, когда решил, что тебя не оставлю. Так что да, есть от чего нервничать.

— Ты никогда раньше такого не говорил.

— Раньше и повода не было. — Он на секунду прикрыл глаза. — Что бы ни случилось за этой дверью — беги, если я скажу. В этот раз не спорь.

Курапика промолчал, но не кивнул и не пообещал.

Прошла минута, две, три. Послышались тяжёлые, уверенные шаги. Моритонио вышел из-за угла — без цилиндра, без плаща, в простой рубашке и брюках, с колодой карт в руке. Подошёл к двери склада, взялся за ручку — и замер.

— Выходите, — сказал он спокойно. — Я чувствую вашу ауру, мальчик. Ты не умеешь прятать её до конца.

Годжо вышел из-за реквизита, Копьё уже было активным. Курапика остался за укрытием, как договорились.

— Пришёл взять реванш? — спросил Моритонио, оборачиваясь, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталое любопытство. — Похвально. Глупо, но похвально. Знаешь, сколько таких, как ты, я видел? Мальчишек с горящими глазами и большими планами?

— Не знаю и не спрашивал.

— Больше, чем ты можешь сосчитать пальцами одной руки, — он усмехнулся собственной шутке, покосившись на культю Годжо. — Все хотели того же. Все умерли прежде, чем чего-то добились.

— Я от них отличаюсь — усмехнулся Сатору — Ведь я - Сильнейший.

Моритонио начал поднимать руку, оставив реплику без ответа, но в этот миг из тени за его спиной беззвучно выскользнул Хисока. Ладонь, обмотанная розовой аурой, метнула карту в спину учителя. Старик ощутил движение кожей, развернулся, и карта, отклонившись в поле его сгустившейся ауры, вошла под лопатку не там, где целился Хисока, — но всё равно вошла. Моритонио дёрнулся, теряя равновесие, и его взгляд на долю секунды соскользнул с Годжо.

Годжо не упустил момент. Он сделал рывок — резкий, с низкого старта, вкладывая в движение всего себя. Копьё вошло Моритонио в бок чуть выше пояса, пробило мышцы, но не задело жизненно важного. Старик захрипел, попытался ответить кулаком, обёрнутым полем, но Годжо уже отскочил назад, оставляя клинок в ране — тот истаял через секунду.

— Щенки, — прохрипел Моритонио, прижимая ладонь к боку. По рубашке расползалось тёмное пятно. — Два щенка.

Он не упал. Его аура вздыбилась, и складское помещение накрыло волной давления. На этот раз он не тратил силы на дозировку — бил грубо, широко, пытаясь прижать обоих к полу. Годжо выставил Щит, и тот сразу пошёл трещинами. Хисоку отбросило на ящики, но он перекатился через плечо и тут же швырнул две карты — одну в лицо, другую в колено. Моритонио отбил первую голой аурой, вторая резанула по бедру.

— Учитель, — пропел Хисока, вставая, — ты теряешь хватку. Раньше ты блокировал такие фокусы не глядя.

— Ты предал меня, мальчишка. Я дал тебе всё.

— Всё, что мог, — уточнил Хисока — А потом закончился и стал слабее…

Моритонио взревел и развернул поле уже не площадью, а конусом, направленным на Хисоку. Розовая аура того вспыхнула, гася часть давления, но не всю — Хисока упал на колено, вдавив пальцы в доски пола. Внезапно он дернул рукой и Моритинио сбиолся и припал на колено. Годжо использовал эту секунду: перекатом ушёл вправо, сменил Щит на Копьё и ударил в бедро, целя в сухожилие. Моритонио развернулся слишком быстро для человека с пробитым боком и коленом, и Копьё распороло ему только штанину, не войдя глубоко.

Так они кружили втроём — старик, истекающий кровью, но держащий давление, подросток с картами, бьющими, как бритва, и однорукий мальчишка с чёрным клинком, экономивший каждую каплю резерва. Годжо трижды менял Щит на Копьё и обратно, чувствуя, как тает аура. Хисока после пятого броска остался с половинной колодой и уже не улыбался, а дышал рвано, жадно, будто пил воздух. Моритонио тоже сдавал: давление стало неровным, с провалами, и он всё чаще прижимал руку к животу.

Курапика не лез — стоял за шатром, сжимая в пальцах железный прут, и ждал момента. Он знал, что без ауры он обуза, что один случайный удар чужого поля переломает ему кости быстрее, чем он успеет моргнуть. Но он не ушёл и не отвёл взгляда.

В какой-то момент Моритонио понял, что проигрывает. Его резерв таял быстрее, чем у обоих противников вместе взятых. Он оскалился и перевёл взгляд на шатер — туда, где прятался Курапика.

— А этот, — прохрипел он, — даже не умеет защищаться. Ты всё время оглядывался на него, мальчик. Интересно, как быстро ты сломаешься, если он умрет первым?

Он вскинул руку не в сторону Годжо или Хисоки, а резко, хлёстко, туда, где в тени сжимался Курапика. Импульс вышел смазанным, слабее предыдущих, но достаточно точным. Курапика успел дёрнуться — и узкий, сфокусированный удар давления прошёл по касательной вдоль его лица, от виска к скуле. Кожу разорвало, словно по ней полоснули невидимым лезвием; кровь хлынула сразу, заливая левую щёку и ворот куртки.

Курапика вскрикнул, схватился за лицо, но устоял на ногах.

Годжо увидел кровь — и мир сузился до точки. Он забыл про резерв, про экономию. Он выбросил клинок снова, но на этот раз перекачал всю доступную ауру в Копье. Рывок вышел быстрее, чем Моритонио успел развернуться обратно. Копьё вошло под рёбра — глубоко, на всю длину лезвия. Годжо провернул его и выдернул, отскакивая.

Моритонио замер. Поле схлопнулось. Он постоял секунду, потом опустился на колени, всё ещё зажимая рану на животе. Изо рта потекла кровь. Он поднял глаза на Годжо — в них не было страха, только изумление и что-то похожее на уважение.

— Быстро, — прохрипел он. — Как тогда. Быстрее... чем я думал. Молодец.

Он рухнул лицом вниз. Годжо разжал клинок и упал рядом на колени. Резерв — ноль. В ушах звенело, перед глазами плыли чёрные пятна.

Хисока неторопливо подошёл, носком ботинка перевернул тело учителя, удостоверился.

— Всё, — сказал он почти нежно. — Ты его убил. Я думал, придётся помогать.

Годжо не ответил — он уже полз к Курапике. Тот сидел на земле, прижимая к лицу оторванный рукав куртки. Ткань быстро пропитывалась кровью, но рана оказалась неглубокой — давление прошло по касательной, оставив длинный, рваный шрам от виска до середины щеки.

— Дай посмотрю, — хрипло сказал Годжо.

Курапика нехотя отнял руку. Глаза у него сейчас были серыми — не алыми, а простыми, человеческими, полными боли и злости.

— Шрам останется, — сказал Годжо, осмотрев рану. — Глубокий, но не опасный. Зашить бы.

— Ты как?

— Жить буду. Ты?

— Тоже.

Хисока стоял в стороне, вытирая пальцы о штаны.

— Это было интересно, — сказал он. — Особенно финал. Ты взбесился, когда он тронул твоего друга. Ах, как это прекрасно. Мне нравится. Но помни — ты пообещал бой. Я запомнил.

— Убирайся, — бросил Годжо, не оборачиваясь.

— Ухожу. — Хисока направился к выходу. — Живите пока. Вы мои должники. — Он помолчал у порога. — Шрам ему идёт. Делает лицо интереснее.

И ушёл, насвистывая что-то весёлое, будто ничего не случилось.

Курапика помог Годжо доковылять до выхода. Они сели на перевёрнутый ящик у задней стены шатра. Свет луны пробивался сквозь прореху в парусине и ложилось на землю косыми полосами. В отдалении слышался смех — цирковые готовились к ночному шоу.

— Ты как? — спросил Курапика.

— Откат от увеличения мощи копья оказался сильнее чем я думал. — Годжо откинулся спиной на шатёр. — Если бы он продержался ещё секунд десять, Щит бы лопнул, а вместе с ним, наверное, и я.

— Но ты выдержал.

— Чудом, — он закрыл глаза. — Я думал, что Доу слабее.

Курапика молча кивнул, поправляя повязку на щеке.

— Знаешь, что самое паршивое? — продолжил Годжо, помолчав. — Не то, что Моритонио убивал ради развлечения. Паршивое — это Хисока. Он убил бы учителя сам, не моргнув, и смотрел на меня, как на приз.

— Ты думаешь, он придёт за нами?

— Да. Но не сейчас. Ему нужен сильный противник, а я пока слабый — для него это не развлечение, а прелюдия. У меня есть время, год, может, два, и я собираюсь потратить его становясь сильнее, а не трястись в ожидании. — Сатору вздохнул. — Пойдём. Собрать вещи и уезжать. В этом городе нам больше нечего делать.

Они поднялись и медленно пошли к выходу. На улице всё так же шумели трамваи, кричали газетчики, и город жил своей жизнью, не подозревая, что человек, которого называли Давильщиком, лежит мёртвый в складском фургоне за шатрами. Годжо думал о том, что магнетизм Моритонио был лишь одной из граней Нен — а где-то в мире наверняка существуют техники, способные раздавить его, даже не приближаясь. Ему нужно было стать быстрее. Или, раз быстрее пока не получалось, придумать что-то, что вовсе не требовало блокировать удар телом.

В отеле они собрали вещи за десять минут. Курапика аккуратно уложил дневник Линча на самое дно рюкзака, обернув его сменной рубашкой. Годжо проверил, не оставили ли следов, и не нашёл ничего, кроме окровавленной тряпки, которую сжёг в раковине. Консьерж вернул остаток платы без единого вопроса — судя по его лицу, здесь привыкли, что постояльцы иногда съезжают внезапно.

На вокзале Годжо купил два билета до следующего крупного города на востоке. Поезд отправлялся через час. Они сели на скамейку в зале ожидания, и Курапика снова открыл дневник. Шрам на его лице уже начал затягиваться тонкой тёмной корочкой.

— Что читаешь?

— Про Рю. Продвинутая техника распределения ауры. Автор пишет, что с её помощью можно менять концентрацию Нен на разных участках тела — не ставить глухой блок, а перенаправлять энергию туда, где она нужна именно в этот момент.

Годжо помолчал, обдумывая.

— Я это умею, но применить в бою скорости не хватает. — он поднял взгляд к вокзальным часам. — В поезде почитаем вместе. А когда найдём место для стоянки — начнём тренироваться. Ты тоже.

— У меня пока нет ауры.

— Будет, — Годжо откинулся на спинку скамейки. — Линч сказал: две-три недели тренировки контроля. Две уже прошли, осталась неделя. Как только смогу удерживать ауру в точке — открою тебе Нен. И тогда начнётся настоящая работа.

Курапика кивнул и снова уткнулся в дневник, на секунду коснувшись пальцами раны на щеке.

Глава 6. Иллуми Золдик

Сатору, укутанный в гостиничный халат, валялся на кровати и от скуки щёлкал каналы пультом, который через пятнадцать минут непременно потеряется между подушек. Мыльная опера сменилась кулинарным шоу, кулинарное — прогнозом погоды на завтра, и вдруг в мешанине картинок мелькнуло что-то, заставившее его палец замереть на кнопке.

На экране — огромная башня, которая может дать фору Бурдж-Халифе, и диктор, взбудораженный настолько, будто лично делал ставку: «...И снова победа для восходящей звезды двухсотого этажа! Три боя за вечер, и ни одного пропущенного удара!»

— Курапика. — Годжо не отвёл взгляда от экрана. — Иди сюда, тебе стоит на это посмотреть.

— Небесная арена, — Годжо кивнул на экран, где камера панорамировала по фасаду башни, увенчанной вывеской из неоновых надписей. — Слышал про такое?

— Турнирная башня в Юэ Син. Двести пятьдесят один этаж. Чем выше этаж, тем сильнее противник и больше призовые. Выше 200-ого этажа только Нен-пользователи.

— Собирай вещи. Кажется, я придумал, чем нам заняться, пока мы не стали банкротами.

___

Воздушная гавань Падокии встретила их за три часа до полудня. Гул турбин садящихся дирижаблей сливался с объявлениями по громкой связи на трёх языках сразу, а под этим гулом плавился совсем другой, более человеческий шум: сотни голосов, шаркающих подошв, тележек с багажом.

Богатые туристы фотографировались у панорамного окна, за которым виднелась башня Арены — далёкая серая игла на горизонте. Торговцы амулетами и сувенирными футболками зазывали покупателей у выхода из зоны прилёта. А между всем этим, растворённые в толпе, двигались Нен-пользователи.

Годжо применил Гё, ещё когда они только вышли из тоннеля прилёта. Терминал зажёгся для него внутренним зрением, будто кто-то включил вторую, невидимую подсветку: десятки слабых, невыразительных огоньков обычных людей — и среди них несколько точек поярче, плотнее, отчётливее. Мужчина в деловом костюме у стойки регистрации, чья аура выглядела глубокой — профессионал, судя по силе. Женщина в одеждах какой-то боевой школы. И у выхода — фигура, от которой веяло чем-то, что заставило Годжо на мгновение забыть про остальных.

— Тут их полно, — тихо сказал он Курапике, не оборачиваясь. — Нен-пользователей. Больше, чем во всём Глэм-Газ Ленде.

— Это ведь нормально, для города возле Арены?

— Возможно, — Годжо не стал уточнять, что тревожит его не количество, а то, что один из них — там, у выхода — не пытался прятаться вовсе, будто ему было плевать, заметят его или нет.

Он не успел додумать эту мысль до конца, когда воздух впереди тонко, едва слышно зазвенел.

Мужчина, задремавший над утренней газетой на скамейке в паре метров от них, стал жертвой металлического отблеска летевшего точно ему в шею, туда, где воротник не закрывал кожу. У Годжо не было времени на анализ. Он метнулся мимо Курапики, перехватил иглу голой ладонью в паре сантиметров от чужого горла и на развороте отшвырнул её в сторону — та звякнула о кафель и закатилась под соседнюю скамью.

Мужчина сонно моргнул, так и не поняв, что был на волосок от смерти, перевернул страницу газеты и продолжил читать.

— Кто... — начал Годжо, разворачиваясь туда, откуда пришёл бросок.

Высокий парень — на вид не старше пятнадцати, но с ростом, прибавлявшим ему на глаз пары лет, — стоял в нескольких метрах, у самого края людского потока. Люди обходили его широкой дугой, не толкаясь, не оглядываясь специально — просто ноги сами несли их в сторону, будто инстинкт самосохранения нашёптывал каждому прохожему держаться подальше. Длинные чёрные волосы падали прямыми прядями до плеч; лицо было настолько лишено выражения, что казалось нарисованным, а не живым.

— Белые волосы, — произнёс он вместо приветствия, ни капли не смутившись тем, что его застали за покушением на случайного человека. Голос был мягким, тягучим, будто он размышлял вслух, а не обращался к кому-то конкретному. — И черты лица слишком похожи, чтобы быть случайностью.

— Так это ты бросил в него иглу? — В сущности вопрос был нужен чтобы просто потянуть время и подготовиться к бою. Годжо машинально прижал к боку ладонь с уже затягивающимся порезом.

— Извини, ты просто похож на моего брата. Поэтому мне пришлось проверить. — ответил парень с тем же отсутствием какого-либо выражения на лице. — Мой брат никогда не потратил бы и секунды на спасение человека. Он для этого не создан. — Он склонил голову набок, разглядывая Годжо с новым, чуть более острым интересом.

Курапика за спиной Годжо не издал ни звука. Годжо, не оборачиваясь, ощутил своим чувством пространства, как тот застыл — не двигаясь, не дыша, будто одно неосторожное движение могло опрокинуть какое-то хрупкое равновесие в воздухе. Видимо он тоже уловил невесомое чувство опасности от этого парня.

— Иллуми Золдик, — представился парень, всё так же без выражения. — А тебя как зовут?

— Сатору Годжо, — он не сдвинулся с места, хотя внутри всё ещё гудело от того, как близко игла прошла от чужого горла. — Раз уж мы обмениваемся именами, может, объяснишь по-человечески: какого чёрта ты кидаешься иглами в спящих людей, чтобы проверить, похож я на твоего братца или нет?

Фамилия «Золдик» явно значило что-то для Курапики, но спросить что он знает, Годжо не успел: Иллуми уже снова смотрел на него, и что-то в его позе едва заметно сместилось, как у хищника, наконец принявшего решение.

Он поднял руку, и в воздухе одновременно возникли три иглы — будто просто перестали существовать в его пальцах и появились на полпути к цели. Годжо ушёл в сторону, извернулся, уклонился от всех трёх, чувствуя, как холодеет в затылке от осознания: это больше не проверка родства. Парень прощупывал его боевые возможности, и то, стоит ли его убить, могло качнуться в любую сторону в зависимости от следующих нескольких секунд.

Годжо сократил дистанцию направив ауру в ноги и буквально исчезнув на мгновение из восприятия Иллуми. Иллуми не отступил; он встретил его голыми руками.

Первый обмен разнёс кафельную плитку под ногами Годжо в мелкую крошку — просто от того, с какой силой он упёрся в пол, уходя от удара, способного при прямом попадании смять человеческую грудную клетку. Второй он не успел погасить полностью: раскрытая ладонь Иллуми поймала его на развороте под ребро и швырнула через несколько метров — Годжо спиной пробил стойку с рекламными буклетами, разметав её щепками и цветной бумагой, и остановился только у бетонной колонны, с которой посыпалась штукатурка от удара.

Иллуми по полной использовал преимущество и бил в левую часть тела Сатору, что бы тот не смог защититься. Сатору в свою очередь, не хотел раскрывать Хацу так рано, к тому же его боевой опыт позволял маневрировать и подставляться под не слишком серьезные удары. У Годжо не было чувства, что Иллуми хочет его убить, поэтому он и не спешил раскрывать свои козыри.

Он тряхнул головой, сплюнул кровь и вскочил на ноги. Ответный удар — снизу, в подбородок — Иллуми встретил уходом в сторону; кулак Годжо, пройдя мимо цели, впечатался в стойку указателя рейсов, и та с гулким лязгом перекосилась, погнутая одним пропущенным ударом.

Дальше был размен настолько быстрый, что случайный зевака увидел бы только смазанное пятно и услышал бы серию глухих хлопков — кулак о предплечье, локоть о ладонь, колено, отбитое в последний миг подставленной голенью, — прежде чем оба отскочили друг от друга на безопасную дистанцию, тяжело дыша.

Костяшки у Годжо были разбиты в кровь. У Иллуми на скуле наливался лёгкий, едва заметный след — единственное доказательство того, что бой вообще стоил ему усилий.

Именно в этот момент окружающие наконец осознали, что происходит на самом деле. Женщина закричала первой и следом сорвалась цепная реакция: люди бросали чемоданы, опрокидывали тележки, устремляясь к дальним выходам с той паникой, что не разбирает, где безопасно, а где нет, лишь бы дальше от источника грохота. Кто-то из охраны наконец сообразил ударить по тревожной кнопке — под потолком тонко и требовательно завыла сирена.

Не прошло и минуты, как из служебного коридора хлынули люди в форме — настоящий отряд городской полиции, с оружием наизготовку, будто их вызвали заранее и они просто ждали повода войти в дело.

— Всем на землю! Руки на голову! Оружие бросить! — заорал один из них через громкоговоритель, и голос эхом разлетелся под сводчатым потолком. — Медленно, без резких движений!

Иллуми на команду не отреагировал вовсе — будто она была адресована кому-то другому, случайному незнакомцу, а не ему. Он ещё раз, спокойно, будто вокруг ничего не изменилось, посмотрел на Годжо.

— Достаточно, — сказал он, отряхивая рукав. — Ты не должен был заблокировать мои удары. Обычный ребёнок с одной рукой и открытой меньше года аурой не должен уворачиваться от всех сразу. Стоит задать отцу пару вопросов...

Он развернулся — и с той же безучастной лёгкостью, с которой люди расступались перед ним всё это время, шагнул прямо в приближающуюся полицейскую цепь. Годжо напрягся, ожидая, что сейчас начнётся ещё одна схватка, на этот раз с десятком вооружённых людей, — но ничего не произошло. Иллуми просто исчез в рывке настолько быстром, что терялся из восприятия Сатору. Через секунду чёрные волосы мелькнули у дальнего выхода — и всё, будто его здесь никогда не было.

— Уходим, — Годжо схватил Курапику за плечо и сильным прыжком вылетел за пределы досягаемости оцепивших их полицейских.

Они ныряли между брошенными чемоданами и мечущимися людьми, обогнули оцепление через служебный проём, который никто не успел перекрыть в общей панике, и выбрались наружу через боковой выход для персонала, прежде чем хоть один полицейский догадался задержать взгляд на них дольше секунды.

Годжо позволил себе остановиться и отдышаться только в паре кварталов от аэропорта, в тени навеса над закрытой лавкой.

— Так ты знаешь кто этот Золдик такой?

Курапика кивнул.

— Клан наёмных убийц. Лучший в мире. Берут заказы на все если у тебя достаточно денег, живут на какой-то горе. Очень влиятельные.

— Понятно... Опять на меня охотятся наёмные убийцы... — Простонал Сатору с уставшим выражением на лице.

— В смысле - опять? — Курапика удивился.

— Забудь...

Это навеяло ностальгию по прошлому миру. Казалось, на него постоянно кто-то будет охотиться. Только если в прошлом мире это началось с рождения, то тут — только после выхода в большой мир.

___

Этот город был уж чересчур футуристичным. По крайней мере центр.

Куча небоскрёбов казались обычным видом жителю двадцать первого века, но вот высоченная башня, которая возвышалась в центре города - уже нет. Ее форма была странной и напрочь противоречащей всем законам архитектуры. Уродливые пристройки калечили чувство прекрасного, а ее форма вызывала опасение, что эта "Небесная арена" вскоре может встать вполне "Земной", похоронив под собой множество людей и всю экономику этого города заодно.

Также в этом городе было множество боевых школ, что, собственно, не удивительно. В месте где все денежные потоки направлены на бои, их рекламу и ставки, странно не ожидать подобного. Это сказывалось и на количестве Нен-пользователей

Город был наводнён Нен-пользователями — не так плотно, наверное, как будет на верхних этажах Арены, но достаточно, чтобы почувствовать разницу с любым другим местом, где они успели побывать. Слабые, сильные, средние — они шли в общем потоке, ели у лотков, торговались с лавочниками за цену на манго, ссорились из-за парковки. Впервые за долгое время Сатору видел город, где аура была не секретом, который берегут, как оружие в кармане, а просто частью пейзажа — как вывески, фонари, голуби на карнизах.

— Десятки, — сказал он. — Может, сотни. И почти все пришли сюда за одним и тем же.

— За чем?

— Подраться за деньги в честном бою, — Годжо ухмыльнулся, перехватывая рюкзак поудобнее. — Мне уже нравится этот город.

Сама Арена оказалась даже больше, чем на глянцевой картинке в путеводителе, который Курапика купил на вокзале и всю дорогу листал будто готовился к экзамену.

У подножия кипела своя, отдельная жизнь: букмекеры с блокнотами, выкрикивающие коэффициенты на сегодняшние бои; торговцы контрафактными футболками с эмблемой Арены, растянутыми на кривых плечиках; и будущие участники, толпившиеся нескончаемой очередью к окошку регистрации.

Люди здесь смотрели иначе, чем в аэропорту, иначе, чем на улице. Взгляды, которые провожали Годжо и Курапику от самого входа, были оценивающими, голодными в самом буквальном, хищном смысле слова, — не «кто вы такие», а «сколько вы стоите в бою и сколько денег на вас можно поставить».

Очередь на регистрацию двигалась быстро — Арена перерабатывала сотни человек в день с равнодушной эффективностью мясокомбината, штампуя анкеты одну за одной. Через полчаса они стояли у стойки, за которой сидела улыбчивая женщина и молниеносно вбивала информацию в какое-то подобие компьютера.

— Имя.

— Сатору Годжо.

— Возраст?

— Четырнадцать.

— Номер присвоен. Категория «без оружия», начальный уровень. Бой через двадцать минут в третьем зале.

Курапика шагнул к стойке.

— Возраст?

— Двенадцать.

Она убрала руку от мышки.

— Минимальный возраст для регистрации на Арене — тринадцать лет. Без исключений. Правило безопасности, введено после того, как один одиннадцатилетний идиот полез на седьмой этаж и там его... — она сделала неопределённый жест рукой, не желая заканчивать фразу, — в общем, без исключений.

— Правило безопасности действует для этажей выше пятидесятого, — спокойно возразил Курапика, прежде чем Годжо успел вставить хоть слово. — На нижних пятидесяти минимальный возраст — десять лет, при условии письменного согласия сопровождающего взрослого. Устав Арены, раздел третий, пункт седьмой. Я читал его в путеводителе на вокзале.

Женщина за стойкой замолчала, разглядывая мальчишку перед собой с новым, слегка ошалевшим интересом — не так часто двенадцатилетние клиенты цитировали ей внутренний устав башни лучше, чем она сама его помнила.

— Он прав, — легко подтвердил Годжо, наклоняясь чуть ближе к стойке и включая улыбку. — И я — его сопровождающий взрослый. Ну, относительно взрослый. — Он невинно повёл культёй, будто это должно было прибавить убедительности. — Мы оба всё подпишем, если нужно.

— Мне нужен документ, подтверждающий опеку, — женщина, впрочем, уже сдавалась, судя по тому, как её тон смягчился на полтона.

— У нас нет документов, — Годжо пожал плечами с той обезоруживающей честностью, которая работала лучше любой лжи. — Мы сироты, мэм. Оба. Идём с самой окраины, спасаем что осталось от жизни, зарабатываем на кусок хлеба и на учителей. Если вам нужна бумага — я подпишу любую, какую дадите, вот этой самой рукой. — Он картинно продемонстрировал единственную здоровую руку. — Но отсылать двенадцатилетнего ребёнка обратно на улицу, потому что бюрократии не хватает документа, — это как-то не по-людски, вам не кажется?

Женщина посмотрела на него долгую секунду — не столько поверив истории, сколько устав спорить с настойчивостью, за которой явно стояла та самая уверенность, которая либо у человека есть, либо нет, и подделать её невозможно. Она вздохнула, взяла чистый бланк формы согласия опекуна и молча протянула его Годжо.

— Подпишите здесь. И здесь. Если он словит серьёзную травму — Арена не отвечает, это ваша ответственность как опекуна. Ясно?

— Предельно, — Годжо расписался с той же лёгкостью, с которой делал вообще всё, требующее пера и бумаги, и подтолкнул бланк обратно.

Курапика молчал, пока они отходили от стойки, но Годжо всё равно почувствовал на себе его взгляд — долгий, изучающий, как будто мальчишка заново пересчитывал, сколько разных вариантов Годжо существует внутри одного тела: тот, что дерётся с наёмными убийцами не задумываясь, и тот, что через пятнадцать минут выпрашивает у усталой тётки бланк согласия с интонацией провинившегося школьника.

— Спасибо, — тихо сказал Курапика уже на выходе. — За то, что не позволил ей просто отказать.

— Не благодари, — Годжо взлохматил ему волосы здоровой рукой, не сбавляя шага. — Ты сам процитировал устав быстрее, чем я успел придумать историю. Я всего лишь подыграл.

___

Сатору стоял у края арены, разминая плечо круговыми движениями. Его противник — мужчина лет тридцати, с бычьей шеей и растянутой на бицепсе татуировкой дракона, — уже вышел и красовался перед трибунами, поигрывая мышцами под одобрительный свист компании из первого ряда.

— Первый бой, пацан? — хмыкнул он, оглядывая тощую фигуру Годжо с ленивым презрением. — Не бойся, я быстро. Даже почувствовать не успеешь.

Сатору не ответил: с таким противником разговаривать бессмысленно, драться быстрее.

Он глянул на ауру — обычную, ровную, как у любого человека, никогда не открывавшего Нен, — и прикинул, сколько секунд займёт бой. Выходило немного.

Гонг.

Мужик ринулся вперёд с правым свингом — широким, тяжёлым, с полным переносом веса, классика уличной драки, где выигрывает тот, кто ударит первым и сильнее.

Годжо не отступил ни на шаг: он лишь качнул корпус на два сантиметра вбок — ровно настолько, чтобы костяшки прошли в паре миллиметров от скулы, — и на встречном движении коротко, без замаха, впечатал локоть противнику в висок.

Мужчину развернуло вокруг своей оси, и он рухнул лицом в кафель, не успев даже удивиться собственному поражению. Трибуны взвыли — кто-то от восторга, кто-то оттого, что проиграл ставку за несколько секунд.

Годжо взглянул на распластанного противника, наклонил голову, будто прикидывая, дышит тот ещё или нет, и, убедившись, что дышит, бросил:

— Слабак.

Наконец рефери отмер от удивления и прокричал:

— Победитель — Сатору Годжо! Призовые: двадцать тысяч дженни. Следующий бой через пятнадцать минут! Парень, вот тебе билет на 25 этаж.

Глава 7. Пробуждение

Первый выигранный бой закончился ожидаемо просто. Раз до двухсотых этажей не было Нен-пользователей, то и создать хоть какую-то конкуренцию Сатору никто не смог бы. Помимо того, что ещё в прошлой жизни он в совершенстве освоил бразильское джиу-джитсу, все бои он мог выигрывать на чистых физических параметрах. Он просто был намного быстрее, чем противники. Пожалуй, даже без Нен он смог бы без труда уворачиваться от пуль вблизи.

За первым боем последовал второй, который отправил Сатору на пятидесятый этаж, но, к сожалению, он был вынужден прервать на этом свою жажду битвы. Правила арены допускали лишь два боя за день.

Призовые за бои приятно легли на дно кошелька, однако не задержались там надолго — уже через час они были потрачены на съём недорогого жилья на окраине Юэ Син. Дуэт снял комнату на пару дней в ветхом на вид трёхэтажном доме с облупленной штукатуркой, которым заправляла сварливая и шумная женщина по имени тётушка Фен. Она была из того типа людей, которые всю жизнь считали себя истиной в последней инстанции и главными по всем вопросам в радиусе, как минимум, квартала. В общем, неприятной и вызывающей желание поскорее съехать.

Финансы дуэта давно пели романсы, однако надежда на лучшее их всё равно не оставляла. Впрочем, реальность быстро дала понять, что надеяться не на что. Комната оказалась крошечной: две кровати стояли настолько близко друг к другу, что между ними едва помещался табурет, а стены хозяйка выкрасила в блевотный ярко-жёлтый цвет, совершенно не сочетающийся с единственным окном, глядящим прямо в кирпичную стену соседнего дома. Впрочем, бомжевать осталось недолго — за пару дней Сатору планировал добраться до сотого этажа и получить причитающуюся ему комнату. Здание арены по-прежнему вызывало в нём опаску, что она с минуты на минуту обрушится, но, выбирая между комфортабельными апартаментами арены и вот этим убожеством, Годжо выбрал бы первое.

Открытие ауры для Курапики Сатору назначил на третий день пребывания в городе. Тренировку, которую наказал ему делать Линч, он в совершенстве выполнял уже на прошлой неделе, но, опасаясь навредить Курапике, продолжил практиковаться в контроле, всячески извращаясь с аурой.

Ещё тренируясь в деревне, он, по аналогии с проклятой энергией, открыл почти все продвинутые способы манипуляции с аурой. С появлением дневника Линча Сатору довёл дело до конца и с вполне сносным контролем мог использовать их, однако ему требовался спарринг-партнёр, чтобы отточить использование того же Рю в бою. Использовать продвинутые техники в горячке боя — динамике, и тренировать то же самое в комнате — статике, совершенно разные вещи.

Бой на грани смерти с Моритонио и регулярные тренировки дали свои плоды. Резерв значительно увеличился, из-за чего Сатору мог удерживать выброс Рэн целых пятьдесят минут, от чего уже подумывал о новой технике. Ему требовалась универсальная и закрывающая дальний бой техника. С тем же Моритонио Сатору урок усвоил — он не всегда может подобраться близко к врагу, и, не будь Хисоки или Курапики, которые смогли его отвлечь в прошлом, Годжо не был уверен в победе.

Нынешняя техника казалась всё более слабой. Пусть атакующий потенциал был и великолепен, но защита никуда не годилась. Сатору подумывал изменить механику щита или принести пару новых клятв, усилив его.

Новая техника была делом ответственным, к ней нельзя было подходить спустя рукава. Сатору намеревался сделать её основой своей боевой мощи.

___

Даже с ограничением на количество боёв в день Сатору расправлялся с нижними этажами быстрее, чем успевал запоминать имена соперников. В памяти остались лишь их внешний вид и попытка нанести удар. Боксёр с пудовыми кулаками, борец, попытавшийся задавить Годжо массой и весом, мастер чего-то вроде кунг-фу, с до странности вежливыми манерами перед боем — он даже поклонился, прежде чем Сатору уложил того одним ударом в солнечное сплетение. Все они отлетали от одного удара и, кроме техники, не могли показать ничего интересного. Техника Сатору не интересовала, интересовал его только Нен и способы его применения. На сотый этаж он взлетел, проведя ещё пять боёв. Апартаменты, выделенные ареной, оказались люксовым номером. Призовые превысили пять миллионов дженни, а потому он мог позволить себе и Курапике есть по-настоящему сбалансированную и полезную пищу, на что растущий организм отзывался отлично, и предел ауры рос с каждым днём.

В интернете, находясь в поиске способов усилиться, Годжо нашёл упоминание еды из по-настоящему уникальных ингредиентов. Они имели потрясающий вкус и соответствующую опасность при добыче, отчего являлись целью целого подкласса Хантеров — Хантеров-гурманов. Цену эти ингредиенты и блюда, приготовленные из них, имели соответствующую, и, не обладая парой миллиардов дженни на счету, Сатору вряд ли мог позволить себе есть такую еду на протяжении хотя бы парочки месяцев.

На исходе третьего дня Сатору посадил Курапику в позу лотоса, встал сзади и, положив руки на плечи, сказал:

— Помни, если почувствуешь, что энергия утекает быстрее, чем ты можешь её удержать, — не борись, скажи мне сразу. Не геройствуй.

— Знаю, — Курапика сидел неподвижно, спина прямая, руки на коленях, но Годжо чувствовал его напряжение. — Начинай.

Годжо активировал Гё и сосредоточился. Он направил тончайшую нить своей ауры в точку чуть ниже пупка Курапики — туда, где, по словам Линча, находился Танден. Первые двадцать минут всё шло по учебнику: он вёл поток медленно, микродозами, отслеживая каждую реакцию тела так внимательно, будто прощупывал минное поле голыми пальцами. Курапика дышал ровно, глаза закрыты, лицо сосредоточенное.

А потом что-то пошло не так.

На середине подъёма, когда поток должен был плавно расшириться к плечам, тело Курапики вдруг напряглось всё сразу, будто через него пропустили разряд. Аура, которую Годжо вёл наружу, рванулась не туда — хлынула неровным, паническим потоком, и поры, только начавшие открываться, распахнулись сразу все, слишком быстро, слишком широко.

— Держи Тэн! — рявкнул Годжо, чувствуя, как энергия под его пальцами становится неуправляемой, расползаясь во все стороны сразу. — Курапика, сейчас же, слышишь меня?

Ответа не было. Глаза Курапики закатились, тело обмякло, и он начал заваливаться на бок — прямо на глазах бледнея до синевы губ, будто из него выкачивали не только ауру, но и саму жизнь.

На секунду Сатору испугался, и его захватила беспомощность, ледяная и абсолютная. Не думай, приказал он себе. Действуй.

Он вспомнил слова Линча, сказанные вслух, пока крыса дрожала в его ладони: «Если у него начнётся отток — снова направляешь свою ауру и мягко закрываешь поры, чтобы он не умер». Годжо рванул собственную ауру к телу Курапики, уже не микродозами, а плотным, направленным потоком — рискованно, грубо, но у него не было времени на изящество. Он представил себе не открытую дверь, как учил сам Курапику минуту назад, а захлопывающуюся — прижал, сдавил, замуровал те самые поры, которые сам же только что распахнул, гоня энергию обратно внутрь тела мальчишки, как гонят воду в прорванную дамбу голыми руками.

Секунды тянулись бесконечно. Дыхание Курапики стало прерывистым, потом чуть ровнее. Синева на губах медленно, неохотно отступала.

Когда Годжо наконец убрал ауру, у него дрожали пальцы. Курапика лежал на полу, дыша поверхностно, но живой — живой, чёрт возьми.

Он пришёл в себя через полчаса. Открыл глаза, посмотрел в потолок пустым, не сразу фокусирующимся взглядом, потом медленно повернул голову.

— Что… случилось?

— Ты потерял сознание, — Годжо сидел на полу рядом, привалившись к кровати, и только сейчас позволил себе выдохнуть по-настоящему, впервые за последние полчаса. Голос у него подрагивал — совсем немного, но Курапика наверняка это заметил. — Аура рванулась слишком быстро. Ты не сдержал.

— Прости.

— Не извиняйся, — резче, чем хотел, ответил Годжо, и тут же смягчил тон, потерев лицо здоровой рукой. — Это моя ошибка, не твоя. Я вёл слишком быстро для тебя. Линч предупреждал, что процесс должен быть долгим, а я хотел сделать всё быстрее. Я знал это и всё равно рискнул.

— Но получилось?

Годжо помедлил, разглядывая его — бледного, взмокшего, с трясущимися от слабости руками, — и всё же кивнул.

— Получилось.

Курапика медленно сел, привалившись к кровати, и опустил взгляд на собственные руки. Вокруг них едва заметно светилась аура — тонкая, серая, дрожащая дымка.

— Держи Тэн, — тихо сказал Сатору. — Не думай, не борись. Просто не отпускай.

И в тот момент, когда серое сияние наконец перестало дрожать и легло вокруг тела ровным, устойчивым слоем, Курапика вдруг оказался не в комнате, а на горном хребте прямиком из детства. Вокруг пахло зимней свежестью, хвоей и шкворчащим мясом.

Он вспомнил эту сцену так же ярко, как в день, когда пережил её. Старейшина по привычке устроил урок, сидя спиной к обрыву на камне, а позади него открывался невероятный вид на заснеженный лес и величественные горы. Сгрудившаяся вокруг ребятня скучала от монотонного и размеренного монолога старейшины, включая и самого Курапику. Старейшина говорил негромко, но ветер нёс его голос над обрывом, и каждое слово гармонично ложилось в тишину:

— Вот вы сидите, смотрите на облака, на мясо на углях, а меня не слушаете. — Старейшина постучал посохом по камню, и даже самые нетерпеливые примолкли, будто звук был не деревом по камню, а колоколом. — И зря. Потому что я скажу вам то, что однажды может спасти вам жизнь. А может — забрать её, если вы забудете мои слова.

В каждом из нас течёт река. В обычные дни она тихая, ленивая, послушная — течёт себе меж берегов и никому не мешает. Но бывают дни, когда её русло не выдерживает, и она встаёт на дыбы, сминая берега, унося всё, что попадётся ей на пути, — дома, деревья, тех, кого вы любите, и, если не совладаете, вас самих. У нашего народа эта река поднимается не в груди, а в глазах. Они алеют — ярче любого рубина, ярче крови на снегу, — и в этот миг мир видит нас такими, какие мы есть на самом деле.

Это не проклятие. — Он обвёл взглядом притихших детей, задержавшись на каждом на секунду дольше, чем нужно было для обычного урока. — И не дар, что бы ни говорили в других землях о цене наших глаз. Это испытание, которое каждый Курута проходит в одиночку, и пройти его можно только одним способом — научиться держать реку в берегах. Не топить её, не прятать — держать. Потому что тот, кто не научится, однажды проснётся и не узнает, что натворили его собственные руки, пока река несла его вместо него самого.

Сейчас, впервые ощущая собственную ауру живой, тёплой, послушной оболочкой вокруг тела, он вдруг понял их с абсолютной, режущей ясностью — так, как понимаешь что-то, только пережив это на собственной шкуре.

Клана больше не было. Ни старейшины, ни костров, ни хвои — только пепел в глиняных урнах, запечатанных в пещере, и он сам, последний, кто мог унести дальше то, чему их учили столетиями. Гордость обожгла его резко, неожиданно — гордость за то, что он, последний, всё-таки сумел. И тут же, следом, почти без паузы, пришла горечь, настолько глубокая, что перехватило дыхание: он владел этой силой один. Не было никого, кто мог бы порадоваться вместе с ним.

Он не заплакал. Он давно решил, что не будет плакать, пока не отомстит, — но что-то внутри всё равно дрогнуло, глубоко, там, где раньше жила семья.

— Эй, — Годжо тронул его за плечо, заметив, как изменилось лицо. — Ты там где?

— Здесь, — Курапика мотнул головой, прогоняя видение, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал от себя самого. — Просто вспомнил кое-что. Не важно.

Годжо не стал допытываться. Некоторые двери открывают только сами, и он это понимал лучше многих.

___

В последующие недели Сатору подключил Курапику к своим тренировкам. Помимо физических, которые стали для него уже привычны, Сатору гонял его по трём базовым принципам и в особенности уделял время Рэну.

Сам же Сатору экспериментировал с Копьём. Он решил попытаться превратить Копьё в полубур, чтобы придать ему вращение, усилив пробивную способность. Пусть формально это и не нарушало клятву, однако было довольно близко к границе.

После недели откровенно никуда не годившихся попыток перед ним предстал первый более-менее рабочий прототип. Он напоминал полностью чёрное, похожее на турнирное, конусной формы копьё. Принцип действия был прост: под самым кончиком полотна располагался механизм, имитирующий наконечник дрели или шуруповёрта. Сам механизм получился рабочим только после разборки третьей по счёту дрели из строительного магазина.

Тут же он попытался решить свою проблему с дальним боем, используя смежный со своим тип Хацу — Выделение. На кончике полукопья-полубура могло открываться отверстие, в которое Сатору подавал ауру и выделял её в шар, который позже отталкивал точечным выбросом Рэн. Пусть пока боевая мощь оставляла желать лучшего, и такая техника могла быть смертельной только при действительно серьёзной подаче ауры, вариативность не была плохой.

Щит он усилил дополнительным ограничением: теперь тот мог блокировать только атаки, содержащие Нен, — зато десять процентов их силы утекало ему в резерв. Пусть и немного, но приятно.

Увы, до фундаментальной и по-настоящему вариативной техники, перекрывающей его слабости, Сатору так и не додумался. Однако смог разработать одну вспомогательную и довольно простую, которая тем не менее заняла всё оставшееся место в ауре.

Назвал он её «Приговор». Суть была проста. Годжо клялся, что заранее сообщит противнику, куда и через сколько секунд нанесёт следующий удар. Например: Через две секунды я пробью тебе в печень». Взамен его удар незначительно усиливался. Если Сатору сблефует или нанесёт удар не туда, куда сказал, весь урон, который он нанёс бы противнику, и вся энергия удара обрушивались на него самого.

Сама техника могла вклиниваться в его речь и звучать как простая угроза и в этом и была суть. Противник мог не верить и посчитать блефом, однако Сатору и не собирался ей «спамить». Она предназначалась только для простых и прямолинейных ударов прямо в духе его Хацу - Усиления, однако не особо подходила его характеру, отчего мультипликатор урона выглядел слабовато. От этого вытекло следующее ограничение: Сатору может ее использовать лишь раз в час. В боях Нен-пользователей это по сути означало, что техника могла быть использована лишь единожды за бой. Впрочем, большего от вспомогательной техники и не требовалось.

Самого Курапику после пробуждения ауры и выматывающих тренировок он отправлял на арену. Именно когда его резерв показывал дно, а тело ныло от пережитых нагрузок он преодолевал себя и по-настоящему рос, нарабатывая боевой опыт на грани своих возможностей. Да, такой метод наставничества был немного жестковат, но Геней Рёдан с Курапикой при следующей встрече нянчиться тоже не будет.

Также его верный падаван терпел будни бытия его боксерской грушей, а точнее — обучался джиу-джитсу. Собственный стиль его боя, конечно будет претерпевать изменения по мере накопления боевого опыта, однако основы он обязан был перенять, что бы банально смочь правильно и в нужную сторону ударить. Бразильское джиу-джитсу, конечно, этим не ограничивалось. Оно включало в себя работу ног, захваты и смертельные удары. Но всё это Курапике предстояло освоить значительно позже.

Глава 8. Магир Занза

Двери открылись.

Сатору вышел первым, своей привычной беззаботной и развязной походкой.

Курапика вышел следом, глянул на скамьи, потом на дальний конец коридора, где светилась стойка регистрации.

Метров через десять воздух стал густым.

Не ветер, не звук — давление пришло со всех сторон сразу, ровное, тяжёлое, как вода в глубине. Убивающее намерение. Из семи точек одновременно — Сатору чувствовал каждую: слева от скамьи, сверху у колонны, двое за спиной. Классика. Так встречают тех, кто лезет на двухсотый не открыв Нен: либо развернётся и уедет вниз, либо сдохнет по дороге. Официально этаж точно такой же как и предыдущие сто девяносто девять. Неофициально — старожилы не любят, когда снизу привозят конкурентов.

Курапика сбился с шага. Полшага — и снова ровно. Его плечи окаменели, но Тэн он держал, Сатору чувствовал это без оборота: тонкий, серый слой вокруг тела дрожал, как натянутая проволока, но не рвался. Мальчик тренировался.Талант у него оказался не таким впечатляющим как у самого Сатору, однако уже сейчас он не ломался под активным Рен семи пользователей Нен.

К слову, типом Нен Курапики оказалась Материализация. Он пока что думал над своим Хацу, однако Сатору предостреге его от глупых и необдуманых клятв и ограничений.

Один из сидячих поднялся и встал поперёк дороги. Широкий, бритый налысо, с пальцами, обмотанными пластырем в два слоя. Ауру он не показывал — просто стоял и смотрел сверху вниз, и намерение из него шло такое, что у Сатору зачесались ладони.

— Ой, а вы тут весьма дружелюбные — сказал Сатору по-простому. — У вас тут всех так встречают или нам повезло?

Бритый не ответил. Давление выросло — конкретно, с намереньем сломать.

Сатору зевнул. Честно, не наигранно: не спал эту ночь, считал деньги. Потом шагнул вбок, обходя гору мышц по дуге, и пошёл к стойке дальше, будто на улице посторонил фонарный столб. Намерение тянуло его в спину ещё метры три — потом истончилось и кончилось. Оглянулся: бритый вернулся на скамью. Экзамен сдан, экзаменаторов это, похоже, забавляло.

За стойкой стояла улыбчивая девушка лет двадцати, с активированной аурой однако, которая даже не повела бровью на происходящее перед ней представения.

— Годжо Сатору. Перевод со сто девяносто девятого, — сказал Сатору. — Это Курапика, сопровождающий... то есть тоже боец. Со сто девяносто шестого.

Печать. Папка. Вторая печать.

— Поздравляю! Вы прошли регистрацию! Правила этажа — бой не реже одного раза в девяносто суток. Проведя десять боев, со статистикой минимум из семи побед и максимум из трёх поражений, вы имеете право бросить вызов мастеру этажа. Если вы не явитесь на бой вам засчитывается техническое поражение. Зарегистрироваться на бой вы можете в режиме свободного поиска или если оба участника боя укажут имя противника. Начиная с этого этажа деньги за бои не выплачиваются — вы сражаетесь за славу и возможность поучавствовать в турнире с редкими призами, который проводиться раз в два года. Вопросы?

Не вопрос прозвучало.

— А тот мужчина, с тростью. Он тоже ждёт регистрации?

Женщина подняла глаза. Проследила за его взглядом через весь коридор — там, у окна, стоял пожилой человек с тростью и смотрел на улицу. Стоял так, будто остальные семь человек в холле были мебелью.

— Магир Занза, — сказала женщина тише. — В прошлом был мастером этажа, но утратил титул из-за технических поражений. Вернулся месяц назад. Четыре боя — четыре победы, ни одна не длиннее трёх минут.

Старик услышал свое имя и резко взглянул на Годжо. Его глаза прямо таки излучали силу, что совершенно не вязалось с перманентым состоянием Зецу, которое мешало оценить силу старика и общим хилым видом. Спустя пару секунд, Магир мягко улыбнулся и подмигнул.

Сатору отложил в голове имя старика и пообещал себе изучить возможного противника. Сатору зарегестрировался на бой, Курапика не стал.

Дуэт отправился в свои комнаты люксового класса. Обустроившись, они спросили у сотрудника арены где находиться архив и отправились туда.

Нашли Занзу быстро.

Первый бой: громила с молотом пошёл вперёд и застыл. Просто встал посреди шага, как человек, забывший, куда шёл. Старик подошёл, поправил трость под мышкой и ударил рукоятью в висок. Всё.

Второй бой — то же самое. Третий — то же самое.

— Он не быстрый, — сказал Курапика. Они отматывали четвёртый бой второй круг. — Смотри на ноги. Обычный темп. Для его силы даже медленный.

— Перемотай. Перед тем, как тот застыл.

За долю секунды до остановки соперника старик либо говорил одно слово — неразборчиво, микрофон далеко, — либо просто смотрел.

— Не всегда слово, — Сатору отмотал ещё раз. — Значит, не звук.

Он пересматривал левую руку Магира кадр за кадром. Аура вокруг ладони — тусклая, серая, стальная на вид — вспыхивала кольцами. Не в момент удара. Раньше. За секунду, за две — кольца расходились от кисти к запястью и оставались висеть, пока противник сам, своим движением, не входил в них.

— Он никогда не бьёт первым, — Курапика ткнул в экран. — Во всех четырёх боях первым атакует противник. Магир стоит и ждёт.

— Ловушка, а не оружие. Он паук.

Как устроена сеть — записи не говорили. Гипноз? Игла в шею? Газ? Сатору перебрал версии вслух и отверг их все вслух же, и к ночи они остались при факте без объяснения: противники замирали, войдя в круги чужой ауры. Что происходит внутри этих кругов — покажет только собственная кожа.

На пятые сутки пришло уведомление — Сатору назначен бой с Магиром.

Арена оказалась малой — не гигантская чаша нижних этажей с ревущими тысячами, а компактный зал на сотню мест. Публика тоже была другой: не толпа, жаждущая крови, а элита этажа — люди, пришедшие смотреть бой как искусство.

Магир вышел неторопливо, опираясь на трость, — и в самой этой неторопливости не было ни капли слабости. Только полная, абсолютная уверенность человека, которому некуда спешить.

— Годжо Сатору, — произнёс он, останавливаясь в паре метров от центра. Голос оказался мягким, почти доброжелательным, с той хрипотцой, что приходит только с десятилетиями. — Я слышал о тебе. Мальчик, убивший Давильщика. Занятная репутация для четырнадцати лет.

— А я вас видел только в записях. Четыре боя, четыре обморока. Скучновато, если честно.

— Записи не передают главного. Впрочем, сейчас увидишь сам. Расскажи о себе. Что ты чувствуешь перед боем? Страх? Азарт?

Старик тянул время — вытягивал слова, интонации, паузы, всё то, из чего собирают портрет противника до первого удара. Разведка боем начиналась не с кулаков.

— Голод. Пропустил завтрак. Может, обсудим тактику после?

Магир рассмеялся — сухо, коротко, искренне.

— Прямолинейно. Мне нравится.

Гонг ударил раньше, чем старик договорил. Может быть, он рассчитал именно так — чтобы застать Сатору на середине выдоха.

Сатору не стал ждать.

Он сорвался с места рывком, который на нижних этажах оставлял соперников хватать воздух, — Копьё вырвалось из культи ещё в движении, чёрный вращающийся конус, нацеленный в грудь.

Магир отступил на полшага.

Просто полшага — не рывок, не уклонение, ничего, что можно было бы назвать скоростью, — и Копьё прошло сквозь пустоту там, где мгновение назад была грудь, с тем же звуком, с какого рвётся плотная ткань.

Быстр, — отметил Магир, наблюдая за клинком. — Но шумный. Аура эмоциональная, читается насквозь: азарт, раздражение от промаха, желание доказать. Такую легко направить.

Сатору развернулся, не теряя ни доли секунды, зашёл сбоку — резкий боковой шаг, смена уровня атаки с верхнего на нижний, приём, который на нижних этажах не подводил ни разу.

Магир снова не блокировал. Не уклонялся. Просто оказался не там, где должен был быть, — будто предугадал траекторию раньше, чем сам Сатору успел её выбрать.

Второй промах отдался в груди чем-то средним между азартом и первым, ещё тихим уколом тревоги. Так не должно было происходить. Скорость у него была — настоящая, наработанная, — а старик двигался так, будто читал не тело, а мысль. И опережал её на полшага — раньше, чем мысль успевала стать движением.

Сатору атаковал снова. Серия из трёх ударов — быстрых, точных, каждый следующий стартовал раньше, чем заканчивался предыдущий. Теория непрерывного давления, отточенная годами в другом теле и другой жизни.

Первый удар прошёл мимо.

Второй прошёл мимо.

На третьем случилось что-то — не с движением, а с ним самим. Крошечный разрыв между тем, что тело решило, и тем, как оно начало исполнять. Копьё, направленное в плечо, вошло не в плечо — в стену позади, оставив глубокую борозду в тёмном металле.

Сатору замер. По спине пробежал холод.

Мысль опоздала.

Не тело. Мысль. Он решил бить в плечо ещё до того, как старик сдвинулся, — а когда рука пошла, цель была уже другой. Между решением и движением пролегла секунда, которой не было. И которую он не почувствовал.

— Ты понимаешь, что я делаю? — спросил Магир, не сходя с места.

Вопрос был проверкой. Сатору почувствовал это так же ясно, как чувствовал вращение собственного Копья. Не любопытство — крючок. Заброшенный, чтобы посмотреть: отвлечётся ли рыба на блеск наживки.

Он мог промолчать. Мог броситься в новую атаку. Вместо этого выпрямился, позволил себе на мгновение задумчивое лицо — и произнёс вслух то, что сложилось за три обмена.

— Вы не замедляете время. Время для вас идёт как для всех — ровно, без трюков с часами. Вы растягиваете нервные импульсы. Ваша аура при контакте — не удар и не барьер. Она как игла, которая входит в чужие нервные пути на самом мелком уровне и застревает там, как муха в смоле. Мысль возникает вовремя. Просто дорога от мысли до мышцы становится длиннее, чем должна быть. Просто поразительная техника! — Сатору искренне восхищался умом противника.

Что-то на лице Магира дрогнуло. Впервые за весь разговор. Впервые, кажется, за очень долгое время вообще.

Три минуты, — подумал старик, и в этой мысли было больше уважения, чем он собирался показать вслух. — Обычно на это уходят годы. Либо гений, либо уже встречал подобное.

— Кинематическое Запаздывание, — произнёс он. — Так это называется. Трансмутация: моя аура, касаясь чужой, обретает свойства электрического разряда и внедряется в нервные пути противника. Мысль течёт медленнее. Совсем ненамного — доли секунды. Но на арене доли секунды решают всё.

— Приятно познакомиться официально, — Сатору вскинул Копьё, чувствуя, как внутри разгорается что-то среднее между азартом и злостью на самого себя. — Жаль, что знакомство не отменяет того, что вам всё ещё предстоит меня ударить. А мне — вас.

Он решил рискнуть тем, что до сих пор работало безотказно.

— Через две секунды я сломаю вам левую ногу!

Клятва сорвалась с языка вместе с решимостью — аура вокруг Копья уплотнилась от обещания.

Ошибка обнаружилась раньше первого шага.

Брошенные в воздух слова стали для Магира не помехой, а подарком: готовым материалом, за который техника цеплялась так же легко, как за любое намерение, — только теперь с объявленным сроком. Два удара сердца спустя промежуток между «сейчас» и «через две секунды» растянулся для Сатору так незаметно, что подвоха он не почувствовал вовсе. Просто удар пришёл на долю мгновения позже, чем следовало, — а трость, которую он должен был успеть заблокировать, уже летела навстречу.

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение.

Воздух вышибло разом. Сатору отлетел назад, проехал спиной по полу, ощущая, как трещит Щит, принявший часть удара — но не весь.

Говорить вслух — давать материал. Каждое слово — заявленное намерение. Готовая мишень. „Приговор“ работает против тех, кто не умеет искажать восприятие. Против него — самоубийство.

Он откатился, тяжело поднимаясь на одно колено. Резерв просел — процентов на сорок, не меньше: столько съело удержание Щита в последний момент. Трещины расползались по чёрной поверхности сеткой, тонкой, как первый лёд.

Дорогой урок. Но не смертельный. А значит — ещё можно учиться.

Сатору закрыл глаза.

Не картинно, не для эффекта. Просто позволил векам опуститься, отсекая последний источник информации, которым Магир мог бы воспользоваться. Перестал говорить. Перестал думать словами — тем внутренним голосом, который строил фразы, планы, объявления. Провалился в состояние, знакомое по другой жизни лучше собственного имени: чистый рефлекс. Мышечная память, наработанная до такой глубины, что сознание становится лишним пассажиром.

Его технике нужна цель. Приказ. Намерение, которое можно поймать и растянуть. А что, если перестать отдавать приказы вообще?

Он открыл глаза — но не смотрел ими. Не по-настоящему. Доверился чувству пространства, что жило не за глазами, а в грудине, разливаясь на метр вокруг тела ровным немигающим полем. Пол под ногами. Стены по бокам. Тёплая точка чужой ауры впереди — не силуэт, не форма. Просто присутствие.

Он бросился вперёд.

Не по прямой. Не по читаемой траектории. Тело двигалось так, как двигалось на татами в другой жизни: хаотично, непредсказуемо даже для него самого. Шаг влево — перенос веса вправо — ложный замах, отменённый в пользу низкого выпада, — всё без единой секунды сознательного планирования. Планировать было некому. Разум молчал; место заняло тело.

Он перестал быть человеком, — Магир почувствовал, как по спине ползёт то, чего не испытывал десять лет. Настоящее беспокойство. — Стал машиной без руля. Его технике нужен приказ, чтобы зацепиться. Мысль. Намерение. Хоть что-то. А без приказа он бессилен.

Он всё же попытался нащупать зацепку — послал короткий направленный импульс туда, где по всем законам боя должна была находиться следующая мысль противника. Импульс ушёл в пустоту. Тело Сатору уже сместилось туда, где мысли ещё не было, — потому что мысли не было вообще. Только рефлекс. Только реакция позвоночника, минующая голову напрямую.

Старик отступил и попробовал иначе: короткое слово — тот самый крючок, срабатывавший тридцать лет без единого сбоя. Слово упало в пустоту, не найдя, за что зацепиться: слух был открыт, но за словом не последовало никакой сознательной реакции. Только рефлекторный уклон корпуса — будто мимо прожужжала муха, а не прозвучала команда.

Обмен, начавшийся следом, оказался другим — грязнее, честнее, ближе к тому, что Сатору помнил по подвалу цирка, чем к дистанционным дуэлям верхних этажей. Он использовал культю как рычаг — то, чего стеснялся напоказ на нижних этажах, где однорукость читалась как слабость. Вкладывал в короткие неудобные движения весь вес, всю инерцию разворота.

Первый удар пришёлся Магиру в колено. Не разрушительно — но достаточно, чтобы старик впервые за бой потерял идеальный баланс.

Второй — в бок, под рёбра.

Магир покачнулся.

Не упал. Но покачнулся, и трибуны отозвались негромким взбудораженным гулом.

Старик отступил на шаг — и реальность вокруг Сатору дрогнула. Не физически. Так дрожит плёнка на испорченном кинопроекторе: стена справа, та самая, о которую несколько минут назад сломалось Копьё, вдруг перестала существовать. Не разрушилась — исчезла из виду, оставив за собой пустой зовущий провал темноты.

Тело качнулось туда. Рефлекс самосохранения: искать опору там, где раньше её не требовалось.

Чувство пространства сказало иначе. Стена здесь. Никуда не делась. Бетон в полуметре справа — там, где ей и положено быть.

Сатору оттолкнулся от несуществующей пустоты — точнее, от стены, которую видели не глаза, — и вышел из ловушки боком, чувствуя, как иллюзия рассыпается за спиной без следа.

Магир не остановился на одной попытке. Пол под ногами на мгновение превратился в такой же провал — обрыв в никуда, зовущий отшатнуться, перенести вес назад, потерять равновесие в самый неподходящий момент. Чувство пространства и на этот раз не дало себя обмануть: бетон был там же, где всегда. Сатору просто продолжил движение вперёд.

Он видит без глаз. Теперь беспокойство старика стало настоящим. Почти паническим — по меркам человека его выдержки. Как — неважно. Важно, что искажать больше нечего. Он не смотрит на мир, чтобы я мог обмануть его. Он его чувствует.

Концентрация начала сыпаться. Сатору отмечал это по мелочам: испарина на лбу, чуть сбившееся дыхание, трость, подрагивающая между ударами. Техника, заставлявшая замирать целые толпы, требовала невероятной сосредоточенности. А сосредоточенность — в отличие от резерва ауры — не восполняется сама.

Сатору же, перейдя на чистый инстинкт, тратил ауру только на защиту — экономно, скупо, без единого лишнего вложения. Резерв, подорванный ошибкой с Приговором, держался теперь дольше, чем мог бы.

Развязка пришла не силой. Расчётом.

Сатору позволил себе пошатнуться. Специально, картинно — ровно настолько, чтобы это выглядело настоящим изнеможением. Тэн мигнул и погас на долю секунды. Колени подогнулись. Здоровая рука безвольно повисла.

— Всё, — выдохнул он, вложив в голос тщательно выверенную хрипотцу, с какой в кино умирают благородные герои. — Кажется, резерв кончился раньше, чем я рассчитывал.

Магир поверил.

Может быть, десять лет назад — и не поверил бы. Но десять лет назад он не выходил против противника, который за три минуты разобрал технику, стоившую тридцати лет практики. И не чувствовал бы себя настолько пустым уже на второй минуте. Он шагнул вперёд, к кажущемуся коллапсу, ослабляя собственное поле в предвкушении лёгкого завершающего удара —

И именно в этот момент Сатору исчез.

Не переместился. Просто перестал существовать для восприятия старика.

Полный Дзецу. Глубокий, абсолютный, без единого промедления — рубильник, выключенный начисто. Техника цеплялась за чужую ауру, чтобы просочиться в неё. А без ауры цепляться было не за что — как не за что схватиться в пустой комнате.

Он выключил себя?! — мысль ударила с паникой, которую Магир не позволял себе три десятилетия. — Безумец. Но я не вижу его. Не чувствую. Он исчез!

Удар пришёл оттуда, откуда его не ждали, — не Копьём, не материализованной сталью. Голой культёй, распрямлённой как рычаг, всей массой разворота корпуса. В челюсть. Не смертельно — никогда не смертельно. Оглушающе. Той силой, что гасит сознание раньше, чем боль успевает добраться до него.

Магир пошатнулся всерьёз — и концентрация, которую он держал железной хваткой все три минуты, рассыпалась окончательно. Невидимое поле схлопнулось, как проколотый пузырь.

Сатору не потратил ни доли секунды. Тэн вспыхнул обратно — ровный, цельный. Копьё материализовалось из культи в том же движении — и остриё замерло у горла старика, в сантиметре от кожи, достаточно близко, чтобы тот почувствовал холод обсидиана раньше, чем угрозу.

— Шах и мат, — произнёс Сатору, тяжело дыша, но не позволяя голосу дрогнуть.

Зал молчал.

Потом Магир, лежащий на полу арены с копьём у горла, рассмеялся. Не зло, не сквозь зубы — по-настоящему, с тем хриплым удивлением, с каким смеются люди, давно забывшие, каково это — быть удивлёнными.

— Ты использовал мою же технику против меня, — сказал он, не пытаясь встать. — Заставил меня поверить в твою слабость. Я всю жизнь даю противнику увидеть то, что он ожидает увидеть, — а ты проделал то же самое со мной. Руками. — Он покачал головой, и в жесте было больше уважения, чем в любых словах. — Меня впервые обыграли моим собственным приёмом. Ты достоин мальчик. Более чем.

Зал начал хлопать. Не дружно — редкими, сухими хлопками, как стучат по столу в суде, но искренне: элита этажа провожала рядовые победы вежливым молчанием, а это не было рядовой победой.

Медик арены суетился вокруг Магира с кислородной маской, но старик отмахнулся и поднялся сам. Проходя мимо, задержался на полшага.

— Великолепно, — сказал Магир, — Твои боевые навыки по-настоящему уникальны. Однако твоя техника не совсем тебе подходит. Через девяносто дней я приду за реваншем. Победишь меня еще раз — и я дозволю тебе обучаться у меня.

— Вот ещё, зачем мне обучаться у проигравшего? — недоумённо произнес Сатору.

— Некий доктор Линч попросил меня присмотреть за вами. Поначалу, я хотел лишь оценить твои навыки, однако ты смог меня удивить. Признаюсь, чистой силы у меня не то чтобы много, однако опытом в использовании Нен я уж точно могу похвастаться. Не ершись мальчик, не пожалеешь. Вам нужен учитель, а лучшей кандидатуры вы нигде не сможете найти.

Глава 9. Нанами?

Потолок в комнате люксового класса был белым и совершенно неинтересным, но Сатору смотрел именно в него уже минут двадцать, вместо того чтобы спать.

Тело гудело — не болью, скорее послевкусием: так гудят мышцы после хорошей тренировки, когда адреналин ушёл, а память о нём осталась. Он снова и снова прокручивал в голове три минуты боя с Магиром, кадр за кадром, ловя себя на одной и той же неприятной мысли.

Он выиграл. Формально — чисто, красиво, эффектно, с копьём у горла и залом, аплодирующим стоя. По существу — на кураже и одной удачно угаданной слабости старика. Да и если честно, Сатору подозревал, что старик поддался.

В прошлой жизни он был силой, о которую разбивались чужие планы. Здесь — мальчишкой, который выиграл спор с более опытным противником благодаря паре трюков и упрямству. Разница была не в звании. Она была в запасе прочности, а запаса не было вовсе — только тело четырнадцатилетнего подростка, всё ещё не привыкшее толком к отсутствующей руке, и резерв, который трещал по швам после трёх минут настоящего боя.

Сатору хмыкнул в потолок. Ирония судьбы: Сильнейший маг современности, умерший, спасая мир, стоящий у истоков новой эры магов — и вот он, шатается от собственного финта, как первокурсник после экзамена.

В прошлой жизни он мог месяцами не думать о технике вовсе — она была продолжением тела, таким же естественным, как дыхание. Проклятая энергия текла по каналам, отточенным поколениями клана, и всё, что от него требовалось, — не мешать. Здесь всё было наоборот. Каждая капля ауры добывалась потом, каждый принцип — Тэн, Рэн, Дзецу — приходилось осознавать заново, разбирать по кирпичику, как чужой язык, на котором говоришь бегло, но думаешь всё ещё на родном. Разница пугала сильнее, чем он готов был признать вслух даже самому себе. Там он был вершиной пищевой цепи, о которую разбивались чужие амбиции. Здесь — способным учеником с хорошей интуицией и одной рукой, всё ещё нащупывающим границы собственных возможностей на живом теле методом проб и переломанных костей.

«Тебе нужен учитель», — сказал тогда Линч, глядя на культю с тем же научным любопытством, с каким разглядывал бабочек в своей витрине. Тогда Сатору отмахнулся — своей гордости хватило бы на десятерых, а лишние наставники плохо сочетались с привычкой полагаться только на себя. Но Линч, оказался прав раньше, чем Сатору был готов это признать.

Проблема была не в силе. Сила — дело наживное, вопрос времени и тренировок. Проблема была в том, что здесь, в мире Нена, он не знал правил игры. В прошлой жизни он тридцать лет впитывал технику проклятой энергии с молоком матери, разбирался в теории до последней запятой ещё до того, как научился толком ходить. Здесь он был самоучкой, слепо нащупывающим то, что для местных было азбукой. Магир — старик, который тридцать лет прожил на одном приёме и довёл его до совершенства, — знал то, чего Сатору не знал в принципе: как думать Неном, а не только применять его.

Ладно. Учитель — да. Но не хозяин.

Клятвы верности, поклоны, «сэнсэй, я ваш вечный должник» — это не для него. Он видел, к чему приводит слепое доверие иерархии: сам был на её вершине и знал, насколько она хрупкая штука, стоит только кому-то надавить в нужную точку. Он согласится учиться — но как равный, который платит уважением и результатом, а не покорностью. Первое собственное правило новой жизни, выработанное методом проб и большого количества ошибок: никаких договоров, условия которых он не понимает и не контролирует до последней буквы.

Дверь скрипнула. Курапика вошёл тихо и остановился у кровати, оглядывая Сатору с тем особым прищуром, каким обычно смотрел на противника, чью тактику ещё не разгадал.

— Не спишь.

— Думаю, — Сатору заложил здоровую руку за голову. — Дорогое, между прочим, занятие. У некоторых от него даже седеют волосы. Хорошо, что у меня уже.

Курапика фыркнул носом — не улыбка, но что-то соседнее с ней — и сел на край собственной кровати, аккуратно, спина прямая.

— Магир.

— Магир, — согласился Сатору. — Собираюсь взять его в учителя.

— Он опасен.

— Все опасны. Вопрос — на чьей они стороне сегодня. — Сатору сел, опершись на культю по привычке, тут же поморщился и переставил вес на здоровую руку. — Он знает то, чего не знаю я. А я не собираюсь ближайшие пять лет набивать шишки методом проб, когда есть человек, готовый сэкономить мне время. Время — единственное, чего у нас правда мало.

— Я не против. Просто помни, зачем мы здесь. — Голос его не дрогнул, но в нём появилась та особая сухая твёрдость, с какой Курапика произносил всё, что касалось клана. — Не ради денег и славы. Мне нужна сила, чтобы найти их.

— Знаю, — Сатору посмотрел на него без обычной усмешки — редкий момент, когда с лица сходила вся дурашливость. — Не забуду. Но месть — марафон, не спринт. Сдохнешь на середине дистанции — Курта останутся неотомщёнными навсегда. А я не для того тащил тебя через полмира, чтобы потом хоронить.

Курапика на секунду отвёл взгляд — то ли от смущения, то ли от того, что слова попали слишком точно, — и коротко кивнул.

— Тогда учись быстрее. Мне надоело ждать.

— Ты сейчас прозвучал как настоящий подросток, — Сатору хмыкнул, укладываясь обратно. — Мне нравится. Продолжай в том же духе, а то я уже начал волноваться, что вырастил маленького робота.

— Я не робот.

— Знаю. Роботы не злятся, когда цепь рассыпается через секунду после материализации.

Курапика замер — ровно настолько, чтобы стало ясно: попал. Потом молча стянул одеяло и лёг, повернувшись спиной, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Сатору улыбнулся в темноту. Мальчишка держался — держался куда лучше, чем должен был в его возрасте, с его грузом. Но трещины уже виднелись, и Сатору твёрдо решил не дать им разойтись раньше времени.

Утром Сатору не стал дожидаться, пока Магир соизволит явиться сам. Отыскал его в закрытом тренировочном зале этажа — старик сидел у окна с чашкой чего-то травяного и, судя по виду, ждал именно этого визита.

— Девяносто дней, — сказал Сатору без предисловий. — Вы обещали реванш через девяносто дней, и только после победы — обучение. Так вот, старик: это плохая сделка. Я не собираюсь тратить три месяца, барахтаясь вслепую, чтобы заслужить право учиться драться правильно. Учите сейчас. Реванш через девяносто дней пусть будет экзаменом — покажу, чему научился. Не понравится результат — распрощаемся без обид.

Магир смотрел на него долгую секунду — не удивлённо, скорее оценивающе, будто взвешивал, стоит ли наглость уважения.

— Дерзкий щенок, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Хорошо. Условие принимаю — оно даже разумнее моего. Но запомни: я не даю подарков. Каждый урок ты отработаешь потом, на моей шкуре, через девяносто дней. Если к тому сроку я не увижу прогресса, о котором стоит говорить, — на этом наше знакомство и закончится.

— Договорились, — Сатору протянул здоровую руку. Магир, чуть помедлив, пожал её — сухой, неожиданно крепкой хваткой человека, который давно не тратит силы на показуху.

— Тогда начнём, — сказал старик, поднимаясь и опираясь на трость. — И сразу разочарую: новых техник сегодня не будет.

Сатору моргнул.

— То есть как не будет? Я думал, вы меня сейчас чему-нибудь этакому научите. Молниями кидаться, стены ломать одним взглядом…

— Ты уже умеешь ломать стены. Твоя проблема не в арсенале, — Магир постучал тростью по полу, звук гулко разошёлся по пустому залу. — Твоя проблема в том, что ты не понимаешь того, чем уже владеешь. Три минуты назад ты выиграл бой у человека, который тридцать лет оттачивал единственный приём. Знаешь, почему выиграл?

— Потому что я гений?

— Потому что тебе повезло, — сухо отрезал Магир, и Сатору, вопреки желанию огрызнуться, признал правоту. — Ты угадал мою слабость к собственной технике. В следующий раз повезёт не тебе. Сегодня мы не добавляем новое оружие в твой арсенал. Сегодня мы учимся видеть то, что у тебя уже есть, — по-настоящему, а не глазами четырнадцатилетнего мальчика, уверенного в собственной неуязвимости.

— Звучит как то, что говорят перед тем, как заставить меня медитировать три часа.

— Умнее, чем выглядишь, — Магир позволил себе тень улыбки. — Скажи мне, мальчик: сколько противников ты убил чистой силой, а не хитростью?

Вопрос застал врасплох.

— Не считал.

— А сколько — обманом, ловушкой, точным расчётом?

Сатору задумался всерьёз. Список выходил внушительный.

— Больше, — признал он.

— Вот твой настоящий талант, — Магир кивнул, будто подтвердил собственную теорию. — Не сила рук. Расчёт. Но расчёт работает только тогда, когда ты видишь доску целиком — включая собственные фигуры, а не только чужие. Большинство бойцов твоего уровня прекрасно читают противника и катастрофически плохо читают себя. Это и убивает их первыми — не чужой удар, а собственная слепая зона.

— Красиво излагаете. Прямо хочется записать в блокнот.

— Записывай в мышцы, не в блокнот, — сухо отозвался старик. — Только не медитация в привычном смысле. Сейчас мы поговорим о моей технике. Моя аура, касаясь чужой, работает как трансмутация — приобретает свойства электрического разряда и проникает в нервные пути противника. Мысль замедляется. Совсем немного — доли секунды. Но на арене доля секунды решает всё: разница между ударом, который ты успел заблокировать, и тем, что снёс тебе голову.

— Ладно, впечатляет. При чём тут я?

— При том, что сегодня ты применишь эту технику на себе.

Сатору выдержал паузу, пытаясь понять, шутит старик или нет.

— Простите?

— Не буквально, — Магир вздохнул с той характерной терпеливостью, с какой обычно объясняют очевидное упрямому ребёнку. — Принцип, не саму трансмутацию. Замедли собственное восприятие изнутри — не телом, а вниманием. Раздели каждое движение на составляющие настолько мелкие, что сможешь увидеть трещины в собственной технике, которые обычно проскакивают мимо сознания на скорости боя. Большинство бойцов никогда себя так не видят. Они смотрят наружу — на противника, на угрозу — и ни разу не оборачиваются на собственные ошибки, пока те не убивают их буквально.

Час ушёл на то, что со стороны выглядело до отвращения скучно: Сатору двигался в замедленном темпе, разбирая каждый шаг своей связки атак на отдельные фазы — перенос веса, поворот бедра, момент выброса ауры в культю. Магир сидел рядом, время от времени бросая одно слово — «стоп», «назад», «ещё раз», — и каждый раз Сатору с раздражением обнаруживал очередную дыру там, где раньше видел безупречное движение. Локоть чуть проседал на замахе, теряя долю мощности. Дыхание сбивалось на долю секунды раньше, чем нужно, — крошечная брешь, в которую опытный противник мог бы вбить клин.

— Хорошо, — сказал наконец старик. — Теперь противник.

Из воздуха соткалась фигура — серая, полупрозрачная, с контурами человека, но без лица. Иллюзия Магира материализовалась резко, без предупреждения, и тут же атаковала — размытым, но вполне ощутимым ударом в грудь. Сатору окончательно уверился в мысли что старик ему поддавался.

Сатору отшатнулся чисто на рефлексе, потом заставил себя остановиться. Гё показал бы форму ауры призрака во всех деталях — но Гё требовал взгляда, а взгляд отвлекал от того, что действительно важно.

— Не смотри, — подсказал Магир, будто прочитал мысли. — Чувствуй.

Он закрыл глаза. Пространство вокруг тела развернулось не картинкой, а ощущением — плотностью воздуха, теплом чужой ауры, лёгкой рябью там, где призрак смещал вес перед следующим ударом. Да, вопреки интуиции эта иллюзия имела вес. Второй удар пришёл слева — Сатору ушёл на мгновенный Кэн, ровно настолько короткий, чтобы защититься от удара.

Третий удар он не почувствовал вовсе — тупая боль расцвела в рёбрах раньше, чем чувство пространства успело предупредить. Сатору откатился, ругнувшись сквозь зубы.

— Опять смотрел, — не спрашивая, констатировал Магир.

— Долю секунды. Клянусь.

— Доли секунды достаточно, чтобы умереть. В твоей случае Гё — костыль, а не крыло. Он даёт детали, которые тебе не нужны в ближнем бою: цвет ауры, форму, плотность узора. Для любого другого человека Гё будет основой в бою, но у тебя есть редкий дар. Ты слишком хорошо чувствуешь пространоство. Не знаю врождённое это или нет, но глупо не пользоваться своими преимуществами.

Он поправил хватку на трости, и иллюзия воспряла снова — на этот раз быстрее, злее, будто старик влил в неё раздражение самого Сатору.

Следующие атаки Сатору встречал уже иначе: не гадая, куда придётся удар, а читая смещение плотности воздуха на долю мгновения раньше действия. Ушёл вбок от прямого выпада, пропустив кулак-иллюзию в сантиметре от виска. Присел под размытым ударом ногой, ощутив, как призрачная аура прошла над затылком горячим сквозняком. Тело двигалось на голом инстинкте, отточенном не в этой жизни, а в другой — там, где рефлекс на угрозу воспитывался годами настоящих смертельных боёв, — и сейчас этот старый инстинкт наконец начал разговаривать с новым телом на общем языке.

— Теперь Рю, — сказал Магир, и иллюзия замерла на мгновение, давая Сатору перевести дух. — Ты умеешь концентрировать ауру в одной точке, но в бою тебе нужно перераспределять её на лету. Представь, что у тебя есть сто единиц ауры. Если ты кладёшь девяносто в левый блок — правый становится беспомощным. Если оставляешь по пятьдесят на каждую руку — ни одна не пробивает броню противника. Задача — научиться чувствовать момент, когда нужно перекинуть энергию с защиты на атаку и обратно.

Сатору стряхнул пот со лба.

— Легко сказать. У меня одна рука и культя. Перераспределять особо нечего.

— У тебя есть плечо, корпус, ноги, — терпеливо отозвался Магир. — Бой не начинается и не заканчивается кулаком. Ты можешь ударить ногой, плечом, даже лбом, если останешься без вариантов. И каждое из этих движений должно быть подкреплено аурой ровно настолько, насколько это нужно. Ни больше — не трать впустую. Ни меньше — не получишь урона.

Он подошёл ближе и положил руку на плечо Сатору, чуть сжав.

— Сейчас я ударю тебя в грудь. У тебя есть полсекунды, чтобы решить: блокировать или уклоняться. Если блокируешь — аура на груди должна быть плотнее, чем на остальном теле. Если уклоняешься — наоборот, убрать энергию с места удара, чтобы не терять время на ненужное сопротивление. Понял?

— Понял, — Сатору сосредоточился.

Магир ударил — не быстро, но с той уверенностью, за которой стоял расчёт. Сатору качнулся вправо, решив уйти, но импульс тела запоздал на долю секунды — удар пришёлся по касательной, оставив ноющую боль в ребре, но не выбив дыхание.

— Почти, — заметил Магир. — Ты решил уйти, но в последний момент задумался, куда направить ауру. Решение должно быть единым целым: мысль, тело, аура. Тренируй это. Сначала медленно, потом быстрее. Завтра я добавлю второго призрака.

Он чуть отступил, давая Сатору время перевести дух.

Полчаса спустя он взмок, как будто пробежал марафон, дыхание рвано вырывалось из груди, а мышцы дрожали от напряжения — но иллюзия так ни разу его толком и не задела, кроме того единственного пропущенного удара в начале.

— Прогресс, — признал Магир, отпуская технику. Призрак растаял туманом. — Но ты слишком доверяешь инстинктам. Реакция, чувство пространства, гибкость — всё это прекрасно, пока работает. А если не сработает? Где твой план Б?

Сатору хотел ответить что-то дерзкое — но осёкся, потому что честного ответа у него не было.

— Вот именно, — Магир кивнул, будто прочитал молчание лучше слов. — «Приговор» твой — неплохая вещь, но она требует говорить вслух, а значит, требует противника, готового тебя слушать. Копьё и Щит слабы на дистанции. А инстинкт, при всей его красоте, подводит в тот единственный раз, когда цена ошибки — жизнь. Тебе нужен план, который не зависит ни от слов, ни от удачи, ни от того, насколько вымотан противник. План, который сработает, даже если ты устал, ранен и загнан в угол.

— То есть вы хотите сказать, что мне нужна ещё одна техника.

— Я хочу сказать, что тебе нужно перестать думать техниками поодиночке, — Магир повернулся к выходу, давая понять, что урок окончен. — Копьё, Щит, Приговор — три разных инструмента, каждый со своей ценой и своим ограничением. Мастер не тот, кто владеет многими техниками. Мастер тот, кто понимает, как они работают вместе, дополняя слабости друг друга. Подумай над этим. Завтра в это же время.

Магир закрыл за собой дверь тренировочного зала и остановился в коридоре, опираясь на трость. Спина ныла — старые раны давали о себе знать, когда он позволял себе слишком долго стоять на ногах, но сейчас он почти не замечал боли.

Он смотрел сквозь стекло в проём двери на мальчишку, оставшегося в зале. Сатору стоял неподвижно, разглядывая собственную культю, и в этой позе было что-то, что старик узнавал слишком хорошо: не усталость, не разочарование — примерку. Будто он искал внутри себя ответ, которого ещё не нашёл, но знал, что он там, и просто не спешил.

Магир тихо хмыкнул.

Линч был прав. Этот парень — не просто самоучка с хорошими рефлексами. Он — гроза, которую ещё не научили сдерживать. Его аура, пусть и неопытная, пульсировала на грани между упрямством и интуицией, и если бы он родился в клане, его бы растили как оружие с пелёнок. Но он выжил один, без учителя, без системы — и это говорило о нём больше, чем любой бой.

«Интересно, — подумал Магир, — сколько из его приёмов — результат тренировок, а сколько — просто то, что он чувствует нутром, ещё не понимая, что это такое?» Он видел такие мгновения в бою: когда Сатору закрывал глаза, отключал Гё и полагался на чистое ощущение пространства — это был не навык, который можно выучить. Это был дар, который большинство бойцов оттачивают десятилетиями, а он просто делал это, потому что так было естественно.

Старик прикрыл глаза, вспоминая разговор с Линчем перед отъездом из Лорелла. Дантист тогда сказал негромко, но с той особой интонацией, когда человек не шутит: «Присмотри за ним. Если он выживет, он станет либо величайшей угрозой для этого мира, либо его единственным щитом. Всё зависит от того, кто окажется рядом».

Магир не знал, кем станет этот мальчишка. Но он знал, что за тридцать лет он не встречал человека, который заставил бы его пересмотреть собственный приём за одну минуту боя. Никогда. Никто не читал его «Кинематическое Запаздывание» так быстро, даже мастера с многолетним стажем. А этот ребёнок сделал это, истекая кровью и теряя резерв, просто потому что он слишком упрям, чтобы признать поражение.

«Я давненько никого не учил, — усмехнулся про себя Магир. — Но этот парень… стоит того, чтобы вспомнить былое».

Он оттолкнулся от стены и пошёл в свою комнату, уже обдумывая завтрашнее занятие. Теперь он знал, что даст Сатору не просто техники — он даст ему каркас, на котором тот сможет выстроить всё остальное.

Утро Курапика начал так же, как начинал каждое утро последние три недели, — с Тэна.

Ровный серый слой вокруг тела, удержанный без единого сбоя целых двадцать пять минут — на пол минуты больше, чем вчера. Резерв рос — медленно, по крупицам, но рос, и в этом упрямом, незаметном постороннему глазу прогрессе была своя тихая радость, единственная, которую он позволял себе в последнее время без чувства вины. После Тэна — Рэн: концентрация ауры, вытолкнутая наружу плотным, агрессивным облаком, и удержание этого состояния на пределе, пока пальцы не начинали мелко дрожать, а перед глазами не плыли тёмные пятна.

Сатору гонял его через эти два упражнения безжалостно, каждый день, без скидок на усталость или настроение. «Тело должно привыкнуть к ауре так же, как привыкло к дыханию, — говорил он. — Не думая». Курапика не спорил. Спорить было бессмысленно — Сатору оказывался прав слишком часто, чтобы тратить силы на пустые пререкания, а Курапика ценил силы больше гордости.

Основа была готова. Оставался следующий шаг — тот, что не давался вот уже неделю.

Он закрыл глаза, представляя цепь так ясно, как только мог: холодный металл, тяжесть в ладони, звенья, скользящие друг о друга с тихим шелестом. Материализация потребовала концентрации, собранной в кулак, — и цепь появилась, тонкая, серебристая, острая на конце.

Продержалась секунду. Может, полторы.

Рассыпалась в воздухе, как песок, отпущенный сквозь пальцы.

Третья попытка за утро. Третий провал.

Он сидел на полу нижнего тренировочного зала, тяжело дыша, ощущая, как резерв, ещё недавно казавшийся бездонным, просел почти до дна. Ярость поднималась изнутри тёплой, знакомой волной — не на кого-то конкретного, просто на собственную беспомощность, — но он подавил её усилием воли, вспоминая слова старейшины про реку, которая сминает берега, если дать ей волю.

Ещё раз. Тэн — ровным слоем вокруг тела. Рэн — концентрация в точке. Материализация — образ цепи настолько ясный, что кажется, будто её можно потрогать даже без ауры.

Цепь появилась — тонкая нить света, обвившаяся вокруг пальцев, — и снова рассыпалась через секунду, не выдержав собственной формы.

— Опять? — раздался голос от двери.

Курапика не обернулся — не было сил притворяться, что всё в порядке.

— Не твоё дело.

— Моё, вообще-то, — Сатору подошёл и сел напротив, скрестив ноги, разглядывая пустое место, где секунду назад была цепь. — Хацу без огранки — это как пытаться выстрелить из ружья, у которого нет ствола. Порох есть, а толку ноль.

— Я знаю принцип, — огрызнулся Курапика. — Материализация плюс намерение плюс форма. Я делаю всё правильно.

— Ты делаешь технически правильно. Но Хацу — это не заклинание из книжки, которое сработает, если верно произнести слова. Это клятва. Ты пока даже не понимаешь, чего хочешь от этой цепи. Убивать? Ловить? Сковывать? Пока форма расплывчата — сила расплывчата тоже, и цепь держится ровно столько, сколько твоей концентрации хватает удерживать образ силой воли, а не настоящей клятвой.

Курапика сжал кулаки, чувствуя, как под кожей снова закипает то самое, знакомое.

— У меня нет времени ждать, пока «пойму правильно». Они всё ещё там, где-то. Живут. Дышат. — Голос сорвался на середине фразы, и он замолчал, стиснув зубы, ненавидя себя за эту слабость больше, чем за провалившуюся технику.

Каждый день промедления ощущался физически — тяжестью где-то под рёбрами, будто время утекало не абстрактно, а буквально, каплями, которые он мог почти сосчитать. Пока он сидит здесь и роняет цепи из воздуха, глаза его семьи переходят из рук в руки на аукционах, которые он даже не может отследить. Мысль эта не отпускала ни на минуту, спала и просыпалась вместе с ним, и с каждым провалом становилось только хуже — потому что провал означал ещё один потерянный день.

Сатору не ответил сразу — редкость для него, обычно готового заполнить любую паузу шуткой. Просто сидел, глядя на Курапику с тем взглядом, каким смотрят не на ребёнка, а на равного, переживающего то, что переживать в двенадцать лет не должен никто.

— Слушай, — сказал он наконец, мягче обычного. — Я понимаю страх не успеть. Правда понимаю — сам живу с похожим тиканьем в голове, просто мой будильник настроен на другое. Но необдуманная клятва в твоём состоянии — это не ускорение. Это самоубийство с отсрочкой. Ты слышал про Нен-пользователей, которые давали клятвы вроде «если я солгу — умру»? Это не метафора. Это буквально контракт с последствиями. Ты сейчас зол, растерян и хочешь результата немедленно — то есть в идеальном состоянии, чтобы наделать самых страшных ошибок.

— Тогда что мне делать? Просто ждать?

— Тренироваться. Медленно, скучно, без геройства. Копить резерв. Разбираться, чего ты на самом деле хочешь от своей силы — не абстрактно «мстить», а конкретно: как именно ты хочешь их остановить. Ответ придёт — и тогда цепь перестанет рассыпаться, потому что за ней будет стоять не паника, а решение.

Курапика долго молчал, глядя на собственные ладони.

— Марафон, — тихо сказал он, повторяя вчерашнее слово. — Ты это уже говорил.

— Потому что это правда. Месть — это марафон, не спринт. Спринтеры сгорают на второй миле. — Сатору хлопнул его по плечу здоровой рукой, неожиданно бережно для человека, чей обычный стиль общения строился на подколках. — Мы доберёмся. Просто не за одну ночь.

Курапика кивнул — коротко, почти незаметно, — но что-то в его плечах чуть расслабилось, будто груз, который он тащил всё утро, стал на унцию легче.

В архив Сатору пошёл один — искать записи о боях верхних этажей, надеясь наткнуться на что-нибудь полезное про местных сильных игроков. Заодно хотел проверить, нет ли в базе арены упоминаний членов Редана, которые учавствовали в боях — глупая идея, но чутьё настойчиво зудело где-то на периферии сознания, требуя проверить. Записи молчали. Ни единого совпадения, ни одной зацепки — будто организация, которую он искал, старательно избегала любых официальных упоминаний, оставляя следы только там, где сама того хотела.

По пути обратно его перехватили в коридоре.

Мужчина стоял, прислонившись к стене, с той расслабленностью, которая у настоящих бойцов всегда обманчива. Тёмный костюм, простой значок на лацкане — крошечная, но безошибочно узнаваемая эмблема Ассоциации Хантеров. Аура держалась ровным, скупым слоем — не демонстрация силы, а привычка профессионала.

— Годжо Сатору, — сказал он, не спрашивая, а констатируя. — Мальчик, который вчера уложил Магира Занза. Быстро же вести разлетаются по этажам.

— А вы?..

— Феликс Данбар. Хантер, — мужчина коротко кивнул, не протягивая руки. — Видел бой. Впечатляюще для однорукого мальчишки.

— Все почему-то упоминают руку, — Сатору выразительно повёл культёй. — Как будто до сих пор не привыкли.

Данбар не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ассоциация всегда ищет таланты. Экзамен на Хантера проходит раз в год — следующий через несколько месяцев. Такие способности, как у тебя, там не затеряются. Лицензия Хантера открывает двери, которые ты даже не подозреваешь, что существуют. Доступ к закрытым архивам. Связи. Ресурсы.

— Заманчиво, — Сатору прищурился. — А что вам с этого?

— Ассоциация получает сильного Хантера раньше, чем его подберёт кто-то менее... разборчивый в средствах, — Данбар пожал плечами, будто ответ был очевиден. — Подумай. Не обязательно решать сейчас.

Он протянул визитку — плотную, с одним лишь номером и эмблемой, — и, не дожидаясь ответа, отступил в сторону, освобождая проход.

Сатору повертел карточку в пальцах, глядя вслед удаляющемуся Хантеру. Закрытые архивы. Связи. Именно то, что нужно, чтобы найти информацию о Рёдане — организации, о которой он пока знал ровно одну деталь: с ней связан секрет, который Курапика носит внутри, как тлеющий уголь.

Он сунул визитку в карман. Пригодится — не сейчас, так позже.

Ночью, когда арена опустела, а элита этажа разошлась по своим люксовым комнатам, Сатору вернулся в тренировочный зал один.

Он скинул куртку, оставшись в одной майке, и встал у дальней стены, на которой висели мишени для метательного оружия. Идея крутилась в голове с самого утра, с тех самых слов Магира про план Б. Копьё било сильно, но в упор. Щит держал удар, но не двигался. Оба варианта требовали, чтобы противник подошёл на расстояние вытянутой руки, — а рука у Сатору теперь одна, и та не резиновая.

А что, если не держать копьё при себе всё время, а швырять его, как настоящее метательное оружие, — только сильнее, точнее и дальше, чем позволяет одна рука?

Он закрыл глаза, представляя механику: материализация в культе, как обычно, — привычная, отработанная до автоматизма. Но вместо удара — бросок, всем разворотом корпуса, с вложением ауры не в замах, а в сам полёт: подтолкнуть Копьё Рэном в момент отрыва, чтобы оно летело быстрее и пробивнее, чем позволила бы голая рука.

Первая попытка вышла робкой: копьё вылетело, но ауру он вложил слишком поздно, уже после броска, — оружие воткнулось в мишень неглубоко, обычным деревянным колом, без всякого следа Нена. Сатору поморщился. Не вовремя — то же самое, что не вовремя вообще.

Вторая попытка вышла лучше: он вложил Рэн в момент разворота, ещё до отрыва копья от культи, — и оружие ушло с гулким, влажным звуком, каким рвётся плотная ткань, вонзившись в мишень по самую рукоять с такой силой, что дерево за ней треснуло. Сатору почувствовал прилив азарта. Работало.

Третья попытка стала последней на сегодня.

Он вложил в бросок больше — заметно больше, — рассчитывая, что чем плотнее аура, тем страшнее удар. Копьё сорвалось с культи не по прямой, а с лёгким рысканьем, будто сама плотность вложенной силы искривила траекторию; вошло в мишень наискось, с чудовищным треском, разнеся деревянный щит в щепки — и в тот же миг откат ударил в грудь резкой, выворачивающей болью, будто он не бросил оружие, а вырвал его из собственного тела с корнем.

Он упал на колено, хватая ртом воздух. Перед глазами плыли тёмные пятна. Осколки мишени ещё падали на пол где-то впереди, а копьё, точнее то, что от него осталось после удара, — торчало в стене за разбитым щитом, глубоко засевшее в бетоне.

Минуту он просто сидел, приходя в себя, слушая собственное сердцебиение, гулко отдающееся в ушах.

Урок оказался болезненно простым: аура, вложенная в бросок, не исчезает после того, как оружие покидает руку, — она остаётся привязанной к телу тем же каналом, через который текла в культю секунду назад, и чем больше он вкладывал в разгон, тем сильнее откат бил обратно в источник, стоило только копью встретить сопротивление. Это была не проблема броска. Это была проблема цены за силу, вложенную в предмет, с которым он расстаётся.

Приговор чуть не убил его однажды за меньшую ошибку. Метательное копьё на полной мощности без клятвы было бы самоубийством на регулярной основе.

Он поднялся, пошатываясь, подошёл к стене и с усилием выдернул копьё — теперь оно снова слушалось, стоило коснуться рукой. Значит, дело не в самом копье. Дело в том, сколько силы можно бросить одним куском, не оборвав нить, что всё ещё связывает оружие с ним самим.

«Отложить, — подумал он, растирая ноющую грудь. — Не забыть».

Идея была хорошая. Слишком хорошая, чтобы бросать её только потому, что тело пока не готово заплатить цену. Он просто ещё не знал, какую именно цену готов предложить.

И в этот момент он почувствовал лёгкое движение воздуха за спиной. Не угроза — просто присутствие. Обернулся — и в тени у входа увидел фигуру, опиравшуюся на трость. Магир стоял неподвижно, скрестив руки на набалдашнике, и смотрел на него с тем же спокойствием, с каким наблюдал за иллюзиями в зале.

— Неплохая идея, — сказал старик без осуждения. — Метательное копьё на полной мощности. Но ты пытаешься вкладывать силу без ограничения, а это ошибка. Чем больше отдаёшь предмету, покидающему твоё тело, тем больнее откат, когда предмет останавливается. Материализованная форма требует жертвы — либо резерва, либо ограничений. Выбирать тебе, но запомни: техника без цены — это техника, которая убьёт тебя в самый неподходящий момент.

Сатору открыл было рот, чтобы огрызнуться, но старик уже развернулся и пошёл к выходу.

— И, мальчик, — бросил он через плечо, — в следующий раз, когда будешь вкладывать в бросок больше половины резерва, убедись, что у тебя есть запас хотя бы на десять минут жизни. Я не собираюсь тащить тебя в лазарет каждую ночь.

Ужин накрыли в комнате — заказали через сервис арены, слишком уставшие, чтобы спускаться в общий зал. Курапика ел молча, сосредоточенно, как делал всё в последнее время; Сатору, наоборот, болтал без умолку, пока не выдохся и не замолчал сам, впервые за вечер дав тишине шанс.

— Полгода до турнира, — сказал он наконец, отставляя тарелку. — Магир согласился учить. У тебя намечается Хацу, пусть пока и капризное. Вопрос: остаёмся здесь до турнира или ищем другие пути?

— Здесь есть ресурсы, — Курапика говорил, не поднимая глаз от еды. — Тренировочные залы, архив, деньги за победы. Уходить рано.

— Согласен. Но одной силы мало. Нам нужны союзники. Деньги побольше нынешних. И информация о Рёдане — конкретная, не слухи из третьих уст. Рано или поздно нам придётся встретиться с этой организацией лицом к лицу, и лучше сделать это подготовленными, чем случайно.

Курапика долго молчал, крутя палочки в пальцах.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Начнём собирать данные. Кто входит в группу. Где видели. Какие способности известны.

— С чего начнём? — Сатору подпёр подбородок здоровой рукой. — У нас ноль контактов и ноль денег на серьёзных информаторов.

— Линч, — коротко сказал Курапика. — Бывший Хантер. Может знать людей, которые знают людей.

— А ведь верно. Напишем ему письмо — заодно отчитаемся о победе над Магиром, старик наверняка оценит. — Сатору хмыкнул, вспомнив сухой, безэмоциональный голос дантиста. — Плюс архив арены. Плюс, возможно, лицензия Хантера, если решу-таки сдать экзамен, — судя по словам того типа в коридоре, доступ к базам Ассоциации того стоит. Соберём по кусочкам: где видели, что умеют, кто во главе. Не бросаемся в бой вслепую — сначала карта, потом маршрут.

— Только осторожно, — предупредил Курапика. — У самых сильных преступников в мире, стопроцентно ест свои каналы информации. Если мы начнём слишком ими интересоваться, они могут узнать.

— Вот это разговор, — Сатору улыбнулся, впервые за вечер по-настоящему тепло, без обычной дурашливости. — Заведём архив, будем сверять слухи, отсеивать вранье. Хантер, с которым я сегодня столкнулся в коридоре, кстати, предложил мне сдать экзамен на лицензию — говорит, откроет доступ к закрытым базам данных Ассоциации. Может, пригодится.

— Хантерская лицензия? Тебе?

— А что не так? — Сатору изобразил оскорблённое достоинство. — Я вообще-то очень перспективный молодой человек.

Курапика фыркнул — на этот раз действительно улыбнувшись, коротко, но искренне, впервые за много дней. Улыбка сидела на его лице непривычно, будто давно не надёванная одежда, — но настоящая, не вымученная.

— Перспективный однорукий подросток, который чуть не спалил резерв в одиночку посреди ночи, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то, подозрительно похожее на беззлобное поддразнивание. — Я слышал, как ты грохнулся об пол в тренировочном зале.

— Ты подслушивал!

— Стены тонкие, — Курапика непринуждённо пожал плечами, но улыбка так и не исчезла с его лица. — В следующий раз хотя бы предупреждай, если собираешься чуть не убить себя очередным экспериментом.

Сатору рассмеялся.

— Заметано.

На следующий день после тренировки с Занзой.

Он подождал, пока шаги Магира стихнут в коридоре, потом выдохнул, наконец позволяя себе расслабить плечи. Резерв был почти на нуле — эксперимент, в этот раз под присмотром и комментариями наставника, с копьём-молнией выжрал больше, чем он рассчитывал, но удовлетворение от того, что идея вообще заработала хотя бы на уровне черновика, грело сильнее, чем усталость. Теперь оставалось только придумать, какую цену он готов заплатить за эту технику, и не сдохнуть раньше, чем сможет её оплатить.

Он вышел из тренировочного зала и побрёл по длинному коридору 200-го этажа в сторону своих апартаментов.

И тогда он его увидел.

В самом конце коридора, у поворота к лестнице, стоял человек. Молодой, на вид не старше двадцати, с прямыми светлыми волосами, зачёсанными назад так аккуратно, что ни один волосок не выбивался из общей гладкой линии. На нём был безупречный тёмно-синий костюм-тройка, галстук завязан идеальным узлом, а на переносице сидели прямоугольные очки с тонкой оправой — такие носят клерки в дорогих фирмах, а не бойцы на 200-м этаже Небесной Арены.

Сатору замер.

На секунду ему показалось, что он спит, и это просто остаточный образ из прошлой жизни — та самая память, которая иногда выныривала не вовремя, подсовывая лица людей, которых он уже никогда не увидит. Но человек стоял слишком реально, слишком отчётливо, чтобы быть галлюцинацией. Он не двигался, просто смотрел в стену перед собой, будто изучал текстуру штукатурки, и в этой неподвижности было что-то до боли знакомое: та же прямая осанка, тот же чуть склонённый набок подбородок, та же манера держать руки в карманах брюк, словно он ждал, когда закончится чья-то скучная речь.

Сатору тряхнул головой. Совпадение. Просто совпадение. Мало ли в мире светловолосых парней в очках? Он сам слишком много думал о прошлом сегодня — разговоры с Магиром, воспоминания о Линче, о том, как он когда-то учил других, а не учился сам. Это просто игра воображения, усталость и почти пустой резерв.

Он сделал шаг вперёд, собираясь пройти мимо и не оборачиваться.

Но в тот самый момент, когда он поравнялся с незнакомцем, тот чуть повернул голову — не резко, без всякого интереса, просто так, будто услышал что-то на периферии слуха. Стекло очков блеснуло в свете ламп, и Сатору увидел отражение собственного лица в них — белые волосы, усталые глаза.

А потом он заметил руки.

Кисти, спокойно лежащие в карманах, были не просто расслаблены. Они были сложены в особый жест — пальцы правой руки чуть согнуты, большой палец лежит поверх указательного. Сатору знал этот жест. Видел его сотни раз в другой жизни, когда Нанами уставал от бесконечных совещаний и машинально складывал пальцы точно так же, ожидая, пока кто-нибудь наконец скажет что-то дельное.

Грудь сжалась — не от страха, от странной, почти болезненной узнаваемости. Это не мог быть он. Не мог. Тот мир остался там, за гранью смерти, вместе со всеми, кого он знал. Это просто совпадение — черты лица, причёска, даже этот жест. Просто мозг дорисовывает то, что хочет увидеть.

Сатору уже почти прошёл мимо, когда его голос, против воли, сорвался с губ — тихо, почти шёпотом, но в тишине коридора прозвучало отчётливо, как удар хлыста:

— Нанамин?