Сила ведьмы

Глава 1

XXI век, 15 октября 2021 года

Москва

Илья всё ещё стоял на одном колене в комнате, залитой мягким светом свечей. Панорамные окна отражали огни Москвы, и в их стекле его фигура казалась растянутой, нереальной. Коробочка в его руках наклонилась, но он будто не заметил этого. Он смотрел только на неё, ошарашенно и даже не моргая.

Мила стояла спиной к панорамным окнам. Она даже не успела отойти от окна, когда он опустился на одно колено прямо перед ней. Всё произошло слишком быстро. Слишком не вовремя. Слишком правильно и неправильно одновременно.

Её «нет» повисло между ними, как трещина.

Илья наконец вдохнул. Резко, так, будто вернул себя в тело.

— В смысле нет?

Он сказал это слишком быстро, почти механически, как рефлекс. Мила увидела, как у него дернулся уголок губ, и поняла, что он прямо сейчас борется с желанием отступить, разозлиться, сказать что-то резкое.

— Илья, позволь мне объяснить, пожалуйста, — сказала она быстро, прежде чем он успел набрать воздух для следующего вопроса.

Он поднялся с колена. Щелкнул коробочкой, закрывая её, и выдохнул так, что в этом выдохе явно слышался сдерживаемый мат. Он провёл рукой по волосам, потом по шее, словно собирая себя.

— Будь…— он выругался тихо, сжав зубы, но не дал себе сорваться — так добра, объясни.

Мила сжала пальцы, пытаясь собрать мысли. За стеклом двигались цепочки огней по набережной, и этот ровный поток почему-то помог ей начать.

— С 2009 года я живу здесь, на одном месте, — сказала она ровно, без попыток смягчить. — Я не меняюсь. Понимаешь? Прошло уже больше десяти лет. Соседи рано или поздно начнут задавать вопросы. Начнут смотреть внимательнее. Мне скоро снова придётся уезжать. Менять документы, имя, город, жизнь.

Её голос дрогнул.

— И если я буду твоей женой, это станет гораздо сложнее. Я не могу так втянуть тебя. Не могу обречь тебя на жизнь, в которой каждые десять–пятнадцать лет мы будем… исчезать. Прятаться. Снова начинать всё сначала.

Он слушал молча. Лицо оставалось спокойным, но спокойным не бывает взгляд человека, который пытается удержать себя от взрыва. Свет свечей скользнул по его скулам, и Мила увидела, как у него дрогнули мышцы челюсти.

— Ты правда думаешь, что я бы отказался? — тихо спросил он. — Что я бы не поехал за тобой? Не уехал бы в другой город? Не сменил бы имя? Ради тебя я…

— Не в этом дело, — перебила она мягко. — Я не хочу, чтобы твоя жизнь превратилась в мою. Я хочу, чтобы ты жил нормально. Стабильно. Чтобы у тебя была своя карьера, дом, семья… дети.

Он на секунду закрыл глаза, будто пытаясь переварить это всё. Потом поднял взгляд и спросил то, чего она совершенно не ожидала.

— Это единственная причина?

Она нахмурилась. В голосе прозвучала даже легкая обида.

— Конечно единственная. У меня больше нет причин.

Он снова отвел взгляд, теперь в сторону окна за её спиной. Город отражался в его глазах, и Мила не могла понять, что он сейчас чувствует. Несколько секунд он молчал, и каждая тянулась дольше предыдущей. Он всегда молчал, когда не хотел сорваться.

Когда он заговорил, голос уже был ровным, но в нём слышалось то самое, что он обычно прятал.

— Я всё равно не понимаю, — сказал он тихо. — Это ведь не значит, что завтра ЗАГС. Я могу ждать. Сколько нужно. Я просто… — он выдохнул, как будто слова давались через силу, — не думал, что услышу вот такое «нет».

Он провёл ладонью по затылку, не поднимая взгляд.

— Ты могла бы хотя бы не так резко. Это… правда больно слышать.

Мила почувствовала, как что-то сжалось внутри. Он не повышал голос, не обвинял, но от этой спокойной честности становилось тяжелее.

Он поставил коробочку на стол, не глядя, как будто боялся уронить.

— Но если это всё, что тебя останавливает… тогда я подожду.

Мила шагнула чуть ближе, совсем на полшага. Он заметил этот едва уловимый жест, поднял взгляд, но не отступил. И всё равно между ними возникло напряжение, лёгкое и дрожащее, будто воздух стал плотнее.

Она выдохнула, не зная, стоит ли говорить дальше, но тишина давила слишком сильно.

— Я… сильно тебя обидела?

Он отвел взгляд в сторону, как человек, который пытается подобрать внутри себя хоть одно честное слово. Скулы напряглись, плечи чуть опустились, и Мила поняла, что он перебирает варианты ответа, чтобы не ранить её ещё больше.

— Я не обиделся, — сказал он наконец. Голос звучал ровно, но под ровностью дрожала усталость. — Просто это… тяжело. Я сейчас не знаю, как себя вести, чтобы не сказать что-то лишнее. Или чтобы не испортить все окончательно.

Эти слова звучали честно и трезво. Он не обвинял её, не давил, не прятался за раздражением. Он держался слишком спокойно для человека, раненого так глубоко, и от этого Миле стало ещё хуже, потому что он не злился, а искренне пытался не сделать хуже ей, хотя ранена была именно его сторона.

Он шагнул к вешалке. Движения были аккуратными и немного замедленными, как будто он не доверял собственным рукам. Снял пальто, проверил карман и нашел ключи. Подержав их секунду в пальцах, вернулся к ней.

Он протянул ключи так, будто этот жест стоил ему гораздо больше, чем он хотел показать.

— Возьми. Поезжай на машине. Я сам доберусь.

Мила нахмурилась и сделала ещё один крошечный шаг ближе, боясь спугнуть его спокойствие.

— Илья…

Он поднял ладонь, мягко, без резкости, прося лишь оставить ему это право на дистанцию.

— Мне правда нужно немного времени. Хотя бы чтобы успокоиться. Понимаешь?

Он говорил без злости. Наоборот, слишком мягко для того, кому было больно. Это и ранило сильнее всего. Он не делал резких движений, не пытался уйти с обидой. Он просто не мог продолжать вечер так, будто ничего не произошло.

Он накинул пальто на плечи. Взялся за дверную ручку, задержался буквально на секунду, будто взвешивал, стоит ли ему что-то добавить. Легкая дрожь прошла по пальцам, но он так ничего и не сказал. Дверь закрылась очень тихо.

Мила осталась одна.

Комната стала другой. Панорамные окна, свечи, красиво накрытый стол — всё это вдруг выглядело слишком большим и слишком пустым. Огни Москвы под её спиной отражались в стекле ровными линиями света, но казались холоднее, чем минуту назад.

Она подошла к коробочке. Она лежала там, где он оставил её, маленькая, аккуратная, темная. Мила взяла её двумя пальцами и открыла крышку.

Кольцо лежало на бархатной подушечке. Камень был крупным, прозрачным, с голубоватым оттенком. Грани ловили свет города так чисто, что в глубине камня появлялись тонкие блики, похожие на отблески воды в морозный день. Боковые вставки вытягивали блеск в аккуратные линии. Металл был тёплым, золотистым, но камень оставался почти ледяным, голубоватым, резким.

Красивый. Честный. Сильный.

Очень похожий на того, кто его выбрал.

Она провела пальцем по металлу. Тепло не успело согреть его, и холод от кольца отдался в коже особенно резко, будто подчёркивая то, что она старалась не чувствовать весь вечер.

Если бы она сказала «да», этот голубоватый блеск лежал бы сейчас на её пальце.

Мысль пришла неожиданно, словно ее кто-то шепнул вслух.

Мила стояла у окна, сжимая коробочку, чувствуя под пальцами бархат и твердость углов. Город за стеклом мерцал ровными линиями света, а внутри всё становилось тише и тяжелее. Она позволила себе наконец увидеть правду: она не хотела говорить «нет». Это ранило сильнее всего.

Но она знала, что по-другому не могла. Другого выбора у неё сейчас не было. И понимание этого лишь делало боль глубже. Хотелось вернуть хотя бы одну секунду назад, вдохнуть иначе, сказать иначе, и одновременно спрятаться от себя и от того, как сильно всё это ударило.

Знание не облегчало. Оно только подчеркивало пустоту, которая разрасталась между её ребрами, и ту тишину, в которой она осталась одна, держа в руке то, что могло стать будущим, но пока оставалось невозможным.

Глава 2

XXI век, 16 октября 2021 года

Москва

Мила проснулась первой. В комнате стояла тишина, свет пробивался мягко и рассеянно через шторы, стараясь не потревожить их слишком рано. Она лежала неподвижно, вслушиваясь в собственные мысли и возвращаясь к вчерашнему вечеру. Когда она вернулась домой, его еще не было, и ей ничего не оставалось, кроме как лечь спать одной. За тысячу лет она привыкла к одиноким ночам, но за последние года успела привыкнуть и к его рукам, которые обнимали ее перед сном. Она не помнила, когда он вернулся, и это ощущалось странно.

Полежав немного, она прислушалась к его дыханию. Оно оставалось ровным и спокойным, без малейшего признака того, что он собирается просыпаться. Мила аккуратно выбралась из-под его руки, накинув халат и стараясь не потревожить его даже движением ткани. Выйдя на кухню, она опустила хлеб в тостер, засыпала зерна в кофеварку и нажала кнопку, ожидая, пока появится первый ароматный пар.

Коробочка с кольцом, которую она вчера привезла домой, лежала на его рабочем столе среди бумаг. Она не решилась убирать ее, оставив там, где поставила ночью, словно боялась тронуть лишний раз тему, от которой обоим было непросто.

Она успела допить кофе, когда Илья проснулся. Он вошел на кухню в футболке и трениках, потягиваясь и проводя рукой по волосам. Подойдя к кофеварке, он налил себе чашку, затем сел напротив нее, чуть погладив ладонью край стола, как будто собирался с мыслями перед тем, как начать новый день.

— Доброе, — сказал он.

— Доброе.

Он взял кружку, сделал глоток, немного поморщившись от горячего. Мила смотрела на него и чувствовала, как между ними всё ещё стоит вчерашний разговор. Они не ссорились, не повышали голос, не говорили ничего плохого, но всё равно что-то легло тонким слоем между ними и не растворилось за ночь. Он был таким же, как всегда, но в его взгляде появилось что-то более собранное, чем обычно, словно он проверял собственные реакции, а не её.

Обычно он обнимал её сзади, пока она готовила завтрак, касался губами её шеи, рассказывал что-то вполголоса. Сегодня он просто сидел напротив и медленно приходил в себя.

— Ты куда сегодня собирался? — спросила она, потому что суббота всё равно требовала какого-то плана.

— На работу. На пару часов.

Он говорил спокойно, но это спокойствие было не утренним, а собранным. Слишком аккуратным.

Он допил кофе и тихо отставил кружку. Затем встал, прошёл в ванную, открыл воду, умылся, задержался там ненадолго и вернулся в спальню. Мила слышала, как он открывает шкаф, выбирает одежду. Через несколько минут он вышел уже одетый, выглядящий так, словно ему нужно было собрать себя через одежду тоже. На нём были тёмные джинсы и тёплый светло-серый свитер. Волосы он пригладил рукой, будто пытаясь убрать и внутреннее напряжение вместе с ними.

Он подошел к своему рабочему столу, переложил пару листков, закрыл ежедневник и положил его рядом с портфелем. Когда взгляд упал на коробочку, Илья замер. Мила видела его профиль и понимала, что именно эта пауза была самой тяжёлой во всём утре.

Он поднял коробочку, подержал её в ладони, будто пытаясь почувствовать, сколько в ней веса. Потом тихо открыл ящик стола и положил коробочку внутрь. Движение было не злым, но быстрым, почти машинальным, словно он не хотел давать себе времени на размышления.

Он закрыл ящик, застегнул портфель, подошёл к Миле и поцеловал её в щёку. Поцелуй вышел привычным, мягким, но слишком будничным, будто отражением действия, которое они делали каждый день, без той живой теплоты, которая обычно стояла за этим.

— Не скучай. Я скоро вернусь.

Он сказал это ровно, даже доброжелательно, но что-то в его голосе звучало отстранённее, чем раньше. Он надел пальто и ботинки, взял ключи и вышел. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно.

Оставшись одна, Мила вздохнула и начала убирать посуду. Движения шли автоматически, без особых мыслей. Когда всё стало на свои места, она прошла в мастерскую, взяла ноутбук и вернулась на кухню, решив заняться тем, что обычно занимало голову и на время отвлекало.

Она проверила почту. Среди писем были привычные уведомления о том, кто из её давних знакомых умер, кому требуется ее ведьминская помощь. Такие письма приходили регулярно, и Мила давно научилась читать их спокойно.

Она проверила банковские счета, оплатила налоги и закрыла уведомления, которые давно собиралась разобрать. Всё это было обычной рутиной.

Потом, сама не понимая, откуда пришло это решение, она открыла письмо риэлтору. Пальцы уверенно легли на клавиши.

«Я хочу продать все объекты недвижимости в России, кроме Знаменки. Поставьте цены по рынку. Если будут просить скидку, можно снижать до тридцати процентов.»

Она нажала отправить и только после этого откинулась на спинку стула. Не в растерянности и не в порыве, а скорее в попытке дать себе немного воздуха. Несколько секунд она просто сидела, глядя куда-то в одну точку, не думая ни о чем конкретном.

Телефон зазвонил. На экране высветилась Маринка.

Маринка звонила, чтобы пригласить их в гости. Она сказала, что у Серёги выходной, что они планировали посидеть с пиццей и вином и хотят, чтобы Мила с Ильёй присоединились. Мила задумалась на секунду, взвешивая, насколько это сейчас уместно. Вчерашний вечер всё ещё висел внутри, не давал полностью выдохнуть.

— Я не уверена, — сказала она Маринке. — Ответим позже. Не знаю, захочет ли Илья идти.

— Ну смотри, — ответила та. — Мы всё равно будем дома.

После звонка Мила написала Илье: «Маринка зовёт нас вечером. Поедем?»

Ответ появился почти сразу: «Поедем».

Вечером они приехали. Квартира Маринки и Серёги встретила их привычным уютом. Маринка встретила Милу объятиями, Серёга хлопнул Илью по плечу и сразу увлек его в разговор.

Они заказали доставку, и пока ждали, сидели в гостиной, перебирая разные темы. Маринка шутила, Серёга рассказывал что-то про работу, Илья слушал внимательно, чуть чаще кивая, чем обычно, словно старался быть вежливее, чем нужно. Мила видела, как он стал тише и более собранным, чем всегда.

Маринка заметила всё почти сразу. Она не задавала вопросов при всех, только время от времени бросала быстрый взгляд в сторону Милы, потом в сторону Ильи. Минут через пятнадцать она поднялась и сказала:

— Мил, пойдём покурим.

Илья поднял на неё глаза.

— Я думал вы оба бросили в двадцатом году. У вас же был уговор.

— Был, — усмехнулась Маринка. — Я месяц назад сорвалась. А Серёга держится, молодец.

Серёга махнул рукой, даже не глядя.

— Идите уже дымите, только балкон не закрывайте до конца.

Маринка в коридоре накинула куртку, протянула Миле её пальто, и они прошли в спальню. У Маринки квартира выходила на две стороны: большая лоджия была из гостиной, а маленький аккуратный балкон выходил из спальни. Маринка открыла дверь на балкон, и они вышли на свежий воздух.

Мила огляделась.

— Почему сюда, а не на лоджию?

Маринка закурила и, прикрывая огонь ладонью, посмотрела на неё так, будто это был самый очевидный вопрос на свете.

— Хочешь, чтобы парни слышали, о чём мы говорим? Что у вас случилось с Ильёй?

— Ничего, — ответила Мила, хотя сама понимала, как слабо это звучит.

Маринка фыркнула.

— Конечно. А мы с Серёгой слепые до ужаса.

Мила опустила взгляд, обхватив ладонью бокал с вином, который прихватила с собой. Несколько секунд она молчала, а потом, стараясь говорить спокойно, пересказала Маринке всё, что произошло прошлым вечером — от ужина до того момента, как Илья ушёл.

Маринка даже не вздрогнула, только выдохнула дым в сторону и прислонилась к стене.

— Милка, ну ты иногда дура, честно тебе скажу. Мужчины вообще не такие железные, как нам кажется. Они более хрупкие, чем мы даже. Ты думаешь, Серёга так взял и сделал предложение? Он четыре дня репетировал в ванной. Четыре. А в итоге выпалил что-то вроде: «Может поженимся, а то как-то неправильно всё выходит». И это при том, что до меня у него эти предложения были уже пару раз, хоть мне и неприятно об этом думать.

Мила подняла на неё глаза. Маринка продолжила, стряхивая пепел в пепельницу.

— А тут Илья. Мужик, который в жизни таким не занимался, собрался, решился, всё продумал. И ты ему «нет» в лоб. Неважно почему. Он услышал только это слово. И бог знает, что он сейчас думает. Твоя причина даже для меня звучит как оправдание.

Мила медленно выдохнула, сжимая стакан пальцами.

— Я не могла сказать «да». Ты же понимаешь.

— Понимаю, — сказала Маринка. — Я могу это понять, как подруга. Но он тоже не дурак. Он знает тебя лучше, чем ты думаешь. И он понимает, что ты что-то недоговариваешь. Нам с тобой достались прекрасные мужчины, которые любят нас до одури. А ты ему «нет» в самый неподходящий момент.

Она замолчала на секунду, давая Миле время.

— Мил, если ты не хочешь за него замуж, то лучше так и скажи. Чем придумывать десяток причин, которые звучат как обходные пути.

— Но я хочу, — тихо ответила Мила. Она сказала это спокойно, без попытки оправдаться.

Маринка повернулась к ней, посмотрела прямо, без осуждения, но очень честно.

— Тогда скажи это ему, а не мне. Он рядом с тобой ведёт себя спокойно, но я уверена, что внутри у него всё трещит.

Они вернулись в гостиную. Серёга уже раскладывал привезенную пиццу в коробках, которые едва помещались на журнальном столике. Увидев их, он покачал головой.

— Блин, я надеялся мы успеем всё съесть до вашего прихода.

Маринка фыркнула, Илья усмехнулся, и все засмеялись. Суета разбила напряжение, которое Мила всё ещё чувствовала на себе. Они расселиcь, выбирая куски, обсуждая, кто из ближайших знакомых опять сменил работу, какой сериал смотреть дальше и что у каждого случилось интересного за то время, что они не виделись.

Мила слушала разговоры и смотрела на Илью чуть иначе, чем перед этим. Слова Маринки сидели внутри, как старая правда, которую она вдруг услышала вслух. Она наблюдала, как он слушает Серёгу, как поправляет рукав свитера, как иногда смотрит на неё, а потом сразу отводит взгляд, будто боится прочитать что-то, что не готов знать.

Она подумала, что Маринка права и где-то она действительно дура. Но в следующую секунду вспомнила причину, по которой сказала «нет», и это воспоминание снова стянуло грудь. Всё было слишком сложно, чтобы решить одним движением.

Они уехали от ребят в половину второго. Вызвали такси, устроились на заднем сиденье. Он смотрел в окно, Мила на огни за стеклом, и эта тишина была аккуратной, будто каждый из них давал другому возможность выдохнуть.

Дома переоделись почти молча. Ночь была тихой, без лишних звуков. Лёжа рядом, Мила долго смотрела в темноту, потом осторожно повернулась к нему. Медленно подалась ближе, положила голову ему на плечо, прижалась к его боку, пропуская ногу между его. Он положил руку ей на поясницу, будто ждал, когда она решится подойти первой.

Она подняла голову и коснулась его скулы губами.

— Тебя что-то гложет, — сказала она негромко. — Я это чувствую.

Он молчал несколько секунд. Его грудь поднималась медленно, будто он специально задерживал дыхание, чтобы не сказать лишнего. Пальцы у неё на талии чуть сжались.

— Я твою причину принял. Она звучит логично. Я понимаю её с одной стороны. Но… — он выдохнул, — мне кажется, что это не всё. Что есть ещё что-то, о чём ты не сказала.

Мила приподнялась и посмотрела ему прямо в глаза.

— По-твоему что?

Он чуть наклонил голову назад, будто хотел создать хотя бы минимальную дистанцию, чтобы не сорваться на эмоции. Губы дрогнули, прежде чем он ответил.

— Я думаю… что ты просто не уверена, что хочешь быть именно со мной, — сказал он спокойно, но в этих словах прозвучало то, что он держал весь день. Тихая боль, невыраженное беспокойство, попытка не выдать слишком многого.

Мила чуть улыбнулась, не уходя от него. Её пальцы скользнули по его плечу, она пропустила руку под его, прижавшись ближе.

— Илья Андреевич, — сказала она тихо, глядя ему в глаза, — клянусь, на свете нет мужчины, за которого я хотела бы замуж сильнее, чем за тебя.

Он задержал дыхание, как будто эти слова ударили глубже, чем он ожидал.

— Правда? — спросил он негромко.

— Конечно хочу. Дурак ты, если думаешь иначе, — сказала она, уткнувшись носом ему в шею.

Она потянулась к нему и поцеловала. Он сразу ответил, притянув её ближе, положив ладонь ей на затылок и слегка на щеку, будто фиксируя её у себя. Мила приподнялась, не разрывая поцелуя, и он лёгким движением перевернул её под себя, продолжая целовать. В груди у неё поднялось то знакомое тёплое чувство, которое всегда появлялось от его поцелуев.

Она обняла его за шею, потянулась к нему сильнее, поцеловала настойчивее, но потом всё же отстранилась на секунду, чуть задержав его за плечи.

— Я прошу тебя немного подождать, — сказала она тихо. — Как только я стану смертной, я в тот же день выйду за тебя замуж. А потом… — она улыбнулась, — я наколдую себе президентство и подпишу закон о запрете разводов. И так ты будешь моим лет сто.

Илья посмотрел на неё и усмехнулся.

— Сто лет, — сказал он, чуть улыбнувшись уголком губ. — Ну посмотрим, кто из нас первый сдастся.

Она ударила его ладонью в грудь без злости, и он перехватил её руку, наклонился и снова поцеловал.

Глава 3

XXI век, ноябрь 2021 года - 2022

Москва

После того разговора жизнь Милы и Ильи постепенно вошла в привычное русло. Ничего резкого не происходило, они оба словно вернулись туда, где им было спокойно. Илья услышал то, что ему нужно было услышать, а Мила сказала ровно столько, сколько могла. Иногда ночью она просыпалась, думая о бессмертии и сроках, которые поставила себе сама, но утром вставала и всё равно продолжала работать. Это стало частью её внутреннего ритма.

К дню рождения Ильи она носилась по всему городу, собирая подарки, шары и торт. Праздник они запланировали на выходные, но сам день начался с того, что Мила разбудила его тортом и огромным букетом шаров, цепляющихся за дверные проёмы. Она говорила, что пропустила его тридцатилетие, но ничто не мешает ей устроить «маленькое сумасшествие» сейчас. Илья смеялся, протирая глаза, и сразу понял, что этот день она готовила давно и тщательно.

В субботу пришли его друзья и коллеги. Мила организовала весь вечер от начала до конца: приготовила закуски, накрыла огромный стол, придумала небольшую фотозону в коридоре возле мастерской. Илья редко выражал эмоции ярко, но в тот вечер был по-настоящему счастлив. Миле было достаточно одного его взгляда, чтобы это понять.

Новый год они встретили в компании Маринки и Серёги, сняв дом под Дмитровом. Погода была почти тёплой для зимы: минус четыре, лёгкий иней на траве и редкий снег. Они гуляли по участку, ели, играли, смеялись, а ночью рассказывали страшные истории под треск дров в камине. Пара дней пролетела быстро, и в Москву они возвращались уже с ощущением маленького, но очень нужного отдыха.

Почти все новогодние каникулы они провели дома, пересматривая Гарри Поттера и Властелина колец. Мила уговорила Илью включить одну часть в оригинале, но вскоре они всё равно добавили субтитры. Он говорил, что понимает, просто «думать совсем не хочется».

В феврале они неожиданно решили уехать в Грецию. Решение возникло спонтанно: Илья пожаловался, что устал, Мила молча открыла ноутбук и через полчаса у них уже были билеты. Две недели они ходили по древним городам, рассматривали руины, музеи, улочки, дворцы, и оба только радовались тому, что им нравится одинаковый ритм отдыха. Мила тихо переводила Илье надписи на древнегреческом, настолько, насколько помнила этот язык. Он сначала думал, что она заучила несколько фраз, но потом понял, что она действительно читает.

Однажды вечером, когда они сидели на каменной лестнице у храма, он повернулся к ней.

— Так ты говоришь на древнегреческом? — спросил он, пытаясь понять, как давно он пропустил этот факт.

Она усмехнулась и чуть наклонила голову.

— А ты думал, я тихая библиотекарша?

Он рассмеялся коротко, искренне, будто только что увидел в ней что-то новое.

— На каких ещё языках ты говоришь? — спросил он, чуть прищурившись.

Мила повернулась к нему и легко, будто рассказывала что-то шутливое, произнесла подряд, одной ровной фразой:

— Tu sei la mia vita. Je suis à toi. Ego tibi sum. Du bist mein Leben.

Он моргнул, остановившись на середине её лица, пытаясь понять хотя бы что-то.

— Красиво, — сказал он честно. — Но я вообще не понял, что это значит.

Она наклонилась, чмокнула его в щёку, уложила голову ему на плечо и перевела спокойно, будто это самое обычное признание:

— Ты моя жизнь. На итальянском, французском, немецком и латыни.

Они провели в Греции и четырнадцатое февраля. Нашли маленькую местную таверну в переулке, где по вечерам играли живую музыку. Там было немного людей, но все смеялись, хлопали в ладоши, пели какие-то свои песни. Мила сразу потянула Илью на танцпол, и они плясали среди местных, повторяя движения, иногда сбиваясь, иногда наступая друг другу на ноги, но оба смеялись, не пытаясь быть идеальными.

Когда вечер подходил к концу и они стояли снаружи у входа, Илья посмотрел на огни узкой улицы, на вывеску таверны, на полотняные занавески в окнах и сказал:

— Я бы жил здесь. Честно. Но я уже начал скучать по русской еде.

Мила рассмеялась, взяла его под руку, и они пошли к отелю по тихой тёплой улице.

После отпуска они вернулись домой и постепенно погрузились в привычный ритм. Илья снова включился в преподавание, проверяя работы, готовя материалы к парам и встречаясь со студентами. Мила занималась своими обычными делами, добавляя к привычной рутине поиски избавления от бессмертия. Иногда она просто сидела с кружкой чая, просматривая старые записи, которые когда-то считала важными.

Греция оставила после себя приятное ощущение. Пока они были там, Мила несколько раз встречалась с людьми, которые разбирались в местной магической традиции. Она слушала, задавала вопросы, наблюдала, училась, пытаясь увидеть что-то, что может помочь ей понять своё бессмертие. В России она почти не использовала эти знания, понимая, что сначала нужно наладить внутреннее восприятие новой силы, а потом уже проверять, подходит ли это ей. Но сам процесс был ей интересен. Иногда это было единственным, что удерживало её от ночных тревог.

Через некоторое время после возвращения Илью вызвали на кафедру и предложили подумать о докторской. Он долго ходил с этим, переставляя книги, распечатывая статьи, перечёркивая темы и спустя три дня возвращаясь к первым вариантам. Мила смотрела на это со смешанным чувством: с одной стороны, она гордилась им, с другой — понимала, что его может затянуть на месяцы.

Однажды вечером, когда он сидел над очередной стопкой текстов, она подошла к нему, облокотилась на спинку его стула и сказала:

— Напиши про меня.

Он повернулся и посмотрел на неё в упор.

— Про бессмертную ведьму, с которой я живу? Думаю, меня выведут из университета еще до того, как я дойду до формулировки темы.

Мила усмехнулась и покачала головой.

— Про княжну Анну. Помнишь, с чего началось наше знакомство?

Он усмехнулся, откинулся в кресле и потер переносицу.

— Это конфликт интересов. Но подумаю.

Она поцеловала его в макушку и ушла на кухню, оставив его за книгами. Через пару минут он уже что-то печатал.

Весной Мила неожиданно активнее занялась Маринкой. Она давно показывала ей простые вещи, но теперь решила довести её до хотя бы минимального понимания собственной силы. Иногда они собирались рано утром на набережной, пока город ещё спал, чтобы Мила могла показать, как слышать движение энергии без лишних отвлечений. Иногда они приходили в лесопарк, где Мила объясняла, как правильно работать с пространством, не нарушая его. Маринка сначала ворчала, потом сопротивлялась, потом смирилась, но каждая их встреча превращалась в урок.

Особенно тяжело было в дни, когда Мила появлялась у неё в пять утра, стучала в дверь, пока Серёга сонно матерился из спальни, и требовала «собраться на новый ритуал до восхода».

Серёга, заворачиваясь в одеяло, мог только буркнуть:

— Я и так уже достаточно лет живу с ведьмой. Одной хватало.

Маринка закатывала глаза, но всё равно собиралась, потому что знала, что если не выйдет, Мила просто вытянет её из кровати силой. Иногда они возвращались домой уставшие, но довольные тем, что хоть что-то получилось лучше, чем вчера.

К маю Илья наконец определился с темой. Он долго перебирал варианты, возвращался к старым записям, перечитывал статьи, но всё равно выбрал то, что предложила Мила. Он говорил, что проще писать о том, к чему у него есть доступ. А доступ у него был к Миле, которая помнила столько, сколько не хранил ни один архив. Она пообещала рассказать всё, что сможет, и помочь искать документы в тех местах, куда обычных исследователей не всегда пускают.

В конце мая они взяли читательский билет в Библиотеку имени Ленина. Когда Мила переступила порог, она неожиданно для себя замедлила шаг. Запах бумаги, высокий потолок, ровный свет ламп, шелест страниц — всё это напомнило ей 2017 год. Когда она устроилась сюда и проводила целые дни среди книг, и это было одним из тех спокойных периодов, которые она иногда вспоминала с неожиданной теплотой.

Одна из сотрудниц, уже в возрасте, заметила её и радостно улыбнулась, будто встретила кого-то очень дорогого.

— Милочка? — спросила она, подходя ближе.

— Здравствуйте, Татьяна Васильевна, — ответила Мила, почувствовав, как внутри поднимается лёгкая ностальгия.

Они поговорили пару минут. Сотрудница расспрашивала, как она живёт, чем занимается, и искренне радовалась её возвращению, хотя бы как читателя.

Мила оглянулась на Илью. Он уже сидел в одном из залов, разложив перед собой книги и бумаги и настолько погрузившись в работу, что не заметил ни её разговора, ни её отсутствия. Она знала этот взгляд. Он появлялся у него всегда, когда он находил что-то интересное и уходил в материал полностью.

Она прошла между стеллажами, взяла несколько нужных ей книг по магии и истории, села за стол и какое-то время читала. Листы под пальцами, ровные строчки, тихие шаги в зале — всё это давало ей то спокойствие, которого ей часто не хватало.

Через некоторое время она подняла голову от книги и вдруг ясно ощутила ту простую мысль, которая раньше не приходила в голову: работать здесь было приятно. В этом месте всегда было достаточно информации, пространства и тишины, чтобы собирать мысли, учиться и искать ответы. И доступ ко многим материалам, которых не найти в обычных местах, для неё сейчас был бы только плюсом.

Она встала, нашла взглядом Татьяну Васильевну и подошла к ней.

— Скажите, пожалуйста, — сказала она спокойно, — у вас нет свободных вакансий?

Сотрудница удивилась, но в голосе появилась та же теплая нотка, что и раньше.

— Вы хотите вернуться?

— Может быть, — ответила Мила, улыбнувшись чуть осторожнее. — Если есть место, я бы рассмотрела.

Татьяна Васильевна оживилась ещё сильнее.

— Думаю, что-то найдем. У нас руки никогда лишними не бывают.

Мила кивнула, поблагодарила её и вернулась к Илье. Он всё ещё читал, делая пометки в блокноте, так увлеченно, что и правда не заметил, что она отсутствовала несколько минут. Она села рядом, раскрыла книгу и снова погрузилась в чтение, чувствуя внутри то спокойное чувство, которое редко бывает у неё долго.

Лето у них выдалось непростым. Работы было много у обоих, жара стояла тяжёлая, и казалось, что город только и делает, что плавится с утра до вечера. Илья занимался докторской, Мила часто уходила в свои папки и записи, и бытовые дни тянулись медленно, как густой воздух за окном.

В середине июня они решили всё бросить и уехать в Питер, навестить родителей Ильи. Эта идея казалась слишком простой, но именно она вернула обоим какое-то лёгкое, давно забытое чувство нормального лета.

Родители встретили их с радостью. Особенно Людмила Леонидовна. Она звала Милу на кухню помогать, объясняя, что двум мастерам всегда проще, и они вдвоём крутили закрутки, раскладывали зелень, замораживали полуфабрикаты. В другой день они лепили пирожки: Мила закрывала края, Людмила Леонидовна раскатывала тесто, и разговор сам по себе стал более личным.

— Мила, — сказала она спокойно, даже не поднимая головы. — Я понимаю, что это было давно, но Илюшка про тебя почти ничего не рассказывает. Всё время говорит: «Не моя тайна». Можно я немного поспрашиваю?

Мила слегка улыбнулась.

— Если вам не будет странно слушать мои ответы, я могу рассказать.

Людмила Леонидовна кивнула.

— У тебя ведь есть кто-то близкий? Родные?

— Есть. В этом веке была Валентина. Просто… ну, сейчас уже можно сказать, моя бабушка. Она умерла в прошлом году. У неё есть две дочери, но общаюсь я только с младшей. Старшая меня не очень любит.

Людмила Леонидовна задумалась, но без осуждения, просто пытаясь представить.

— А кем были твои родители? Если можно спросить.

— Мама была… как это сейчас называют… домохозяйкой. Папа был дружинником. Он погиб, когда мне было шесть лет.

Они замолчали на минуту, занимаясь тестом. Потом Мила добавила:

— История длинная. Думаю, мы успеем приготовить пирожки на весь Питер, если я начну рассказывать всё подряд. Но Валя, наверное, самый близкий человек из этого времени. Ну и Илья.

Людмила Леонидовна усмехнулась, катая очередной кусок теста, а потом начала рассказывать о самом Илье. О том, как рожала его одна, без мужа, потому что тот был на работе. Как снегопад не давал скорой подъехать к подъезду, и она в пальто поверх домашнего платья брела к машине. Как казалось, что всё вокруг мешает, но Илья всё равно появился — громкий, живой, упрямый с первых минут.

Мила слушала внимательно и неожиданно для себя поняла, что понимает эти страхи. Она тихо произнесла:

— Да. Особенно вот эта тишина после того, как воды отошли. Кажется, будто что-то не так.

Людмила Леонидовна замерла на секунду и посмотрела на неё.

— У тебя есть дети?

Мила кивнула.

— Да. У меня есть сын. Тоже, кстати, Илья. — Она усмехнулась.

— Серьёзно? — Людмила Леонидовна рассмеялась. — Вот так совпадение.

Мила немного опустила взгляд.

— Он… очень далеко. И очень взрослый. Если честно, я родила его больше тысячи лет назад. И мне пришлось его отдать. По обычным меркам он умер. Так проще объяснить.

Людмила Леонидовна на секунду задумалась, потом покачала головой.

— Ну надо же, дожила до такого, что не понимаю половину разговора. — Она сказала это с удивлением, но без тени осуждения.

Мила тихо улыбнулась.

— Это просто сложно объяснить в двух словах.

После этого разговор перешел в обычные домашние истории. Как однажды маленький Илья притащил домой ящерицу, невесть где найденную. Она сбежала ночью из контейнера, и Людмила Леонидовна до сих пор помнила, как ползала по квартире с тряпкой, пытаясь её найти, а Илья ревел, что «она теперь погибнет». Или как он катался с горки с ребятами и умудрился распороть куртку о железный штырь. Сам остался цел, но вещь была безнадежно испорчена.

— Тогда вещи было не достать, — сказала Людмила Леонидовна. — Так что он ходил в куртке от соседского мальца. На два размера больше.

— Нормально, — поддержала Мила. — Девяностые для многих были непростыми.

Людмила Леонидовна улыбнулась.

— Да уж. Но он рос хорошим. Немного упёртым, конечно, но это по отцу.

Когда Илья заглянул на кухню с вопросом, что они там так долго делают, Мила подняла голову, улыбнулась и спокойно сказала:

— Мама сдала тебя с потрохами, о светлейший рыцарь, борющийся за справедливость.

Илья моментально выдал возмущённое:

— Мам!

Людмила Леонидовна только фыркнула, а Мила тихо засмеялась. Позже вечером, когда они уже укладывались на диване в комнате Ильи, Мила придвинулась ближе, положила ладонь ему на грудь и не упустила возможности его подколоть:

— О светлейший рыцарь… не хотите ли воздать должное своей скромной даме, которая целый день лепила пирожки?

Илья рассмеялся негромко и потянулся к ней. Его рука легла на её бедро, сначала снаружи, почти невесомо, а потом медленно скользнула на внутреннюю сторону бедра, пока она не почувствовала тепло его ладони под тонкой тканью белья.

Она на секунду напряглась от неожиданности и попыталась чуть отстраниться, но он мягко поймал её взгляд, наклонился и коснулся её губ.

— Не уходи, — сказал он тихо. — Если я сделаю что-то не так, просто скажи.

Она выдохнула, расслабляясь, и позволила себе довериться тому, как он её касается.

Илья целовал её спокойно и уверенно, не спеша, давая ей время привыкнуть к каждому движению. Его ладонь не отрывалась от её кожи, и Мила чувствовала, как от этого у неё внутри поднимается тёплая волна, разливаясь по всему телу.

В какой-то момент её дыхание сбилось, она поймала его за плечи, хотела приподняться и сесть на него, но сделала это слишком резко. Они вместе потеряли равновесие и с мягким глухим звуком рухнули с дивана на ковёр.

Оба на секунду замерли, а потом Мила первой рассмеялась. Илья последовал за ней, пряча лицо у неё в шее, стараясь смеяться тише, чтобы никого не разбудить.

Они оба ещё смеялись, когда Мила устроилась на нем, поправляя волосы с лица. Она сидела на нём, не торопясь, двигаясь с привычной осторожностью, которая всегда появлялась у нее в начале. В какой-то момент Мила выпрямилась, убрала ладони с его груди и позволила себе двигаться свободнее. Она не отворачивалась и не пряталась, будто специально давала ему возможность видеть её полностью, такой, какой она была.

Уловив, что её дыхание начинает сбиваться сильнее обычного, Илья поднялся, обнял её крепче, притянул ближе так, чтобы она могла опереться на него, помогая удерживать ритм. Мила обняла его за шею. Её пальцы скользнули по его затылку, и она выдохнула ему в ухо, не успев сдержаться. Он поймал её лицо ладонью, заставил посмотреть на него и поцеловал ее. Она ответила на поцелуй почти отчаянно, сдерживая себя настолько, насколько могла.

Она прижалась к нему крепче, её лоб скользнул к его плечу, и в этот момент Илья снова поймал её подбородок, поднял ее взгляд к себе и накрыл её губы ещё одним поцелуем, заглушая вырвавшиеся стоны.

Глава 4

XXI век, 2023 год

Москва

2023 год Мила и Илья встретили вдвоём. Маринка и Серёга уехали отдыхать туда, куда это было ещё возможно, а звать кого-то другого не хотелось. Они открыли шампанское, посмотрели салют и выступление президента и почти сразу легли спать. Это был удивительно спокойный Новый год.

Зима прошла для них активнее, чем обычно. Они несколько раз катались на коньках, ездили в Подмосковье на лыжи, ходили на выставки и нашли пару мест, куда им обоим нравилось заходить вечером на чай. Иногда Мила говорила, что впервые за долгое время чувствует себя почти обычной. Илья улыбался, когда слышал это, но ничего не комментировал.

К этому времени Мила уже втянулась в работу в библиотеке. Она быстро перестала чувствовать себя новым сотрудником: знакомая атмосфера, люди, стеллажи, тишина — всё это было ей близко. Иногда она задерживалась в читальном зале дольше, чем планировала, просто потому что ей было там спокойно.

Весной Илья наконец защитил докторскую. Мила пришла заранее, села в третьем ряду и наблюдала, как он отвечает на вопросы. Он был сосредоточенным, уверенным, и несколько раз мельком находил её взгляд в зале, будто проверяя, что она здесь. Она отвечала ему лёгкой улыбкой. После защиты коллеги окружили его, поздравляли, жали руки. Мила стояла рядом и улыбалась, чувствуя, как приятно наблюдать его успех.

Илья быстро вернулся в рабочий ритм: пары, консультации, новая нагрузка. Мила занималась своими делами, периодически пробуя новые способы ослабить бессмертие. Иногда она сидела с кружкой чая и просматривала старые записи, делая пометки на полях. Иногда просто молчала, думая о том, что ещё можно изменить.

Но были и другие дни. Дни, когда Мила ходила по квартире тихо, почти неслышно, и Илья сразу понимал, что она снова что-то пробовала. Он не задавал вопросов, просто смотрел и ждал, пока она сама заговорит.

Иногда она садилась рядом с ним на диван, поджимая ноги, и говорила:

— У меня опять не получилось.

Он обнимал её за плечи, прижимал ближе и спокойно говорил, что у неё обязательно получится, что нужно время. Эти слова звучали просто, но ей хватало.

Но он не знал всего.

Некоторые ритуалы требовали больше, чем она могла ему объяснить. В начале марта Мила решила попробовать то, что откладывала несколько месяцев. Она подготовила всё заранее, написала нужные символы, выровняла круг и долго сидела на полу, пытаясь убедить себя, что это хоть что-то изменит.

Когда она начала ритуал, всё произошло слишком быстро. Тело обмякло, сознание исчезло в одну секунду. Смерть длилась недолго, но даже нескольких минут хватило, чтобы последствия были тяжелыми. Мила очнулась уже в темноте, лежа на холодном полу. Магии внутри не было вовсе. Она попыталась встать, но смогла только перевернуться и подползти к стене. Голова кружилась так, что пришлось снова опуститься на пол.

Она знала, что чем дольше её нет, тем дольше она остается без силы после возвращения. В этот раз её отсутствие затянулось. На восстановление ушло несколько дней. Всё это время магия не откликалась. Она ощущала себя пустой и очень слабой.

Она стерла круг, выбросила всё, что использовала, и легла на диван, закрыв глаза. Илья был на работе допоздна и не заметил ничего необычного. Он решил, что она просто простыла.

— Всё нормально? — спросил он вечером, положив ладонь ей на лоб.

— Всё хорошо. Просто устала, — ответила она спокойно.

Он поверил.

Вокруг них жизнь шла своим чередом. Маринка в середине года уволилась, объясняя, что больше не может сидеть в офисе. Серёга получил повышение до редактора и теперь приходил домой с кучей историй.

Казалось, что все вокруг двигаются вперёд. Маринка — к новой работе. Серёга — к своему росту. Илья — к новой профессиональной ступени. Даже их общие друзья постепенно меняли что-то в своей жизни.

А Мила всё ещё ходила по кругу. Ничего не менялось. Она искала способы, изучала, пробовала, ошибалась и поднималась снова. Иногда ей казалось, что её бессмертие — единственное, что стоит на месте так же прочно, как она сама.

Но она всё равно продолжала искать.

И никто, кроме неё самой, не знал, сколько ей уже стоила эта борьба.

Остаток 2023 года прошёл примерно в том же темпе. Без резких событий, без изменений, которые могли бы выбить из колеи. Мила работала, изучала ритуалы, вносила правки в записи, иногда просила Илью помочь найти нужный материал. Он тоже шёл своим путём: преподавание, студенты, работа над статьями.

У Маринки жизнь изменилась заметнее. После увольнения она какое-то время отдыхала, а потом постепенно начала брать клиентов Алекса, которые всё ещё нуждались в помощи. Сначала это были единичные просьбы, но к концу весны количество людей увеличилось настолько, что ей пришлось снять небольшое помещение, чтобы не принимать всех у себя дома. Помещение было обычное, в старой московской пятиэтажке: узкий коридор, небольшой кабинет, чайник на подоконнике и стол, за которым она работала. Сначала казалось, что этого хватит, но уже через пару месяцев стало ясно, что формат консультаций перерос кабинет. Маринка сама первой произнесла:

— А если сделать небольшой магазин? Чтобы можно было приходить и покупать что-то?

И почти сразу начала искать варианты. Она звонила, смотрела, сравнивала цены, отсеивала ерунду. Мила лишь иногда ехала с ней, но ничего не решала за неё, только помогала оценить пространство.

В итоге помещение они нашли почти случайно. Небольшой первый этаж старого дома, простое окно, длинная комната, чуть пыльно, но приятно. Маринка ходила внутри минут десять, молча, с руками в карманах, и, кажется, уже представляла как все будет.

Ремонт начался почти сразу.

Пока мастера ставили розетки и красили стены, Мила приезжала вечерами. Она закрывала комнату от негатива, ставила защиту, чистила пространство так, чтобы оно стало ровным и спокойным. Иногда показывала Маринке простые ритуалы для прибыли и привлечения людей.

Помощь шла сама собой, без разговоров.

Всё остальное Маринка тянула сама: искала поставщиков, вела списки, договаривалась о доставке, заказывала банки, коробки, пробники масел, книги. Вскоре разговор зашёл о том, что часть ассортимента нужно будет делать вручную.

Маринка позвонила Миле вечером.

— Мне нужны свечи. Программные, очищающие, защитные. Амулеты тоже нужны. Только нормальные, а не то, что продают в лавках. Ты сможешь?

— Смогу. Сколько времени у меня есть?

— До открытия магазина.

— Это сколько?

— Недели две?

— Маринка, ты больная.

— Но ты ведь сделаешь?

— Да.

Так всё и началось.

К лету помещение полностью преобразилось. На одной стене висели десятки пакетов с травами: аккуратные подписи, разные оттенки листьев, пучки шалфея и эвкалипта, травяные обереги. Ниже стояли деревянные ящики с сушёными связками, запах которых держался в воздухе лёгкой терпкой волной.

На другой стене высились ряды свечей. Разные цвета, разные формы. Простые интерьерные, программные, свечи-двойники, наборы для ритуалов. Дальше располагалась секция минералов: небольшие лотки с кварцем, яшмой, авантюрином, обсидианом. В углу стояла полка с книгами. Новые издания вперемешку с редкими, которые Маринка нашла через знакомых или выкупила у частных коллекционеров.

Над всем этим висели ветви глицинии, вплетённые в потолок, создавая мягкий рассеянный свет, будто закатный.

Когда всё было готово, Маринка сказала Миле, будто между прочим:

— Ты вложилась сюда не меньше меня. У тебя будет доля. Я уже всё решила.

Мила сначала отказалась. Сказала, что ей хватает работы, что ей не нужно участие в бизнесе. Но позже согласилась. Не потому, что ей было важно быть частью магазина, а потому, что ей было приятно, что для подруги это не просто помещение. Это было что-то живое, настоящее, созданное людьми, а не магией. И теперь немного и её руками тоже.

За день до открытия они пришли туда вчетвером. На стол поставили вино и небольшие закуски. Маринка ходила между полок, проверяла этикетки, поправляла свечи, отключала и включала свет, будто боялась пропустить хоть одну деталь. Серёга смотрел на неё спокойно, с выражением, которое бывает у людей, которые искренне гордятся близким человеком. Мила стояла рядом и смотрела, как Маринка двигается по помещению. Она знала этот взгляд: смесь страха и счастья, которая появляется только тогда, когда человек делает что-то своё.

— Помнишь, что было в наше время? — сказала Мила тихо, наклоняясь к нему. — То прячься, то ври всем подряд, то делай вид, что ничего не знаешь.

— Ага. А теперь? — Серёга улыбнулся. — Вывеску повесили: «колдую». И никто даже не удивляется.

Илья, который услышал последние слова, подошёл ближе:

— В ваше время? — спросил он, приподняв бровь. — Вы двое слишком молоды, чтобы так говорить.

Серёга фыркнул, а Мила только улыбнулась.

Маринка обернулась на их голоса, сияя так, будто в ней распахнулось внутреннее солнце. И Мила поймала себя на том, что давно не видела ее такой счастливой.

Теперь у Милы было три направления сразу: работа в библиотеке, заказы для магазина Маринки и её личные попытки ослабить бессмертие. Она всё чаще возвращалась домой настолько уставшей, что просто падала на кровать и засыпала в той позе, в которой упала. У неё не оставалось сил даже на привычное движение: лечь ближе к Илье, положить голову ему на плечо и позволить себе хоть немного расслабиться. Утро ничем не отличалось от вечеров. Она просыпалась с тем же чувством измотанности и шла дальше, будто не умея останавливаться.

Илья быстро понял, что она изматывает себя гораздо сильнее, чем говорит. Он видел, как она еле держится на ногах, как её руки дрожат после того, как она доделывает свечи или работает с травами, и как взгляд становится рассеянным от постоянного напряжения. Он не устраивал разговоров, не пытался вытянуть из неё признания и не требовал объяснений. Он просто сделал то, что мог, тихо и аккуратно.

Через два дня Маринка перестала брать с неё срочные заказы. Она перестала писать сообщения поздно вечером, просить что-то «быстренько» или «если у тебя будет минутка». Она сократила объём так, что Мила могла дышать свободнее. Мила поняла сразу. Она ничего не сказала Илье, потому что он не ждал благодарности, но внутри у неё стало спокойнее. Она не умела останавливаться сама. Но он сделал это за неё так, что она не чувствовала себя слабой.

Библиотеку она не собиралась оставлять ни при каких обстоятельствах. Это место давало ей доступ к тем материалам, о которых она раньше только мечтала. Она подолгу читала рукописи, аккуратно перелистывала старые листы, делала пометки и пыталась вычленить хоть крупицу информации, которая могла помочь ей понять природу собственной силы. Каждая новая книга была маленькой попыткой приблизиться к ответу, который она искала столетиями.

В начале лета она наткнулась на рукопись, которую не ожидала увидеть. Это была легенда о первой ведьме и происхождении силы. Не сказка и не миф в привычном виде, а последовательная запись, в которой можно было различить структуру передачи, особенности проявления и намеки на то, как эта сила связана с носителями. Мила сфотографировала страницы и всю дорогу домой думала о том, что когда-то кто-то видел то, что она ощущает каждый день, и попытался объяснить это словами.

Через несколько дней она показала снимки Серёге. Они сидели в магазине в короткий промежуток между клиентами. Он листал фотографии медленно и вдумчиво, иногда возвращаясь на предыдущие страницы. Когда он дошёл до конца, поднял на неё взгляд и спросил, будто это был самый обычный вопрос: «А кто, по-твоему, это записал?» Мила на секунду потеряла слова. Она поджала губы таким знакомым для неё движением, которое выдаёт, что она поняла очевидное слишком поздно. Серега усмехнулся, но мягко, без подколов.

В ночь на Велесову ночь она решилась попробовать то, что давно откладывала. Ритуал был опасным, но понятным и, главное, выполнимым. Ей нужен был человек, чтобы удерживать её в реальности, пока она будет в Нави. Она весь день ходила по квартире, перепроверяя каждую мелочь, и только вечером сказала Илье, что ей нужна помощь.

Он пришёл в мастерскую и остановился у порога, увидев подготовку. Круг из белых и чёрных свечей стоял ровно, мел и соль образовывали границу. Рядом лежало черное покрывало и цепь. Мила держала цепь в руках, пытаясь сохранять спокойствие, но внутреннее напряжение скрыть не получилось.

— Это что? — спросил он.

— Связка. Я хочу попробовать вытащить из себя бессмертие. Или хотя бы отделить его. Мне нужна физическая опора, чтобы вернуться, если застряну. Ты будешь стоять здесь, за кругом. Только держи цепь крепко.

Илья ничего не возражал. Он просто стал туда, куда она показала, проверил, чтобы металл не впивался в кожу, и посмотрел на неё спокойно, будто это был не ритуал, а обычная просьба.

Она встала в круг, закрыла глаза и начала читать заговор. Слова шли ровно, как что-то, знакомое телу, а не памяти:

Гой ты, Велесе, владыко межи, Слыши зов крови, открывай пути. Тьма да свет — не мне равны, но словом древним путь верши. По ветру шепчу, по золу ступаю, во чрево мира себя полагаю. Кости предков да травы земли, будьте мне силой, межу проломи. Не во гнев, не во страх, но по праву взыщу: да узрю, да найду, да коснусь, где тень та скользит. Гой ты, Велесе, стоишь меж миров — открой врата, допусти, не удержи. Во имя долга, во имя сговора да будет путь мой проложен.

Когда она произносила последние слова, воздух стал плотнее. Круг дрогнул. Мир исчез так же быстро, как в прошлый раз.

Навь встретила её густым полумраком и холодной тишиной. Воздух будто не имел запаха, а пространство — границ. Она увидела себя со стороны и почувствовала ту нитку, которая держала бессмертие внутри. Она попробовала вытянуть её, разделить силу и вечность, но нить не поддавалась. Она попробовала сильнее и почувствовала удар.

Её выбросило обратно так резко, что она не успела вдохнуть. Тело провалилось в реальность, но ноги уже не держали. Она падала прямо вперёд.

Илья успел поймать её. Он шагнул вперёд, подхватил под руки и удержал, чтобы она не ударилась о пол. Мила повисла на нём почти всей тяжестью, уткнувшись в его плечо. Дыхание сбивалось короткими рывками. Внутри было пусто. Магия молчала. Слабость накрыла, как холодная волна.

Он не задавал ни одного вопроса. Он просто держал её.

Когда она смогла выровнять дыхание и подняла голову, он чуть сильнее сжал её плечо.

— Ванна или кровать? — спросил он спокойным голосом, будто она не только что вернулась из Нави.

Она едва заметно улыбнулась.

— Ты слишком спокоен для человека, который никогда не колдовал.

Илья усмехнулся и провёл ладонью по её спине.

— Я знал, на что подписываюсь.

Она оперлась на его руку, чувствуя, как слабость медленно отступает. Голова ещё немного кружилась, но рядом с ним это было не так заметно. Илья не спрашивал, что именно она делала, не уточнял, что именно пошло не так, не требовал объяснений. Он просто был рядом, будто это часть обычной жизни, в которой нет ничего пугающего.

Мила сделала несколько осторожных шагов, придерживаясь за его предплечье. Она знала, что магия не вернётся быстро. Ей снова придётся несколько дней жить без силы, чувствовать пустоту там, где обычно разливается тепло. Она понимала, что впереди будет тяжело. Илья понимал это тоже, но его спокойствие несло странное, почти физическое ощущение устойчивости.

Она посмотрела на него внимательнее. Он стоял рядом так же уверенно, как стоял рядом с кругом, пока она уходила в Навь. Без тени сомнения. Без страха.

В этот момент она поняла то, что избегала формулировать вслух весь год.

Он действительно останется. Независимо от того, сколько раз ей придётся ломать себя в попытках вытащить бессмертие. Независимо от того, попросит ли она его о помощи или будет молчать. Независимо от того, получится ли у неё что-то когда-нибудь вообще. Он будет рядом, даже если она однажды перестанет бороться.

Глава 5

XXI век, 2024 год

Москва

2024 год начался с того, что Мила едва не спалила себе волосы. Она проводила простой ритуал у себя в мастерской, работала над чашей, пытаясь разжечь небольшой ровный огонь. Обычно она убирала волосы в пучок или хотя бы затягивала хвост, но в этот раз спешила и просто перекинула их через плечо.

Когда пламя вспыхнуло сильнее, чем она ожидала, несколько передних прядей, спустившихся вперёд, коснулись огня. Она успела погасить всё сразу, но концы волос обгорели и висели каким-то безобразным комком. Мила только вздыхала, глядя в зеркало: длинные мягкие волны, которые обычно были ниже груди, теперь заканчивались странным ломким «забором». Утром она сидела в кресле салона, завернутая в черный пеньюар. Мастер молча рассматривала обгоревшие пряди, аккуратно перебирая их пальцами. Лицо у неё было такое, будто она одновременно пыталась понять причину и уже решила, что лучше не знать.

— Я очень хочу спросить, как так получилось, — сказала она наконец, — но, наверное, не буду.

Мила только улыбнулась. Мстер сначала предложила просто убрать поврежденные кончики и сравнять их с остальными. Мила кивнула, но чем дольше мастер аккуратно подрезала обгоревшие пряди, тем сильнее у Милы внутри росло странное, тихое желание немного изменить себя.

— Давайте короче, — сказала она неожиданно даже для самой себя. — Вот здесь.

Когда стрижка была готова, Мила подняла взгляд к зеркалу и на секунду застыла.

Мастер не стала выпрямлять волосы, оставив их такими, как есть: мягкими, чуть вьющимися, упрямыми в самых разных местах. Лёгкое каре чуть ниже подбородка подчёркивало линию скул, освободило шею и почему-то делало её взгляд ярче. Темно-карие глаза стали казаться глубже. Сама Мила выглядела… свежее. Легче. Гораздо лучше, чем ожидала.

Она провела рукой по кончикам, приподняла их, изучила себя сбоку. Получилось красиво. Даже слишком красиво для случайно подпаленных прядей.

Она вернулась домой тихо, даже ключи не звякнули. Илья сидел за своим рабочим столом, что-то писал, потом отвлёкся на телефон и проверял уведомления, водя пальцем по экрану.

— Привет, — сказала Мила.

— Привет, — отозвался он машинально, всё ещё глядя в телефон.

Она подошла ближе и остановилась рядом, явно ожидая, что он наконец посмотрит. Пару секунд он ещё что-то пролистывал, потом повернул голову и завис.

Глаза расширились, потом медленно сузились, и он, не меняя выражения лица, поднял телефон, направив его на неё, будто игрушечным пистолетиком.

— Кто ты, и что ты сделала с моей девушкой? — спросил он с абсолютно серьёзным видом.

Мила хмыкнула.

— Плохо, да?

Он сразу убрал телефон, встал и подошёл к ней.

— Нет, конечно, — сказал он и наклонился, целуя её в щёку. — Мне очень нравится. Ты выглядишь просто прекрасно.

Мила не удержалась и широко заулыбалась. Илья, будто поймав эту улыбку, продолжил чуть тише:

— И, если честно, ты выглядишь настолько игриво… что, по-моему, нужна аудиенция. Минут на двадцать.

Она только успела приподнять бровь, как он уже обнял её за талию, прижал к себе и легко поднял на руки. Мила коротко рассмеялась, уткнувшись ему в плечо.

Остаток года прошел быстро. Мила продолжала искать способ снять с себя бессмертие, но чем дальше заходила, тем отчетливее ощущала знакомую мысль: время заканчивается. Прошло три года, а у неё не было ни одного рабочего ритуала. Были тридцать шесть вариантов, тщательно переписанных, перестроенных, перепробованных десятки раз, и все они приводили в одну точку. В пустоту. Иногда она сидела над записями по вечерам и ловила себя на том, что просто смотрит на буквы и не понимает, где вообще должна быть точка, в которой всё сойдётся.

У Маринки всё складывалось куда спокойнее. Магазин уверенно рос. Мила иногда заходила туда и видела, как там толпятся покупатели: кто-то выбирал свечи, кто-то спрашивал про травы, кто-то рассматривал камни под светом настольной лампы. Маринка двигалась между стеллажами уверенно и быстро. Серёга был явно горд ею. Иногда он так смотрел на неё, что становилось ясно: для него её успехи были почти личной победой.

Летом к ним в гости приезжали родители Ильи. Они оба постарались освободить время, чтобы показать им город, сводить их в Большой театр, гуляли по ВДНХ, в музеи, погулять в парках. Из-за этого Мила почти не колдовала, но она и не жаловалась. Иногда нормальная жизнь тоже нужна.

Людмила Леонидовна была в восторге от кухни Милы. Она без долгих разговоров заняла её, расставила привезенные закрутки, делала заготовки, жарила котлеты, раскатывала тесто на пирожки.

Маринка с Серёгой постоянно «случайно» оказывались неподалёку, чтобы зайти «на минутку» и остаться на ужин.

Через несколько таких вечеров Мила неожиданно узнала, что Серёга знаком с родителями Ильи. Они приезжали к нему в гости ещё тогда, когда он и Илья жили вместе на Академической. Мила удивилась, но Илья попросил потом, чтобы она не рассказывала родителям, что Серёга тоже был не совсем обычным.

Осенью Мила наконец попросила Илью сделать общий счёт. Она подошла к этому спокойно: просто однажды вечером, пока он печатал что-то для студентов, встала рядом и сказала:

— Нужно, чтобы ты сделал общий счёт. В приложении банка. И дал мне к нему доступ. Ты платишь за ремонт, за какие-то материалы, за всё подряд со своей зарплаты. Это неправильно.

Он посмотрел на неё поверх ноутбука.

— Я, между прочим, ради этого и хожу на работу.

Мила усмехнулась.

— Не ври. Ты ходишь туда, потому что любишь свой факультет.

Он посмотрел внимательно, будто пытаясь понять, откуда вообще эта тема.

— Зачем? Меня всё устраивает. Мужчиной быть никто не отменял, по идее я должен содержать нас.

— Нет смысла играть в эти роли, если у меня на счетах лежат суммы, которых хватит даже не одному поколению. — Она говорила спокойно, без нажима. — Ты не берёшь мою карту, не подключаешься к моим счетам. В итоге ломается что-то, и ты покупаешь это за свои деньги, хотя логичнее было бы использовать мои.

— Мила, я не хочу спорить о деньгах, — твёрдо сказал Илья. — Я делаю так, как считаю правильным. Будь ты хоть трижды бессмертной и богатой, я воспитан так, что должен содержать семью.

Мила посмотрела на него и вздохнула. Его упрямство вылезло в самый неподходящий момент. Она уже собиралась уйти, но остановилась, будто мысль сама догнала её. Она повернулась к нему и, прищурившись, спросила:

— Ты говоришь про семью, но я ведь тоже должна что-то привносить в нее. Так?

Илья моргнул, потом медленно откинулся в кресле и посмотрел на неё так, будто пытался понять, откуда она вообще выкопала эту логику.

— Ты невыносима, — сказал он спокойно. — И очень милая, когда злишься.

Мила скрестила руки на груди, ожидая продолжения. Илья взял телефон, открыл приложение банка и вздохнул.

— Я создам счёт. Только для того, чтобы ты отстала.

Он потыкал на экране что-то, не сводя с неё взгляда.

— Но пользоваться я им не собираюсь. Пока ты не станешь моей.

Мила замерла на секунду, но не дала себе выдать эмоции. Уголок губ всё-таки дрогнул.

— Шантажист, — сказала она тихо.

— Реалист, — ответил он.

Мила долго не подходила к тяжёлым ритуалам, откладывая их и не находя в себе желания возвращаться к ним. После разговора с Ильей что-то внутри щелкнуло, и она несколько дней просидела над старыми записями, перечитывая рукописи и возвращаясь к заметкам о сущности силы. Так, перебирая строчку за строчкой, она нашла ритуал, который раньше обходила стороной, почти избегала его, понимая, насколько он опасен. Это был ритуал отделения сущности от тела. Переделав его под себя и изменив части формулы, она надеялась избавиться от бессмертия.

В мастерской она освободила половину комнаты, сдвинув всё, что мешало работать, и медленно начертив большой круг, аккуратно разложив камни по сторонам света. Солью она засыпала внутренний периметр, расставляя свечи так, чтобы огонь не дрогнул без причины. В центре поставила большой металлический таз с водой. Закрыв двери и проверив, что никто не войдёт, она, задержав дыхание, вошла внутрь круга.

Она встала в воду и начала читать заклинание, проговаривая слова ровным и спокойным голосом, стараясь не сбиться и не ускоряться. Ошибаться было нельзя.

Воздух вокруг начал густеть, будто наполняясь тяжелым давлением, свечи наклонились внутрь круга, словно кто-то потянул огонь за тонкие, хрупкие фитили. Круг дрогнул, едва заметно, но ощутимо. Мила почувствовала внезапный жар в ногах, словно кожа обожглась раскаленным металлом. Дыхание сбилось и сорвалось.

В следующую секунду пространство рвануло, словно кто-то разорвал воздух изнутри.

Грохот прокатился по мастерской так, будто в дверь ударили плечом. Милу выбросило из круга, ударив о дверной косяк и выбив дверь из петель. Она скользнула по стене, чувствуя, как темнота накрывает её, словно плотное одеяло.

Илья подбежал почти сразу, словно услышал удар заранее. Поддерживая её голову и проверяя дыхание, он убедился, что оно слабое, но ровное. Потом, подняв взгляд на выбитую дверь, он замер. Воздух в мастерской всё ещё дрожал, словно пространство не успело стабилизироваться.

На пороге стояла фигура.

Женщина с тёмными волосами, высокая, с острыми, вырезанными чертами лица, напоминала полупрозрачный силуэт, достаточно отчётливый, чтобы он понял, что это не игра света. Илья, моргнув и пытаясь сфокусировать взгляд, увидел, как фигура дрогнула и расплылась, будто отражение на поверхности воды.

Мила тихо застонала, и он тут же повернулся к ней, поддерживая её и пытаясь привести в чувство.

Когда он снова посмотрел в сторону мастерской, там уже никого не было. Потухшие свечи, разлетевшиеся камни и круг, сорванный изнутри, создавали ощущение, что всё это произошло не случайно.

Он коротко выдохнул, поднял Милу на руки и, стараясь не трясти её, понёс в спальню, чувствуя, как напряжение стягивает грудь.

Мила несколько дней почти не вставала с кровати, лежа без движения и пытаясь прийти в себя. Сила ощущалась в теле ровно и стабильно, никуда не исчезнув, но физически она чувствовала себя отвратительно, будто кто-то изнутри побил каждую мышцу. Любой жест отдавался тупой, вязкой болью, проходившей волной по всему телу и лишавшей её малейшего желания вставать.

Илья ходил вокруг неё взвинченным и нервным, постоянно прислушиваясь к её дыханию и проверяя, не стало ли хуже. Он несколько раз вызывал скорую, надеясь, что обезболивающее хоть немного облегчит её состояние. Врачи предлагали госпитализацию, но Мила упрямо отказывалась, понимая, что никакой аппарат МРТ не увидит то, что причиняет ей такую боль. Она только морщилась, слушая их советы, и закрывала глаза, пытаясь переждать.

Когда Илья уходил на работу, он задерживался у двери, несколько раз возвращаясь обратно, будто проверяя, дышит ли она. Затем начиналась переписка в телеграме. Сообщения приходили одно за другим, заполняя экран.

«Ты спишь» «Ты ела» «Скажи что-нибудь» «Если ты не отвечаешь, я сейчас приеду» «Мила, пожалуйста, просто напиши мне»

Она читала эти сообщения, морщась от боли, которая поднималась при каждом движении руки. Иногда отвечала коротко, иногда просто ставила реакцию, не имея сил печатать. Илья продолжал писать всё равно, не выдерживая тишины.

Через несколько дней она, с трудом поднимаясь, села на кровати, опираясь о подушки и привыкая к тому, как дергается тело. Илья сидел рядом, поникнув, с локтями, упертыми в колени. Он выглядел измученным, с потемневшими кругами под глазами и сжатой челюстью.

— Мила, прошу тебя, больше не делай такие ритуалы. Это слишком. Я не хочу снова видеть тебя в таком состоянии.

Она выдохнула и, проводя ладонью по одеялу, задумчиво посмотрела в окно.

— У меня почти не осталось других вариантов. Всё, что было легче, я уже попробовала. Остались только такие.

Он опустил взгляд и, слегка сжав руки, замолчал, пытаясь подобрать слова. Потом поднял глаза и сказал медленнее, будто боясь, что она отвернётся.

— Тогда забей на это бессмертие. Пусть оно будет. Я лучше проживу такую жизнь вместе с тобой. Мне не нужно, чтобы ты ломала себя ради этого.

Она повернулась к нему, всматриваясь в лицо, изменившееся за эти дни. В его глазах читалось не раздражение, а тихая, устойчиво нарастающая паника, которую он уже не пытался скрывать.

— Ты не хочешь меня потерять из-за этих ритуалов. Но без этих ритуалов однажды потеряю тебя я.

Он замер, словно не ожидая такого ответа. Их взгляды на секунду сцепились, не позволяя им отвести глаза. Воздух в комнате стал плотнее, а тишина растянулась, заполняя собой всё пространство.

Глава 6

XXI век, январь - апрель 2025 года

Москва

С момента того ритуала прошло больше трёх месяцев. Мила держала слово и больше не приближалась к тяжёлым практикам. И каждый раз, когда рука тянулась к старым записям, она вспоминала, как он смотрел тогда на неё. Этого хватало.

Но спокойнее ей не становилось. Напротив.

Она поймала себя на том, что всё чаще зависает на работе, сидя перед монитором и уставившись в одну точку. Иногда проходил час, а то и два, прежде чем она замечала, что ничего не делает. Мысли крутились одна на другой, как будто в голове кто-то устроил нескончаемый круговорот. Они не давали сосредоточиться, не давали выдохнуть.

Мила несколько раз пыталась вызвать богов, которые сделали её такой. Она повторяла ритуал снова и снова, но они продолжали молчать. Так же, как и два года назад. Она не чувствовала ни отклика, ни присутствия, ни даже намека на то, что её слышат. Пустота.

Во время новогодних праздников, когда Илья уехал к родителям, она попробовала опуститься в Навь. Но и она оказалась для неё закрытой. Как будто двери, которые раньше открывались при малейшем усилии, теперь стояли наглухо запертыми. Чем больше она пыталась, тем яснее становилось, что вокруг неё будто поставили невидимые барьеры. Не защиту, а именно блокировку. Все пути, которые раньше открывались легко, теперь упирались в глухие стены. Ощущалось это так, будто она постоянно стучится в двери, которые кто-то заранее закрыл и запер.

Даже сила внутри работала иначе. Она осталась её, мягкая и узнаваемая, но будто перестала доходить туда, куда нужно. Мила всё ещё управляла ею, но на границах чувствовалось сопротивление, которого не было раньше. Словно кто-то ограничил пространство, в котором она могла действовать.

Несколько раз она ловила себя на ощущении, что не магия давит на неё, а наоборот, весь внешний мир стал плотнее, тяжелее, жёстче. Как будто доступ к верхним слоям просто отключили, оставив её внутри собственного круга.

Она не понимала, кто это сделал и зачем. Но одно было ясно: после того ритуала всё вокруг стало закрываться одно за другим.

В какие-то моменты ей даже приходила мысль позвонить Анисии. Хотя бы спросить. Хотя бы проверить, сталкивалась ли она с чем-то подобным. Но Мила быстро отгоняла эту идею. Анисия не стала бы помогать. Да и вряд ли знала что-то, чего не знала она сама.

Последние месяцы Мила почти не ритуалила. Не потому что обещала Илье, а потому что каждый раз, когда она пыталась что-то сделать, упиралась в те же закрытые двери. Казалось, что она уже перепробовала всё, что могла. Новых выходов не появлялось, старые больше не работали, а сила не реагировала так, как раньше. Она по привычке открывала записи, делала пару пометок, а затем закрывала книгу, понимая, что всё это бессмысленно.

Поэтому она решила перестать давить на себя и сосредоточиться на том, что у неё ещё оставалось. На Илье.

Они гуляли по вечерам, иногда без цели, просто чтобы пройтись по морозному воздуху. Часто готовили вместе, перебивая друг друга в процессе и споря, кто главный в этой готовке. Все чаще приглашали Маринку с Серёгой: те с удовольствием приходили, приносили десерты, спорили о фильмах, смеялись, устраивали какие-то свои мини-марафоны. Квартира наполнялась живым шумом, который Мила когда-то не переносила, а теперь слушала с удовольствием.

Однажды Илья притащил домой монополию, уверяя, что «надо попробовать». Они вчетвером играли до трёх ночи, спорили, обвиняли друг друга в мошенничестве, и Мила впервые за долгое время смеялась от души.

Параллельно у Ильи росла карьера. Его начали звать на конференции, лекции, внутренние семинары. Иногда он просил Милу съездить с ним просто для поддержки. Сидела в зале, слушала его голос, наблюдала, как он уверенно отвечает на вопросы. Ей даже нравилось смотреть, как он растёт в своей сфере.

А затем было то, чего она сама от себя не ожидала. Илья предложил съездить в Новгород, посмотреть славянскую деревню X века. Он сказал это в шутку, не рассчитывая, что она согласится. Но Мила неожиданно для самой себя кивнула.

Поездка казалась обычной, почти будничной. Дорога, горячий кофе в пластиковых стаканчиках, разговоры ни о чём. Но всё изменилось в тот момент, когда поезд остановился, и они вышли на платформу.

Мила спустилась на землю и замерла. Воздух показался ей плотнее, чем в Москве. Влажный, знакомый, почти забытый. Она сделала ещё шаг и почувствовала, как что-то поднимается снизу, от самой земли, будто тонкая вибрация прошла по стопам и стала медленно подниматься вверх.

Это было странно. Она не ждала ничего подобного.

Слёзы подступили быстро. Не от боли, не от воспоминаний, а от того, что она впервые за тысячу лет почувствовала дом. Настоящий. Тот самый, первый.

Илья обернулся, заметив, что она остановилась.

— Ты нормально?

Мила быстро кивнула, сглатывая, чтобы голос не дрогнул, и сделала шаг вперёд.

Новгород встречал её не зданиями, не историей, а ощущением, которое накрывало мягко и уверенно. Настолько узнаваемым, что она едва удержалась, чтобы не остановиться ещё раз и не вдохнуть глубже.

Он удивился, когда узнал, что за тысячу лет она так и не приезжала сюда.

— Серьёзно? Ни разу?

Она только пожала плечами. Земля под ногами будто гудела тихо, почти незаметно, приветствуя её после столь долгого отсутствия.

Поездка ничего не решила, но оставила в ней ощущение, которое трудно было проигнорировать. Она всё больше чувствовала, что не может оторваться от того, кем была, и не может стать тем, кем должна быть рядом с Ильёй.

И это ощущение только укрепляло то, что зрело в ней последние месяцы.

Она знала, что не сможет дать ему нормальную семью. Что он будет стареть, а она — нет. Что рано или поздно их жизнь превратится в сплошное притворство.

Она обещала себе пять лет на то, чтобы избавиться от бессмертия. Третий подходил к концу, а решений по-прежнему не было.

Если время заканчивается, значит, пора начинать думать о плане Б.

Том, где Илья ещё успеет прожить нормальную человеческую жизнь. Пока она ещё может уйти так, чтобы он не успел понять, что это навсегда.

По приезду домой Мила снова открыла свои записи, раскладывая вокруг себя тетради и распечатки. Она долго перебирала страницы, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы ей уйти так, чтобы Илья пережил это максимально легко. Морок не подходил, поскольку требовал постоянного контроля и огромных затрат силы, а поддерживать иллюзию для сотен людей она не смогла бы даже при желании. Мысли о стирании памяти всплывали снова и снова, принося лишь раздражение, поскольку подобного ритуала не существовало. Оставалась остуда, но Мила не была уверена, что их чувства поддадутся такому вмешательству, вспоминая, насколько глубоко Илья её любил. Возможность попробовать всё равно оставалась, но она понимала, что эффект вряд ли будет долгим.

Листая записи, она постепенно приходила к выводу, что вариантов почти нет. Мысль о том, что ей нужен совет, становилась всё настойчивее, но спрашивать было не у кого. Уже собираясь закрыть тетрадь, она неожиданно вспомнила Серёгу, который за свою жизнь неоднократно уходил из семей, стараясь оставить людям возможность жить дальше, не задавая вопросов. Он знал, как это делается, знал способы, которые могли помочь исчезнуть.

Эта мысль казалась верной, но вместе с ней появлялся страх, что Серёга скажет Илье правду, случайно выдав её решение. Мила понимала, что подобное приведёт к скандалу, поэтому долго не решалась даже подумать о разговоре с ним.

Пока она искала выход, её собственное поведение начало меняться. Она вела себя так, будто прощалась с Ильёй заранее, хотя сама не сразу это осознала. Время от времени она перечисляла на их общий счёт крупные суммы, желая, чтобы после её ухода он ни в чём не нуждался. Она проводила с ним всё больше времени, постепенно отодвигая на второй план всех остальных людей. Работа перестала быть чем-то важным, и в какой-то момент она написала заявление об уходе, не чувствуя ни сожаления, ни страха.

Она целовала его чаще, чем раньше, дольше прижимаясь и мягко проводя руками по его плечам и шее. Иногда она будто ловила каждое его движение, запоминая тело, дыхание и тепло кожи, словно предчувствуя, что всё это может исчезнуть уже завтра. Такое её поведение сильно смущало Илью, который едва справлялся с растущей тревогой. В какую-то ночь он сказал, что она стала какой-то ненасытной, произнося это с попыткой пошутить, но при этом заметно пугаясь тем переменам, которые не мог объяснить.

Мила, слушая его, лишь отворачивалась или делала вид, что не понимает, о чем он говорит. Внутри у неё всё сжималось, поскольку она не могла остановиться. Она знала, что после её ухода рядом с ним образуется огромная пустота, и, проводя пальцами по его спине или гладя его волосы, старалась наполнить эту будущую тишину тем, что у неё оставалось сейчас.

Чем сильнее она вцеплялась в эти моменты, тем яснее становилось, что решение приближается. От него было не уйти. И чтобы не ошибиться, ей действительно необходим был разговор с человеком, который понимал подобные вещи изнутри.

Серёга оставался единственным, кто мог помочь ей разобраться, не разрушая всё прямо сейчас.

Глава 7

XXI век, 25 апреля 2025 года

Москва

Мила договорилась встретиться с Серёгой у него на работе. Она пришла одетой просто и спокойно: мягкий светлый кардиган, прямые тёмные брюки, бежевая майка под ним, лёгкая сумка через плечо. Волосы были собраны в небрежный, но аккуратный пучок. На шее поблёскивало тонкое украшение.

Коллеги Серёги удивлённо оборачивались. Они привыкли, что к нему приходила Маринка, шумная, яркая, с громким смехом и цепкими шагами, всегда в цветных вещах, всегда так, будто влетает в помещение порывом ветра. Мила была полной противоположностью. Она шла медленно, держала руки ближе к себе, никого не тревожила и не стремилась привлечь внимание. В ней было спокойствие, к которому мало кто здесь был готов.

Серёга встретил её у лифта, коротко кивнув, и жестом предложил пройти. Он спросил, хочет ли она кофе или чай, но Мила покачала головой, показывая, что не надо. Затем вошла в его кабинет и молча села на диван, сложив руки на коленях.

Серёга закрыл дверь и сел в своё кресло напротив неё, слегка наклонившись вперёд и внимательно рассматривая её лицо.

Она не знала, с чего начать. Боялась, что он может рассказать Илье. Всё-таки Серёга был его другом, а не её. Она обдумывала слова, но так ничего и не сказала.

Серёга будто почувствовал её сомнения.

— У тебя не получается, да? И ты боишься, что я скажу об этом Илье?

Мила опустила взгляд, собираясь с ответом.

— Илья знает, что у меня не получается. Он просил забить на это. Но я не могу. Я пробовала всё, что могла. У меня не осталось вариантов.

Серёга тихо покачал головой.

— Ты полезла в ритуалы, в которые никому не стоило лезть. Это уже о многом говорит. Такое чувство, что прочитанная легенда о первой ведьме тебя ничему не научила.

Мила приподняла голову.

— Откуда ты вообще её знаешь?

Серёга усмехнулся, но без веселья, больше с усталостью.

— После того как я впервые воскрес, я не понимал, куда идти. Вокруг меня лежали тела людей, с которыми я сражался, а почему выжил только я, я не знал. Я просто пошёл по лесу, пока не наткнулся на хижину, в которой жила старуха. Я остался у неё почти на десять лет. Она учила меня пользоваться силой. И она же рассказала эту легенду, говоря, что чувствует ту силу, что была во мне.

Мила кивнула медленно.

— Понимаю. У меня было почти так же. Я не знала, как пользоваться силой, пока в Киеве одна женщина не начала учить меня. Без неё я бы ничего не могла сделать.

Серёга посмотрел на нее внимательнее.

— Но ты пришла сюда не вспоминать старое. Что тебе нужно?

Мила вдохнула и выдохнула, пытаясь подобрать слова.

— Я хотела спросить, есть ли у тебя ритуалы, которые помогут ему забыть. Если… если я уйду.

Серёга не ответил сразу. Он откинулся в кресле, скрестив руки.

— Ты же понимаешь, что это всё равно не навсегда. Память возвращается. Он всё вспомнит, даже если это займёт годы.

Мила кивнула.

— Я постараюсь продержать это столько, сколько смогу.

Он вздохнул, глядя на неё почти с жалостью.

— Мила, ты не понимаешь. Он вспомнит, и это будет куда хуже. Это не просто разобьёт ему сердце. Если он будет в отношениях или женат, он не сможет бросить эту семью. Но он будет мучиться от того, что чувствует к тебе. Это его разрушит.

Она молчала. Потом тихо сказала:

— Зато у него будет шанс.

Серёга тяжело выдохнул и некоторое время молчал.

— Меня всегда поражало то, как ты делаешь выбор за других. Не пойми меня неправильно, я рад, что тогда, в Новоросе, ты решила за меня и оставила меня смертным, несмотря на всё, что было между нами. Но сейчас ты решаешь за человека, которого, как сама говоришь, любишь. Ты ведь не сможешь забрать его чувства. Он будет жить с этим ощущением потери внутри, ощущением, что чего-то не хватает. И морок ты не удержишь. Его можно держать долго, только находясь рядом. А рядом значит, что он тебя увидит. И всё вспомнит.

Мила подняла голову и выглядела почти раздражённо.

— Серёж, а что мне ещё делать? Я перепробовала всё.

Он посмотрел на неё без ярости, спокойно.

— Хотя бы не решать за него.

Мила резко выдохнула.

— Он никогда не согласится оставить меня. Ты сам это знаешь. А к концу жизни он меня возненавидит за то, что я лишила его семьи. Лишила будущего. Лишила всего.

Серёга усмехнулся, поднимая бровь.

— Возненавидит? Это вряд ли.

Он на секунду задумался и добавил:

— А вот если ты сама вмешаешься и он всё вспомнит, вот тогда, да, он может тебя возненавидеть. Не за то, что ты ушла, а за то, что попыталась сломать его чувства.

Мила не ответила. Она сидела, сцепив пальцы, и смотрела куда-то в сторону, будто пыталась найти опору вне этого разговора. Серёга продолжил спокойнее:

— Морок тебе точно не подойдёт, это очевидно. Но… может быть, ты можешь изменить его судьбу? Не напрямую, а так, чтобы он отвык от тебя, разлюбил. Я понимаю, как это звучит, но…

— Я пробовала, — перебила она тихо. Голос прозвучал ровно, но в нём было напряжение. — Ничего не работает.

Он приподнял брови, но молчал, ожидая. И Мила будто прорвалась.

— Ничего не работает. Ни заклады, ни изменения судьбы, ни привязки, ни отвязки. Даже чёртовы мороки перестали работать. Я даже не могу спуститься в Навь, Серёж. Понимаешь? У меня ощущение, будто мне перекрыли все дороги. Я проверила всё, но на мне нет ничего.

Она выдохнула резко, словно признание отняло у неё силы.

— Я сильнейшая ведьма, сочетающая силу, которую раньше могли выдержать только двое. У меня бессмертие, которое мешало мне тысячу лет, и которое я всё равно держу под контролем. И я не могу сделать ничего. Будто я просто девочка, которая читает шепотки из модных книжек.

Серёга немного подался вперед, внимательно глядя на неё. В его взгляде не было ни раздражения, ни осуждения. Только та тихая жалость, которую он не стал прятать.

Он знал, кем она была тысячу лет. Знал, что она ему сделала. Знал, каким человеком она для него была и как он её видел большую часть жизни. Но за последние семь лет она пережила больше, чем многие за десять человеческих жизней. Он видел, что она изменила его судьбу, оставив ему возможность жить нормальной человеческой жизнью, не сомневаясь, что он её использует. Он знал, что она выполнила свой тысячелетний договор, не получив ничего взамен. Он знал, что каждый день она сдерживает силу, которая способна разорвать половину Европы, если её отпустить. Он знал, что она пережила свою настоящую смерть, вернувшись в мир в тот момент, когда никто её не ждал.

И сейчас она сидела перед ним, собранная, сильная, прожившая тысячу лет, и при этом совершенно беспомощная. Не от магии. Не от силы. От того, что не могла получить всего одно: простое человеческое счастье.

Серёга опустил взгляд на руки, делая короткую паузу. Затем спросил:

— Что именно ты сделала, чтобы сделать меня смертным?

Мила вздохнула, будто ей вновь пришлось объяснять что-то очевидное.

— Когда Валя отвела меня наверх, я как будто прозрела. Вспомнила всё, что происходило за тысячу лет. И… честно, мне стало тебя жаль. Поэтому я привязала бессмертие к твоей силе и забрала его вместе с силой.

Серёга медленно поднял взгляд.

— Вот тебе и ответ. Лиши себя силы.

Мила сразу покачала головой.

— Не получится. Во-первых, это твоё бессмертие было привязано к силе, а не моё. Во-вторых, кого я должна обречь на свою жизнь? Я же не могу выкинуть силу в никуда, ты сам знаешь.

Серёга слегка подался вперёд.

— Верни силу богам. Они её дали, пусть забирают.

Мила горько усмехнулась.

— Легко сказать. Они три года мне не отвечают, знаешь ли. «Абонент вас заблокировал». — Она изобразила голос, иронично передразнивая механическую интонацию.

Серёга скривил губы, но не рассмеялся. Он просто смотрел на неё внимательно, будто ожидая, когда в её голове что-то щёлкнет.

— Тогда сходи к ним, если они не идут к тебе.

Мила удивлённо подняла глаза.

— Это как?

Серёга откинулся на спинку кресла.

— Я не умаляю твоих способностей, но иногда ты тупишь. Ты бессмертная. Ты ведьма. Ты спускаешься в Навь уже тысячу лет. Что тебе мешает дойти до Беловодья?

Она дернулась, будто это слово задело её сильнее, чем он думал.

— Ограничение. Я не такая сильная.

Серёга тихо фыркнул.

— С половиной силы она могла мотаться в Навь как к себе домой. А с цельной силой даже не попробует открыть дверь в город богов. Я думал, ты из тех, кто прёт напролом. А ты, оказывается, размякла за последние годы.

Мила смотрела на него пару секунд, а потом улыбнулась. Едва заметно, но так, что уголки глаз смягчились. Она поняла, что он поддразнивает её специально. Раззадоривает. Подкидывает ей мотивацию, которую она сама в себе потеряла.

И это сработало.

Выходя от Серёги, Мила чувствовала себя совсем иначе, чем когда заходила. Тяжесть, которая давила на неё последние месяцы, будто слегка отступила. Она шла по коридору его офиса медленно, собираясь с мыслями, но внутри уже уверенно формировалось новое решение.

План Б, в который она цеплялась из отчаяния, больше не существовал. Он рассыпался сразу после того, как Серёга сказал последние слова. Слишком много слабых мест, слишком много боли, слишком много последствий, которые она не могла контролировать.

Мила, спускаясь по лестнице, поймала себя на том, что даже дышит иначе. Спокойнее. Ровнее. Будто наконец нашла направление, которого раньше не видела.

Теперь у неё был план С.

План, в котором она не разбивает Илье жизнь и не исчезает тихо посреди ночи. План, где она идёт до конца. План, в котором она доберется до самих богов и потребует ответ.

Она ещё не знала, как именно туда дойдёт. Но впервые за долгое время это не пугало её.

Глава 8

XXI век, 26 апреля - 10 мая 2025 года

Москва

После разговора с Серёгой Мила погрузилась в работу так, будто в ней щелкнул рубильник. Она снова села за старые записи, достала бумаги, которые давно не открывала, и стала выстраивать ритуал заново. Не один, а сразу несколько, смешивая формулы, сравнивая варианты, записывая новые связки, перечёркивая, снова переписывая.

За несколько дней она заполнила почти всю тетрадь мелкими пометками.

Она не спала ночами, ходила по квартире с заправленным в волосы карандашом, постоянно что-то бормотала себе под нос. Илья пару раз выходил из спальни среди ночи и находил её сидящей на полу, окружённой бумагами, и спрашивал, всё ли в порядке. Мила отвечала, что всё хорошо, и он уходил назад, не до конца веря, но не настаивая.

И однажды ритуал действительно сложился. Почти. Ей удалось довести ритуал до конца и даже попробовать ее в облегченном варианте. Магия откликнулась правильно. Это был первый настоящий отклик за несколько месяцев.

Единственное, чего не хватило — энергия. Ей нужно было больше. Намного больше.

Но Мила всё равно впервые за долгое время почувствовала надежду.

Илья заметил это почти сразу. Он видел, как она ходит по квартире с тем самым выражением лица, которое было у неё в самом начале пути, когда первый раз появилась идея избавиться от бессмертия. Он видел, что она улыбается чаще, что глаза снова блестят, что она будто стала легче.

В один из вечеров Мила вышла из душа, закутавшись в одно полотенце, и сразу же направилась к книжным полкам. Вода ещё стекала по ключицам, волосы свисали влажными прядями, но она словно не замечала этого.

Илья в это время сидел за столом, дописывая очередную лекцию, которую ему предстояло читать студентам. Он был полностью сосредоточен на ноутбуке, не поднимая взгляда и никак не реагируя на шум ее шагов.

Мила просматривала полки внимательно, почти деловито. Сначала один стеллаж, потом другой. Переставляла книги, проводила пальцами по корешкам, пока наконец не нашла книгу Ильи. Взяла её, открыла и начала листать, пока не добралась до нужной страницы.

Она подошла к Илье и остановилась рядом со столом. Повернула к нему книгу, раскрытую на нужном месте, удерживая её обеими руками на уровне груди.

— Я хочу вот это.

Илья повернулся к ней, медленно отрываясь от текста на экране. Взгляд пробежал по странице, задержался, скользнул выше, к её лицу. Он тихо выдохнул.

— Мила, три года прошло. Эта шутка уже не смешная.

Мила чуть шевельнулась. Полотенце сорвалось с её тела и мягко упало на пол у ног, но она продолжала спокойно держать книгу перед собой, как ни в чём не бывало.

— А я и не шучу.

Илья несколько секунд смотрел на неё, будто пытался понять, серьезно она или нет. Потом медленно выдохнул, резко закрыл ноутбук и сказал:

— Я на сегодня закончил работать.

Он встал, подошёл к ней ближе, аккуратно взял книгу из ее рук, бросил ее в сторону и произнёс:

— Это можно выбросить. Я все помню наизусть.

После чего поцеловал её, подхватывая на руки так, что она обвила его ногами. Он шагнул вперёд, перенося её к дивану, не прерывая поцелуя.

Илья лежал у неё на животе, устроившись боком так, чтобы не давить на неё. Он дышал спокойно, прижимаясь щекой к её коже, а кончиками пальцев проводил по её талии, будто не мог остановиться. Мила лежала расслабленно, гладя его по волосам и чувствуя, как тепло от его тела постепенно успокаивает её так, как мало что умело.

Он повернул голову, медленно проводя губами по её солнечному сплетению, останавливаясь там, где под кожей тянулся тонкий, едва заметный шрам. Он всегда касался его осторожно, просто проводил губами по тонкой линии, задерживаясь дыханием на её коже.

От шрама он опустился ниже, целуя её живот плавно и чуть медленнее, чем раньше. Его рука скользнула вниз, вдоль ее бедра, задерживаясь на гладкой коже так, будто он просто изучал её касанием.

Мила тихо втянула воздух, закрывая глаза.

— Ужасно, — сказала она почти шёпотом.

Илья поднял взгляд, едва повернув голову.

— Ужасно? Я думал, тебе понравилось.

— Понравилось, — она смутилась, поглаживая его плечо. — Мне кажется, соседи слышали, насколько мне понравилось.

Он засмеялся коротко и поцеловал её сбоку на животе, мягко, едва касаясь.

— Мила, нам давно за тридцать. Они не думают, что мы тут сидим и играем в шахматы.

Она дернула губой и прикрыла глаза.

— Да, но всё равно.

Илья поднялся чуть выше, пройдя губами из нижней части живота к ребрам, оставляя короткие тёплые поцелуи.

— Да ладно тебе. Как будто ты никогда ничем таким не занималась.

Мила улыбнулась уголком губ, проводя рукой по его щеке.

— С любимым человеком всегда другое.

Он провёл ладонью по её талии, чуть сильнее прижимаясь к ней, и поднялся выше, целуя её там, где начинался шрам под грудью. Она тихо выдохнула, ощущая, как его движение становится медленнее и внимательнее.

— Согласен, — сказал он тихо. — Всё другое.

Она провела пальцами по его затылку, чувствуя, как он продолжает целовать её выше, вдоль груди, и как его рука скользит по её бедру, поднимаясь выше с каждым движением.

— Илья Андреевич… — сказала она мягко. — Вы что, были ловеласом?

Он засмеялся так, что уткнулся лбом в её живот, пытаясь сдержаться.

— Что это за слово вообще? Кто так говорит?

— То есть был, — протянула Мила, поглаживая его волосы. — А я так и знала.

Он поднял голову, улыбаясь одними глазами, и снова провел рукой по её бедру.

— Ловелас у нас Серёга. А я…

Он скользнул ладонью вверх, по внутренней стороне её бедра, так, как делал только с ней.

— Все мои отношения были долгими и заканчивались крахом. И к двадцати восьми, когда я встретил тебя, я три года был один. Так что ловелас из меня так себе.

Он поднялся над ней, приближаясь почти вплотную, чтобы увидеть ее лицо, и поцеловал её под ключицей, медленно, с нажимом, будто впервые за вечер позволил себе желание сказать вслух.

— А с тобой у меня всё получается лучше, чем когда-либо.

Он провёл рукой вдоль её талии, и Мила, ощущая, как желание в нём поднимается снова, обхватила его ногами сильнее, притягивая к себе. Его дыхание сбилось на секунду, он остановился, удивлённо посмотрел ей в глаза.

Она провела ладонью по его спине, опуская её ниже, к пояснице, и лёгким нажатием направила его к себе так, как делала в первый раз, когда они были вместе. Ненавязчиво, уверенно, желая его так же сильно, как он желал её.

Глава 9

XXI век, 11 мая - 23 мая 2025 года

Москва

Подготовка к ритуалу заняла у Милы почти две недели. То, что она собрала в тетради, действительно могло сработать, но одной её энергии было мало. Она поняла это сразу. Поэтому решила позвонить каждому, кому могла доверять достаточно, чтобы попросить самое странное из всех просьб: стать для неё батарейками.

Она объясняла им всё честно, не смягчая деталей. Её просили лишь сказать, что делать, и Мила выдавала каждому одинаковую схему. Она плела для них браслеты, зачарованные так, чтобы в нужный час передавать ей энергию. Каждый браслет занимал несколько часов. Через десять дней на столе лежала аккуратная связка.

Все, кто обещал помочь, надевали их добровольно. Мила лишь добавляла предупреждение: как только станет плохо, браслет нужно снимать. Никто не возразил.

Параллельно она додумывала вторую часть ритуала, ту, что должна была удержать её в мире живых. Недостаточно было собрать энергию и пройти по дороге в Беловодье. Нужно было вернуться. Она взяла привычные цепи с кандалами, те самые, что раньше создавались только на двоих, и переплела их заново, превращая комплект в систему для троих.

Именно здесь Серёга начал скептически поджимать губы.

— Вы вот это меня в игрища свои не втягивайте. Я женат и, между прочим, ценю свою безопасность, — сказал он, держа в руках звено цепи.

Мила раздраженно взглянула на него, уже устав от его вечной иронии.

— Это не игрища. Это нужно, чтобы удержаться. Я могу зацепиться и так, если что. За Илью. Но когда цепи на троих, вы оба будете видеть всё, что вижу я. Как сон или видения. Так проще. Ты там уже был, значит, дорогу я найду быстрее. И это… — она провела пальцем по металлу, — обратный билет.

Серёга поднял брови, глядя на нее внимательнее.

— Ты откуда знаешь, что я там был?

Мила слегка усмехнулась, не скрывая удовлетворения.

— Я, может, и туплю в простых вещах. Но сложные понимаю прекрасно.

Серёга хотел что-то возразить, но не успел. В этот момент Маринка наклонилась к Илье, который стоял чуть поодаль, наблюдая за всей этой сценой с видом человека, которому никто ничего не объяснил.

— Ты понимаешь хоть что-то? — прошептала она ему.

— Ни на йоту, — ответил он тихо, не отрывая взгляда от Милы и Серёги.

Маринка нахмурилась, затем решительно подошла к ним обоим и сложила руки на груди.

— Так. Я требую, чтобы мне объяснили, что здесь происходит. Меня немного напрягает, что моя подруга хочет надеть цепи на моего мужа. Я однажды видела такой фильм, и там всё закончилось печально. Для них, — добавила она выразительным тоном.

Мила и Серёга рассмеялись одновременно. Начали говорить оба сразу, перебивая друг друга, объясняя принцип, суть, механику, что-то показывая на цепях. Илья стоял рядом, стараясь уловить хоть часть, но безуспешно.

Маринка выслушала их до конца, затем обвела их взглядом.

— То есть, ты хочешь завалиться к богам со своими требованиями только потому, что они тебе не отвечают? — сказала она, глядя на Милу. Затем перевела взгляд на Серёгу. — А ты тот, кто подал ей эту блестящую идею?

Они оба чуть виновато кивнули.

Маринка посмотрела на них, покачав головой.

— Я не знаю, что меня пугает больше. Тот факт, что вы спелись и ведете себя как пара подростков без тормозов, или тот факт, что я почему-то рада этому.

Серёга закатил глаза, а Мила, собирая цепи, медленно улыбнулась. Маринка наклонилась ближе, обнимая себя за локти и пытаясь собрать в кучу разрозненные понятия.

— Только одно не понимаю. Почему ты меня не берёшь? Я ведь тоже ведьма.

Она перевела взгляд с Серёги на Милу.

— Серёга логично. Илья… ну, тут спорно, но понятно. А я чем хуже?

Мила подняла глаза и на секунду просто посмотрела на неё, будто была удивлена ее вопросу.

— Потому что тебе твоя энергия нужнее, чем мне.

Маринка нахмурилась.

— С чего бы это?

Мила наклонила голову, рассматривая её внимательнее.

— Сколько у тебя? Недель пять-шесть?

Маринка замерла, широко раскрыв глаза. Серёга стоял рядом с таким же ошарашенным выражением, будто оба услышали не то, что ожидали. Мила перевела взгляд с неё на Серёгу, потом снова на Маринку, и удивлённо сказала:

— Ой. А я думала, вы уже знаете.

Маринка стояла молча, прижимая ладони к животу, словно впервые осознавая собственное тело. Серёга смотрел то на неё, то на Милу, не находя слов.

Илья осторожно взял Милу за рукав, наклоняясь к её уху.

— Пойдём, дадим им хоть пять минут без свидетелей.

Мила вошла в мастерскую, складывая цепи на стол и проверяя узлы. Илья стоял рядом, наблюдая, как она перебирает браслеты, проверяет плетения, поправляет мелочи, делая это так сосредоточенно, будто собирала механизм из тонких шестерёнок.

— Ты сказала, что мы будем видеть всё это. Как? — спросил он, опираясь рукой на стол.

Мила подняла взгляд и на секунду задумалась, подбирая простые слова.

— Знаешь, как бывает в метро или трамвае. Когда едешь, слушаешь музыку, и у тебя в голове идут свои картинки. Например, как ты поешь или танцуешь. Но при этом ты отлично видишь людей, слышишь остановки, дорогу. Вот примерно так.

Она проверила застежку на цепи и продолжила:

— Если закроете глаза, будете видеть меня сильнее. Как сон. Если нет — как будто картинка будет переключаться. Это самое близкое объяснение, которое я могу дать.

Илья кивнул.

— Примерно понял. А мы сможем тебе что-то говорить. Показывать.

— Нет. — Мила покачала головой, складывая браслеты в аккуратную линию. — Иначе у меня в голове будет каша.

Илья посмотрел в сторону стены, за которой находилась гостиная. Оттуда доносился тихий смех Маринки и Серёги. Он улыбнулся уголком губ, но в улыбке было что-то напряженное.

— Я им немного завидую.

Мила положила на стол всё, что держала в руках, подошла ближе и обняла его. Затем приподнялась на носочках, поцеловав его, будто хотела забрать эту зависть у него с губ.

— Если бы я могла, я бы родила тебе ещё года три назад. Да что там, я бы сделала это сразу после первой нашей ночи.

Илья тихо рассмеялся, обнимая ее в ответ.

— Так, скорее всего, и было бы. Потому что мы с тобой подошли к этому вопросу максимально безответственно.

Мила тоже рассмеялась и погладила его по щеке.

— У меня есть только одно условие.

Он поднял на неё взгляд с немым вопросом.

— Мы купим дом. И участок. Эта квартира не создана для семьи.

Илья сразу оживился. В его лице появилось что-то почти мальчишеское, тёплое. Он всегда любил, когда она говорила о будущем. Когда позволяла себе мечтать.

Она отошла на шаг, возвращаясь к столу.

— Но сначала самая трудная часть.

Илья выдохнул, кивнув.

— Тогда пойдем поздравим наших будущих родителей.

Он сказал это спокойно, без лишней яркости, но в голосе прозвучала настоящая радость. Мила взяла цепи, посмотрела на них ещё раз, словно убеждаясь в правильности каждой детали, и вышла из мастерской вслед за ним. Когда Мила вернулась, Маринка буквально влетела в неё, обнимая с силой человека, который наконец услышал хорошие новости.

— Это лучшее, что я узнала за последние пару лет, — произнесла она, смеясь и сияя.

Мила вернула объятие, чувствуя, как у Маринки дрожат пальцы.

Чуть поодаль стояли Илья и Серёга. Серёга отступил на шаг от Маринки и провёл рукой по лицу, будто пытаясь привыкнуть к новой реальности. Илья стоял рядом чуть смущенный, но искренне улыбающийся.

— Поздравляю, — сказал он, слегка коснувшись плеча Серёги.

Серёга притянул Илью ближе, легко хлопнув по плечу

— Надеюсь, и я скоро буду тебя поздравлять, брат.

На какое-то время все перестали думать о том, что ждёт их впереди. Они говорили о ерунде, смеялись над старыми историями. Даже Мила позволила себе расслабиться, сидя рядом с Ильёй и слушая, как Маринка строит планы вслух, будто боялась упустить хоть один день.

В этот вечер они были просто друзьями, собравшимися вместе. Без мыслей о том, что уже завтра всё может измениться.

Глава 10

XXI век, 24 мая - 6 июня 2025 года

Москва

Субботнее утро началось незаметно. В четыре утра на улице уже было светло, и рассвет почти не отличался от дня. Воздух тянул теплом, обещая +24 к полудню. Город просыпался медленно, но уверенно: редкие машины проезжали по набережной, меняя звук по мере приближения к светофорам, кофейни открывались одна за другой, вытаскивая на улицу стулья, записывая на досках мелом первые утренние позиции меню.

В приоткрытое окно их квартиры на Знаменке тянуло свежим воздухом и влажным теплом. Мила и Илья спали, слушая, как город собирается жить свой обычный день.

Илья проснулся первым. Он повернулся к Миле и обнял её, не открывая глаз, прижимаясь щекой к её плечу. Почти сразу снова уснул, словно этот жест был давно закреплён привычкой. Мила тихо перевернулась на другой бок и легла ближе, на автомате находя его руку.

К утру они выбрались из постели вместе. По субботам завтрак всегда был на Илье, если никуда не нужно было спешить. Он собирал на стол всё, что находил в холодильнике, делал тосты, хлопал дверцей морозилки, вытаскивая ягоды для Милы, ставил чайник, двигался спокойно, будто бы наслаждаясь этой рутиной.

Мила ела быстро, допивая чай, и уже во время завтрака тянулась за блокнотом. После последнего кусочка она ушла в комнату и вернулась с коробками, в которых лежали браслеты.

Она заворачивала каждый аккуратно, проверяя адреса и время доставки на сайте. Складывала их в пакеты, снова пересчитывала, отмечала руками в списке тех, кто согласился помочь. Илья сел рядом, соединяя пакеты по маршрутам, закрывая коробки и наклеивая стикеры.

В итоге у них получилось около пятидесяти посылок в тридцать городов. Они отнесли коробки в доставку, выгружая их из багажника и составляя на стойку. Курьеры удивлялись объёму, Илья шутил, что это самое странное массовое отправление, которое им приходилось делать. Мила только тихо улыбалась, держа в руках последний пакет, как будто проверяла его вес.

После доставки Мила поехала к Маринке в магазин помочь принять товар. Илья собирался встретиться с Серёгой по дороге, но всё равно в итоге зашёл к ним, когда понял, что встреча движется в сторону кофе и разговоров.

Пока мужчины таскали ящики в подсобку, Маринка проверяла накладные и принимала товар в систему. Магазин пах свечами, бумагой и чем-то сладким, что Мила так и не могла определить. Она стояла рядом, сортируя небольшие коробки по типам.

— Останься на чуть-чуть, — сказала Маринка, подписывая бумагу. — Мне нужно сходить к врачу. Быстро. В двадцати минутах отсюда. Побудь, ладно?

— Конечно, — ответила Мила.

Маринка позвала Серёгу, и они ушли вдвоём, обсуждая что-то по дороге. Мила и Илья остались в магазине вдвоём. Илья поставил последний ящик на стол и вытер ладони о джинсы, оглядывая помещение. Мила открывала коробки, раскладывая товар по привычной системе Маринки.

— Она всегда всё делала одна? — спросил Илья, прислонившись к столу и наблюдая, как Мила сортирует свечи.

— Всегда. — Мила проверила накладную, затем сложила пустую коробку. — Она считает, что так всем легче. И ей, и покупателям.

Илья кивнул, переводя взгляд на дверь, через которую ушли Маринка с Серёгой.

— Но теперь ей точно придётся кого-то нанять.

Мила поправила стопку свечей и задумалась на секунду.

— Я вот думаю отказаться от своей доли, — сказала она спокойно.

Он поднял брови, слегка удивившись.

— Ты не хочешь этим заниматься?

Мила подняла взгляд и оперлась на стол ладонями.

— Мне нравится помогать Маринке. Правда нравится. Но продавать волшебство ― не моё. Делать свечи и маленькие ритуалы она уже умеет. После рождения ребёнка она справится. Если, конечно, согласится нанять кого-то.

Илья слегка откинулся назад, внимательно слушая.

— Тогда зачем ты соглашалась два года назад? — спросил он.

Мила улыбнулась слегка, не поднимая головы.

— Тогда просто нужно было покрывать расходы: налоги, помещение, закупки. Я сделала это ради подстраховки, чтобы она не закрылась через пару месяцев.

Она вернулась к коробкам, аккуратно раздвигая их так, чтобы не перекрывать штрихкоды.

— А сейчас… — она поднялась и закрыла полку, — сейчас я ей не так нужна. Она справится сама. А я могу оставить её здесь одну.

Илья смотрел на неё спокойно, размышляя, но не спорил. Его молчание было одобрительным, как часто бывало, когда он понимал, что её решение продумано, а не импульсивно.

В таком темпе прошла почти полторы недели. Миле каждый день приходили уведомления о том, что браслеты получены, что кто-то написал «всё окей», «готов». Она отмечала галочки в списке, медленно ощущая, как последняя часть подготовки наконец становится реальностью.

Оставалось выбрать дату.

Суббота казалась самым удобным вариантом. Никто не работал, никто никуда не спешил, и если что-то пойдёт не так, у всех будет хотя бы один день, чтобы прийти в себя. Мила несколько раз пересмотрела лунный календарь, свои записи, даты отправки браслетов, и остановилась именно на субботе — она подходила лучше всего.

Мила готовилась каждый день, возвращаясь к одним и тем же шагам и проверяя всё, что могла проверить. Она перебирала вещи, перекладывала их, мысленно прогоняла ритуал снова и снова, словно настраивала внутри себя последовательность действий, чтобы в нужный момент не ошибиться.

В какой-то момент она вынесла коробку с принадлежностями в гостиную и поставила её на журнальный столик. Илья, проходя мимо, остановился, увидев её там, среди обычных вещей дома.

Мила объяснила, что портал будет открываться прямо в дверях мастерской. Там же, где четыре года назад открывали портал для ее сына сами боги. Она знала, что из-за портала никто не сможет зайти в мастерскую, поэтому и хотела, чтобы все было под рукой.

Илья, который совсем недавно заменил ту дверь после её очередного неудачного ритуала, усмехнулся.

— Только не ломай её, пожалуйста. Я ещё не готов снова идти в «Леруа».

Мила рассмеялась, собирая цепи в новую связку.

Она проверяла ключ, подаренный сыном. Держала его в ладони, переворачивая так, словно рассматривала заново. Илья присел рядом, наблюдая, как она проводит пальцами по металлу.

— Думаешь, увидишь его там?

Мила слегка покачала головой.

— Не знаю. Хотелось бы.

Илья провёл пальцами по её плечу.

— Если увидишь, скажи ему, что я благодарен. За тебя.

Она просто немного улыбнулась, почти незаметно.

Маринка в это время присылала Миле ссылки на псевдорусские наряды, сарафаны, льняные платья и декоративные пояса. Илья слушал это со стороны и иногда смеялся так, что закрывал лицо ладонью, представляя Милу в красном сарафане с вышивкой.

— Я просто… не вижу этого, — сказал он однажды.

Мила покачала головой.

Вечером перед ритуалом они втроём сидели в гостиной. Маринка забрала у Милы два ключа. Они были узкими, металлическими, похожими на старые шпильки. Мила показала, куда нажимать, если нужно будет срочно освободить парней от цепи.

— Ты просто будешь сидеть и смотреть, — сказала она. — На всякий случай.

— На какой именно? — спросила Маринка, но в её голосе не было тревоги, только практический интерес.

— На любой, — ответила Мила.

Серёга сидел рядом и ощутимо нервничал. Он вертел звено цепи между пальцев, словно проверяя его прочность. Мила понимала, что его беспокойство не связано с ритуалом. Он слишком хорошо помнил французскую тюрьму и двести лет, проведённых там, и цепь в его руках напоминала об этом сильнее, чем он хотел.

Она присела рядом, коснувшись его локтя.

— Прости. Я ничего другого придумать не могу.

— Да нормально, — сказал он, махнув рукой. — Справлюсь. Тем более ключи у Маринки. Она меня на цепи точно не оставит.

Маринка прошла мимо с кружкой чая и хмыкнула.

— Конечно не оставлю. Я тебя уже привязала юридически. Вряд ли цепь хуже этого.

Мила тихо рассмеялась. Серёга закатил глаза, но без раздражения.

Она отвела его чуть в сторону, подальше от остальных, чтобы они не слышали.

— Если увидишь, что что-то идёт не так, ты должен снять цепи и закрыть дверь.

Серёга нахмурился.

— Мила…

— Я знаю, Илья будет против. И ты тоже. Но если будет хоть малейшая опасность, оставь меня там.

Серега недовольно поморщился и снова взглянул на нее, собираясь что-то сказать.

— Я знаю, что прошу многого, — не дала ему даже начать Мила. — Но ты единственный в этой комнате, кто понимает. И кто сможет это сделать не смотря ни на что.

Он смотрел на неё долго. На несколько секунд лицо стало абсолютно спокойным, будто все воспоминания, обиды и шутки исчезли, оставив только понимание того, что она просит.

— Ладно, — сказал он тихо.

Мила кивнула.

Суббота была совсем близко.

Глава 11

XXI век, 6 июня 2025 года

Владения Марены

Во владениях Марены всегда держался один и тот же холод. Он не становился сильнее и не отпускал, оставаясь ровным, почти бесчувственным. Земля под ногами была плотной и серой. На её поверхности виднелись сухие корни, уходящие глубоко вниз. Деревья стояли неподвижно. Здесь не было ветра, не было изменения времени, не было ничего, что напоминало бы о жизни.

Ниже, под уступом, начиналась дорога. Тропа не имела начала и конца, и по ней двигались души. Они шли ровно, размеренно, будто каждый знал своё место и своё время. Их шаги были бесшумными. Лишь редкий шелест проходил по воздуху, когда кто-то из них менял темп или разворачивался, подчиняясь неизвестному зову. Они шли туда, куда им было положено, в глубины Нави. Чернобог направлял их по невидимому пути, и Марена просто наблюдала за этим движением.

Она сидела на широком корне дерева, которое выглядело засохшим, но не разрушалось. Её локти лежали на коленях, пальцы перебирали шероховатую поверхность коры. Одежда на ней была тёмной. Плотная ткань, напоминающая грубый сукно́, ложилась ровными складками. Она была одета практично, без украшений. Волосы были собраны в тугой узел на затылке, оставляя свободными только несколько тонких прядей у лица. Её лицо было спокойным, почти равнодушным. Она просто ждала.

Тропа под уступом продолжала двигаться, как река без воды. Марена наблюдала за душами, которые переходили из одного состояния в другое, будто стирались, едва доходя до определённого места. Она не вмешивалась. Их судьба была не её делом. Её дело — порядок.

Она почувствовала появление гостьи раньше, чем увидела. Пространство дрогнуло, словно что-то плотное прошлось по воздуху. Она не обернулась. Только перестала перебирать корень.

— А я всё думала, кто ко мне явится.

Шаги Мокоши были почти бесшумными.

Одежда на ней была светлая, простая по виду, но её ткань будто хранила в себе какой-то внутренний свет. Длинная туника, поверх неё накинутого тонкое покрытие, похожее на плащ. В волосах не было украшений. Всё выглядело так, словно она пришла не как богиня, а как женщина, которая устала от своих дел.

Она сделала несколько шагов вперёд, и Марена увидела, что выражение её лица было жёстче, чем обычно. Не злым, не рассерженным. Скорее сосредоточенным и тяжёлым.

— Я ошиблась, — сказала Мокошь без паузы.

Марена медленно повернула голову, смотря на неё внимательно. Её глаза слегка расширились от удивления, но она быстро спрятала это за спокойным выражением.

— В чём? — спросила она, приподнимая подбородок.

Мокошь выдохнула так, будто долго шла к этой фразе. Она посмотрела на Марену прямо, не опуская взгляда.

— Ты знаешь.

Марена откинулась чуть назад, опираясь ладонями на корень. В её взгляде появилась тень довольства. Она действительно знала, но ей было приятно, что Мокошь заставляют сказать это вслух.

— Я хочу услышать это от тебя, — сказала она просто.

Мокошь поморщилась. Её губы дрогнули, словно ей хотелось отказаться, уйти, изменить тему. Но она не сделала ни одного из этих жестов. Она стояла, сохраняя прямую спину, и ответила:

— Я пожалела девчонку.

Марена провела ладонью по корню, гладя его. Её лицо стало более открытым, почти довольным.

— Видишь, — сказала она спокойно. — К чему приводит ваша жалость. Те трое дали ей бессмертие, потому что решили, что она не справится. Хотя могли просто сказать ей, что делать. Но нет. Они выбрали самый тяжёлый путь. А теперь вот ты. Казалось бы, из всех нас ты лучше всех должна понимать, что судьбу нельзя изменить.

Она говорила ровно, не злорадствуя, но и не пытаясь скрыть удовлетворение. Мокошь приподняла голову, будто что-то в её словах задело.

— Марена. Я не за этим сюда пришла.

Марена убрала руку с корня и выпрямилась.

— Понимаю. Вы все приходите сюда, когда хотите, чтобы я исправляла за вами ваши действия.

В голосе не было ни обиды, ни агрессии. Просто констатация факта.

На этот раз Мокошь едва заметно улыбнулась. Улыбка была резкая, короткая, словно лезвие, и так же быстро исчезла.

— Ты тоже натворила дел, — сказала она.

Марена подняла на неё голову, слегка наклонившись вперёд.

— И что же я сделала?

Мокошь подняла руку ладонью вверх. На ней появился клубок пряжи. Он был большим, плотным, и внутри него что-то светилось ровным белым светом, будто бы там горела маленькая лампа. Свет не резал глаза, но он явно не принадлежал этому месту.

Мокошь посмотрела на Марену.

— Смотри.

Она бросила клубок вперёд. Тот завис в воздухе и начал раскручиваться сам. Нити отходили от центра ровными линиями. Некоторые были плотными и гладкими. Другие тонкими, перетянутыми, с разрывами. Внутри встречались узлы, смещения, сбои.

Марена поднялась с корня и подошла ближе. Она сосредоточенно изучала нити, двигая пальцами по воздуху рядом, медленно и точно, словно перебирала что-то невидимое.

Она молчала долго. Смотрела на каждую линию, отмечая для себя то, что виделось только ей.

Через какое-то время она выбрала одну точку на разветвлении. Осторожно коснулась нитей. Структура откликнулась сразу, дрогнув и усиливая вибрацию. Нити словно ожили, свернувшись внутрь узора.

Марена резко подняла голову, почти вскинув подбородок. Её взгляд стал расфокусированным. Глаза двигались быстро, будто она читала нечто невидимое перед собой. Она смотрела не на клубок, а дальше, сквозь него, просматривая то, что для других недоступно.

Она смотрела судьбу ведьмы.

Глава 12

XXI век, 6 июня 2025 года

Москва, ул. Знаменка

Мила стояла перед закрытой дверью в мастерскую, делая глубокий вдох и долгий шумный выдох. Она повторяла это снова, медленно поднимая и опуская плечи, стараясь успокоить собственное сердце. Казалось, его стук раздаётся во всей квартире.

Квартира стояла в непривычной тишине. Никаких привычных утренних звуков, ни шагов Ильи по кухне, ни гулкого стука открывающихся шкафов, ни негромкого смеха Маринки. Только дыхание трёх людей позади неё и легкий металлический звон цепи при каждом их движении.

Маринка сидела на диване, не отрывая взгляда от Милы. Она смотрела через плечо, почти не моргая. Её руки лежали на коленях, пальцы слегка дрожали, но лицо оставалось спокойным.

Илья и Серёга находились неподалёку. Их ноги были соединены одной цепью, и они осторожно примеряли шаги, стараясь не сбивать друг друга с равновесия.

Илья пару раз посмотрел на Милу, но каждый раз отводил взгляд, не зная, что сказать.

У самой Милы цепей не было. На обеих ногах висели по два кандала, неподключенных ни к чему, а на запястьях звенели браслеты. Она ощущала их вес, но не обращала внимания. Волнение росло в груди и пульсировало, заставляя сердце биться быстрее.

Илья подошёл ближе.

— Мила, если не хочешь, не надо.

Она повернула голову к нему и сказала тихо:

— Илья, прошу, не отговаривай меня.

Он кивнул и сделал несколько шагов в сторону. Он не пытался скрыть, что переживал. Где-то глубоко внутри сидела мысль, что это всё происходит из-за него, что если бы его не было рядом, то Мила никогда бы не дошла до подобного. Он стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел в пол.

Серега вздохнул, оттолкнувшись от стены. Он подошёл к Миле и остановился прямо перед ней. Затем крепко взял её за плечи и развернул к себе, не позволяя ей отворачиваться. Его взгляд был внимательным, острым, сосредоточенным.

— Мила, ты знаешь, что страх делает с ведьмами. Возьми себя в руки. Будь той, кем ты была до того, как встретила Илью. Забудь свою мягкость и любовь. Тебе понадобится вся твоя сила и совсем другая ты.

Он говорил ровно и жёстко, но без злости. Он видел, что она дрожит едва заметно, и знал, что ей нужно за что-то зацепиться.

— Вспомни ту, что отомстила насильникам за то, какой ад они принесли в ту деревню. Вспомни, какие чувства ты испытывала, когда разорвала их на части и стояла там вся в их крови.

Мила моргнула, дыхание стало короче, но она слушала.

— Вспомни, что ты сделала с теми, кто сжег тебя. Вспомни, как ты на секунду отпустила контроль, и двадцать пять ведьм просто исчезли.

Его пальцы сжали её плечи немного сильнее, но не больно, а так, чтобы вернуть ее в нужное состояние.

— Вспомни, как ты поймала меня и посадила в клетку, зная, что тебе придётся жить с последствиями этого решения. Ты не пряталась от него.

Он говорил без упрека. Только фактами.

— Вспомни, как ты подняла землю ради пятнадцати человек. И позволила себя убить, давая им короткий шанс.

Он выдохнул, но не отступил.

— Тебе нужна эта женщина. Та, которую многие называли монстром. Та, которой боялись. И которая не боялась трудных решений и не отступала. Тебе нужна она.

Он отпустил её плечи и сделал небольшой шаг назад.

Мила стояла молча, сжимая кулаки. Её плечи выпрямились. Глаза стали спокойнее, более сосредоточенными. Страх не исчез, но отступил, позволив ей дышать ровнее.

Мила подняла подбородок и коснулась браслетов, проверяя, чтобы они сидели плотно. Белое платье мягко скользнуло по её движению. Ткань была плотной и лёгкой одновременно, держала форму и не стесняла шагов. Лиф прилегал к телу, подчёркивая талию. Небольшие перламутровые пуговицы поднимались от груди вверх к вороту. Рукава свободно расходились до локтя, а подол лёг плавной линией почти до щиколоток, слегка колыхнувшись, когда она шагнула.

Она опустила ладонь в карман платья и достала ключ, тот самый, что когда-то подарил ей сын. Металл лежал на коже тяжело и уверенно. Она сжала его в пальцах, затем подняла руки и раскрыла ладони к двери, словно выравнивая вокруг себя воздух. Её дыхание стало глубоким и ровным. Глаза мягко закрылись, а голос заговорил напевно, будто слова сами ложились на язык.

Боги родные, хранители этой земли,

Отзовитесь на зов своего дитя

Мы взросли на вашей земле,

Братья по крови, по вере моей.

Силой веков, дыханием земли,

Протяните руку на край моего пути.

Пусть откроется то, что вы держите,

Предками нашими край храним.

Я зову вас. Услышьте меня.

Отворите мне дверь, не оставьте своего дитя.

Последняя строка прозвучала почти беззвучно, растворяясь в воздухе.

Мила открыла глаза. Взгляд стал спокойным, собранным. Она подняла ключ и вставила его в замок. Скважина была меньше его почти вдвое, но металл вошел без сопротивления, как будто всегда был предназначен для этого механизма. Тишина в квартире стала плотнее, будто воздух ждал вместе с остальными.

Она медленно повернула ключ. Замок щелкнул коротко и глубоко. Мила положила ладонь на ручку, вдохнула и потянула дверь на себя.

За дверью не было мастерской. Там открывалось Беловодье.

Воздух за порогом был светлым, чистым, тихим. Он казался мягким, как утренний туман, но не скрывал ничего вокруг. Свет падал отовсюду сразу, не имея единственного источника. Небо уходило невероятно высоко, почти белое, с лёгким серебристым оттенком. Трава под ним колыхалась едва заметно, словно дыхание мира проходило по её поверхности. Каждый стебель был ярче обычного, будто наполненный внутренним сиянием.

Вода текла по узким руслам, чистая и голубоватая. Поверхность оставалась гладкой, как стекло, а под ней просвечивали светлые камни. Вдалеке поднимались холмы, ровные, мягкие, будто созданные не природой, а чьей-то аккуратной рукой. Вся картина была спокойной и живой одновременно, не принадлежавшей ни одному человеческому миру.

Мила стояла на пороге и смотрела вперёд. На секунду ей показалось, что она слышит что-то далёкое, но не слова, а внимание, направленное на неё.

Мила сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Левая рука удерживала дверь, и она почувствовала, как металл слегка поддался под её пальцами. Она повернулась, чтобы посмотреть на Илью.

Он стоял неподвижно, наблюдая за ней. В его взгляде не было страха. Там было тихое беспокойство и немного надежды, которая держалась за самые хрупкие опоры.

Мила посмотрела ему в глаза и кивнула, будто обещала, что вернётся. Затем она снова развернулась к открытому проходу и шагнула внутрь Беловодья.

В ту же секунду дверь за её спиной резко захлопнулась, словно её потянуло самой силой места. Ключ выпал из замочной скважины и упал на пол с коротким звоном.

В квартире воцарилась тишина.

Илья сделал долгий выдох, будто наконец смог дышать после нескольких минут напряжения. Плечи слегка опустились, но голос он так и не нашёл.

Серёга посмотрел на дверь, затем на Илью. Он шагнул ближе, подтягивая за собой тяжёлую цепь, и хлопнул Илью по плечу, поддерживая его без лишних слов.

— Она вернётся.

Илья кивнул едва заметно.

Серёга развернулся к гостиной, придерживая цепь, чтобы она не задела мебель, и пошёл первым, вынуждая Илью идти за ним. Илья последовал за ним почти автоматически, оглянувшись на закрытую дверь только один раз.

Маринка поднялась с дивана, прижимая руку к груди, и смотрела на эту дверь так же напряженно, как Илья.

Но никто не сказал ни слова.

Глава 13

XXI век, 6 июня 2025 года

Беловодье

Когда Мила шагнула вперёд, свет сомкнулся вокруг неё мягко и беззвучно. Почти сразу за спиной раздался резкий хлопок двери, но когда она оглянулась, там уже ничего не было. Ни дверной рамы, ни косяка, ни тем более самой мастерской. Пространство за её спиной оказалось чистым, открытым полем, уходящим в тёплый свет.

Она стояла на просёлочной дороге. Узкая, вытоптанная многими шагами и копытами, она тянулась вперёд между высокой травой. По обочинам росли колокольчики, зверобой, тонкие стебли пустырника и мягкие тёмно-зелёные листья незнакомых растений. Воздух был удивительно тёплым и лёгким. Он пах мёдом, пряными травами и свежей землёй.

Мила сделала первый шаг. Платье свободно двигалось вокруг ног, ткань мягко ложилась на кожу. Кандалы на щиколотках сразу дали о себе знать. Металл тёр кожу, и она кратко поморщилась, продолжая идти. Ей пришла мысль, что стоило надеть хотя бы носки, чтобы защитить ноги, но мысль осталась мыслью. Она просто шла вперёд, чувствуя лёгкое покалывание от травы, касающейся голени.

Пение птиц раздавалось отовсюду. Чистые, спокойные звуки будто удерживали пространство в равновесии. Они не раздражали и не отвлекали, а сопровождали её шаги, словно подчёркивали каждый момент. Миле это напомнило её смертную жизнь, пусть и не полностью. В Белоозере она часто уходила в лес. Там они с матерью собирали ягоды, грибы, шишки для сушения, лекарственные травы. Лес тогда был родным, понятным, и это чувство едва заметно откликнулось внутри, когда она рассматривала деревья Беловодья.

Она продолжала идти по дороге, чувствуя лёгкое тепло на коже. Время тянулось ровно и спокойно. Иногда она слышала тихое жужжание насекомых, иногда шелест травы, которая склонялась под лёгким движением воздуха. Всё это было похоже на реальность, но в то же время оставалось чем-то большим, чем обычный лес.

Через некоторое время она услышала голос. Он возник негромко, словно издалека, но постепенно становился отчётливее. Пение было простым, тёплым и немного грустным. Мила остановилась и повернула голову. Звук шёл со стороны леса, от узкой тропы, которая отделялась от дороги.

Она шагнула туда.

Трава расступилась под её ногами, и пение стало ближе. Вскоре она увидела старушку, стоявшую на краю рощи. Сутулая, медленно шевелящаяся, с длинными седыми косами, она собирала травы в небольшой холщовый мешочек. От неё тянулся запах хвои и лёгкая дымность, словно она долго жила возле костров и сушилок.

Старушка стояла боком к Миле и продолжала тихо напевать, перебирая травы тонкими пальцами. Песня казалась древней, как будто её пели поколениями.

Мила вслушалась.

Старушка пела мягко, чуть покачиваясь:

Шла я вдаль по дороге лесной, по следам тех, кого давно нет со мной. У ручья, где трава тянет голос свой, я всё жду, я всё зову ту любовь земную.

Ай лю-ли, ай да ли-ли-ло, ай лю-ли, моя светлая душа. Ай лю-ли, ай да ли-ли-ло, ты мой зов, ты моё тепло.

Голос был старческий, но удивительно чистый. Каждая нота звучала так, будто несла за собой годы. Лес вокруг словно слушал её вместе с Милой, замирая мягко и уважительно.

Мила осталась стоять, наблюдая. Её дыхание стало тише. Ощущение тревоги отступило, и на его место пришло странное спокойствие, которое Беловодье умело давать тем, кто сюда приходил.

Мила стояла неподвижно, слушая, как старушка завершает песню. Последние ноты растворились в траве, и вокруг наступила тишина. Лишь ветер едва заметно тронул верхушки деревьев.

Она сделала осторожный шаг. Щиколотки снова болезненно напомнили о себе, металл тёр кожу всё сильнее. Мила посмотрела вниз, затем на старушку и наконец решилась заговорить.

— Простите… у вас не найдётся немного ткани?

Старушка медленно выпрямилась и повернулась к ней лицом.

Мила застыла.

Перед ней стояла та самая женщина, которую она когда-то встретила в Киеве. Та, что подошла к ней на площади, словно знала, кто перед ней. Та, что потом обучала её магии, терпеливо поправляя каждое неверное движение и каждую ошибку.

Мила раскрыла рот, но голос не вышел сразу.

— Ты?.. — сказала она чуть слышно.

Старушка посмотрела на неё внимательно, как смотрят на старого знакомого, которого не ожидали увидеть, но встрече всё равно рады. Она протянула руку к своей сумке и достала два аккуратных лоскута светлой ткани.

— Возьми, Анна, — сказала она спокойно.

Мила вздрогнула. Имя прозвучало так естественно, будто женщина называла её так всю жизнь. Она не смогла ответить, только взяла ткань, не сводя глаз со старушки.

— Я жду тебя здесь давно, — продолжила та так же спокойно. — Пора проводить тебя в город.

Мила разворачивала ткань и молчала. Только когда обматывала щиколотки и затягивала узлы, словно немного пришла в себя.

— Почему… вы здесь? — спросила она наконец.

— Говорю же. Жду тебя, чтобы проводить.

— Нет, — Мила подняла на неё взгляд, — я спрашиваю, почему вы в Беловодье.

Старушка вздохнула и оперлась на палку, словно собирая слова.

— Я помогла богам в некоторых делах. Они предложили мне награду. Я выбрала жить здесь. Моя хижина недалеко.

Мила кивнула. Ответ прозвучал просто, но в нём не было лишних деталей. Как и всегда у неё.

Старушка взяла Милу под руку, дождавшись, пока та затянет ткань. Нога перестала болеть так остро. Ступать стало легче.

— А кандалы тебе зачем? — спросила старушка, оценивая металлические кольца спокойным взглядом.

— Я хочу выйти отсюда, — сказала Мила. — Поэтому мне нужен путь обратно.

Старушка коротко рассмеялась. Смех был тихим, чуть хриплым.

— Всё такая же упрямая. Только вот отсюда мало кто выходит, если сам захочет.

Мила посмотрела на неё уверенно.

— Я смогу.

— Смогла бы, — сказала старушка и чуть улыбнулась. — Ты стала упрямее, чем раньше. И не такая слабая.

Она наклонила голову, словно вслушиваясь в воздух. Затем втянула его так, будто почувствовала что-то важное.

— И пришла с цельной силой.

Мила недолго раздумывала.

— Да. Я соединила силу. После долгих поисков.

Старушка чуть приподняла брови.

— Значит, паренька убила.

Мила резко посмотрела ей в лицо.

— Откуда вы знаете про Сере… — она осеклась на полуслове. — Про него?

— Я знаю многое, — ответила старушка спокойно. — Но объяснять ничего не буду.

Мила вдохнула глубже.

— Он жив. Смертный. С ним всё хорошо.

В этот момент старушка едва заметно напряглась. Черты её лица чуть изменились, будто под кожей что-то дрогнуло. Она посмотрела на Милу внимательнее, чем раньше, словно проверяла, правда ли она услышала именно эти слова.

— Не так должно было всё кончиться, — произнесла она тихо, почти себе.

Мила хотела спросить, что она имеет в виду, но старушка уже отвела взгляд вперёд.

Между деревьями вырисовывались ворота. Они не были похожи на городские, скорее напоминали вход в большую старую деревню. Высокие деревянные столбы, перевязанные поперечиной, украшенной простыми резными знаками.

Старушка остановилась и осторожно потянула Милу за рукав.

— Дальше я не пойду. Но знаю, что должна была встретить тебя здесь. И знаю, что хочу, чтобы ты услышала меня, Анна.

Она посмотрела Миле прямо в глаза. Взгляд был глубоким и спокойным, но в нём пряталась тревога.

— Не повторяй моих ошибок. Не сражайся с богами. Не зли их. Говори. Проси. И стой на коленях, если придётся. Возможно… они смилостивятся.

Слова прозвучали мягко, но тяжело.

Мила сжала пальцы на ткани платья, понимая, что слышит не предупреждение, а опыт, который дался слишком дорогой ценой. Старушка отпустила её руку и отступила на шаг, давая ей пройти дальше.

Мила сделала шаг вперёд и прошла под резной перекладиной ворот. Старушка осталась позади, не двигаясь и не произнося больше ни слова. Лес постепенно отступал, и Мила оказалась среди домов. Деревня выглядела простой, но не пустой. Деревянные стены были гладкими и чистыми. Крыши казались новыми, хотя в них чувствовалась древность.

Мила шла по узкой тропе между домов. Под ногами лежала короткая плотная трава. Деревня не напоминала ни один человеческий поселок. В ней не было беспорядка, не было следов жизненной суеты. Всё было слишком ровным, спокойным, аккуратно выровненным, как будто само пространство следило за порядком.

Она вышла на небольшую поляну.

И увидела их.

Глава 14

XXI век, 6 июня 2025 года

Беловодье

Мила подошла ближе к поляне, и перед ней постепенно открывалась группа богов. Их было гораздо больше, чем она ожидала. Они стояли полукругом среди домов, будто собрались заранее, зная, что она появится именно здесь. Разговоры между ними были негромкими, но воздух вибрировал от их речи, как будто сами звуки имели вес и плотность.

По мере того как Мила вглядывалась внимательнее, она различала знакомые черты. Велес находился чуть сбоку, высокий и массивный, с тяжелой тенью вокруг фигуры. Его спокойный взгляд казался слишком внимательным, словно он видел содержание её мыслей так же легко, как другие видят лицо человека. Недалеко от него стоял Даждьбог, и мягкий свет, исходящий от него, ощущался даже на расстоянии. Леля выглядела легкой и почти невесомой: её волосы двигались так, будто она стояла на ветру, хотя воздух в Беловодье оставался неподвижным.

Среди богов она заметила и Сварога. Его фигура выделялась строгой, почти каменной устойчивостью, как будто он удерживал гармонию этого места одним своим присутствием. Рядом с ним Мила различала ещё несколько богинь, знакомых лишь по старым описаниям и легендам, но всё равно узнаваемых на уровне инстинкта.

Ближе всех к ней стояли трое.

Жива, от которой исходило живое тепло земли. Её взгляд был мягким, но в нём чувствовалось напряжение, будто она знала, с каким внутренним грузом пришла Мила.

Рядом стояла Лада. Спокойная, величественная, уверенная. Ее присутствие напоминало дом, мир и порядок, но сейчас в ее чертах было меньше мягкости, чем Мила помнила. Будто сама Лада не до конца одобряла её появление здесь.

Между ними находился Перун. Его фигура выделялась не ростом и не движением, а внутренней тяжестью, от которой воздух вокруг становился плотнее. В его взгляде не было ни злости, ни сочувствия. Это был взгляд того, кто привык судить по поступкам, а не по намерениям.

Именно эти трое стояли впереди остальных, как если бы они представляли собой первую линию в разговоре, который был неизбежен. Остальные боги находились позади, образуя фон, но каждый из них наблюдал за Милой.

Она чувствовала их взгляды отчетливо. В них не было откровенной агрессии, но и приглашения тоже. Их молчание давило сильнее любого слова.

Мила понимала, что пришла туда, куда смертным и ведьмам не положено входить без призыва. Она открыла дверь сама. Она нарушила порядок. И боги знали это.

Она огляделась ещё раз, отмечая лица тех, кого могла узнать. Среди богов отсутствовали Мокошь и Марена, как и несколько других, чьи силуэты она ожидала увидеть хотя бы в дальнем ряду. Их отсутствие бросалось в глаза сильнее остальных.

Марена подтолкнула её к пути, и именно она вдохновила её на решение избавиться от бессмертия. Но её здесь не было. Не было даже следа её присутствия.

Мила сделала медленный вдох, стараясь удержать ровность в груди. Внутри поднималось старое чувство будто она вновь стояла перед святилищем, понимая, что любой её шаг будет рассмотрен и взвешен.

Перун сделал шаг вперёд. Его движение было спокойным, уверенным, и именно оно нарушило тишину, которая висела над поляной.

Мила стояла перед богами, собираясь с дыханием. Воздух в груди стал тяжелее, но она заставила себя выровнять голос. Её ладони были холодными, хотя вокруг оставалось тёпло.

Она сделала шаг вперед и заговорила сама, понимая, что ждать от них приглашения бессмысленно.

— Я пришла просить вас выполнить условия нашей сделки.

Несколько богов едва заметно притихли. Шум их тихих разговоров прекратился почти сразу, будто слово «сделка» выбило воздух из пространства. Несколько взглядов поднялись на неё одновременно. Реакция была не гневной, но явно удивлённой. Мила почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Перун шагнул чуть ближе. Его тень легла плотнее, и воздух вокруг стал тяжелее, чем прежде.

— Ты пришла сюда просить? — насмешливо спросил он. — А разве не требовать?

Мила проглотила ком в горле, но не отвела взгляд.

— Сделка была заключена именем Перуна, — сказала она спокойно, обращаясь скорее к другим богам, чем к самому Перуну. — И никто не может нарушать уговор. Это ваши слова. Ваши, а не мои.

На лице Перуна мелькнуло что-то резкое, едва заметное. Его взгляд стал опасно внимательным, как у человека, который слышит слишком многое из сказанного.

Даждьбог повернул голову в сторону Милы, словно не веря, что она действительно произнесла это вслух. Велес перестал перебирать что-то в руках и поднял глаза. Лада медленно выпрямилась, чуть изменив выражение лица.

Один из богов, стоявших за Перуном, заговорил негромко:

— Сделка выполнена нами полностью. Ты получила то, что было обещано. Всё, что произошло после, не относится к нашим обязанностям.

Мила почувствовала, как внутри поднимается тихий жар. Она сделала ещё один шаг вперёд.

— Моё бессмертие относится к вам. Вы сделали меня такой.

Мила стояла перед богами, удерживая дыхание ровным. Когда она произнесла слова о бессмертии, несколько богов сразу отреагировали. Один из тех, кто стоял позади Перуна, сказал негромко, но чётко:

— Это больше не относится к нам. Мы дали то, что должны были дать.

Мила ощутила, как внутри поднимается злость, спокойная и горячая. Она сделала полшага вперёд.

— Не относится? — спросила она, и голос её стал выше. — Я повторю. Вы сделали меня такой! Это ваша сила. Вы заключили сделку, а я её выполнила. Я умерла! Вы слышите меня? Я заставила любимого человека убить меня! Я выполнила всё, что было сказано. И всё, что я прошу, это заберите своё чертово бессмертие, чтобы я могла хотя бы немного пожить как нормальный человек.

Несколько богов сразу заговорили друг с другом. Их голоса снова подняли гул над поляной. Кто-то качнул головой, кто-то хотел что-то возразить, кто-то явно был раздражён тем, как ведьма говорит с ними. Но Мила уже не отступала.

Жива вышла вперёд первой, тихим жестом успокаивая других. Лада сделала то же самое, став рядом с ней. Их движения несли мягкость, но под этой мягкостью ощущалась сила, которая могла затушить бурю.

Жива посмотрела на Милу так, будто видела в ней не только ведьму, но и человека, пытающегося удержать весь собственный мир в руках.

— Мы бы с радостью забрали его, дитя, — сказала она тихо и ровно. — Но мы не можем.

Мила замерла. Её шаг назад был непроизвольным, будто тело само отступило от этих слов.

Жива подошла ближе. Её присутствие напоминало ветер, который несёт запах полей и тёплой земли.

— Останься здесь, Мила. Здесь неважно, сколько времени проходит там. Здесь ты всегда будешь молодой и целой. Здесь ты можешь получить всё, что пожелаешь, — сказала богиня так мягко, что эти слова прозвучали почти ласково.

Мила резко покачала головой.

— Я не могу. Меня там ждёт любимый человек.

Лада посмотрела на неё иначе, чем прежде. В её взгляде появились сожаление и усталость, будто она знала, что будет дальше.

— Я понимаю, что тебе так кажется, — сказала она спокойно. — Но всё должно было закончиться по-другому.

Мила опустила взгляд на свои ноги и увидела кандалы, холодный металл, плотно обхватывающий лодыжки.

— Мне не кажется, — сказала она тихо, поднимая голову. — Видите кандалы на моих ногах? Это не украшение двадцать первого века. Прямо сейчас он отдаёт мне часть своей энергии, чтобы я могла стоять здесь и говорить с вами.

Лада качнула головой.

— Вы не должны были любить так долго, — сказала она тихо. — Ты лишаешь его судьбы.

Жива подняла руки, медленно протягивая их к лицу Милы. В ее жесте не было угрозы, только просьба приблизиться. Мила чуть отпрянула, не понимая, что богиня собирается делать.

Жива остановила руки в воздухе.

— Позволь мне показать.

Её голос был тихим, но в нем чувствовалась сила, от которой внутри становилось тесно.

Глава 15

XXI век, 6 июня 2025 года

Москва, ул. Знаменка

С того момента, как Мила исчезла за дверью, прошло несколько часов. Время в квартире текло медленно и вязко, не ускоряясь и не замедляясь, просто заполняя собой всё пространство между движениями и словами.

Илья сидел на диване у подлокотника, держа в руках книгу. Он открыл её почти сразу после того, как всё началось, скорее из желания занять руки, чем из реального интереса. Несколько раз он пытался читать, задерживая взгляд на строках, но мысли постоянно ускользали. Он переворачивал страницу и тут же понимал, что не помнит ни начала, ни конца прочитанного.

Серёга устроился рядом с ним, разлегшись на диване так, будто находился у себя дома. Он положил голову на подлокотник, вытянул ноги и почти не двигался. Со стороны могло показаться, что он дремлет, но время от времени он открывал глаза и смотрел в потолок, явно оставаясь в сознании.

Цепь, соединявшая их, лежала между ними свободно, почти незаметно. Иногда Илье казалось, что он уже перестал ощущать ее вес, но стоило обратить внимание, и металл сразу напоминал о себе.

Маринка лежала на соседнем диване на спине, закинув одну ногу на подлокотник. В руках у неё был телефон. Она листала ленту, иногда задерживаясь на коротких видео, изредка усмехаясь или тихо хмыкая. Делала она это скорее машинально, чем с интересом, но именно это помогало ей не сидеть в полной тишине.

Некоторое время они не разговаривали.

Маринка первой нарушила молчание, не отрывая взгляда от экрана.

— Вы хоть что-нибудь видите?

Илья медленно покачал головой, не сразу найдя в себе силы ответить.

— Нет. Пока ничего.

Она убрала телефон и повернула голову в их сторону.

— А если это вообще не сработало? — сказала она после короткой паузы. — Если мы просто сидим и ждём, а там ничего не происходит.

Серёга приоткрыл глаза и повернул голову в её сторону.

— Рано ещё, — ответил он. — Сейчас к ней подключено слишком много людей. Энергия распределяется между всеми. Пока она там не сосредоточена только на нас.

Маринка нахмурилась.

— И что это значит?

— Это значит, что мы начнём видеть, когда поддержка останется на нас двоих, — сказал он. — Когда остальные начнут снимать браслеты. Тогда поток станет плотнее.

Прошло ещё какое-то время. За окном медленно сгущались сумерки, город жил своей обычной жизнью, и этот фон только подчеркивал странность происходящего.

Илья поймал себя на том, что смотрит в одну точку. Мысли ушли в сторону, и в какой-то момент в голове возникло ощущение, будто он вспомнил что-то, чего никогда не видел.

Сначала это было смутно. Как бывает, когда задумываешься слишком глубоко и на секунду выпадаешь из реальности. Он моргнул, решив, что просто устал.

Через несколько минут ощущение повторилось. На этот раз оно задержалось чуть дольше. Внутри возник образ дороги, уходящей вперед, будто увиденной сквозь плотный воздух. Он попытался сосредоточиться, но видение рассыпалось, не успев оформиться.

Илья выпрямился и закрыл книгу.

— Кажется… — начал он и замолчал, подбирая слова.

Серёга сразу открыл глаза.

— Что?

Илья провёл ладонью по лицу.

— Это сложно объяснить, — сказал он. — Как будто задумываешься, и в голове появляется что-то чужое. Не мысль и не воспоминание. Просто ощущение. Очень короткое.

Серёга медленно кивнул.

— Значит, начинается.

Маринка села, опустив ноги на пол.

— Ты что-то видел?

— Не видел, — ответил Илья. — Скорее почувствовал.

Серёга медленно кивнул, соглашаясь. Его голова по-прежнему лежала на подлокотнике дивана, глаза были прикрыты, но лицо стало собранным и внимательным, как у человека, который перестал дремать и начал слушать по-настоящему. Маринка повернула голову, глядя то на одного, то на другого.

— То есть вы всё-таки что-то видите? Или нет?

Илья не ответил сразу. Он сидел, чуть подавшись вперёд, положив книгу на колени. Он закрыл глаза ещё раз, не торопясь, словно проверяя, получится ли поймать это состояние снова.

Образы возвращались не сразу. Сначала пришло ощущение дороги. Широкой, вытоптанной, тянущейся вперёд. Потом запах травы и тёплого воздуха. Илья нахмурился, сосредотачиваясь, пытаясь удержать это чувство, которое всё время ускользало.

— Она идёт, — сказал он наконец. — По дороге. Лес рядом. Светло.

Маринка приподняла брови.

— Одна?

Илья сделал паузу, прислушиваясь к себе.

— Нет. С ней женщина. Пожилая.

В этот момент Серега сел на диване, опустив ноги на пол. Он смотрел перед собой, не моргая. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд стал резче, собраннее. Эту фигуру он узнал сразу, ещё до слов Ильи. Узнал слишком хорошо, чтобы перепутать. И всё же ничего не сказал.

Илья нахмурился сильнее. Ему было трудно удерживать образы. Мысли постоянно сбивались, перескакивали, словно он пытался смотреть чужой сон без всякой подготовки. Он чувствовал дорогу, свет, движение, но детали ускользали.

Серёга же, напротив, будто погружался глубже. Его дыхание стало ровнее, плечи чуть опустились, и он заговорил, продолжая рассказ уже увереннее.

— Они идут вместе, — сказал он. — Мила слушает. Не торопится. Это важно. Она не рвётся вперёд.

Он ненадолго замолчал, затем продолжил:

— Потом ворота. Не городские. Скорее как вход в большую деревню.

— Она вошла? — спросила Маринка, не скрывая нетерпения.

— Да. А та женщина осталась.

Серёга сжал губы, будто удерживая комментарий. Он знал, почему та не пошла дальше. И знал, что объяснять это сейчас не нужно.

Маринка подвинулась ближе на диване.

— Ну? Что дальше?

Серёга выдохнул и заговорил уже длиннее, не обрывая мысль.

— Она выходит на поляну. И там боги. Много. Стоят вокруг, будто ждали. Все сразу. Почти все. Но… — он нахмурился, словно пытаясь разглядеть что-то ещё, — кого-то не хватает. Я не могу понять кого именно. Это бесит.

Он коротко усмехнулся и продолжил:

— Мила первая начинает говорить. Сразу. Про бессмертие. Про сделку. Напоминает, чьим именем она была заключена. Боги отказываются забирать бессмертие.

Серёга вдруг рассмеялся. Не громко, но искренне, коротко выдохнув воздух.

Маринка резко повернулась к нему.

— Что там?

— Она орёт на них, — сказал он, всё ещё улыбаясь.

Маринка не удержалась и хмыкнула, качнув головой.

— Ну конечно.

Илья слушал, и по мере того как Серёга говорил, образы вдруг стали собираться легче. Слова словно прокладывали дорогу, и Илья начал видеть больше. Поляну. Фигуры. Милу, стоящую прямо, не отступающую ни на шаг. Его губы дрогнули в сдержанной улыбке.

Серёга резко напрягся, обрывая смех. Его взгляд стал жёстче.

— Подожди, — сказал он тихо.

Маринка наклонилась к нему.

— Что?

— Они… — он замолчал, будто подбирая слова. — Они уговаривают её остаться. Говорят, что не могут забрать бессмертие.

Он осёкся, и повисла пауза.

Маринка нетерпеливо стукнула его по коленке.

— Да говори уже.

Серёга не ответил сразу. В этот момент Илья вдруг продолжил за него, тихо, почти удивлённо, словно слова сами сложились.

— Они говорят, что мы не должны быть вместе, — сказал он. — Что это не наша судьба.

Глава 16

XXI век, 6 июня 2025 года

Беловодье

Жива подошла ближе и, не спрашивая, положила ладони Миле на виски. Прикосновение оказалось тёплым и неожиданно тяжёлым, будто на голову легли не руки, а сама земля. Мила успела сделать вдох, но он застрял где-то в груди. Воздух вдруг стал густым, липким, и пространство вокруг начало медленно вращаться.

Её повело. Не резко, а как при сильной усталости, когда мир теряет устойчивость. В животе поднялась тошнота, в ушах зашумело. Она хотела шагнуть назад, но тело не слушалось. Колени ослабли, и если бы не тепло рук Живы, она бы, наверное, упала.

Звук исчез первым. Потом пропали очертания. Всё вокруг смазалось, потекло, будто краску размыли водой. Осталось только ощущение движения и голос, возникший внутри, негромкий и не строгий, а направляющий, как если бы кто-то вёл её за руку в темноте.

И тогда мир сложился заново.

Она снова увидела тот майский день. Лосиный остров. Яркое солнце, пробивающееся сквозь листву, запах молодой травы, влажной земли и нагретого корой дерева. Всё было слишком живым, слишком настоящим. Она узнала это место сразу, ещё до того, как поняла, что видит себя со стороны.

Она увидела собственную смерть так, как никогда не позволяла себе вспоминать. Не как ритуал или выбор, а как последнюю секунду жизни. Как тело, которое больше не принадлежит ей. Как боль, вспыхнувшую и тут же оборвавшуюся. И сразу после этого её выдернуло, резко и беспощадно.

Она увидела Илью.

Он был в квартире один. Пространство вокруг выглядело чужим, разрушенным. Перевернутый стол, книги, валяющиеся на полу, разбитые рамки с фотографиями. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел перед собой так, словно мир больше не имел формы. Его руки дрожали, плечи были опущены, дыхание сбивалось.

Она увидела, как он кричит, но звук не доходил до неё. Видела, как он срывается, как бьёт кулаком в стену, не чувствуя боли, как срывает со стен всё, что напоминало о ней. Видела ночи, когда он не спал, сидя в темноте, обхватив колени, и дни, когда он механически ел, не чувствуя вкуса.

Она видела ночи. Долгие, пустые. Он спал на диване, не заходя в спальню. Просыпался резко, с ощущением, что она только что была рядом. Иногда он садился, долго смотрел в темноту, потом снова ложился, так и не найдя себе места.

Он не говорил о ней. Ни с кем. Не потому, что не хотел. Потому что любые слова казались ложью. Люди вокруг были слишком живыми, слишком нормальными, слишком неуместными.

Писать он начал почти случайно. Сначала это были обрывки, записанные в телефоне, на листках, на полях книг. Не тексты. Мысли, выдернутые из головы, чтобы не сойти с ума. Потом он стал возвращаться к ним. Переписывал. Вычеркивал. Снова писал. Он снова и снова проживал её смерть, разбирая её по минутам, по взглядам, по словам, которые не были сказаны.

Он не отпускал её. Он носил её внутри, как открытую рану, не зная, как с ней жить, но не представляя жизни без неё.

Время шло. Не помогая, но меняя форму боли. Она становилась тише, глубже, оседала где-то внутри, превращаясь в постоянный фон. Он научился существовать с ней. Работать. Говорить. Улыбаться, когда нужно. Не потому, что стало легче, а потому что иначе было невозможно.

Потом в его жизни появилась другая женщина.

Не сразу и не резко. Она не ворвалась и не заняла чьё-то место. Она просто оказалась рядом. В разговорах. В делах. В обычных днях. У неё были русые волосы, подстриженные в простое каре. Она была выше Милы, плотнее, с мягкими округлыми линиями, с телом живого человека. Лицо спокойное, с правильными чертами, без резкой красоты и без тайны.

Она не пыталась заменить. Не задавала лишних вопросов. Не требовала. Когда Илья замыкался, уходил в себя, исчезал на несколько дней, она принимала это молча. Ждала. Не зная, дождётся ли вообще.

Мила видела, как он долго не решался сделать шаг. Как держал дистанцию, будто боялся предать не её, а самого себя. И как однажды позволил себе остаться рядом. Не из страсти. Из усталости быть одному.

Жизнь с этой женщиной складывалась медленно. Без резких поворотов. Утренние завтраки. Прогулки. Совместные покупки. Иногда поездки. Он всё ещё мог замолчать посреди разговора, уйти взглядом куда-то внутрь. Она замечала это и не трогала. Просто оставалась рядом.

Потом появились дети.

Сначала мальчик. Лет пяти. Серьёзный, сосредоточенный, с Ильиным взглядом. Потом девочка. Маленькая, цепляющаяся за руку, смеющаяся легко и свободно, будто в мире не существовало боли.

И Мила увидела их вместе.

Москва. Тёплый день. Они шли по улице. Илья нёс девочку на руках, поддерживая её под колени. Мальчик шёл рядом, что-то рассказывал, размахивая руками. Женщина шла чуть сбоку, иногда касаясь Ильи плечом, неосознанно, по привычке.

Илья улыбался.

Это была спокойная, живая улыбка человека, который находится там, где должен быть. В его движениях не было напряжения. Он отвечал детям, наклонялся к ним, смеялся вместе с ними. Его жизнь была полной. Не идеальной. Настоящей.

В этот момент что-то внутри Милы не выдержало.

Это было не чувство ревности или злость. Это было понимание. Глухое, тяжелое, окончательное. Она увидела не то, что он потерял, оставаясь без неё. Она увидела то, что он мог бы иметь без неё. Жизнь, в которой не нужно делить время с вечностью. Где старение было естественным. Где будущее не превращалось в ложь.

Картины начали распадаться. Свет потускнел. Образы потянулись назад, будто её выдергивали из них силой. Тело стало тяжелым, дыхание сбилось.

Руки Живы исчезли с её висков.

Мила снова увидела поляну и богов перед собой, но тело будто не успело вернуться вместе с ней. Колени подогнулись, и она едва удержалась на ногах. В груди было пусто и тесно одновременно, как будто воздух закончился, а вдох всё никак не получался. Лицо жгло, глаза резало, и только через несколько секунд она поняла, что плачет. Слёзы стекали по щекам, капали на ткань платья, оставляя темные пятна, а остановить их она не могла, как ни пыталась.

Она не рыдала вслух. Плечи едва заметно дрожали, дыхание сбивалось, но из горла не выходило ни звука. Всё, что она видела, всё, что ей показали, стояло перед глазами слишком ясно, чтобы от этого можно было отмахнуться. Илья, идущий по улице с женщиной и детьми. Его спокойная улыбка. Его жизнь, сложившаяся без неё. Та жизнь, которую она хотела для него сама, но рядом с собой.

Она подняла взгляд.

Боги смотрели на неё. Не с жалостью. Не с сочувствием. В их взглядах было что-то другое. Внимание и холодная ясность. Так смотрят на человека, который стоит на краю решения и уже понимает, что любой шаг будет иметь цену. В этих взглядах не было жестокости, но не было и снисхождения. Они видели не её боль, а последствия её выбора.

Жива заговорила, не давая Миле времени прийти в себя.

— Ты видела его путь, — сказала она ровно, без нажима. — Это его судьба. И твоё присутствие мешает ей исполниться.

Слова легли тяжело, почти физически. Мила сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но не смогла ответить. Горло сжалось так, что любое слово застряло бы внутри.

— Останься здесь, — продолжила Жива. — С нами. Ты не будешь стареть. Ты не будешь терять. Ты не будешь смотреть, как уходят те, кого ты любишь.

Мила опустила голову, слёзы продолжали течь, и она уже не пыталась их скрыть. Внутри снова и снова всплывали картинки. Его дом. Его дети. Его жизнь. Всё то, что она хотела с ним и чего никогда не сможет иметь, оставаясь рядом. Всё то, что она у него отнимала, просто существуя.

И тогда пространство вокруг будто наполнилось шёпотом.

Голоса были негромкими, неразличимыми по отдельности, но настойчивыми. Они не кричали и не давили. Они просто повторяли одно и то же, со всех сторон, мягко и неотступно.

Оставайся.

С нами.

Здесь.

Мила подняла взгляд на Живу. Глаза жгло от слёз, грудь всё ещё сжимало, но внутри уже не было прежнего сопротивления. Только усталость. И понимание.

— Я останусь, — сказала она хрипло.

Слова прозвучали тихо, почти неслышно. Но их услышали все.

В ту же секунду, за тысячи километров от Милы, в квартире на Знаменке что-то резко изменилось.

Илья дернулся, вскакивая с дивана так резко, будто его вытолкнули из глубины. Серега поднялся почти одновременно, отбросив дремоту, до этого еще державшуюся в теле, и выпрямился, уже полностью сосредоточенный. Маринка, до этого полулёжа листавшая ленту в телефоне, сразу села, напряженно переводя взгляд с одного на другого.

— Что? — спросила она быстро. — Что там?

Илья стоял, уставившись в одну точку. Лицо у него побледнело, дыхание сбилось, словно воздух в комнате внезапно стал тяжёлым.

— Она… — начал он и замолчал, сглатывая. — Что она делает?

Серёга не ответил. Уже двигаясь, он шагнул к Маринке и, перехватив её за запястье, заставил подняться.

— Ключи, — сказал он низко. — Где ключи?

Маринка, не задавая больше вопросов, полезла в карман и вытащила связку. Серёга тут же развернулся, толкнув Илью плечом и вкладывая ключи ему в ладонь.

— Снимай с себя, — сказал он резко.

Илья посмотрел на него растерянно, не понимая происходящего.

— Подожди… почему она… — начал он, но Серёга сорвался.

— СНИМАЙ ЦЕПИ, — заорал он так, что голос ударил по стенам.

От крика Илья вздрогнул, будто очнулся. Маринка мгновенно оказалась рядом, выхватила ключи у него из рук и опустилась на колено. Металл щелкнул. Один кандал раскрылся. Почти одновременно Серёга расстегнул свой, дёрнул цепь и швырнул её в сторону. Железо глухо ударилось о пол.

— Что случилось? — Маринка поднялась, дыхание сбилось. — Что ты увидел?

Серёга несколько секунд молчал, переводя дыхание. Потом посмотрел на неё и сказал уже тише, страшно ровно:

— Она решила остаться.

Слова повисли в комнате, как удар.

Илья резко повернулся к нему.

— Нет, — выдохнул он. — Нет. Они её обманули. Они заставили её остаться.

— Мне жаль, — сказал Серёга, глядя прямо на него. — Но ты сам видел почему.

Илья шагнул ближе, в голосе появилась трещина.

— Почему? — переспросил он. — Этого никогда не будет, Серёг. Никогда.

Он запнулся, резко вдохнул, словно воздух закончился.

— Нет такой женщины, — продолжил он глухо, — чтобы я мог…

Слова не вышли.

— Ты сам видел, — тихо сказал Серёга. — Со временем.

— Это ложь, — Илья сорвался. — Всё, что они показали, обман. Я никогда не писал на бумаге, только на ноуте. Они даже прошлое не смогли показать как было. Что уж говорить о будущем.

— Илюх… — начал Серёга.

— Не важно, — перебил Илья, голос вдруг стал жёстким, собранным, как перед прыжком. — Это вообще не важно.

Он развернулся в сторону мастерской, уже делая шаг.

— Я иду за ней.

Глава 17

XXI век, 2 мая 2020 года

Москва, ул. Знаменка

Илья проснулся без будильника.

Открыв глаза, он не сразу поднялся, продолжая лежать на спине и смотреть в потолок. За окном уже светлело. Серый утренний свет, просачивающийся сквозь неплотно сдвинутые шторы, ложился на стены ровными полосами, медленно ползя по штукатурке, по краю шкафа, по полу. В квартире было тихо. Не просто спокойно, а именно тихо, до звона в ушах, до той плотной, давящей пустоты, в которой любой случайный шорох воспринимается почти как событие.

Он знал, какой сегодня день.

Не нужно было ни телефона, ни календаря. Эта дата жила в нём отдельно от всех прочих, не стираясь, не путаясь с другими. Последние несколько недель он и без того держал её в голове постоянно, а сегодня она встала внутри глухим, невыносимо тяжёлым комом, не дававшим ни вдохнуть полной грудью, ни отвернуться от мысли, от которой хотелось сбежать еще с вечера.

Год.

Прошёл целый год.

Илье до сих пор казалось, что он этот год не прожил, а как-то протащил через себя, двигаясь вперед почти на одной памяти о том, как вообще должен выглядеть день нормального человека. Он вставал, ехал на работу или открывал ноутбук дома, отвечал на письма, проверял работы, говорил с людьми, даже смеялся иногда, но всё это происходило будто на расстоянии, сквозь толстое стекло. Настоящей жизни в этом было мало. Скорее последовательность действий, позволявших дотянуть до вечера и снова лечь спать.

Сев на кровати, он провёл ладонью по лицу, растирая глаза, и некоторое время просто сидел, опустив голову. На полу у кровати лежал сбившийся плед. В комнате было прохладно, но он даже не потянулся за ним. Поднявшись, накинул на плечи футболку, уже валявшуюся на спинке стула, и медленно вышел в коридор.

В объединённой кухне и гостиной было светлее. Большие окна впускали в комнату мягкий утренний свет, скользивший по светлому полу, по книжным полкам, по столу, по диванам. Всё вокруг выглядело слишком аккуратным, слишком ровным. За этот год Илья сам не заметил, как превратился в человека, которому проще десять раз выровнять стопку бумаг, чем сесть и честно подумать, что делать дальше. Квартира была чистой, почти безупречной. И от этого ещё сильнее казалась необжитой.

Подойдя к кофемашине, он нажал кнопку, поставил чашку и, опершись ладонью о край столешницы, стал смотреть, как в неё льётся кофе. Тихое жужжание, знакомое до автоматизма, на несколько секунд заполнило комнату, и в этой обычности вдруг было что-то почти невыносимое.

Потому что именно здесь, на этой самой кухне, память всегда настигала его сильнее всего.

Вот Мила, стоящая у проигрывателя у стены и выбирающая пластинку с таким серьёзным видом, будто от этого зависел весь вечер. Вот она, наклонившись, осторожно опускает иглу, щурится, прислушивается к первым шорохам. Вот, выпрямившись, проходит через комнату, чуть покачиваясь в такт музыке, хотя сама ни за что бы не назвала это танцем. Вот она, опустившись на диван у камина, поджимает под себя ноги, устраивается с чашкой и книгой, заворачивается в плед так, будто намерена просидеть там до ночи.

Он помнил её на кухне, режущую яблоко или хлеб, убирающую волосы за ухо, недовольно морщащуюся, когда он подходил сзади и обнимал её за талию. Помнил, как она сначала ворчала, что он мешает, а потом всё равно откидывала голову ему на грудь, замедляясь, позволяя ему постоять так ещё немного. Помнил её перед Новым годом, вдруг почему-то совершенно по-детски увлёкшуюся ёлкой. Как она перебирала игрушки, спорила с ним из-за гирлянды, на полном серьёзе доказывала, что серебряные шары лучше золотых и что верхушка должна стоять ровно, а не так, как он поставил. Помнил её улыбку в тот вечер, редкую, спокойную, такую живую, что от одного воспоминания у него сейчас перехватило дыхание.

Кофе, перелившись через край почти до самой кромки чашки, заставил его резко вынырнуть из воспоминания. Илья выключил машину, взял чашку, сделал глоток и, не допив, поставил её на стол. Невыносимо. Всё это было по-прежнему слишком близко, слишком подробно, слишком живо.

Он медленно обвёл взглядом комнату. Светлые диваны, камин, столик, книги, проигрыватель. Всё стояло на своих местах. И во всём этом была она. Не прямо, не телесно, не так, как в первые недели после её смерти, когда ему чудились шаги, голос, едва заметный запах её духов. И всё же в каждом углу этой квартиры оставался след, от которого невозможно было избавиться, не разрушив весь дом до основания.

Допив кофе в два глотка, он поставил чашку в раковину и, почти не думая, пошёл в гардеробную.

Открыв дверь, на секунду остановился на пороге. Здесь всё было ещё хуже, чем на кухне. Здесь её отсутствие и её присутствие вообще жили рядом, не маскируясь. Шкафы, почти наполовину занятые её одеждой, по-прежнему стояли так, будто никакого года не прошло. Платья, блузки, кардиганы, юбки, свитера, несколько пальто, аккуратно развешанные и сложенные. Некоторые вещи он почти не помнил на ней, другие знал слишком хорошо. Вот тёмно-синий свитер, в который она любила кутаться осенью. Вот светлая блузка, в которой она однажды пришла к нему в университет. Вот длинный кардиган, который она набрасывала дома поверх всего подряд.

Он провёл рукой по ткани одного из платьев и почувствовал, как внутри поднимается не только привычная боль, но и сухое, жёсткое раздражение. На неё, на себя, на эту комнату, на весь этот год, в течение которого он так и не нашёл в себе сил решить, что делать со всем этим. Слишком долго всё стояло нетронутым. Слишком долго он сам жил так, будто достаточно ничего не менять, чтобы прошлое не уехало от него окончательно.

Резко выдвинув из-под полки небольшой чемодан, он поставил его на пол и начал складывать вещи.

Сначала аккуратно. Потом быстрее. Уже почти не вглядываясь в цвета, в фасоны, в запах ткани. Блузка, кардиган, платье, ещё одно платье, футболка, свитер. Он складывал, разглаживал, снова комкал рукав, раздражаясь на собственные пальцы. Поймал себя на том, что действует не потому, что так надо, а потому, что если остановится, то придётся опять остаться наедине с этим днём.

Звонок в дверь заставил его замереть.

Несколько секунд он стоял, сжимая в руках её свитер, потом бросил его в чемодан и пошёл открывать.

На пороге стояли Маринка и Серёга. У Маринки в руках был пакет с едой, у Серёги бутылка вина и бумажный пакет поменьше. Оба, как и он, не особенно знали, с чего начать, и это было видно сразу.

— Привет, — тихо сказала Маринка, внимательно глядя ему в лицо.

— Привет, — отозвался он.

Серёга коротко кивнул.

— Мы решили, что без вина сегодня как-то совсем нечестно.

Илья едва заметно усмехнулся.

— Проходите.

Они вошли, разулись, сняли куртки. Маринка, проводя взглядом по гостиной, остановилась на секунду у камина, будто сама вспоминая, сколько вечеров провела здесь рядом с Милой, а потом прошла к дивану. Серёга поставил пакеты на кухонную стойку, достал бутылку, нашёл бокалы и, уже по привычке двигаясь по квартире свободно, как человек, бывавший здесь не раз, разлил вино.

Они сели напротив друг друга. Илья на светлом диване, Маринка и Серёга на синем. Между ними стоял столик, а за спиной у Ильи тянулась кухня, сейчас почти безжизненная, слишком чистая, будто ждущая кого-то, кто уже не вернётся.

Маринка некоторое время просто смотрела на него, сжав ладони между коленями. Её взгляд, обычно живой и чуть насмешливый, сегодня был слишком внимательным и очень усталым. Илья понимал, что для неё это тоже не просто дата. Просто её боль выглядела иначе.

— Ты был в гардеробной? — спросила она наконец.

Он кивнул.

— Да.

— Разбирал вещи?

— Пытался.

Маринка выдохнула и отвела взгляд.

— Если ты хочешь что-то забрать, — сказал он чуть тише, — посмотри. Я начал складывать.

Она подняла на него глаза, будто не сразу поверив.

— Сейчас?

— А когда ещё.

Маринка встала почти сразу.

— Я гляну.

Она ушла в гардеробную, и в квартире стало тише. Не так, как до их прихода, но всё же. Серёга, взяв свой бокал, некоторое время молчал, потом сказал:

— Как ты? — спросил он, устраиваясь удобнее.

— Нормально.

Серёга усмехнулся краем рта.

— Нормально — это как?

Илья взял бокал, покрутил его в пальцах и снова пожал плечами.

— Просто нормально.

Несколько секунд Серёга молчал, глядя на него поверх своего бокала.

— Илюх, год прошёл.

— Я в курсе.

— Я не об этом. Ты не думал, что, может, уже стоит…

Он не договорил.

Илья поднял на него взгляд.

— Что именно стоит?

Серёга вздохнул.

— Ну не знаю. Начать жить чуть-чуть дальше этой точки. Не делать вид, что ничего не было. Но и не сидеть в этом вечно.

Илья усмехнулся устало и коротко махнул рукой.

— Серёг. Хорош.

Тот хотел что-то ответить, но из гардеробной вдруг раздался голос Маринки:

— Ребята!

Они оба повернули головы, и через секунду она появилась в дверях, стоя в короткой леопардовой шубе, явно найденной где-то в дальнем ряду. Распахнув её с таким видом, будто вышла не из гардеробной, а на сцену, Маринка крутанулась на месте и сказала:

— Та-дам.

Серёга покачал головой и засмеялся.

— Господи.

— Нет, ну вы можете представить Милку в таком? — спросила Маринка. — Я вот нет. Вообще нет. Милу, которая под блузку надевала майку, потому что вдруг будет видно кружево от лифа.

Илья тоже невольно улыбнулся.

Смех, прокатившийся по комнате, получился коротким, но живым. На несколько секунд в гостиной стало легче, будто воздух, весь день стоявший тяжёлым и неподвижным, наконец сдвинулся с места. Маринка, покачав головой, откинулась на спинку дивана, всё ещё улыбаясь, а потом, будто вспомнив что-то, вдруг прищурилась и посмотрела на Илью внимательнее.

— Слушай, а как твои рассказы о Миле?

Он поднял на неё глаза не сразу.

— Какие ещё рассказы?

— Илья, ну не делай вид, — фыркнула она. — Я мимо проходила и видела у тебя на столе распечатки. И записи. И папку какую-то. Ты же про неё писал, да?

Илья на секунду замолчал, будто не ожидая, что она вообще об этом знает.

— Ты рылась у меня на столе?

— Нет, — сразу сказала Маринка. — Я просто мимо шла. У тебя там всё лежит так, будто ты сам уже устал это прятать.

Он отвёл взгляд, повертев бокал в пальцах.

— Дописал всё, что мог.

— И?

Илья пожал плечами.

— И ничего. Дописал и всё.

Маринка смотрела на него ещё несколько секунд, но ничего больше не сказала. В её лице мелькнуло то выражение, которое Серёга слишком хорошо знал: если она снаружи успокаивалась слишком быстро, значит, внутри уже что-то решила.

Маринка открыла рот, явно собираясь что-то сказать, но в последний момент передумала. Вместо этого сделала глоток вина, помолчала секунду и вдруг, уже совсем другим тоном, сказала:

— Мы же сначала над ней смеялись.

Серёга покосился на неё, а Илья поднял голову.

— В смысле? — спросил он.

Маринка усмехнулась, но улыбка получилась кривой.

— В самом обычном. По-идиотски, по-студенчески. Она нам казалась странной. Всё время отдельно, всё время с книгами, тихая, серьёзная. С таким лицом, будто вокруг вообще никого нет, а у неё в голове сейчас что-то поинтереснее происходит.

Она покрутила бокал в пальцах.

— Наташка тогда по учёбе тонула, и Милка к ней всё время приходила помогать. Я сначала вообще не понимала, зачем ей это надо. Любой нормальный человек один раз объяснил бы и ушёл. А эта сидела, объясняла, снова объясняла, ещё раз объясняла. Спокойно. Без понтов. Без этого всего «ой, ну как ты можешь такое не понимать».

Маринка на секунду замолчала, глядя куда-то в сторону кухни.

— И в какой-то момент до меня дошло, что она ведь правда просто помогает. Не потому что хочет выглядеть умной. Не потому что ей что-то надо. А просто потому что человек попросил, и она пришла.

Она вздохнула.

— И вот тогда мне стало очень неловко за то, что мы над ней вообще ржали.

Серёга тихо хмыкнул.

— Запоздалое просветление.

— Да иди ты, — огрызнулась Маринка без злости. Потом снова посмотрела на Илью. — Мы потом начали потихоньку звать её с собой. После пар, в кафе, в бары, на какие-то наши идиотские тусовки. Она сначала смотрела на нас так, будто мы коллективно повредились, но всё-таки приходила. И знаешь, что было самое обидное?

— Что? — спросил Илья.

— Что она очень быстро стала лучше нас всех. — Маринка усмехнулась уже теплее. — Мы были шумные, дурацкие, всё время лезли куда не надо. А она сидела тихо, молчала, а потом в какой-то момент говорила одну фразу, и всё. Либо всем смешно, либо всем резко стыдно, потому что Милка снова попала в точку.

Серёга кивнул.

— Это на неё похоже.

— А ещё, — Маринка закатила глаза, — мы же тогда после какого-то сериала про ведьм все дружно двинулись. Свечки, травки, расклады, ритуалы из интернета, лунная вода, великие колдуньи, мать их. И самое смешное, что рядом с нами в этот момент сидела настоящая ведьма, а мы вообще ничего не понимали.

На этот раз усмехнулись уже все трое.

Илья, слушая её, вдруг очень ясно почувствовал, как не хватало ему именно таких разговоров. Не своих воспоминаний, давно застрявших внутри острыми осколками, а чужих. Простых. Нелепых. Живых. Там Мила была не символом, не последней любовью всей его жизни, не женщиной, умершей у него на руках, а просто собой. Странной. Упрямой. Молчаливой. Смешной.

Маринка, повертев бокал, заговорила уже тише:

— Но я её полюбила даже не за это всё. Не за ведьму, не за тайну, не за её странности. Просто она была настоящая. С ней нельзя было кое-как. Либо ты её человек, либо нет. И если уж она тебя подпустила, то всё. Это всерьёз.

После этих слов в комнате на секунду стало тихо.

Серёга, не глядя на них, провёл большим пальцем по ножке бокала и сказал:

— Я знал её дольше, чем вы.

Маринка сразу повернулась к нему.

— Ну давай, удиви нас.

Он чуть усмехнулся.

— Тут нечем удивлять. Я правда знал ее дольше. Ещё когда её представляли как жену Ярослава.

Маринка моргнула. А он продолжил спокойно и именно поэтому его слова звучали так тяжело.

— Я тогда увидел не ведьму. И не силу. Просто девушку. Молодую, красивую, очень собранную. Но видно было, что ей страшно.

Илья поднял на него глаза.

— Я не знаю, что она тогда чувствовала к Ярославу, — продолжил Серёга. — Может, потом полюбила. Может, не сразу. Может, это вообще сначала был просто обычный для того времени брак, где её никто особенно не спрашивал. Но я её запомнил именно такой. Не сильной. Не страшной. Просто девушкой, которой, похоже, пришлось быстро повзрослеть.

Он немного помолчал.

— А потом всё пошло к чёрту. Сделка, сила, поиски. Я искал её очень долго. Сначала потому что должен был. Потом уже не только поэтому.

Маринка слушала молча, не перебивая.

— И когда мы снова столкнулись с ней в сорок третьем, — сказал Серёга, — это был уже совсем другой человек. Жёсткий, уставший, собранный. Но знаешь, что не изменилось?

— Что? — тихо спросил Илья.

— Она всё так же могла уйти и не ушла.

Он перевёл взгляд на него.

— Вот это я тогда понял очень ясно. Она могла спасти себя. Исчезнуть. Но осталась спасать других.

Илья почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Она спасла моего деда, — сказал он.

Серёга кивнул сразу.

— Я знаю.

И опять стало тихо.

Илья смотрел в бокал, а перед глазами вдруг очень ясно встала Мила. Не та, которую он вспоминал утром на кухне. Не та, с которой засыпал и просыпался. А та, которой он, оказывается, никогда до конца и не знал. Молодая княгиня. Ведьма. Женщина среди войны. Человек, который снова и снова выбирал не себя.

Он медленно поставил бокал на столик.

— Вот в этом, наверное, и разница, — сказал он.

Маринка подняла на него глаза. Серёга тоже молчал.

— Для вас она была подругой. Ведьмой. Частью всей этой огромной истории, которая началась задолго до меня. А для меня она была просто любимой женщиной.

Он ненадолго замолчал, потом тихо добавил:

— И мне этого хватало.

Никто не ответил сразу.

Маринка опустила глаза, слишком резко выдохнув. Серёга только сжал пальцы на бокале.

Илья сам не понял, почему сказал это именно сейчас. Наверное, потому что устал держать внутри. Ему и правда ее не хватало. Её шагов по квартире. Её тихого ворчания с кухни. Её привычки поджимать под себя ноги на диване. Её лица без косметики по утрам. Её рук на его шее. Того, как она называла его по имени. Всех этих мелочей, из которых на самом деле и состояло счастье.

Илья поднял взгляд на Маринку.

— Марин, ты вещи выбрала, какие заберёшь?

Она кивнула.

— Да. Я там их отдельной кучкой сложила.

— Хорошо, — сказал он. — Я тебе соберу тогда.

Он встал и ушёл в гардеробную.

Едва стихли его шаги, Маринка резко подалась вперёд.

Серёга сразу нахмурился.

— Ты чего?

— Тихо.

Она уже подошла к столу и выдвинула верхний ящик.

— Марин, — шёпотом сказал Серёга.

— Да подожди ты.

Ручки, бумажки, зарядка, старые чеки. Не то. Она закрыла ящик и дёрнула второй. Папки, распечатки, блокнот.

— Марин.

— Да тихо ты.

Третий ящик поддался не сразу. Маринка дёрнула сильнее, заглянула внутрь и коротко выдохнула:

— Ага.

Подцепив пальцами флешку, она быстро сунула её в карман джинсов и закрыла ящик.

Серёга уставился на неё.

— Ты вообще нормальная?

— Не начинай.

— В смысле не начинай? Ты у него сейчас это украла.

Маринка резко повернулась к нему.

— Да, украла. И что? Я считаю, что эта история должна увидеть мир.

— Марин…

— Что Марин? — прошипела она. — Он сам её никогда никому не покажет. Так и будет держать в столе рядом со своими страданиями, пока не решит, что уже поздно.

Серёга покачал головой.

— Ты ненормальная.

— Спасибо, я знаю.

Она успела вернуться на диван ровно в тот момент, когда из гардеробной вышел Илья, выкатывая за собой небольшой чемодан.

Он остановил его рядом с диваном и опустил ручку.

— Тут всё, что ты отобрала.

Маринка кивнула.

— Спасибо.

Илья только пожал плечами.

Чемодан стоял у её ног, на кресле лежала леопардовая шуба, на столике почти закончилось вино. Всё выглядело слишком обычно для дня, которого он боялся с самого утра.

Маринка, коснувшись пальцами кармана, вдруг очень ясно подумала, что Мила бы, конечно, за такое сначала её убила. А потом, может быть, признала бы, что в этот раз Маринка права.

Потому что некоторые истории нельзя оставлять в ящиках стола.

А Илья, глядя то на чемодан, то на бокалы, то на знакомую комнату, вдруг поймал себя на странной мысли: день, которого он так боялся, всё-таки идёт. Не рухнул на него сразу целиком. Не раздавил. Просто идёт, час за часом, как шёл бы любой другой день.

Легче от этого не стало.

Но, наверное, жизнь после потери именно так и выглядит. Не как внезапное облегчение, не как чудо, а как обычный день, который ты всё равно доживаешь до вечера, даже если утром был уверен, что не сможешь.

За окном шумела майская Москва. В квартире на Знаменке пахло вином, кофе и чем-то неуловимо её. И пока они сидели здесь, вспоминая Милу, смеясь над ней, говоря о ней, она не исчезала окончательно.

Может быть, этого пока и было достаточно.

Глава 18

XXI век, 6 июня - конец августа 2025 года

Москва, ул. Знаменка

Слова повисли в комнате. Серёга замер, глядя на Илью так, будто не был уверен, что услышал правильно. Маринка, стоявшая рядом, перестала дышать на несколько секунд, уставившись на него почти с открытым ртом.

Илья уже повернулся в сторону мастерской, но, сделав шаг, всё же остановился и обернулся к ним.

— А что у нас, собственно, есть, — сказал он глухо, но удивительно собранно. — Ведьма есть. Кандалы есть. Заклятие есть. Всё, чем мы пользовались, у нас под рукой. Чего ещё не хватает?

Серёга медленно выдохнул, проводя ладонью по лицу, словно давая себе пару секунд, чтобы не сорваться.

— Во-первых, — начал он, глядя прямо на Илью, — Маринка не колдует. Даже если бы могла, я не буду заставлять свою беременную жену лезть в это. И ты это знаешь.

Маринка молча кивнула, не отводя взгляда.

— Во-вторых, — продолжил он, — даже если забыть про это, у неё просто не хватит сил. Там не уровень свечей и заговоров. Там боги.

Илья сжал челюсть, но не перебил.

— И, в-третьих, — Серёга сделал шаг ближе, — ты смертный. Ты туда просто не пройдёшь. Не потому что не хочешь. Тебя попросту не пустят.

Илья резко выдохнул.

— Тогда что ты предлагаешь?

Серёга посмотрел на него долго, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше именно сейчас.

— Если ты действительно полезешь за ней, — сказал он наконец, — это уже не разговор и не сделка. Это война.

Он говорил спокойно, без нажима, и от этого слова звучали ещё тяжелее.

— И тебе нужно сразу принять одну вещь. Договориться может не получиться вовсе. Всё может закончиться плохо. Для всех нас.

Илья не отвёл взгляда.

— Второе, — продолжил Серёга. — Я пойду с тобой. Потому что, в отличие от тебя, я могу туда пройти.

Маринка резко повернула голову в его сторону, но он лишь коротко посмотрел на неё, давая понять, что решение уже принято.

— И третье, — сказал он тише. — Нам нужна очень сильная ведьма.

Он усмехнулся без всякого веселья.

— Где мы её найдём, я, если честно, понятия не имею.

Искать они начали почти сразу.

Маринка первой взялась за контакты. Она поднимала старые переписки, пролистывала сохранённые номера, писала тем, с кем Мила когда-то общалась, с кем работала, кого считала надёжными. Разговоры были осторожными. Она не объясняла всего, не называла имён и не говорила прямо, чего именно им нужно. Спрашивала аккуратно, могут ли помочь, есть ли опыт, есть ли сила.

Кто-то отказывался сразу, не желая даже слушать. Кто-то отвечал долго, уточняя детали, а потом так же аккуратно исчезал. Были и те, кто соглашался почти сразу, из любопытства или из уважения к Миле, даже не до конца понимая, во что ввязывается.

В магазине Маринка действовала ещё осторожнее. Между делом, будто бы просто поддерживая разговор, она задавала вопросы покупателям. Чем занимаются, давно ли практикуют, работают ли в одиночку или с кем-то ещё. Иногда ответы были пустыми, иногда слишком самоуверенными, но изредка попадались те, кто говорил спокойно и без лишней бравады.

Серёга тем временем перебирал собственную память. Он вспоминал людей, с которыми пересекался за последнее десятилетие, ведьм и колдунов, с кем имел дело раньше, кто остался в живых и не ушёл слишком далеко. Он писал, звонил, ездил, иногда возвращался поздно и молча, иногда коротко говорил, что смысла нет.

Через пару месяцев попыток их стало больше двух десятков.

В квартире Милы снова и снова проводили ритуалы. Менялись люди, слова, интонации, но результат оставался прежним. Портал не открывался. Сила рассыпалась, не доходя даже до границы. Иногда не происходило ничего, иногда воздух лишь слегка дрожал, будто насмехаясь.

Каждый раз Серёга гасил свечи первым, не комментируя.

В один из вечеров он снова сидел за столом, перечитывая тетрадь Милы. Страницы уже были затёрты, строки знакомы почти наизусть, но он продолжал возвращаться к ним, надеясь увидеть то, что упустил раньше.

Илья в это время был на кухне. Он готовил что-то простое, нарезая овощи и время от времени поглядывая в сторону Маринки, которая сидела за столом и ела уже третий раз за вечер, будто не замечая этого сама.

Серёга поднял голову и посмотрел на Илью.

— Я не хочу тебя расстраивать, — сказал он тихо. — Но мне кажется, мы попробовали всё. У нас просто не хватает силы.

Илья остановился, не сразу оборачиваясь.

— Может, — сказал он после паузы. — Но я не хочу бросать это на полпути. Не думаю, что она бы так сделала.

Он повернулся к Серёге.

— Она бы пошла дальше. За каждым из нас, если бы пришлось. И не сдалась бы через пару месяцев.

Серёга кивнул.

— Я это понимаю. Но у нас нет её силы.

Маринка, жуя и слушая их вполуха, вдруг подняла голову.

— А что если собрать всех? — сказала она. — Ну… если двадцать ведьм попробуют вместе. Это же больше, чем одна.

Илья задумался, но почти сразу покачал головой.

— Мы уже пробовали похожее. Это не складывается просто так.

Маринка помолчала секунду, а потом посмотрела на них внимательнее.

— А ковен? — сказала она. — Тот, который её воскресил. У них же хватило силы тогда. Может, хватит и сейчас.

В комнате повисла тишина. Илья медленно выдохнул.

— Если ты про Анисию, — сказал он наконец, — то я не уверен, что она вообще захочет нам помогать.

Серега поднялся со стула.

— Тогда мы её заставим, — сказал он спокойно.

И в его голосе не было сомнений.

После этого работа снова закипела, будто кто-то резко включил свет в комнате, где долго сидели в полумраке. Они перестали обсуждать и начали действовать. Илья первым вспомнил о своей выпускнице, которая несколько лет назад входила в ковен и после одного не самого приятного раскола исчезла из поля зрения. Он долго не решался писать, подбирая слова, удаляя и переписывая сообщение, но в итоге отправил коротко и честно.

Она ответила не сразу. Только через день. Сдержанно, без лишних вопросов, но с обещанием помочь, если сможет. Ещё через пару дней они встретились в маленьком кафе, где она говорила тихо, постоянно оглядываясь, и в конце концов назвала адрес.

Имя Анисии прозвучало как точка, к которой всё это время вели их попытки.

После того как Мила много лет назад заключила с ней мир, ведьма действительно вышла из стен старого дома на Маросейке. Она больше не сидела в тени и не пряталась. Практиковала, работала, но держалась обособленно. С Милой не пересекалась и с бывшими ученицами тоже. При этом она знала слишком многое о том, что происходило в эзотерической Москве, чтобы это можно было списать на слухи. Именно к ней и нужно было идти.

Дом на Маросейке был из тех, мимо которых обычно проходят, не поднимая головы. Старый, тяжёлый, с подъездом, где свет включался с задержкой, а запахи держались годами. Здесь не было ощущения жилья. Скорее ощущение места, куда люди приходят надолго и без лишних гостей.

Серёга остановился у нужной двери, сверился с номером и только потом постучал. Ответ последовал почти сразу.

Дверь открыла женщина лет сорока. Чёрные волосы были собраны в высокий хвост, чёлка падала на лоб, закрывая часть взгляда. В пальцах тлела сигарета. Она окинула их быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на Илье чуть дольше, чем нужно.

— Проходите, — сказала она, отступая в сторону. — Только быстро. Я не люблю, когда в квартире долго стоят чужие.

Внутри было полутемно. Квартира выглядела обжитой, но странно замкнутой, будто её хозяйка редко открывала окна. На подоконнике стояли пепельницы, книги лежали стопками, не по полкам. Пространство казалось собранным внутрь себя.

Анисия села за стол, не предлагая им присесть, затянулась сигаретой и посмотрела прямо.

— Ну, — сказала она спокойно. — Говорите, зачем пришли.

Илья начал сразу, без вступлений. Он говорил чётко, стараясь держать голос ровным. Про Беловодье. Про дверь. Про то, что им нужно туда попасть. О том, что, насколько им известно, у неё достаточно силы, особенно если её поддержат другие.

— Мы можем собрать ведьм, — сказал он. — Пять, шесть человек. Они помогут держать ритуал.

Анисия слушала, не перебивая. Когда Илья замолчал, она слегка наклонила голову, разглядывая его с откровенным интересом.

— И мне это зачем? — спросила она наконец.

В её голосе не было насмешки. Только сухой, прагматичный вопрос.

— Ради неё? — продолжила она, не дожидаясь ответа. — Ради Милы?

Она усмехнулась, коротко и без радости.

— Ты знаешь, что она мне дала? — сказала она, глядя прямо на Илью. — Страх. Ограничения. Годы, прожитые в этом доме, потому что за его пределами я была слабее неё. Она была сильнее. Всегда. И мне это счастья не принесло.

Илья сжал челюсти.

— Мы не просим из любви к ней, — сказал он. — Мы просим, потому что без тебя мы туда не попадём.

Анисия откинулась на спинку стула.

— И ради этого я должна выложить такой объём силы, после которого буду восстанавливаться годами? — сказала она спокойно. — Потому что тебе захотелось пойти за своей женщиной?

Илья резко выпрямился.

— Тебе так сложно помочь? — сказал он, уже не сдерживая раздражения. — Я прошу не ради прихоти. Я прошу, потому что другого выхода нет.

Анисия посмотрела на него внимательно, словно взвешивая не слова, а человека.

— Это не аргумент, — сказала она. — Это эмоции.

Серёга не стал спорить.

— Ладно, — сказал он спокойно. — Поняли. Тогда давай без сказок. Что ты хочешь? Деньги? Артефакт? Побрякушку какую-нибудь?

Анисия посмотрела на него с интересом, затянулась и только потом ответила:

— Я хочу гримуар.

Илья нахмурился.

— Какой?

— Тот, который ваша любимая Мила своровала у ирландской ведьмы в восемнадцатом веке.

В комнате повисла тишина. Серёга медленно выдохнул, Илья отвёл взгляд в сторону. Они не знали, что сказать. Никто из них и не слышал об этом гримуаре и, мягко говоря, даже не представляли как он выглядел.

— Ты понимаешь, что просишь? — спросил Илья.

— Прекрасно понимаю, — ответила Анисия. — Иначе бы не просила.

Они переглянулись. Ни один из них не знал, как Мила отреагирует на это, если вернётся. Но оба понимали, что сейчас это единственный шанс.

— Хорошо, — сказал Серёга. — Мы найдём тебе этот гримуар. Если ты объяснишь, как он выглядит.

Анисия усмехнулась.

— Не надо. Я сама его найду.

Они договорились о дне, когда она придёт к ним. До этого момента никто никому не доверял. Илья, Маринка и Серёга перевернули мастерскую Милы вверх дном. Проверили полки, ящики, тайники, которые знали. Но гримуара не нашли. В итоге им пришлось впустить Анисию в квартиру.

Она вошла осторожно, задержавшись в прихожей, словно прислушиваясь к пространству. Только убедившись, что Милы действительно нет, расслабилась и уверенно прошла в мастерскую. Несколько минут она просто стояла посреди комнаты, не двигаясь, будто сверяясь с чем-то внутри себя. Потом подошла к столу и без колебаний взяла ноутбук.

Илья резко поднял голову.

— Ты что делаешь?

Анисия посмотрела на него с лёгким раздражением.

— Вы же не думаете, что книга проживёт три века в первозданном виде, — сказала она. — Он здесь.

Маринка подошла ближе, сложив руки на груди. Она смотрела на Анисию внимательно, оценивающе, как смотрят не на ведьму, а на человека, с которым придётся иметь дело.

Когда Анисия взяла ноутбук, Маринка не сказала ни слова сразу. Просто шагнула ещё ближе и спокойно, без рывка, вытащила его из её рук, прижав к себе.

— Мы, конечно, почти отчаялись, — сказала она ровно. — Но не настолько, чтобы отдавать тебе всё подряд.

Анисия посмотрела на неё с раздражением, но Маринка не отвела взгляда.

— В этом ноутбуке вся её работа. Все гримуары, все ритуалы, всё, что она собирала веками. И ты правда думаешь, что мы позволим тебе просто уйти с ним?

Она положила ноутбук на стол и положила ладонь сверху, словно обозначая границу.

— Давай так, — продолжила Маринка. — Ты назначаешь день ритуала. Я нахожу нужный тебе гримуар, выгружаю именно его и только его. В облако. Без лишнего.

Анисия прищурилась.

— И если у вас не получится?

Маринка чуть пожала плечами.

— Если дверь откроется, ты получишь его. Даже если нам не удастся вернуть Милу. Это условие.

В комнате снова повисла тишина. Анисия смотрела на них по очереди, словно прикидывая, где её пытаются обмануть. Потом медленно выдохнула.

— Вы слишком уверены для людей, которые рискуют всем, — сказала она.

— Не думаю, что у нас есть другой выбор, — ответила Маринка.

Анисия помолчала ещё несколько секунд, затем кивнула.

— Ладно. Договорились.

И в этот момент стало окончательно ясно, что назад дороги больше нет.

Глава 19

XXI век, 7 сентября 2025 года

Москва, ул. Знаменка

7 сентября выдалось удивительно обычным. Воскресенье. В городе было тепло, около двадцати двух градусов, небо затянуто лёгкими облаками, но без тяжести, без ощущения дождя. Москва жила медленно и лениво. Машины шли ровным потоком, не сигналя лишний раз. Кофейни открывались позже обычного, люди выходили гулять, не спеша, с собаками и детьми. День не обещал ничего особенного и именно этим казался почти обнадёживающим.

Маринка проснулась рано. В квартире было тихо. Серёга ещё спал, отвернувшись к стене, дыша ровно и глубоко. Она лежала на спине, глядя в потолок, положив ладони на живот. К началу сентября срок уже был заметен. Не так, чтобы бросался в глаза, но скрыть его совсем было сложно. Она надела свободное платье и сверху накинула лёгкий кардиган, машинально поправляя ткань, будто ей важно было, чтобы никто лишний раз не смотрел.

Она не стеснялась беременности и не считала её чем-то, что нужно прятать. Но сегодня почему-то не хотелось, чтобы Анисия или другие ведьмы это заметили. Мысль была странной и иррациональной, но Маринка не стала с ней спорить.

Магазин в этот день был закрыт. Впервые за долгое время она позволила себе не думать о заказах, поставках и балансе. Они с Серёгой завтракали дома, медленно, без разговоров о том, что их ждёт дальше. Он несколько раз смотрел на неё внимательно, будто хотел что-то сказать, но так и не сказал.

К полудню они уже были на Знаменке.

Квартира встречала привычной тишиной. За последние месяцы она перестала быть просто жильём. В ней было слишком много ожидания, слишком много чужих следов, слишком много надежды. Вчера Серёга и Илья сняли цепь, оставив только кандалы и связь, аккуратно убрав лишнее. Всё, что можно было упростить, они упростили.

На столе лежал ключ. Рядом с ним распечатанные листы с текстом ритуала. Каждый на своём месте. Никто не учил слова наизусть. Никто не хотел держать это в голове дольше необходимого.

К началу второго часа в квартире стало тесно. Ведьмы приходили по одной, почти не переговариваясь между собой. Кто-то был знаком Маринке по магазину, кто-то приходил впервые. Пятнадцать человек. Не считая Анисии.

Коридор, ведущий к мастерской, оказался слишком узким для такого количества людей. Они стояли плечом к плечу, стараясь не задевать друг друга. Воздух стал плотнее, будто пространство сжималось, подстраиваясь под происходящее.

Илья встал спиной к двери мастерской. Он не оборачивался. Смотрел в коридор, на людей, на листы в их руках, на Маринку, стоящую чуть в стороне. Серёга занял место напротив двери, лицом к ней, будто именно ему предстояло первым увидеть результат.

Анисия вошла последней. Без спешки. Она окинула всех взглядом, задержавшись на Илье на секунду дольше, чем нужно, затем подошла ближе к двери. В руках у неё был ключ.

Она начала читать заговор спокойно и чётко. Без надрыва. Без лишних интонаций. Слова ложились одно за другим, цепляясь за пространство. Ведьмы подхватили ритм, каждая по-своему, но достаточно ровно, чтобы не разрушить общий поток.

Когда текст подошёл к концу, Анисия шагнула вперёд, вставила ключ в замок и повернула его.

Дверь распахнулась, и вместо мастерской за ней открылось пространство, не имеющее ничего общего с квартирой. Не было стен, не было пола, не было привычного света. За порогом тянулось поле, залитое мягким тёплым сиянием, будто само небо опустилось ниже. Воздух сразу изменился. Он стал гуще, насыщеннее, пах травами, землёй и чем-то сладким, едва уловимым, от чего внутри появлялось странное ощущение покоя.

Серёга среагировал быстрее, чем Илья успел что-либо осмыслить. Он резко схватил его за грудь, вжимая ладонь в ткань футболки, и толкнул вперед, не давая возможности остановиться или сделать шаг самому. Илья даже не успел вдохнуть, когда пространство под ногами исчезло.

Он вывалился в Беловодье тяжело и неловко, ударившись боком о мягкую траву. Воздух выбило из легких, и он поморщился, инстинктивно подтягивая ноги. Почва была упругой, тёплой, совсем не похожей на землю, к которой он привык. Почти сразу рядом с ним оказался Серёга, будто протащивший его за собой, спиной, через саму границу, не отпуская до последнего.

Несколько секунд они просто лежали, приходя в себя. Над ними было светло, слишком светло, но глаза не болели. Птицы пели где-то совсем близко, и этот звук казался странно уместным.

Илья повернул голову, всё ещё дыша неровно.

— Я не понимаю, — сказал он хрипло. — Почему я не мог просто сделать шаг.

Серёга сел, упершись ладонями в траву, и огляделся так, будто проверял, не исчезнет ли всё это в следующую секунду.

— Сними кандалы и поймёшь, — ответил он спокойно.

Илья посмотрел на свои ноги. Металл плотно охватывал щиколотки, холодный, ощутимый, будто единственное, что здесь было по-настоящему реальным. Он помедлил, затем покачал головой.

— Потом.

Серёга не стал настаивать. Он поднялся первым и протянул руку, помогая Илье встать. Трава под ногами пружинила, не продавливаясь до конца, словно сама земля подстраивалась под вес.

Перед ними тянулась дорога. Узкая, вытоптанная, уходящая вперёд между высокой травой. По обочинам росли цветы и растения, часть из которых Илья узнавал, а часть видел впервые. Всё выглядело слишком правильным. Слишком цельным. Как тщательно собранная картинка, в которой не было ни одного лишнего элемента.

Илья шёл, оглядываясь по сторонам. Для него это напоминало иллюстрацию из старой книги или идеальный кадр из интернета, выверенный до мелочей. Красиво, чисто, нереально. Он ловил себя на мысли, что ждёт, когда появится что-то лишнее, какой-нибудь изъян, но ничего не происходило.

Серёга шёл иначе. Он не рассматривал пространство, не пытался анализировать. Его шаги были увереннее, движения спокойнее. В этом месте было что-то знакомое, отзывающееся глубже, чем разумом. Он чувствовал дорогу не глазами, а телом, будто уже когда-то ходил по похожим тропам, пусть и не здесь.

— Нам туда, — сказал он, глядя вперёд.

Илья проследил за его взглядом. Где-то вдали, между деревьями, угадывались крыши и силуэты построек. Не город и не деревня в привычном смысле. Что-то среднее, старое и живое одновременно.

Они пошли дальше, не ускоряя шаг. Птицы продолжали петь, трава тихо шелестела, и воздух оставался тёплым, несмотря на ощущение, что они вошли туда, где любое неверное движение могло стоить слишком дорого.

Они шли молча какое-то время, прислушиваясь к собственным шагам. Дорога тянулась ровно, не поднимаясь и не спускаясь, будто сама вела их туда, куда нужно. Трава мягко касалась ботинок Ильи, и он ловил себя на том, что всё вокруг кажется слишком аккуратным, словно пространство не знало усталости и беспорядка.

— Странное место, — сказал он наконец, не глядя на Серёгу. — Как будто… ненастоящее. Слишком правильно всё. Будто картинку прогнали через фильтр и забыли добавить шум.

Серёга усмехнулся, продолжая идти, заложив руки в карманы.

— Тебе, городскому, любую нормальную природу покажи, ты сразу скажешь, что она ненастоящая.

Илья повернул голову.

— Нормальную?

— Нормальную, — спокойно повторил Серёга. — Такую, где никто не вылизывает газоны до миллиметра. Где траву не травят, потому что она не по линейке растёт. Где дорожки появляются потому, что по ним ходят, а не потому, что кто-то решил выложить их плиткой в форме звёздочек.

Он на секунду замолчал, будто прислушиваясь к собственным словам.

— В детстве я по таким тропам бегал. Никто не думал, как это выглядит. Просто шёл в лес, ел ягоды, пока язык не станет синим, возвращался домой весь в царапинах. И это было нормально.

Илья хмыкнул.

— Ты сейчас как старичок, который начал «а вот раньше».

Серёга посмотрел на него сбоку и снова усмехнулся.

— Илюх, мне реально немного больше, чем ты думаешь.

Он шагал уверенно, словно дорога была ему знакома.

— Я бы, если честно, давно уехал жить в дом. В деревню или хотя бы за город. Земля, тишина, своё пространство. Но Маринке нравится город. Ей важно, чтобы всё было рядом. Так что я даже не рассматриваю другие варианты.

Илья кивнул, принимая это как факт.

— Логично.

Он помолчал, потом перевёл разговор.

— Кстати… имя уже придумали?

Серёга вздохнул, но в этом вздохе было больше иронии, чем усталости.

— О да. Конечно. Каждый день новое. Она выписывает их списками, вычёркивает, потом добавляет снова. Я уже сбился со счёта.

Он покосился на Илью.

— Я только надеюсь, что если родится девочка, она не решит назвать её Милой.

Илья повернулся к нему.

— Почему?

— Ну сам подумай, — Серёга хмыкнул. — Если у нас ничего не выйдет, это имя потом будет звучать как напоминание. Каждый день. И потому что у меня с этим именем до сих пор слишком много старого внутри. Я не хочу тащить это в ребёнка.

Илья кивнул и усмехнулся чуть шире.

— Ну, ты же после первой встречи говорил, что хочешь сына. Так что можешь назвать его в честь меня.

Серёга резко остановился и посмотрел на него.

— Боже упаси.

Илья рассмеялся, и Серёга тоже не удержался. Смех вышел коротким, живым, почти освобождающим. На секунду стало легче дышать, будто они шли не туда, где решалась судьба Милы, а просто по дороге в тёплый летний день.

Но впереди уже вырастали ворота.

Их смех стих сам собой. Серёга первым замедлил шаг, и Илья последовал за ним. Перед ними стояла резная деревянная перекладина, простая и старая, с вырезанными знаками, смысл которых ощущался скорее телом, чем разумом.

Они молча остановились, глядя вперёд.

Глава 20

XXI век, 7 сентября 2025 года

Беловодье

Они прошли под перекладиной ворот, и Илья сразу заметил, как здесь тише, чем должно быть. Воздух стоял ровный, тёплый, пахнущий травой и древесной корой, и от этого становилось не легче, а только страннее, потому что внутри всё оставалось в Москве, в квартире, где дверь в мастерскую давно должна была быть просто дверью.

Деревня тянулась дальше, чем казалась с дороги. Дома стояли аккуратно, не сбиваясь, будто их расставляли по порядку, а не строили наспех. Между ними проходила тропа, по которой было приятно идти, и это раздражало Илью почти так же, как собственное сердце, бьющееся слишком громко. Он старался смотреть вперёд, не задирая голову, не цепляясь взглядом за детали, хотя взгляд всё равно цеплялся.

Серёга шёл рядом, держа шаг ровным, не ускоряясь и не оглядываясь. Цепи на их ногах давно уже не было, но кандалы, оставшиеся на щиколотках, напоминали о себе каждым движением. Илья чувствовал металл кожей, чувствуя его вес как доказательство того, что это всё не сон и не галлюцинация на фоне усталости.

Он оглянулся один раз, машинально, ожидая увидеть ворота, как ориентир, как возможность отступить, но ворота уже потерялись среди деревьев и домов, будто их и не было. Серёга заметил этот взгляд, ничего не сказав, лишь чуть прищурившись, как делал всегда, когда уже понимал, что Илья начинает мысленно метаться.

Они вышли на поляну слишком внезапно. Дома как будто разошлись, открыв круг свободного пространства, и в центре этого круга стояли они.

Боги.

Их было много. Не три фигуры, не горстка, не дружеский круг. Настоящая толпа, собравшаяся заранее, переговаривающаяся тихо, но так, что разговор ощущался не ушами, а кожей. Илья не мог бы объяснить, как это возможно, но воздух вокруг них действительно имел вес, заставляя выпрямиться и замолчать, даже если молчать не хотелось.

Он увидел Перуна сразу, стоявшего чуть впереди, и от этого у Ильи неприятно свело плечи. Перун не делал ничего особенного, не двигался резко, не угрожал, не кричал, но от его присутствия пространство становилось плотнее. Рядом находились Лада и Жива, стоявшие ближе остальных, как будто именно им предстояло говорить первым. Их лица были спокойными, но в этой спокойности не было человеческой мягкости.

Илья не понял, как именно он узнал остальных, но узнавание случилось само. Велес, высокий и тяжёлый, с внимательным взглядом, задерживающимся на людях слишком долго. Даждьбог, от которого шёл свет, не похожий на солнечный, слишком ровный и тихий. Леля, казавшаяся лёгкой, почти движущейся вместе с воздухом, хотя воздух здесь не двигался. Сварог, стоявший так неподвижно, что хотелось сравнить его с камнем, но Илья удержался от этого слова, чувствуя, что оно слишком простое.

Серёга остановился первым, делая это спокойно и точно, как человек, знающий, где заканчивается его привычная территория. Илья остановился рядом, чувствуя, как тело напрягается, не слушая разум. Он не пошевелился больше ни на шаг, не кивнул, не попытался сделать вид, что всё под контролем.

Серёга, наоборот, слегка склонил голову, приветствуя их так, как приветствуют тех, чья власть не обсуждается. Он сделал это без показной покорности, не ломая спину и не изображая почтение, которого не чувствовал. Просто признавая факт, что они действительно перед ними.

Илья остался неподвижным, глядя вперёд так, будто боялся моргнуть и увидеть, что Мила стоит где то рядом, уже согласившаяся остаться, уже принявшая чужую правду как свою.

Слова внутри так и не складывались. Он вдруг понял, что не знает, как должен выглядеть человек, пришедший в Беловодье за женщиной, которая решила остаться среди богов. Он знал только одно, и это знание стояло в нём ровно и жёстко, не давая ни растеряться, ни смириться.

Он пришёл за ней.

Он ещё не успел открыть рот, а на поляне уже стало тише. Несколько взглядов повернулись к нему сразу. Илья стоял, не двигаясь, чувствуя, как сводит челюсть от желания заговорить первым и одновременно от понимания, что каждое слово здесь будут проверять на прочность. Серёга, остававшийся рядом, держал голову чуть склонённой, не вмешиваясь и не подсказывая. Он словно давал Илье самому сделать этот шаг.

Перун смотрел прямо, не меняя выражения лица. Чуть позади, ближе к краю полукруга, стояла Марена, и Илья поймал себя на том, что взгляд цепляется именно за неё, как за единственную узнаваемую точку. Он видел её когда то давно, в теле Милы, и память выдала это узнавание быстрее, чем разум успел объяснить, почему. Опорой она, конечно, не была, но отвести глаза всё равно оказалось сложнее, чем ожидалось.

Первой заговорила Лада, не повышая голоса, но заставив замолчать остальных.

— Человек не должен быть здесь.

Илья сделал вдох, задержав его на секунду, и ответил так же спокойно, понимая, что иначе сорвётся.

— Я пришёл за своей женой.

Серёга резко повернул голову, посмотрев на Илью сбоку, как на человека, назвавшего вещь тем именем, которое не принято произносить вслух. Он знал про отказ, знал, что свадьбы нет, и поэтому это прозвучало ещё жёстче, не мечтой и не просьбой, а заявлением, в котором Илья будто сам себе окончательно ответил, кто она для него и кем он считает себя рядом с ней.

Жива посмотрела на Илью внимательно, не смягчаясь.

— Её здесь нет.

Илья сжал пальцы, удерживая себя от резкости, уже поднимавшейся внутри.

— Верните её.

Перун слегка наклонил голову, словно оценивая, сколько в этом упрямства и сколько безумия.

— Уходи.

Илья не отвёл взгляд.

— Я уйду, когда она уйдёт со мной.

По поляне прошёл едва заметный шорох. Боги переглянулись, кто-то сказал что-то другому, но слова растворились в общем гуле, не успев стать понятными. Перун сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Его движение не было резким. Он просто подошёл ближе, заняв место перед Ильёй так, что спор перестал быть словами.

— Её здесь нет, — повторил он.

Илья почувствовал, как внутри всё сжимается. Он шагнул навстречу, не собираясь отступать и не собираясь объяснять. Ему не нужны были их слова. Ему нужен был один простой исход, который они отказывались дать.

Перун подошёл ещё ближе, остановившись так, что между ними остался всего шаг.

— Назад.

Илья не отступил.

Перун положил ладонь ему на плечо и толкнул не сильно, задавая направление. Илья качнулся, удержав равновесие, тут же шагнув обратно вперёд, будто это стало делом принципа.

Перун толкнул его снова, уже заметнее.

Илья почувствовал, как начинает дрожать рука, дрожать не от страха, а от ярости и бессилия, слипшихся так плотно, что он перестал различать, где одно, а где другое.

— Я сказал назад.

Третий толчок вышел коротким и раздраженным. Перун сделал его так, будто окончательно потерял интерес к разговору.

Илья ударил, не успев даже подумать, что делает. Кулак пошел сам, резко, с той человеческой прямотой, которая не знает правил богов и не умеет уважать границы, когда внутри всё горит.

Удар пришелся в лицо.

На секунду Илье показалось, что ничего не произошло, что рука прошла по плотному воздуху и ударила в пустоту. Но Перун чуть повернул голову, медленно возвращая взгляд обратно, и на его губе проступила кровь.

Тонкая красная линия, слишком человеческая, слишком настоящая для того, что стояло перед ними.

Вокруг наступила тишина, ставшая почти физической.

Кто то из богов сделал полшага вперед и тут же остановился. Марена подняла подбородок, не скрывая удивления. Даже Жива на мгновение замерла, не успев вернуть на лицо прежнюю мягкость.

Илья стоял, сжимая кулак, слыша собственное дыхание слишком громко. Он смотрел на кровь на лице Перуна и понимал, что только что перешел черту, за которой не бывает обычных разговоров.

Серёга, не двигаясь, тихо выдохнул, будто до этого держал воздух в груди.

Илья не отступил. Подняв взгляд на Перуна, он сказал хрипло, уже не выбирая слова.

— Я пришёл за ней. И я её заберу.

Глава 21

XXI век, 7 сентября 2025 года

Беловодье

Кровь на губе Перуна оставалась тонкой, тёмной линией, не успевая ни засохнуть, ни исчезнуть. Илья смотрел на неё, не отводя глаз, понимая, что это произошло на самом деле, а не у него в голове, и что назад дороги уже нет.

Перун медленно провёл пальцами по губе, посмотрев на ладонь. Его взгляд задержался на красном следе на коже, затем вернулся к Илье. Боги вокруг стояли неподвижно, не бросаясь вперёд и не делая резких движений, но воздух на поляне стал плотнее, собираясь в одну точку, как перед грозой.

Лада заговорила первой, удерживая голос ровным.

— Тебе нельзя здесь быть. Ты не понимаешь, что сделал.

Илья выдохнул, не опуская плеч, не отводя взгляда.

— Я понимаю только одно. Хватит рассказывать мне сказки.

Жива сделала шаг вперёд, глядя на него мягче, но эта мягкость не была уступкой.

— Она была здесь, — сказала она. — Она пришла. Она говорила.

Илья сжал пальцы, удерживая голос от срыва, чувствуя, как он поднимается сам.

— Тогда где она. Она пришла к вам просить, чтобы вы забрали своё бессмертие. Вы хотите сказать, что она дошла, сказала всё, а потом просто исчезла?

Перун ответил спокойно, произнося слова так, будто ставил точку.

— Её здесь нет.

Илья сделал шаг вперёд и остановился, упершись взглядом в лица, стоявшие перед ним.

— Я видел её, — сказал он. — Видел, как она стояла здесь. Видел, как говорила. Вы это знаете.

Серёга, стоявший чуть сбоку, всё ещё держал голову склоненной, но плечи у него напряглись, выдавая напряжение сильнее любых слов.

— Илюх, — коротко сказал он, не повышая голоса, пытаясь вернуть его на землю, — не разгоняйся.

Илья не повернулся. Он продолжал смотреть на богов, не позволяя себе сбиться.

— Она не могла уйти обратно, — сказал он, обращаясь уже ко всем сразу.

По поляне прошёл лёгкий шорох. Кто то хотел заговорить, но Лада удержала тишину одним движением головы, и слово так и не прозвучало.

Жива слегка опустила руки, показывая, что не собирается давить силой.

— Мы не можем вернуть её, — сказала она. — Не так, как ты хочешь. Ты пришёл в тот момент, когда она уже сделала выбор.

Илья резко поднял подбородок, чувствуя, как у него сводит челюсть.

— Какой выбор?

Жива не ответила сразу, посмотрев на Перуна, затем на Ладу, словно отдавая им право произнести это вслух. Лада выдержала взгляд Ильи, не отступая.

— Она согласилась остаться, — сказала она ровно.

Илья не ответил сразу. Он стоял, глядя на Ладу, и на секунду в нём стало слишком тихо, как бывает перед тем, как человек срывается не криком, а решением.

Он выдохнул через нос, удерживая голос, но в каждом слове уже слышалось, что он больше не принимает правила разговора, которые ему навязывают.

— Вы обманули её, — сказал он. — Вы показали то, что нужно было, чтобы она сломалась. Вы довели её до того, чтобы она сказала вам удобное слово, и теперь произносите это так, как будто это честный выбор.

Мокошь сделала шаг вперёд, приподняв ладонь, собираясь заговорить. Илья повернул голову в её сторону и перебил её раньше, чем она успела открыть рот.

— Не надо, — сказал он резко, не повышая голоса, но ударяя словами как по столу. — Не надо говорить мне про судьбу, про порядок, про то, как «должно было быть». Я не в вашем лесу вырос. Я знаю только то, что она должна быть со мной .

Он снова посмотрел на Ладу, затем на Перуна, удерживающего на лице след от человеческого удара, и сделал шаг назад, переставляя ноги так, будто пытался не дать себе сорваться и броситься в полукруг. Потом шагнул в сторону и ещё раз, проходясь по краю поляны, чувствуя под подошвами мягкую траву, не похожую на московскую, и всё равно не дающую ему ни капли спокойствия.

Серёга стоял рядом, не двигаясь, но следя за каждым его движением. Его спокойствие держалось на усилии, и Илья это видел краем глаза, не отвлекаясь от богов.

Мокошь всё ещё пыталась найти момент, чтобы вставить слово. Илья снова не дал ей этого сделать, не потому что боялся услышать, а потому что не хотел слушать.

— Я пришёл сюда не для того, чтобы меня убеждали, — произнёс он, проходя мимо неё. — Я пришёл сюда, чтобы мне вернули моё.

Он остановился, подняв взгляд.

Марена стояла чуть в стороне, не занимая места впереди, не вступая в спор. Она наблюдала, не меняясь в лице, и в этом взгляде было что то неприятное, будто ей действительно интересно, как далеко может зайти человек, оказавшийся здесь без права на вход.

Илья смотрел на неё дольше, чем на остальных. Он видел её когда то давно, чужими глазами, и теперь узнавание ударило внезапно, сбивая дыхание сильнее, чем всё, что происходило минуту назад.

— Ты, — сказал он, не спрашивая и не уточняя.

Марена подняла подбородок, не отвечая сразу. Её молчание держалось уверенно, как часть силы, которой она даже не старалась впечатлить.

Илья шагнул к ней, остановившись на границе полукруга. Он не подходил вплотную, но расстояние сократилось так, что говорить можно было тише, чем раньше, и всё равно быть услышанным.

Он сделал вдох и снова прошёлся взглядом по поляне, цепляясь за детали, как за опору. С краю, у низкого деревянного навеса, лежали сложенные плахи и инструменты, оставленные так, как оставляют их люди, заканчивая работу. Топор с тёмной рукоятью лежал на бревне, будто никто и не думал, что его может взять не тот, кто его сюда принёс.

Илья развернулся и пошёл туда, не оглядываясь. Он поднял топор, чувствуя в ладони тяжесть, которая оказалась понятнее любых слов, и вернулся обратно так быстро, что Серёга успел только напрячься всем телом, не успев поймать его за рукав.

Марена смотрела на него, не двигаясь. В её глазах не появилось страха, только внимательность, ставшая острее.

Илья остановился перед ней, держа топор низко, не размахивая и не пугая жестами. Потом поднял его, медленно, контролируя руки, и приставил лезвие к её горлу, не прижимая до боли, но обозначив границу, после которой разговоры заканчиваются.

— Где она, — сказал он тихо.

Серёга шагнул вперёд, резко, срываясь с места, и голос его прозвучал жёстче, чем всё, что он говорил за этот день.

— Илья, не смей.

Илья не посмотрел на него. Он держал взгляд на Марене, не мигая, чувствуя, как у него дрожит дыхание, и понимая, что дрожит оно не от ужаса, а от того, что он наконец перестал притворяться вежливым.

На поляне стало очень тихо. Боги не бросились к нему, не схватили его за руки, не остановили силой. Они стояли, замерев, и Илья вдруг понял это странное, невозможное ощущение. Они смотрят на него так, как смотрят на угрозу, с которой нельзя поступить привычно.

Марена слегка повернула голову, не касаясь лезвия, и произнесла ровно, не меняясь в лице:

— Её здесь нет.

Илья сжал пальцы на рукояти сильнее, чувствуя, как в ладони выступает пот.

— Тогда верни её, — сказал он, и голос сорвался на хрип. — Верни мне её.

Марена смотрела на него спокойно, как смотрят на человека, который уже сделал шаг туда, откуда не отступают.

— Если ты ударишь, — сказала она тихо, чуть наклонив голову, — ты всё равно не узнаешь, где она.

Илья не ответил. Он только сильнее сжал рукоять, чувствуя, как в руках собирается тяжесть решения, не похожая на злость и не похожая на страх. Он поднял оружие выше, на долю секунды замерев, словно проверяя себя на последнюю возможность остановиться. Потом резко махнул вниз, разрезая тишину одним коротким движением.

Глава 22

XXI век, 6 июня 2025 года

Беловодье

Марена резко отпустила нити, отпрянув назад и расправляя пальцы, словно стряхивая с кожи липкую паутину. Свет внутри клубка дернулся, поколебавшись, и сразу начал гаснуть, собираясь обратно в плотный шар. Пространство вокруг стало прежним. Холод вернулся на своё место. Тропа под уступом продолжала двигаться ровно, и души, не поднимая глаз, шли дальше.

Марена выдохнула, не делая этого шумно, но чувствуя, как воздух режет горло.

Она знала, что это не было реальностью. Это не случилось здесь и сейчас. Нити показали ход, возможный ход, одну из дорог, вытащенную наружу на короткое мгновение. И всё же в груди осталось неприятное напряжение, и оно не уходило, даже когда клубок перестал светиться.

Мокошь, стоявшая рядом, не дала ей ни секунды на тишину. Подойдя ближе, она быстро свернула нити, собирая их ладонями, аккуратно и бережно, словно держала не пряжу, а что то живое, способное снова раскрыться, если его не удержать.

Марена посмотрела на неё, выпрямившись и возвращая лицу привычную неподвижность.

Мокошь заговорила первой, не повышая голоса, но произнеся слова так, что они легли тяжело.

— Видишь?

Марена не ответила сразу, проводя ладонью по своей юбке, будто стирая с ткани чужую вибрацию.

— Вижу, — сказала она наконец. — И что?

Мокошь сжала клубок в обеих руках, удерживая его у груди.

— Мы все умрём.

Марена усмехнулась коротко, не двигаясь с места.

Тропа под уступом шла дальше, и Марена, глядя на неё краем глаза, видела, как души продолжают своё движение, как река без воды, и это движение раздражало её сейчас сильнее обычного. Порядок внизу был неизменным. Порядок наверху начинал трещать.

Марена медленно повернула голову, снова посмотрев на Мокошь.

— А я здесь причём?

Мокошь, сделав короткий вдох, ответила сразу, не выбирая мягких формулировок.

— Ты создала его таким. Неужели непонятно?

Марена не вздрогнула, не отшатнулась, но её пальцы, лежавшие до этого спокойно, сжались, упираясь ногтями в кожу ладони. Она посмотрела на Мокошь так, как смотрят на того, кто позволил себе лишнее.

— Ты сейчас серьёзно?

Мокошь выдохнула, опуская взгляд на клубок, затем снова подняла его на Марену.

— Я пришла не обвинять. Я пришла сказать, что времени мало.

Марена сделала шаг в сторону, уходя от места, где только что висели нити. Под подошвами скрипнула сухая земля. Корни, торчащие из неё, оставались неподвижными, и эта неподвижность казалась слишком правильной, слишком успокаивающей, чтобы ей верить.

Мокошь, не выдержав, начала ходить туда сюда, делая это быстро, раздраженно, как человек, который привык думать в движении.

— Мы должны остановить других. Они сотрут её из бытия. И когда он придет, мы все умрём.

Марена чуть прищурилась, слушая. В её лице не было страха, но появилось внимание, цепкое и злое. Мокошь кивнула, не останавливаясь, продолжая ходить, словно её шагами можно было разогнать то, что надвигалось.

— Нам нужно уговорить их не делать этого.

Марена смотрела на неё, молча, пропуская слова сквозь себя и не позволяя себе показать заинтересованность, но вопрос в ней уже поднялся, цепкий, неприятный.

— Почему ты так хочешь ей помочь? — спросила она, приподнимая подбородок. — Что в ней особенного?

Мокошь остановилась, резко, как будто вопрос ударил её в грудь. Несколько секунд она стояла, опустив глаза на клубок, затем подняла взгляд на Марену, уже без попытки держать дистанцию.

— Потому что это моя ошибка.

Марена стояла неподвижно, и по её лицу нельзя было понять, что именно она чувствует, но холод вокруг стал чуть плотнее, словно откликнувшись на напряжение.

— И? — спросила она.

— Когда ведьмы взывали к силе, я… Я пожалела бессмертную.

Эти слова прозвучали спокойно, без оправданий, но в следующую секунду Марена уже сделала шаг вперёд, резко, коротко, так, что Мокошь пришлось поднять подбородок, удерживая дистанцию.

— ТЫ СДЕЛАЛА ЧТО? — произнесла Марена громко, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало открытое раздражение.

Мокошь не отступила.

— Я направила силу к ней обратно, — сказала она, не смягчаясь. —— Она пожертвовала всем, чтобы вернуть силу нам. И я просто пожалела ее, это было бы нечестно по отношению к ней.

Марена на секунду закрыла глаза, выдыхая, затем открыла их, вернув себе ровный тон, но этот тон был холоднее, чем раньше.

— И теперь ты пришла ко мне, предлагая разгрести последствия своей жалости.

Мокошь резко втянула воздух, уже теряя терпение, но всё же удерживая себя, не срываясь окончательно.

— Марена, не переворачивай, — сказала она, сжимая клубок так, что нити внутри едва заметно дрогнули. — Я виновата и не отказываюсь от этого. Я пришла не за оправданием, а за помощью. Мне нужно, чтобы ты помогла уговорить других не стирать её. Как только они это сделают, он придёт за ней. И начнётся то, что ты только что видела.

Марена, выслушав, подняла подбородок, не проявляя ни удивления, ни сочувствия, лишь обозначая границу.

— Я всё равно не обязана поддерживать тебя. Ты сама виновата в том, что происходит. Ты знала, что любое вмешательство в такую судьбу заденет всё вокруг.

Мокошь, не выдерживая, прошлась по краю уступа, делая круг короткими шагами, затем остановилась прямо напротив, подойдя слишком близко и не заботясь о том, что Марена не терпит чужого присутствия рядом. Её глаза были тёмными и тяжёлыми, а голос стал ниже, плотнее.

— Мы можем умереть не из за моей ошибки, а из за твоей. Поэтому я и пришла. Поэтому я и показала тебе это.

Марена смотрела на неё так, словно пыталась понять, где в её словах ловушка, и почему Мокошь вдруг решила переложить вину. Лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии появилось раздражённое ожидание, требующее объяснения.

Мокошь, уловив этот взгляд, не стала тянуть.

— Ты помнишь, что ты сделала тысячу лет назад? — спросила она, произнеся вопрос медленно. — Ты создала таких, как этот человек, чтобы они могли убить бессмертных. Ты хотела, чтобы у нас появилась граница, которую мы почувствуем на собственной коже.

Марена не шелохнулась, слушая, и только пальцы на корне дерева слегка напряглись, будто ей пришлось удержать руку, чтобы не отдернуть её.

— Но ты забыла главное, — продолжила Мокошь, не отводя глаз. — В бессмертных текла наша сила. Мы вложили её туда. И ты породила ход, при котором смертный может убить бога.

Марена стояла неподвижно. Её лицо оставалось ровным, но под этой ровностью появилось напряжение, поднимающееся медленно и холодно, словно лёд, который не трещит, пока не становится слишком толстым.

— Ты хочешь сказать, что это всё моя вина? — спросила она, и голос прозвучал ровно, почти бесцветно.

Мокошь качнула головой, и в этом движении была усталость, слишком человеческая для богини.

— Я хочу сказать, что мы обе виноваты. Ты сделала шаг тогда. Я сделала шаг сейчас. Мы обе знали, что будет последствия, и всё равно сделали. Поэтому я и прошу тебя помочь уговорить остальных. Чтобы они не стирали её. Чтобы они не толкали его туда, куда он не должен прийти.

Марена медленно провела ладонью по корню, ощущая шероховатость под пальцами. Холод, который всегда был ей привычен, впервые за долгое время не успокаивал. Он раздражал, потому что не давал контроля и не приносил того тихого ощущения, что всё подчиняется порядку.

Внизу души продолжали идти, и Марена, бросив взгляд на тропу, поймала себя на странной мысли, возникшей слишком ясно. Если порядок наверху рухнет, то и эта дорога однажды дрогнет, и тогда даже её владения перестанут быть неизменными.

Мокошь, заметив, как Марена задержала взгляд на тропе и не отмахнулась сразу, как обычно, сделала шаг ближе, уже осторожнее, не давя плечом, но подталкивая словами.

— Решение нужно принять быстрее, — сказала она тихо. — Ведьма уже здесь.

Глава 23

XXI век, 6 июня 2025 года

Беловодье

Они появились без звука.

Не шагнув из воздуха и не раздвинув пространство, а просто оказавшись на краю поляны, там, где дома начинали смыкаться обратно, оставляя круг для разговора богов. Холод Марены пришёл первым, лёгким касанием по коже, не меняя тепла Беловодья, но делая его чуть более чужим. Мокошь стояла рядом, держась ровно, не выдавая спешки, хотя в её взгляде было напряжение, которого у неё обычно не было.

Мила их не видела. Она стояла перед богами, удерживая спину прямой, будто этим можно было удержать весь разговор в пределах, где он ещё имеет смысл.

Один из богов, находившийся позади Перуна, говорил негромко, но чётко. Слова легли на поляну тяжёлым камнем.

— Сделка выполнена нами полностью. Ты получила то, что было обещано. Всё, что произошло после, не относится к нашим обязанностям.

Марена, оставаясь в тени, не двинулась. Мокошь слегка сжала пальцы, удерживая себя от движения, которое могло бы выдать её присутствие.

Мила почувствовала, как внутри поднимается тихий жар. Она сделала ещё один шаг вперёд, будто сама сокращала расстояние между собой и теми, кто пытался отстраниться от её жизни одной фразой.

— Моё бессмертие относится к вам. Вы сделали меня такой.

Она говорила ровно, удерживая дыхание, но голос уже был напряжённым. Вокруг прошёл шорох. Несколько богов переглянулись, кто то нахмурился. Один из тех, кто стоял ближе к заднему ряду, ответил тем же спокойным тоном, в котором слышалась уверенность, привычная тем, кто не привык объяснять.

— Это больше не относится к нам. Мы дали то, что должны были дать.

Мила на секунду замерла, будто проверяя, правильно ли услышала. Затем горячая злость поднялась выше, не вспыхивая истерикой, а собираясь плотным комом.

Она сделала ещё полшага вперёд.

— Не относится? — спросила она, и голос стал выше. — Я повторю. Вы сделали меня такой! Это ваша сила. Вы заключили сделку, а я её выполнила. Я умерла! Вы слышите меня? Я заставила любимого человека убить меня! Я выполнила всё, что было сказано. И всё, что я прошу, это заберите своё чертово бессмертие, чтобы я могла хотя бы немного пожить как нормальный человек.

По поляне прошёл гул. Боги заговорили друг с другом, не сразу, но резко, словно её слова задели сразу несколько нервов. Кто то качнул головой. Кто то раздражённо сжал губы. Кто то сделал движение рукой, будто хотел оборвать её, но не решился. Мила стояла и не отступала, удерживая взгляд, удерживая себя, удерживая право говорить.

Мокошь смотрела на неё, не меняясь в лице, но в этом взгляде было что то похожее на боль. Марена же наблюдала иначе, холоднее, точнее, словно фиксировала, куда именно упрётся эта упрямость.

Жива вышла вперёд первой, поднимая ладонь в успокаивающем жесте, остановив гул не силой, а авторитетом. Лада шагнула рядом, становясь чуть ближе к Миле, как будто беря разговор на себя.

Жива посмотрела на Милу внимательно, не как на ведьму, а как на человека, пришедшего до конца и не имеющего куда отступить.

— Мы бы с радостью забрали его, дитя, — сказала она тихо. — Но мы не можем.

Мила отступила на шаг непроизвольно. Тело сделало это само, раньше разума, будто слова Живы ударили физически.

Мокошь едва заметно напряглась. Марена, не сводя глаз с Милы, чуть приподняла подбородок, уже понимая, куда поведёт этот разговор.

Жива подошла ближе, не торопясь. Её присутствие ощущалось телом, как тёплый воздух над землёй, как запах полей после дождя.

— Останься здесь, Мила. Здесь неважно, сколько времени проходит там. Здесь ты всегда будешь молодой и целой. Здесь ты можешь получить всё, что пожелаешь.

Мила резко покачала головой.

— Я не могу. Меня там ждет любимый человек.

Лада посмотрела на неё иначе, чем прежде. С сожалением, которое она не пыталась скрыть, и с усталостью, появляющейся у тех, кто давно знает исход, но всё равно вынужден его произносить.

— Я понимаю, что тебе так кажется, — сказала она спокойно. — Но всё должно было закончиться по другому.

Мила опустила взгляд на свои ноги, на кандалы, плотно охватывающие лодыжки. Холодный металл в тёплом воздухе выглядел нелепо и одновременно слишком уместно, как доказательство того, что она пришла не мечтать.

— Мне не кажется, — сказала она, поднимая голову. — Видите кандалы на моих ногах? Это не украшение двадцать первого века. Прямо сейчас он отдаёт мне часть своей энергии, чтобы я могла стоять здесь и говорить с вами.

Лада медленно качнула головой.

— Вы не должны были любить так долго, — сказала она тихо. — Ты лишаешь его судьбы.

Марена, стоявшая в стороне, чуть сдвинулась, оставаясь всё так же в тени чужих фигур. Она повернула голову в её сторону всего на мгновение, проверяя, слышит ли она то же, что слышит Мокошь. Услышанное не нравилось им обеим, и обе это понимали.

Мокошь вышла вперёд, сделав это спокойно и уверенно, не спрашивая разрешения и не оглядываясь на остальных. Встав ближе к Миле, она подняла голову, удерживая спину прямой и не давая разговору расползтись.

— Раз уж вы говорите о судьбе, пусть дитя решает её сама.

По поляне прошёл гул. Боги заговорили сразу, перебивая друг друга, высказывая недовольство, требуя тишины, возвращаясь к словам о порядке и о решении, принятом большинством. Воздух снова стал плотнее, сжимаясь вокруг и давя на грудь. Мила стояла, не двигаясь, глядя на Мокошь, не понимая, что происходит. Она слишком хорошо помнила месяцы молчания, свои попытки вызвать её и услышать хотя бы знак. И теперь, увидев Мокошь перед собой, защищающую её почти открыто, она чувствовала не благодарность, а растерянность, переходящую в злость, потому что это было слишком поздно и слишком странно.

Мила попыталась заговорить, подняв голос, но её слова растворились в шуме. Она снова открыла рот, стараясь перекричать гул, и почувствовала, как внутри поднимается желание сорваться, заставить их замолчать, ударить силой, лишь бы услышали.

В этот момент она отчетливо вспомнила старуху, встреченную по дороге. Вспомнила её спокойный голос и слова, сказанные без нажима, но так, что они остались внутри.

Не сражайся с богами. Не зли их. Говори. Проси. И стой на коленях, если придётся. Возможно они смилостивятся.

Мила сжала пальцы, удерживая себя, заставляя гордость отступить хотя бы на шаг. Шум вокруг не стихал. Она различала отдельные фразы, вырывающиеся из общего гула.

Решение принято. Большинством. Порядок не нарушают.

И вдруг среди этих голосов прозвучало слово, заставившее её замереть.

Стереть.

Мила перестала пытаться говорить, прислушиваясь. Слова стали складываться в смысл, и смысл оказался хуже всего, что она ожидала услышать.

Они собирались стереть её из бытия. Не убить. Не наказать. Стереть так, чтобы её никогда не существовало.

Мила медленно выдохнула, чувствуя, как в груди поднимается жар, становящийся плотнее с каждым вдохом. Она поняла, почему они зовут её остаться. Беловодье было их территорией, их пространством, подчиняющимся их воле. Здесь они могли держать её рядом, предлагая вечную жизнь и убеждая, что это лучше. Здесь они могли сделать с ней то, чего не могли бы сделать в другом мире.

Злость поднялась ровно, без истерики, собираясь в одну точку. Мила подняла голову, не пытаясь перекричать их словами.

Она призвала силу.

Движение вышло простым. Расправив плечи и вытянув руку, она раскрыла ладонь, чувствуя, как сила поднимается изнутри легко и быстро. В Беловодье ей не приходилось пробивать мир и ломать его. Пространство откликалось сразу, принимая её власть без сопротивления.

Сначала воздух шевельнулся едва заметно. Волосы у Милы приподнялись, ткань платья дрогнула, трава у ног наклонилась. Затем ветер усилился, срываясь в круговые порывы. Одежды богов затрепетали, полы плащей поднялись, волосы рвануло назад. Трава прижалась к земле, пыль и семена поднялись вверх, закручиваясь в воздухе. Шум ветра перекрыл голоса, и разговор оборвался сам собой.

Мила удерживала это несколько минут, не теряя контроля и не позволяя силе сорваться в разрушение. Она показывала не угрозу, а границу.

Боги обернулись на неё, замолкнув.

Мила отпустила ветер резко, опуская ладонь и возвращая дыхание в нормальный ритм. Воздух осел, трава выпрямилась, ткань успокоилась. Тишина, наступившая после, была плотной и внимательной.

Мокошь, стоявшая рядом, едва улыбнулась, удерживая выражение лица спокойным. Эта улыбка была короткой и сдержанной, появившейся на секунду, но Мила успела её заметить.

Мокошь подняла руки и подбросила клубок, который держала всё это время, вверх.

Едва Мокошь подбросила клубок вверх, над поляной раскрылась паутина. Нити разошлись веером, натянувшись в воздухе, расходясь ровными линиями, переплетаясь, собираясь в узлы и разветвления. Свет, шедший изнутри клубка, поднялся выше, разлившись по нитям и сделав их видимыми даже тем, кто раньше не хотел смотреть.

Мила подняла голову, и зрение на секунду перестало быть обычным. Она увидела не нити, а то, что они держали.

Сначала мелькнула квартира на Знаменке. Мелькающие руки. Металл, глухо звенящий о пол. Илья, резко поднявшийся, торопливо снимающий цепи, ругающийся с кем-то так, что слова не складывались в фразы, оставляя только раздражение и страх. Маринка, подающая ключи. Серёга, стоящий рядом, коротко и жёстко отдающий команды.

Картинка сменилась так быстро, что Мила не успела вдохнуть.

Илья падал в траву Беловодья, ударяясь боком и морщась. Рядом оказался Серёга, вытянувший его через границу так, что Илья прошёл туда не шагом, а телом. Мила успела увидеть лицо Серёги, сосредоточенное и собранное, и это удивило её сильнее, чем должно было. Она хотела задержаться на этом, понять, почему он здесь, но паутина уже вела дальше.

Следующая картина была резче.

Поляна. Боги. Илья, стоящий перед ними, спорящий, не отступающий. Мила увидела, как он делает шаг вперёд, как Перун толкает его в плечо, как Илья снова возвращается на место. Увидела третий толчок. Увидела движение руки, пришедшее раньше мысли. Увидела удар.

Перун отшатнулся, повернув голову, и на его губе выступила кровь.

Мила вздохнула резко, чувствуя, как холод прошел по коже, не имея отношения к воздуху Беловодья. В груди поднялось тяжелое, липкое ощущение, в котором смешались страх и невозможная гордость, и она не успела понять, что сильнее.

Видение оборвалось так же резко, как началось.

Паутина схлопнулась, нити, дрогнув, начали сворачиваться обратно, свет погас, и Мила снова увидела перед собой богов, стоящих на поляне так же, как стояли минуту назад, но уже иначе. Их лица были напряженнее. Движения сдержаннее. В воздухе ощущалось удивление, не выраженное словами.

Перун вышел вперед, поворачиваясь к Мокоши, и в его голосе впервые прозвучала злость, направленная не на Милу.

— Это лишний раз доказывает, что таким, как она, не место в том мире. Из-за нее нарушился порядок.

Мокошь не отступила, удерживая взгляд ровным.

За спиной Перуна раздался голос Марены, холодный и спокойный.

— Порядок нарушился из-за меня.

По поляне прошёл шорох. Несколько богов одновременно повернули головы. Кто то нахмурился. Кто то сделал движение, будто собирался возразить, но не успел.

Марена стояла чуть в стороне, не приближаясь и не занимая место впереди. Она смотрела только на Милу, не выражая ни сочувствия, ни жалости. В её взгляде было признание, произнесенное не ради оправданий, а ради факта.

Мокошь перевела взгляд на Перуна, затем снова на остальных, поднимая подбородок.

— Он придёт за ней, — сказала она ровно, не повышая голоса. — Вы все это видели. Вы знаете, к чему приведет ваше решение.

Она сделала паузу, удерживая тишину, возникшую на поляне.

— Пусть дитя решает свою судьбу сама.

После этих слов взгляды богов, один за другим, обратились к Миле.

Глава 24

XXI век, 6 июня 2025 года

Москва, ул. Знаменка

В гостиной держалась тишина, растянутая и напряженная, складывающаяся из ожидания. Серёга лежал на диване, вытянув ноги и положив голову на подлокотник. Глаза у него были закрыты, дыхание ровное, но поза оставалась собранной, выдавая не сон, а дремоту, в которой человек всё равно слышит каждый звук.

Илья сидел рядом, подавшись вперёд и положив ладони на колени. Он то закрывал глаза, то открывал, пытаясь поймать картинки, но перестал видеть в тот момент, когда Мокошь подняла клубок. С тех пор в голове оставалась пустота. Он продолжал пробовать, задерживая дыхание, удерживая внимание, прислушиваясь к себе, но ничего не приходило. Ни поляны, ни голосов, ни дороги.

Маринка лежала на соседнем диване, листая ленту. Экран освещал её лицо, и она иногда тихо хихикала, не из веселья, а стараясь занять руки и голову хотя бы чем то привычным.

Дверь в мастерскую распахнулась резко.

Звук ударил по квартире, нарушив покой гостиной. Воздух дернулся, и все трое одновременно выпрямились, оборачиваясь.

Из проёма упала Мила. Она рухнула на пол, ударившись ладонями и коленями, словно её вытолкнуло наружу. Платье было испачкано землёй и травой. Ткань липла к ногам. Волосы растрепались, пряди выбились и прилипли к вискам. Щиколотки были в крови, кожа натёрта и содрана. Кандалов на ногах не было.

Мила подняла голову, вертя ею, пытаясь понять, где находится. Взгляд у неё был резким и чужим, взгляд человека, который только что выбрался оттуда, где не должно быть выхода. Она дышала неровно, хватая воздух, и пальцы у неё дрожали, упираясь в пол.

Илья подлетел первым, опускаясь рядом на колени и подхватывая ее под плечи. Подняв её немного, он прижал её к себе, обняв крепко, не давая снова упасть. От Милы шёл запах дыма и костра, смешанный с травами и сырой землёй. Кожа у неё была очень горячей, отдавая жаром через ткань, и этот жар ощущался не болезнью, а остатком силы, все еще держащейся в теле.

Мила продолжала оглядываться, не сразу фокусируя взгляд, и только увидев Илью, задержала на нём глаза. Плечи у неё дрогнули, затем опустились чуть ниже. Дыхание стало ровнее. Она ухватилась за его рукав, сжав пальцы так, словно боялась, что он исчезнет, и прижалась ближе, не отпуская.

Мила прижималась к Илье ещё несколько секунд, вдыхая неровно и удерживая пальцы на его рукаве. Затем, будто опомнившись, она резко выпрямилась, отстраняясь настолько, чтобы увидеть его лицо. Глаза у неё всё ещё были слишком яркими, взгляд цепкий, не до конца успокоившийся.

Она посмотрела на него мельком, затем положила ладони ему на щёки и поцеловала.

Поцелуй вышел неожиданным для неё. Не коротким и неосторожным. Она целовала его сильно, жадно, будто проверяя, что он здесь, что он живой, что всё это не растворится. Обычно она держала такие эмоции при себе, оставляя их для закрытых дверей, но сейчас ей было всё равно, кто смотрит.

Илья на секунду замер, смутившись, затем ответил, обняв её крепче. Его ладонь легла ей на спину, удерживая, не позволяя ей снова качнуться или потерять равновесие.

Маринка выдержала это какое то время, наблюдая молча, затем пробурчала, не повышая голоса, но достаточно громко, чтобы их услышали.

— Снимите номер. Ужас какой.

Она поднялась, подошла к журнальному столику, где лежали ключи, взяла один и протянула Серёге. Серега молча кивнул, отстегнув свой кандал, и, не сказав ни слова, ушёл в сторону кухни, оставляя их около мастерской.

Мила наконец оторвалась от Ильи, делая вдох глубже, будто возвращая себе контроль. Она посмотрела на него и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла короткой и странной.

— Женись на мне, — сказала она тихо.

Илья на секунду замер, глядя на неё слишком внимательно. Потом усмехнулся, коротко, почти беззвучно, не из веселья, а из того странного облегчения, которое приходит, когда человек наконец слышит то, что ждал давно и уже почти перестал ждать.

Он наклонился ближе, ответив ей так же тихо.

— Обязательно. Теперь-то точно не отвертишься.

Он оглядел её сверху вниз, задержав взгляд на грязном платье, на дрожащих пальцах, на щиколотках, испачканных кровью, и выражение на лице сразу стало другим.

— Пойдём, — сказал он уже ровнее. — Обработаем.

Подхватив её под локоть, он помог ей встать. Мила поднялась тяжело, опираясь на него, делая шаг осторожно, будто пол под ногами ещё мог исчезнуть. Она морщилась, стараясь не показать, насколько больно, но кровь на коже говорила за неё.

Они двинулись в сторону кухни, и в этот момент из нее вышел Серега. Он держал в руках небольшую аптечку, которую собрал из того, что было. Раны Милы он заметил раньше Ильи и среагировал так, как реагирует человек, привыкший к действиям.

Маринка уже стояла у дивана, приготовив глубокую миску воды. В другой руке она держала небольшую тряпочк. Повернувшись к Миле, она оценила ее взглядом и, поставив миску на столик, повернулась и подтащила стул ближе к дивану.

Илья поддерживал Милу под локоть одной рукой и спинку стула другой рукой, помогая ей сесть.

Мила посмотрела на них по очереди, задержав взгляд на Маринке, на Серёге, на Илье, действующих слаженно и спокойно, не делая из этого события и не задавая лишних вопросов.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Слово прозвучало просто, но в нём было больше, чем благодарность за бинты и воду.

Илья пододвинул миску к себе, намочил тряпку и начал аккуратно протирать раны на её щиколотках. Вода быстро мутнела от пыли и засохшей крови. Он работал сосредоточенно, почти молча, только время от времени менял тряпку и снова проводил по коже, стараясь не задевать лишнего.

Других ран у неё не было. Ни порезов выше, ни синяков на руках. Только грязная одежда, пропитанная запахом улицы, и растрепанные волосы, словно она шла без остановки, не думая ни о чём, кроме цели.

Мила морщилась, сжимая пальцы сильнее, вздрагивая, когда вода попадала на самое болезненное место. Она пыталась не дёргаться, но боль всё равно проходила по ногам короткими толчками.

— Терпи, — сказал он тихо, не поднимая головы.

Мила коротко кивнула, выдыхая сквозь зубы. Но Илья старался двигаться ещё осторожнее, будто мог облегчить не только боль, но и всё остальное.

Маринка опустилась на диван напротив и смотрела на неё внимательно, почти неверяще. В её взгляде было что-то настороженное, как будто она ждала, что раны сейчас затянутся сами собой как это было много раз. Серёга молча открыл аптечку и протянул Илье пузырёк с йодом.

— Потерпишь? — тихо спросил Илья, не поднимая глаз.

— Потерплю, — ответила она так же спокойно.

Запах йода резанул воздух. Илья аккуратно прошёлся ватой по каждой царапине. Мила стиснула зубы и на секунду закрыла глаза. Жгло сильнее, чем от воды. На коже проступал яркий жёлтый след, будто кто-то нарочно рисовал на ней метки.

Когда он закончил, её щиколотки были покрыты плотными жёлтыми полосами. Почти ровными, почти симметричными. Как браслеты. Как напоминание о том, что она прошла и что оставила позади.

Илья отставил в сторону пузырёк, выдохнул и только тогда позволил себе поднять на неё взгляд. В комнате повисла тишина.

Серёга первым нарушил её.

— Ну что, — сказал он негромко, глядя на Милу, — добро пожаловать на сторону смертных.

Слова прозвучали почти шуткой, но в следующую секунду никто не улыбнулся. Будто только сейчас до всех дошло, что это не образ и не фигура речи.

Повисла тишина. Маринка, сидевшая напротив, первой решилась заговорить:

— Тебе удалось?

Мила кивнула. Коротко, без пояснений. И только тогда она заметила выражение их лиц. Мила вдруг поняла, что они ничего не видели. Перед тем как показать ей судьбу, Мокошь сняла с неё браслеты, разорвав единственную нить, связывающую ее с ними. Связь исчезла мгновенно. Они не могли почувствовать ни её страх, ни её сомнения, ни то, что происходило дальше.

— Вы… не видели ничего, — сказала она, больше констатируя, чем спрашивая.

Илья покачал головой.

Мила медленно выдохнула, опустив взгляд на свои ладони. Несколько секунд она молчала, собираясь с мыслями.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушайте.

Мила глубоко вздохнула, на секунду закрыв глаза и собираясь с мыслями. Возвращаясь к тому месту, где для неё всё изменилось, она медленно выдохнула и начала говорить.

Глава 25

XXI век, 6 июня 2025 года

Беловодье

— Пусть дитя решает свою судьбу сама.

Слова Мокоши прозвучали негромко, но после них пространство Беловодья будто сжалось. Разговоры стихли. Взгляды богов, один за другим, обратились к Миле.

Она почувствовала это почти физически. От неожиданности Мила слегка отступила, ощутив холод земли, и только тогда поняла, что на ней больше нет кандалов. Металл, до этого сковывавший лодыжки, исчез.

Вокруг щиколоток всё ещё были намотаны тряпки, которые дала ей старуха. Пропитавшись кровью, они прилипли к коже, стягивая её при каждом движении и причиняя острую, пульсирующую боль. Боль была такой, что перед глазами на секунду темнело, но Мила стояла прямо, не позволяя ни одному жесту выдать слабость.

Подняв голову и встретив взгляд Велеса, она заговорила первой:

— Вы заберёте бессмертие, — произнесла она ровно. — А я гарантирую, что он никогда не придёт за вами.

По рядам богов прошёл недовольный ропот. Несколько голосов, зазвучав одновременно, перебивали друг друга.

Велес вышел вперёд, двигаясь неторопливо. Его лицо оставалось спокойным, а голос, когда он заговорил, был мягким, почти тёплым.

— Дитя, — сказал он, подходя ближе и беря Милу за руки. — Я столько раз провожал тебя на ту сторону, открывал перед тобой двери Нави. И я даю тебе наше слово: если бы мы могли, мы бы забрали твоё бессмертие. Но мы не можем.

Мила смотрела на него, не понимая.

— Не можете? — переспросила она, нахмурившись.

Осознавая, что ответ кроется не в словах Велеса, она перевела взгляд на Мокошь, ища объяснения. Та стояла чуть в стороне, сжав губы. В её взгляде читалось напряжение и молчаливая просьба, будто она беззвучно повторяла: «Пойми».

Мила не понимала. Если они боги, если именно они когда-то вмешивались в её судьбу, то почему теперь не могут лишить её бессмертия?

— О боги, — раздался резкий голос Марены, — как же вы надоели.

Она шагнула вперёд быстро и, не дожидаясь разрешения, схватила Милу за запястья.

— Марена, не надо, — успела выкрикнуть Мокошь, но остановить её не успела.

Холодные пальцы Марены сомкнулись на коже, и в ту же секунду Мила почувствовала, как внутри что-то рвётся. Подняв лицо вверх, она ощутила, как её глаза становятся белыми, лишёнными зрачков.

И она увидела.

Новороссийск, 2019 год. Второй этаж дома. Плотно зашторенные окна. Она сидит на полу, заплаканная, почти сломленная осознанием происходящего. Перед ней — чаша. В крови — её собственные волосы.

Произнося слова ритуала, она связывает бессмертие Серёги со своей половиной силы, оговаривая, что при добровольной отдаче силы его бессмертие станет её.

Знала ли она, к чему это приведёт? Нет.

Тогда она думала только о нём, о человеке, которого веками лишала обычного счастья. Желая изменить его судьбу хотя бы немного, дать ему возможность жить рядом с Маринкой спокойно, она пошла на этот шаг, не просчитывая последствий.

Резко вдохнув, Мила вернулась в Беловодье.

Марена уже не держала её так крепко, но отголоски увиденного всё ещё стояли перед глазами.

И тогда Мила поняла. Боги не могли забрать её бессмертие, потому что они его не давали. То бессмертие, которое когда-то было её собственным, ушло вместе с её смертью. К силе теперь была привязана лишь нить Серёгиного бессмертия, закреплённая её же магией. Она сама создала этот узел.

Повернувшись к Велесу, она спросила:

— А если я отдам вам силу?

Велес, помолчав, ответил:

— Силу можно принять через жертву. Но жертва должна быть равной.

Мила, осознавая смысл сказанного, выпрямилась.

— Тогда я отдам себя. И своё бессмертие.

Произнеся это, она уже понимала, что ей придётся заключить новую сделку, которая исполнится здесь и сейчас. Ей снова нужно будет умереть.

Для этого нужен Илья.

Если она вернётся домой, он откажется. Он не позволит ей умереть добровольно. Но если она останется здесь, боги сотрут её из бытия, не принимая жертвы, и тогда Илья придёт за ней.

Замкнутый круг.

И в основе всего простая причина: бессмертие стало следствием её собственной магии, а не божественного дара. Они могли принять силу только через добровольную, равную жертву. Иначе вмешательство нарушило бы собственный закон, удерживающий равновесие.

Мокошь, наблюдая за ней, вдруг произнесла:

— Я изменю её судьбу. Если она позволит.

Боги вновь заговорили, возмущенно перебивая друг друга.

— Это вмешательство, — прозвучал чей-то голос.

— Это исправление, — резко перебила Марена. — Исправление первой ошибки.

— Я вернула её после исполнения сделки, — произнесла Мокошь, не повышая голоса. — Потому что видела, чем обернётся её смерть для нас.

После этих слов в круге пошло движение, почти невидимое, но ощутимое. Кто-то шагнул вперёд, кто-то резко развернулся к Мокоши, и воздух будто стал плотнее. Мила, стоявшая с ноющими лодыжками и липнущими к коже тряпками, почувствовала, как внимание богов сместилось, собравшись в одну точку.

— Ведьмы призвали бы силу, — продолжила Мокошь, глядя прямо перед собой, — и вместе с ней получили бы бессмертие. Узел закрепился бы окончательно. Если бы я не вмешалась, сейчас вы обсуждали бы не её судьбу, а собственное бессилие.

— Ты больше всех тогда возмущалась! — выкрикнул кто-то из круга. Голос прозвучал резко, с той злостью, которая всегда появляется, когда человека ловят на несостыковке. — Ты говорила, что возвращать её нельзя.

— И оказалось, что это была ты, — подхватил другой, и в этом уже было не обвинение, а почти удовольствие.

Марена шагнула вперёд резко, будто собираясь одним словом пресечь спор. Её движения были быстрыми, раздражёнными, как у человека, которому надоело слушать одно и то же. Мокошь, не повышая голоса, остановила её жестом, коротким и точным.

— Я возмущалась, — сказала она спокойно. — Потому что знала цену.

Её лицо оставалось ровным, но голос стал чуть ниже. Не мягче, а строже. Мила вдруг уловила в этом не оправдание, а усталость, накопившуюся за долгое время.

Марена, всё равно не выдержав, повернулась к остальным.

— Она спасла вас, — сказала она жёстко. — И вы это знаете.

Кто-то снова попытался возразить, кто-то пробормотал что-то себе под нос, но общий шум уже начал расползаться, теряя уверенность. Мила стояла, молча слушая, и чувствовала, как у неё пульсируют щиколотки. Тряпки тянули кожу, прилипшие к ранам, и от этого хотелось стиснуть зубы сильнее, чем от любого слова. Она не показывала боли, держа спину прямо, но внутри всё было напряжено, будто она готовилась к удару.

И вдруг Мокошь заговорила совсем тихо, не обращаясь к кругу. Её голос, прозвучавший рядом, был почти человеческим.

— Мне было жаль тебя, — сказала она, глядя на Милу. — Ты отдала самое главное, чтобы вернуть им их силу. Ты отдала свою жизнь.

Мила, не ожидавшая этого, на секунду потеряла дыхание. Ей казалось, что никто здесь не способен произнести слово «жаль» всерьёз. Она посмотрела на Мокошь и увидела то, что прежде не замечала: напряжение в её лице, сжатые губы, взгляд, удерживаемый усилием.

Марена, услышав эти слова, замолчала. Её плечи, до этого напряжённые, опустились едва заметно, будто в ней что-то сдвинулось.

— Вы даже не сказали ей, что можно было не умирать, — произнесла Марена, повернувшись к богам. Голос у неё остался резким, но в нём впервые прозвучало не раздражение, а явная злость за Милу. — Вы дали ей сделать выбор, не сказав, что у выбора есть другой выход.

Круг снова загудел, но уже иначе. Не так уверенно. Кто-то хотел возразить, кто-то отвёл взгляд. Мила, глядя на них, вдруг поняла то, что до этого не складывалось в голове: Мокошь и Марена стоят рядом не случайно.

Жизнь и смерть не спорили. Они держали одну линию. Защищая её, смертную ведьму, от простого решения, которое было бы удобным для всех остальных.

Велес, до этого молчавший, медленно обвёл взглядом круг. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась внимательность, будто он наконец слушал не спор, а смысл.

— Твои действия не нарушат равновесие? — спросил он у Мокоши.

Мокошь покачала головой, отвечая сразу.

— Нет. Она вернётся смертной, отдав нам своё бессмертие. Проживёт положенные годы. Нить ляжет туда, где ей место.

Марена добавила, не глядя на остальных, словно ставя точку:

— Я заберу своё проклятие. Таких, как она, больше не будет. Бессмертных среди людей не останется.

Она повернулась к Миле и посмотрела на неё прямо.

— И тот, кто приходил за вами, больше не будет обязан приходить.

Мила почувствовала, как внутри что-то сжалось. Илья. Его лицо, его голос, его руки, всегда тянущие её обратно, даже когда она сама не была уверена, что хочет возвращаться. Она резко сглотнула, не позволяя себе ни одного лишнего движения.

Велес помолчал, будто давая всем время принять сказанное.

— Тогда делай, — произнёс он наконец.

Мокошь шагнула к Миле. В её руках появилась светлая нить, тонкая, почти прозрачная. Перебирая её пальцами, она начала переплетать волокна, собирая новый узор.

Воздух вокруг стал гуще, а тишина — тяжелей.

— Это будет больно, — сказала Мокошь, глядя на Милу ровно.

Мила кивнула, не отводя взгляда, чувствуя, как в груди поднимается холодная ясность.

И Мокошь начала переписывать её судьбу.

Глава 26

XXI век, 6 июня 2025 года

Беловодье

Мокошь, не давая никому времени передумать, подняла руки. Светлая нить легла между её пальцами, натянувшись, как тонкая жила, и Мила почувствовала это сразу, даже не успев напрячься. Воздух вокруг стал плотнее, а боль в лодыжках, до этого жившая отдельно, внезапно смешалась с чем-то другим, более глубоким, идущим изнутри.

Мокошь начала плести узор, двигая пальцами ровно, без резких жестов, будто делала привычную работу. От каждого её движения внутри у Милы что-то сдвигалось, отзываясь короткими вспышками памяти.

Сначала пришло то, что было ближе всего.

Её накрыло ощущением ритуала, пошедшего не по плану. Неправильный вдох, сбившийся ритм, чужая энергия, ворвавшаяся туда, где её не должно было быть. Она снова услышала собственный голос, звучащий слишком ровно для того, что происходило, и почувствовала, как круг, удерживаемый силой, вдруг даёт трещину. Не метафорически, а буквально, как будто пространство раскалывается. В животе стало холодно, в горле появился металлический привкус, и она, уже зная финал, всё равно попыталась удержать, дотянуть, закончить.

Следующая смерть пришла почти без перехода, заставив её резко выдохнуть.

Она снова оказалась в том ритуале, где жертвой была она сама. Там не было паники, только усталое понимание, что иначе не получится. Холод под спиной, чужой запах воска и трав, кровь, впитывающаяся в ткань, и собственные слова, произнесённые спокойно, потому что иначе она бы не смогла довести до конца. Она вспомнила момент, когда сама выбрала, нажала, перешагнула. Внутри поднялось то неприятное, знакомое чувство, которое всегда появлялось после, когда жизнь возвращалась, а решение уже нельзя было отменить.

Мила стиснула зубы, чувствуя, как ноги подкашиваются, но удержалась, стоя на месте, пока Мокошь продолжала плести.

Потом пришла Кира.

Сначала взгляд. Потом движение, слишком быстрое, чтобы успеть оценить. Нож, вошедший под рёбра, и боль, короткая, злая, резкая. Она ощутила, как из неё уходит тепло, как пальцы перестают слушаться, как тело становится тяжёлым, а пространство вокруг теряет контуры, будто кто-то убирает звук и свет. Она дернулась, пытаясь вдохнуть, и не смогла сделать это до конца.

Вслед за этим, как будто Мокошь не давала ей даже секунды, накатила ночь зимнего солнцестояния. Узкий клинок уже был под рёбрами, глубоко, вспышка боли и ощущение, что всё случилось мгновенно, без предупреждения.

Мила пошатнулась, и на этот раз её действительно повело, но она успела сделать шаг назад, упираясь пяткой в землю и удерживая себя усилием, которое уже не имело отношения к гордости. Ей просто нельзя было упасть сейчас.

— Стой, — выдохнула она.

Мокошь замерла, удерживая нить натянутой, и в тишине стало слышно, как Мила дышит, делая вдохи короткими, как после бега.

Она повернулась к Марене, чувствуя, что вопрос, который поднялся в ней, не отпустит, если она не задаст его сейчас.

— Скажи мне, кто убил меня перед тем, как я тебя призвала?

Марена улыбнулась, не спеша отвечать. Ответ прозвучал сзади, хрипло и спокойно.

— Это была я.

Старуха стояла чуть в стороне, опираясь на посох, и её лицо оставалось ровным, почти без выражения. Мила медленно обернулась, чувствуя, как от этого голоса у неё по спине проходит холодок, не имеющий отношения к Беловодью.

Она смотрела на старуху несколько секунд, не понимая, почему ей так важно было узнать именно это. Казалось, знание ничего не меняет, но внутри стало тише, будто один из узлов, стянутых годами, наконец ослаб.

Мила повернулась обратно к Мокоши.

— Продолжай, — сказала она.

Мокошь кивнула почти незаметно и снова двинула пальцами по нити.

Теперь пришли смерти, лежавшие глубже.

Серое утро, поле, ветер, пахнущий гарью и снегом. Она снова подняла руку, произнося слова, чувствуя, как земля поднимается пластами, вставая стеной перед теми, кого она закрывала собой. Она шла вперёд, неся эту стену вместе с дыханием, и в какой-то момент в неё ударила первая пуля, потом вторая, потом ещё, одна за другой, так часто, что боль перестала быть отдельными вспышками, превратившись в сплошную, давящую тяжесть.

Следом пришёл огонь.

Сухой треск, дым, забивающий горло, жар, который сначала кажется снаружи, а потом оказывается внутри, когда ты уже не можешь вдохнуть нормально. Она почувствовала верёвки на запястьях, сырость дерева под ногами, чужие голоса, сливающиеся в гул. Она не кричала тогда, помнила это точно, только сжимала зубы, потому что крик не меняет ничего.

Потом были другие смерти. Быстрые и медленные. Похожие и разные. Те, в которых её убивали чужие руки, и те, в которых она сама делала выбор, понимая, что иначе не закончится. Они накатывали волнами, и каждая следующая приходила раньше, чем успевала уйти предыдущая.

Мила перестала держать спину идеально ровно. Сначала она просто согнулась, выдыхая сквозь зубы, потом ноги подломились окончательно, и она упала на землю, ощущая холод всем телом. Её ладони упёрлись в грунт, пальцы дрожали, а дыхание сбилось так, что она не сразу смогла вернуть себе ритм.

Мокошь, не останавливаясь, продолжала плести, и Мила, лежа на земле, чувствовала, как бессмертие выжигается из неё слой за слоем. Не красиво и не символично, а тяжело и грязно, как вырываемая ткань, которая долго была частью тебя и вдруг становится чужой.

Она закрыла глаза, пытаясь пережить очередную волну, и снова увидела смерть, которую не хотела вспоминать, но уже было поздно, потому что нить тянула её назад без права отвернуться.

Когда стало совсем трудно, она, не поднимая головы, выдавила одно слово:

— Хватит…

Но Мокошь не остановилась, только замедлила движения, как человек, понимающий, что ещё чуть-чуть, и Мила не выдержит.

И только когда нить в её руках стала светлее, почти прозрачной, а тяжесть внутри Милы начала отпускать, она смогла сделать первый по-настоящему глубокий вдох, резко втянув воздух и закашлявшись от непривычного ощущения пустоты.

Она лежала на холодной земле Беловодья, прижавшись щекой к сухой, твёрдой поверхности и чувствуя, как мелкая дрожь проходит по рукам. Пальцы всё ещё были напряжены, словно продолжали удерживать невидимую силу. Внутри стало тихо. Не спокойно и не радостно, а именно тихо. То постоянное ощущение незавершённости, сопровождавшее её веками, исчезло.

Перевернувшись на спину и глядя в бесцветное небо, она пыталась выровнять дыхание. Грудь поднималась тяжело, будто после долгого бега.

Марена подошла первой, опустившись рядом и внимательно всматриваясь в её лицо.

— Проклятие снимется окончательно за пару лун, — сказала она спокойно. — След еще будет ощущаться, но узла больше нет.

Мила кивнула, с усилием приподнимаясь на локтях. Тело отзывалось слабостью, знакомой после тяжелой болезни, но внутри уже не было прежнего напряжения.

Велес, стоявший чуть в стороне и наблюдавший за происходящим без вмешательства, произнес ровным голосом:

— Я открыл дверь там же, где ты пришла. Тебе будет трудно находиться здесь. Это место не предназначено для смертных. С каждой минутой станет тяжелее. У тебя мало времени.

Мила медленно села, ощущая, как плотный воздух давит на грудную клетку. Она поняла, что каждое мгновение, проведённое здесь, требует усилия.

Подняв взгляд на Мокошь, она произнесла тихо:

— Спасибо.

Слово прозвучало просто, без торжественности, но в нём было признание.

Затем, повернувшись к Марене и выпрямляясь, несмотря на слабость в коленях, Мила сказала:

— Я тысячу лет избегала тебя из-за проклятия. Боялась видеть в тебе врага. Но здесь я поняла, почему ты так поступила. Ты единственная действовала открыто, не скрываясь за чужими словами и сделками.

Марена слушала, не перебивая, и её взгляд, обычно холодный, стал внимательным и чуть мягче.

— Моя семья продолжит почитать тебя, — добавила Мила. — Даже когда меня не станет.

На лице Марены мелькнуло едва заметное выражение, похожее на благодарность, быстро скрытое привычной сдержанностью.

Обернувшись к старухе, стоявшей поодаль и опиравшейся на посох, Мила остановилась на секунду, будто проверяя, хватит ли у неё сил на ещё один разговор. Старуха не спешила подходить, не вмешивалась, не пыталась оправдаться заранее. Она просто смотрела, оставаясь в стороне, и от этого казалась еще более чужой этому месту.

Мила сделала вдох, чувствуя, как воздух цепляется за горло, и спросила:

— Зачем?

Слово прозвучало тише, чем она планировала. В нём не было упрека, не было желания спорить или мстить. Ей нужно было понять. Если она уйдёт сейчас, не задав этот вопрос, он будет преследовать её дольше любой боли.

Старуха подняла взгляд, и в её лице не появилось ни сожаления, ни злости. Она смотрела на Милу спокойно, будто заранее знала, что этот разговор всё равно состоится.

— Я хотела, чтобы вы оба узнали друг друга раньше, чем встретились бы врагами, — сказала она ровно. — В тот день я убила вас обоих.

Слова прозвучали просто, без пафоса и оправданий, произнесённые так, будто речь шла о факте, который не нуждается в объяснениях. От этого внутри у Милы что-то сжалось, не больно, а пусто, как от внезапного осознания.

Ночь зимнего солнцестояния. Дом. Круг, вычерченный на полу. Свечи, дрожащие от сквозняка. Маринка уходит открывать дверь Илье. Шаги в коридоре.

Она помнила момент удара. Не толчок, не резкую боль, а странное ощущение, будто тело внезапно перестало принадлежать ей. Нож вошёл глубоко, точно, и она не сразу поняла, что произошло. Только почувствовала, как её буквально поднимает на лезвии, как мышцы напрягаются, как руки инстинктивно тянутся вперёд.

Она повисла на ноже.

Мила смотрела на старуху, не моргая, пытаясь уловить хотя бы тень эмоции, хоть какой-то след человеческого. Но старуха стояла ровно, удерживая на лице одну и ту же спокойную маску, и это раздражало сильнее любой угрозы.

Мила медленно кивнула, принимая услышанное, хотя внутри поднималось другое чувство. Не гнев, а усталость, накопившаяся за века, в которых её смерть всегда оказывалась чьим-то ходом, чьей-то работой, чьей-то необходимостью.

— Кто ты? — хотела спросить она, уже собирая слова, уже делая шаг ближе.

Но внезапная слабость накрыла её резко. Мир вокруг слегка качнулся, как будто земля ушла из-под ног. Воздух стал плотнее, давя на виски и грудь, и Мила поняла, что Велес не преувеличивал. Она действительно не должна была находиться здесь долго, и тело начинало сдавать.

Она непроизвольно сжала пальцы, пытаясь удержать равновесие, и на секунду закрыла глаза, пережидая приступ дурноты. Открыв их, она увидела, что старуха уже подошла ближе.

Старуха смотрела прямо, не наклоняясь, не касаясь, но ее присутствие ощущалось почти физически.

— Беги, — сказала она тихо. — Беги к своему счастью.

Эти слова прозвучали странно просто, и Мила, услышав их, вдруг поняла, что больше не успеет спросить. Не потому что старуха не ответит, а потому что она сама уже не выдержит здесь ещё минуту. Слова, которые могли бы стать новым разговором, повисли на языке и так и не были произнесены.

Мила сделала шаг назад, удерживая взгляд старухи ещё несколько секунд, словно пытаясь запомнить её лицо, найти в нём хоть какую-то подсказку. Затем, развернувшись и собирая остаток сил, она пошла туда, где пространство уже начинало искажаться, обозначая выход.

С каждым шагом становилось труднее дышать. Воздух словно сопротивлялся, сжимая грудь, заставляя делать вдохи короткими и неровными. Ноги наливались тяжестью, голова гудела, но Мила шла, не позволяя себе остановиться.

Позади оставались боги, стоявшие рядом и молчаливо наблюдавшие. Мокошь, удерживающая взглядом её спину, будто проверяя, дойдёт ли она. Марена, не отвернувшаяся, как обычно, а смотревшая вслед прямо и внимательно. Велес, не двигающийся, но присутствующий так, что его слова о времени звучали в голове почти физически.

Подойдя к границе Беловодья, Мила на секунду замедлилась, чувствуя, как воздух становится совсем чужим, а свет перед выходом режет глаза. Она сделала ещё шаг, затем ещё, пересекая тонкую грань.

И только в этот момент, уже проваливаясь обратно, она ясно осознала простую мысль, от которой внутри стало одновременно страшно и спокойно.

Она возвращается смертной.

Глава 27

XXI век, 6 июня 2025 года

Москва, ул. Знаменка

После рассказа Мила замолчала, и в комнате сразу стало неловко тихо. Не потому что никто не знал, что сказать, а потому что сказано было слишком много. Маринка сидела, обняв себя за плечи, будто ей вдруг стало холодно. Илья смотрел на Милу не отрываясь, и у него на лице было то самое выражение, которое появлялось, когда он изо всех сил пытался держать себя в руках. Серёга вообще будто выпал из разговора. Он сидел, опустив голову, уперев локти в колени, и по нему было видно, что он все еще переваривает Беловодье, Мокошь и то, что Милу там чуть не стерли совсем.

Первой, конечно, заговорила Маринка.

— Получается, что они не хотели тебя отпускать?

Мила подняла на неё глаза, устало провела ладонью по колену и кивнула.

— Получается так, — сказала она тихо, а потом, помедлив, добавила уже ровнее: — Они хотели стереть меня из бытия, потому что сделка была выполнена. Я им больше не была нужна. Контролировать меня они уже не могли, нечем было. Ну и моё бессмертие теперь нарушало их баланс.

Илья нахмурился и сразу вскинул голову.

— А раньше не нарушало?

На этот раз Мила даже улыбнулась, коротко, устало.

— Там у них всё так сложно, что я сама не понимаю, как вообще у них всё устроено, — сказала она. — У богов, похоже, сначала одно правило, потом другое, потом третье, а потом все делают вид, что так и было задумано изначально.

Маринка нервно усмехнулась. Илья качнул головой, будто хотел что-то ещё сказать, но не стал.

Серёга до этого не шевелился, но тут резко поднял голову. Будто какая-то мысль, которая всё это время крутилась у него в голове, наконец оформилась. Взгляд у него стал жёстче.

— Почему Мокошь решила тебе помочь?

Он сказал это быстро, почти резко. Даже не как вопрос, а как будто требовал ответа. Мила перевела на него взгляд.

Лицо у него было напряжённое. Не злое, нет. Но слишком собранное. Так бывало, когда его задевало что-то сильнее, чем он хотел показывать.

— Думаю, ей стало меня жаль, — ответила Мила.

Серёга несколько секунд смотрел на неё молча. Даже не моргал.

— Странно, — сказал он наконец. — Раньше ей не было нас жаль.

После этого он снова замолчал, но теперь уже не так, как раньше. Не потерянно, а будто сдерживая что-то внутри. Маринка уже открыла рот, будто хотела что-то вставить, но передумала. Илья только перевёл взгляд с Серёги на Милу, заметив, как та тоже напряглась.

Серёга провёл ладонью по лицу, сцепил пальцы и уставился в пол. Мила смотрела на него и вдруг очень ясно поняла, что дело не только в её рассказе. Его задело что-то конкретное. Что-то из того, что она сказала мимоходом.

Через несколько секунд он снова поднял голову.

— Эта старуха, — сказал он уже медленнее. — Откуда ты её знаешь? Ту, что дала тебе ткань по дороге.

Мила нахмурилась.

— Старуху? — переспросила она, а потом чуть качнула головой. — Она обучала меня магии в одиннадцатом веке. Я, в принципе, её ритуал вызова богов тогда и повторяла. Ну, тот самый. А что?

Серёга смотрел на неё в упор.

— Просто это та же самая старуха, которая приютила меня на десять лет после того, как ты заключила сделку.

— Что? — Маринка даже выпрямилась. — В смысле та же самая?

— В прямом, — сказал Серёга. — Она меня тогда вытащила. Приютила. Тоже учила магии.

Он осёкся, на секунду сжал челюсть и продолжил уже тише:

— Она рассказала мне об истоке нашей силы. О сделке. О том, что я должен сделать. Я ведь только из-за неё пошёл тебя искать в мир и... — он замолчал, коротко выдохнул. — Ну, дальше ты знаешь.

Последние слова он сказал глухо, будто ему до сих пор было тяжело это признавать. Мила медленно кивнула, но ответила не сразу. Её взгляд стал рассеянным, ушёл куда-то мимо них всех.

Кто она такая?

Она уставилась в стол, потом снова на Серёгу.

— Странно, — тихо сказала она. — Слишком странно.

— Что именно? — спросил Илья.

Мила не сразу ответила.

— То, что она появляется слишком вовремя. И каждый раз она знает больше, чем должна.

— Может, она просто очень старая и очень сильная ведьма? — осторожно сказала Маринка.

— Очень старая ведьма не может знать всё это просто так, — ответила Мила. — Про сделку. Про богов. Про разделённую силу. Про то, что именно нужно говорить и делать.

Серёга чуть кивнул.

— Она мне тоже говорила про силу так, будто сама видела, как всё началось.

Мила резко подняла на него глаза.

— Она и мне так говорила.

— Что именно? — спросил Илья.

— Она часто говорила, что сила половинчатая, — сказала Мила. — Что она не цельная. Что в ней всегда чего-то не хватает. Я тогда думала, это просто образно. Или что она опять говорит загадками.

Маринка теперь молчала и только смотрела то на Милу, то на Серёгу.

— Подожди, — тихо сказал Илья. — Получается, она была рядом с тобой тогда. Потом с ним. А теперь ещё и в Беловодье встретилась тебе снова.

— Да, — сказала Мила.

Серёга усмехнулся, но без радости.

— Слишком удобно для случайной старухи.

Голос у него был ровный, но Мила всё равно слышала в нём злость. Не на неё. На всё это. На старуху. На сделку. На то, что в его жизни, похоже, опять оказалось меньше собственного выбора, чем он думал.

Мила смотрела на него и понимала, что он думает примерно о том же, о чём и она. Их обоих эта женщина когда-то учила. Обоим что-то говорила. Обоих куда-то направляла. И слишком многое в их жизни вдруг переставало быть просто стечением обстоятельств.

Серёга поднял на неё глаза.

— Она убила нас тогда в 2018-м, — вдруг сказала Мила. — Она призналась в этом, когда я уходила из Беловодья. Сказала, что хотела, чтобы мы узнали друг друга до того, как встретимся в битве.

Серёга застыл. На лице у него сначала мелькнуло непонимание, потом раздражение, а потом что-то тяжелее. Он отвёл взгляд, будто лихорадочно прокручивал в памяти тот день. Пальцы у него сжались так сильно, что побелели костяшки.

Потом он вдруг усмехнулся и снова посмотрел на Милу.

— Ты думаешь о том же, о чём я?

Мила тоже чуть улыбнулась, совсем слабо, только уголком губ, подтверждая, что да. Но вслух ничего не сказала.

Маринка помахала рукой между ними.

— Алло, тут вообще-то мысли не читают некоторые.

Мила ухмыльнулась и посмотрела на Серёгу. Тот уже перевёл взгляд на Маринку и заговорил, теперь уже спокойно. Слишком спокойно.

— Слишком много совпадений. Она знала нас обоих, учила пользоваться силой. И я думаю, что она знала про сделку. Во всяком случае, когда встретила меня, уже точно знала. Она знала, кто мы такие. Знала, как работает сила, что она разделена и что с этим делать. А знать она это могла только в одном случае.

Он замолчал на секунду. Мила смотрела на него, не отрываясь.

— Только если всё началось с неё, — закончил он.

После его слов все на какое-то время замолчали, осмысливая услышанное. Никто уже не пытался ничего добавить. Маринка сидела, нахмурившись, Илья смотрел в стол, а Серёга откинулся на спинку стула и вдруг, будто вынырнув из своих мыслей, сказал:

— Вообще-то уже полночь.

Он кивнул в сторону кухни. На духовке светились цифры 00:03.

Они быстро собрались, и через пару минут все уже стояли в прихожей. Илья с Милой вышли их проводить. Сначала Маринка обняла Илью, потом сразу потянулась к Миле и сжала её крепко, почти по-сестрински. Уже отстраняясь, она наклонилась к её уху и шепнула:

— Я жду приглашения на свадьбу.

Мила невольно улыбнулась.

— Наглая.

— Зато честная, — шепнула в ответ Маринка и подмигнула.

Серёга обнял Милу коротко, но крепко, потом пожал руку Илье.

— Давайте, отдыхайте.

— Вы тоже, — сказал Илья.

Через минуту дверь за ними закрылась, и в квартире сразу стало тихо. Несколько секунд они просто стояли в прихожей. Потом Илья посмотрел на Милу.

— Ты хочешь чего-нибудь?

Она покачала головой.

— Только в душ и спать. Я очень устала.

Он кивнул, подошёл ближе, обнял её за талию и притянул к себе. Поцеловал в губы, мягко, без спешки.

— Люблю тебя, — сказал он тихо.

Мила всё-таки улыбнулась.

— Надеюсь, покажешь как.

Илья усмехнулся и качнул головой.

— Не сегодня.

Она тихо фыркнула, но спорить не стала.

— Жестокий человек.

— Очень, — серьёзно подтвердил он.

Мила ещё раз коротко поцеловала его и ушла в ванную.

Пока шумела вода, Илья собрал со столика чашки, убрал тарелки, выключил на кухне свет и вернулся в гостиную. Ему хотелось просто посидеть в тишине пару минут, ни о чём не думая, но взгляд сам собой упал на верхний ящик.

Он выдвинул его и почти сразу увидел маленькую коробочку.

Он достал её, открыл и несколько секунд просто смотрел на кольцо. Оно пролежало там почти четыре года. Слишком долго. Когда-то оно казалось правильным. Единственным возможным. Но сейчас, глядя на него, Илья вдруг поймал себя на мысли, что нет. Не это.

Слишком многое с тех пор осталось в другой жизни. В той, где всё ещё было иначе. Где он выбирал его для одной Милы, а сейчас рядом с ним будто была всё та же она и уже совсем другая. Живая. Смертная. Вернувшаяся к нему не чудом даже, а вопреки всему.

Он провёл большим пальцем по краю коробочки и подумал, что должен купить другое. Не потому что это кольцо плохое. Наоборот. Просто теперь нужен был другой знак. Для новой жизни, которая у них всё-таки началась.

Он так задумался, что не услышал, как открылась дверь ванной.

— Оно прекрасное.

Илья вздрогнул и обернулся.

Мила стояла в дверях, вытирая полотенцем мокрые волосы. Волосы у неё были еще влажные, на ней была длинный пеньюар, и вид у нее был сонный, но внимательный. Она посмотрела на коробочку в его руках и чуть улыбнулась.

— Даже не думай его менять.

Илья несколько секунд молчал, потом посмотрел на неё внимательнее.

— Ты хочешь, чтобы я повторил свой вопрос сейчас?

Мила покачала головой.

— Нет.

Сказала она это мягко, без неловкости, будто и правда поняла, о чём он думал, но не хотела сейчас туда идти. Илья уже собирался убрать коробочку обратно, когда Мила вдруг сказала:

— Мокошь показала мне мою судьбу.

Он поднял на неё глаза.

— В смысле?

Мила подошла ближе, села на край дивана и не сразу продолжила.

— Она показала, как сложилась бы моя жизнь, если бы они не пришли с Мареной. Если бы я осталась там.

Илья нахмурился, не до конца понимая, к чему она ведёт.

— Я согласилась остаться, — тихо сказала Мила. — Потому что боги показали мне, как сложилась бы твоя жизнь без меня.

Илья покачал головой.

— Вряд ли это было правдой.

Мила посмотрела на него спокойно.

— Ты пришёл за мной.

Он замер.

— Я не знаю как. Не знаю, что именно вы сделали. Но Мокошь показала мне, как вы с Серёгой пришли в Беловодье. И ты... — она запнулась, будто даже сейчас ей было трудно произнести это вслух. — Ты убил богов, чтобы они вернули меня обратно.

Илья уставился на неё.

— Как это вообще возможно?

Мила чуть подалась вперёд.

— Марена сделала тебя таким, что ты можешь убивать бессмертных. Но бессмертие — это сила богов. Значит, ты можешь убить тех, у кого сила богов. То есть самих богов.

Он смотрел на неё не мигая, пытаясь уложить это в голове.

— К чему ты это ведёшь?

Мила встала и подошла к нему вплотную.

— К тому, что ты дал мне возможность уйти от них. Стать смертной. Ты спас меня, сам того не зная.

Она сказала это тихо, но у Ильи от её слов что-то дрогнуло в лице. Он всё ещё держал в руке открытую коробочку, но будто совсем забыл о ней.

Мила подошла к нему, мягко забрала из его рук коробочку и посмотрела на кольцо.

— Поэтому тебе не нужно будет задавать этот вопрос снова, Илюш, — тихо сказала она.

Он поднял на неё глаза, и она чуть улыбнулась.

— Я скажу тебе да. Всегда.

Через несколько минут Мила уже спала у него на плече, уставшая и наконец спокойная. Илья не спал. Он всё гладил её руку и не мог отвести взгляд от кольца, которое спустя четыре года всё-таки оказалось у неё на пальце. Когда-то он почти смирился с тем, что этого может не случиться. А теперь рядом с ним спала его будущая жена.

Глава 28

XXI век, 7 июня 2025 года

Москва, ул. Знаменка

Утро пришло медленно, почти незаметно. За шторами уже светлело, но в комнате всё ещё держался мягкий серый полумрак, в котором вещи только угадывались. Мила проснулась не сразу. Сначала почувствовала, как Илья осторожно убирает с её лица прядь волос, потом его губы у виска, на щеке, у линии челюсти. Она слабо улыбнулась, не открывая глаз, и только чуть повернула голову ему навстречу.

— Ты не спишь? — сонно пробормотала она.

— Уже нет, — тихо ответил он ей прямо в кожу.

Мила наконец открыла глаза и посмотрела на него. Илья лежал совсем близко, опершись на локоть, и в этом утреннем свете лицо у него было спокойное, почти мальчишеское. Он провёл пальцами по её плечу, вниз по руке, потом вернулся к шее и снова поцеловал её, медленно, не спеша, будто у них впереди был целый день и ни одного повода вставать.

Мила выдохнула и, не удержавшись, обняла его за шею.

— Доброе утро, — сказала она чуть тише.

— Доброе, — усмехнулся он.

Он поцеловал её в губы, потом ещё раз, уже глубже, и Мила почти сразу почувствовала, как уходит остаток сна. Осталось только тепло под кожей и это очень простое, очень знакомое чувство, которое рядом с ним всегда приходило быстро, будто тело давно знало его лучше всяких слов. Ладонь Ильи скользнула по её талии, задержалась на бедре, потом вернулась выше. Она придвинулась ближе сама, провела рукой по его спине, чувствуя под ладонью тёплую кожу и привычное напряжение мышц.

— Илюш, — тихо выдохнула она, когда его губы спустились к её шее.

Он отозвался чем-то невнятным, не отрываясь от неё, и от этого Миле захотелось улыбнуться. Она запустила пальцы ему в волосы, чуть потянула к себе, уже не скрывая, чего именно хочет, и Илья, конечно, это понял.

Но в следующий момент он вдруг замер.

Не отстранился совсем, просто остановился, уткнувшись лбом ей в плечо, и шумно выдохнул.

Мила сначала даже не поняла, что произошло. Провела ладонью по его затылку, чуть нахмурилась.

— Что?

Илья поднял голову. Вид у него был одновременно виноватый и слишком серьёзный для такого момента.

— Нам надо обсудить один момент.

Мила моргнула и несколько секунд просто смотрела на него.

— Сейчас?

— Ну... да, желательно сейчас.

Она моргнула ещё раз, потом откинулась на подушку и уставилась на него уже с явным недоверием.

— Ты издеваешься?

— Нет, — сказал он и, судя по лицу, действительно не издевался. — Я просто подумал, что вообще-то теперь...

Он осёкся, явно подбирая слова, и от этого у Милы уже начали дёргаться уголки губ.

— Что теперь? — спросила она, хотя уже, кажется, начинала догадываться.

Илья кашлянул в кулак, будто это могло сделать разговор менее неловким.

— Теперь ты можешь забеременеть.

Повисла пауза.

Мила ещё пару секунд смотрела на него, а потом всё-таки не выдержала и тихо рассмеялась, больше от неожиданности, чем от веселья.

— Господи, — выдохнула она, прикрыв глаза. — Вот это у тебя, конечно, тайминг, Илья Андреевич.

Он только нахмурился сильнее.

— Я вообще-то серьёзно.

— Я вижу, — сказала Мила, всё ещё смеясь. — Просто... Боже. Я уже почти решила, что ты внезапно передумал заниматься со мной любовью.

— Не передумал, — сразу сказал он. — Совершенно точно не передумал.

— Тогда я даже не знаю, восхищаться твоей ответственностью или обидеться на неё.

Илья тоже всё-таки усмехнулся, но быстро снова стал серьёзным.

— Мил, я правда об этом только сейчас как-то... очень ясно подумал. Раньше такой вероятности просто не было. А теперь есть. И я не хочу, чтобы это произошло случайно. Не потому что я не хочу от тебя детей. Наоборот. Просто я хочу, чтобы это было тогда, когда мы оба к этому готовы, а не потому что я в семь утра потерял голову..

Мила закатила глаза и уронила голову на подушку.

— По идее у нас ещё есть пара месяцев безответственности, — пробормотала она. Потом повернула к нему голову и добавила уже нормальным тоном: — Но я схожу к врачу, обещаю. И узнаю точно.

Илья помолчал, глядя на неё, потом коротко кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила Мила и, прищурившись, посмотрела на него. — Всё? Совещание окончено?

Он всё-таки усмехнулся.

— Пока да.

— Тогда иди сюда, — тихо сказала она, обвивая рукой его шею. — И перестань так мучительно пытаться быть самым ответственным мужчиной на земле хотя бы пять минут.

— Это сложно.

— Знаю, — шепнула Мила, притягивая его к себе. — Но ты справишься.

Он поцеловал её снова, и на этот раз уже не останавливался.

Сначала всё ещё чувствовалось, что он держит себя в руках сильнее обычного, будто даже теперь не до конца отпустил этот разговор. Но Мила слишком хорошо знала Илью, чтобы не заметить этого, и слишком хорошо умела возвращать его к себе. Она провела ладонью по его шее, по затылку, притянула ближе, поцеловала сама, медленно, настойчиво, пока он не выдохнул ей в губы с тем самым тихим, почти сдержанным стоном, который всегда выдавал его лучше любых слов.

После этого напряжение между ними стало другим. Уже не неловким, не сбившимся, а тёплым и густым. Илья целовал её увереннее, будто наконец позволил себе перестать думать. Только контролировать себя он всё равно не перестал. Мила чувствовала это в каждом его движении, в том, как он будто нарочно держал ровный ритм, как временами замирал на долю секунды, собирая себя обратно, как шумно выдыхал ей в шею, явно сдерживаясь дольше, чем ему хотелось.

Это почему-то задело её сильнее всего.

Не его осторожность, не нежность, а именно это усилие. То, как он старался не сорваться, не потерять голову, даже когда уже очевидно был на грани. Мила смотрела на него, запрокинув голову на подушку, ловила его взгляд, его сбившееся дыхание, и от одного этого внутри всё стягивалось в сладкое, мучительное напряжение.

— Илюш, — выдохнула она почти жалобно, сама уже не очень понимая, просит его остановиться или наоборот.

Он только коротко покачал головой, будто и сам был не в состоянии ответить что-то внятное, и поцеловал её в губы. Жадно, почти резко, впервые за всё утро теряя свою привычную выдержку. Этого оказалось достаточно. Волна прокатилась по её телу быстро, так, что она только сжала пальцы у него на плечах и на секунду зажмурилась, пытаясь пережить это, не рассыпавшись совсем.

Илья замер рядом, уткнувшись лбом ей в висок, тяжело дыша. Он всё ещё держался и Мила, едва придя в себя, даже слабо улыбнулась от этой его упрямой, почти невозможной дисциплины.

— Боже мой, — пробормотала она, не открывая глаз. — Ты всё-таки невыносимый.

Он тихо хмыкнул ей в кожу, но ничего не ответил. Только через несколько секунд позволил себе окончательно отпустить контроль, и по тому, как его дыхание сбилось, как напряглись руки, которыми он держал её, Мила поняла это без слов.

Потом они ещё долго лежали молча.

Мила устроилась у него на груди, всё ещё чувствуя приятную тяжесть в теле и эту ленивую, тёплую пустоту, которая приходила только после него. Илья гладил её по спине медленно, задумчиво, как будто сам до конца не вышел из своих мыслей. Дыхание у обоих постепенно выровнялось, за окном уже начиналось обычное утро, но вставать не хотелось совершенно.

— Ну вот, — сонно пробормотала Мила. — А ты хотел всё испортить разговорами.

— Не испортил же, — отозвался он так тихо, что она скорее почувствовала эти слова, чем услышала.

Через какое-то время Мила подняла голову и тихо сказала:

— Пойдёшь в душ?

Он только посмотрел на неё и усмехнулся.

В ванной они задержались дольше, чем собирались. Потом Мила, уже собрав влажные волосы рукой и на ходу поправляя пояс халата, вышла на кухню первой, а Илья через пару минут пришёл за ней, ещё вытирая шею полотенцем.

Это утро вообще было таким обычным, насколько может быть обычным утро. И от этого Миле было странно хорошо. Впервые за четыре года она не проснулась с мыслью, как избавиться от бессмертия. Не проснулась с тяжёлым ощущением, что над ней висит что-то незаконченное. Всё уже случилось. Всё уже было позади. И теперь она стояла на своей кухне, босиком, в длинном халате, резала яблоко и слушала, как за спиной Илья возится с кофе.

Он поставил перед ней кружку, потом сел напротив. Мила отпила, потянулась за тостом с его тарелки и, не спрашивая, откусила половину.

Илья посмотрел на неё с укором.

— Это вообще-то был мой.

— Уже нет, — невозмутимо сказала она.

Илья усмехнулся и сделал глоток кофе. Несколько секунд они молчали. За окном уже окончательно рассвело, где-то внизу шумели машины, и всё это было таким обыкновенным, что у Милы от этого сжималось сердце.

Илья повертел кружку в руках и сказал:

— Я думаю, что нам, наверное, пора начать жить как нормальные люди.

Мила чуть приподняла брови.

— А до этого мы как жили?

— Как люди, которым всё время что-то мешало, — сказал Илья.

Мила молча смотрела на него, и он, заметив это, чуть качнул головой.

— Я не жалуюсь, — добавил он. — Просто... может, нам правда уже можно начать что-то планировать.

— Например? — тихо спросила она.

— Например, ты сходишь к врачу, — сказал он. — Потом мы решаем, когда распишемся. Нормально решаем, а не в стиле «женись на мне» между делом.

Мила не удержалась и усмехнулась.

— Вообще-то это было очень хорошее предложение.

— Согласен. Но мне всё равно хочется сделать это как положено.

— И что у тебя входит в «как положено»?

Илья пожал плечами.

— Хотя бы понять, чего хочешь ты. Большую свадьбу, маленькую, просто роспись, ужин, двадцать человек, пятьдесят, никого вообще.

Мила сделала глоток кофе и отвела взгляд к окну.

— Если честно, — сказала она после паузы, — я никогда об этом не думала всерьёз. Это всегда было не настолько важно для меня, а сейчас я даже не знаю, с чего начинать.

Он молча протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.

— С врача, — сказала Мила и чуть улыбнулась. — Ты же всё равно не успокоишься.

— Не успокоюсь.

— Потом со свадьбы.

— Хорошо.

— А потом... — она на секунду замолчала. — Потом, может быть, правда подумаем о доме.

Илья посмотрел на неё уже иначе.

— О доме?

Мила кивнула.

— Не прямо сейчас. Но когда-нибудь. Я просто... — она запнулась, подбирая слова, и пожала плечом. — Наверное, я впервые могу представить, что у нас действительно будет какое-то «потом». Не год. Не месяц. Не отрезок между катастрофами. Просто жизнь.

Глава 29

XXI век, лето 2025 года

Москва, ул. Знаменка

С того утра седьмого июня у Милы с Ильёй и правда многое изменилось.

Не в том смысле, что жизнь вдруг стала какой-то особенно счастливой или лёгкой. Скорее она стала простой. Настолько простой, что первое время Мила вообще не понимала, что ей с этой простотой делать. Иногда по утрам она долго сидела на кухне перед своим завтраком, смотрела в тарелку или в кружку с кофе и ловила себя на странном, почти растерянном ощущении. Ей больше не нужно было ни от чего спасаться. Не нужно было думать, как обойти судьбу, как вытащить из себя бессмертие, как пережить ещё одну чужую или свою смерть. Вся её жизнь слишком долго проходила в борьбе, и теперь, когда бороться оказалось не с чем, в ней вдруг образовалось пустое место.

Первые недели это даже пугало.

Потом она научилась придумывать себе занятия.

Разбирала квартиру, перебирала вещи, которые годами просто перекладывала с места на место, но так и не решалась выбросить. Несколько раз ездила с Маринкой по магазинам, помогая ей готовиться к рождению ребёнка, хотя до него было ещё почти полгода. Терпеливо таскалась с ней по детским отделам, слушала рассуждения про коляски, пелёнки, комоды и какие-то специальные подушки, смысл которых всё равно до конца не поняла. Иногда даже ходила с ней на йогу для беременных. Правда, инструктор всё занятие косилась на нее и то и дело просила не усердствовать, потому что Мила по привычке тянулась в асанах слишком глубоко и явно выбивалась из общего расслабленного темпа.

А в середине июня они всё-таки подали заявление в загс.

Когда вышли на улицу, Мила на секунду остановилась прямо на ступеньках. День был жаркий, солнце било в глаза, асфальт уже нагрелся, машины шумели совсем рядом, а она стояла, подняв лицо к свету, и улыбалась. Просто потому что не могла не улыбаться.

Через пару секунд рядом оказался Илья. Встал совсем близко, плечом к плечу, посмотрел на неё внимательно и тоже усмехнулся.

— Ну что? — тихо спросил он.

Мила открыла глаза, повернулась к нему и несколько секунд просто смотрела.

— Ничего, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Просто странно.

— Хорошо странно?

Она кивнула.

Илья шагнул ближе и быстро поцеловал её. Потом взял за руку, переплёл пальцы с её пальцами и повёл вниз по ступенькам.

— Ну всё, Мил, — сказал он. — Теперь уже не отвертишься.

Она тихо фыркнула.

— Это ты сейчас себе говоришь или мне?

— Обоим, — ответил Илья.

О том, что они всё-таки подали заявление, Илья сообщил родителям в тот же вечер. Людмила Леонидовна сначала замолчала, обдумывая сказанное, а потом выдала:

— Ну наконец-то.

И тут же будто сама спохватилась.

— Ой, прости, Илюш. Просто правда наконец-то.

Мила, сидевшая рядом с ним на диване и слышавшая разговор по громкой связи, не выдержала и тихо засмеялась. Людмила Леонидовна почти сразу начала спрашивать, какую дату им дали, что они вообще планируют, будут ли отмечать в Москве или в Петербурге, хотят ли ресторан, сколько человек собираются звать и купил ли Илья Миле нормальное кольцо, а не как обычно.

— Мам, мы только подали заявление, — сказал он. — Мы ещё ничего не решили.

— Это ничего, — сразу ответила она. — Надо решать.

Где-то на фоне послышался голос отца:

— Дай человеку хоть договорить.

А потом уже ближе к телефону, спокойно:

— Поздравляю вас, дети.

От этого простого «поздравляю» Миле вдруг стало тепло. Когда разговор закончился, Илья положил телефон на стол и устало откинулся на спинку дивана.

— Всё, — сказал он. — Теперь назад дороги точно нет.

Мила придвинулась ближе, устроилась рядом с ним и положила голову ему на плечо.

Через неделю они съездили в Петербург.

Людмила Леонидовна встретила их у двери так, будто и без звонка всё давно знала. Сначала обняла Илью, потом Милу, сразу велела проходить и даже не дала толком разуться, пока не спросила, как доехали и хотят ли они есть. Отец Ильи, как обычно, был спокойнее. Поздоровался, пожал сыну руку, Миле кивнул и только сказал:

— Ну, слава богу.

За столом сначала говорили о дороге, о погоде, о том, как в Питере всё равно легче дышится, чем в июньской Москве. Потом разговор, конечно, вернулся к свадьбе. Людмила Леонидовна спросила, какую дату им дали, что они вообще хотят, будут ли просто расписываться или потом ещё соберут близких. Не давила, не лезла, просто уточняла, уже явно прикидывая всё у себя в голове.

В какой-то момент она взяла Милу за руку, посмотрела на кольцо и сказала:

— Красивое.

Мила улыбнулась.

— Мне тоже нравится.

Илья, сидевший рядом, только покосился на них обеих, но промолчал. Мила это заметила и едва сдержала усмешку.

После этого за столом стало совсем легко. Людмила Леонидовна уже без всякой осторожности начала вспоминать, как сама выбирала платье, отец вставил что-то про то, что главное на свадьбе вообще не меню и не музыка, а чтобы потом люди не передумали жить вместе через две недели, за что сразу получил от жены недовольный взгляд и замолчал.

Когда они ехали обратно в Москву, Илья сидел у окна, листал что-то в телефоне и время от времени только вздыхал.

— Что? — спросила Мила, устраиваясь у него на плече.

— У меня ощущение, что они уже всё решили за нас.

— Это потому что ты вырос в нормальной семье, Илюш, — сказала она. — Тебе просто непривычно, что люди радуются и сразу начинают суетиться.

Он усмехнулся и поцеловал её в макушку.

— А тебе, значит, привычно?

— Нет, — честно сказала Мила. — Но мне, кажется, нравится.

Свадьба после этого как-то очень быстро стала частью их жизни.

Маринка почти сразу создала чат с Людмилой Леонидовной. Назвала его что-то вроде «Невесту собираем», и Мила, увидев это, только закатила глаза. Хуже было другое. Эти двое очень быстро нашли общий язык. В чат летели платья, туфли, букеты, серьги, какие-то примеры причесок, ткани, ресторанные залы, фотографии стульев и ещё бог знает что. Маринка писала длинные сообщения с кучей восклицательных знаков, Людмила Леонидовна отвечала спокойнее, но быстро и по делу, и уже через несколько дней Мила поняла, что они спелись.

С Маринкой по магазинам Мила тоже ездила часто. Иногда за платьем, иногда за туфлями, иногда вообще непонятно за чем, потому что в итоге они возвращались с какой-нибудь вазой, свечами и детским пледом для будущего ребёнка самой Маринки. Та, конечно, уверяла, что это всё страшно необходимо. Мила спорила, но чаще для вида.

Иногда ей даже нравилась эта суета. Не вся. Платья она, например, почти все ненавидела. В половине выглядела так, будто её пытаются выдать замуж за промышленника в девяносто восьмом, в другой половине хотелось немедленно развестись ещё до регистрации. Маринка возмущалась, закатывала глаза, таскала ей новые варианты и говорила, что с таким подходом Мила в итоге выйдет замуж в чёрном.

— Ну и что? — спрашивала Мила.

— Ну и нет, — отрезала Маринка.

Между всеми этими поездками Мила разбирала квартиру. Не спеша, без фанатизма, но основательно. Особенно мастерскую, до которой руки у неё раньше всё время доходили в последнюю очередь.

В один из вечеров Илья нашёл её там. Окно было открыто, на подоконнике лежали связки трав, на полу стояли коробки, а сама Мила сидела у шкафа и перебирала старые тетради.

— Ты серьёзно решила всё это разобрать именно сейчас? — спросил он, прислоняясь к косяку.

— А когда ещё? — отозвалась она, не поднимая головы. — После свадьбы у меня, по идее, начнётся новая жизнь. Не хочу тащить в неё весь этот бардак в таком виде.

Он подошёл ближе, присел рядом и огляделся.

— А тебе это всё вообще ещё нужно?

Мила наконец посмотрела на него.

— В смысле?

Илья кивнул на травы, свечи, коробки, записи.

— Ну вот это всё.

Она молчала всего секунду.

— Илюш, ведьмой я быть не перестала, — сказала Мила спокойно. — Просто ту силу у меня забрали. Ту, что была от богов. А это всё осталось.

Он кивнул.

— То есть сейчас ты...

— Скорее как Маринка, — она пожала плечами. — Только посильнее. Но не как раньше.

Этого ему, кажется, хватило. Он ещё немного посмотрел на стол, потом спросил:

— А Серёга тогда почему этим не занимается?

— Потому что не хочет, — ответила Мила. — Это его выбор. Ему этой магии в жизни и так хватило.

Она вытащила из коробки старую связку шалфея и отложила в сторону.

— А мне нравится. Не так, как раньше. Но нравится. Травы, карты, мелкие ритуалы. Когда можно кому-то помочь, и всё.

Илья помолчал, потом усмехнулся:

— Маринка, наверное, до сих пор считает, что ты зря ушла из магазина.

— Разумеется, — сказала Мила. — Она уверена, что бизнес с двумя ведьмами пошёл бы куда лучше, чем с одной.

— Вообще-то...

— Даже не начинай, — перебила его Мила.

Он тихо рассмеялся и больше спорить не стал.

Со списком гостей они сели только в июле, в один из тёплых вечеров, когда уже не хотелось никуда ехать и можно было просто открыть окна на кухне, налить себе по бокалу вина и делать вид, что это не очередная организационная катастрофа.

У Ильи список рос быстро. Родители, друзья, кто-то с работы, пара старых знакомых из Петербурга, родственники, которых он, по словам Милы, сам видел раз в пять лет, но почему-то всё равно собирался звать.

У неё всё закончилось почти сразу.

— Всё? — спросил Илья, посмотрев в её лист.

— Всё, — сказала Мила.

Он ещё раз посмотрел.

— У тебя шесть человек.

— И?

— И больше никого?

Мила пожала плечом.

— Маринка с Серёгой, Наташка и Вика с мужьями. Всё.

Илья не стал спорить сразу. Только отложил ручку, немного помолчал и потом тихо спросил:

— А дочерей бабы Вали ты звать не хочешь?

Мила опустила глаза в лист.

— Думаешь, после всего они вообще захотят меня видеть? — сказала она не сразу. — Я виновата в её смерти, Илюш. Как бы ты это ни называл, для них это вряд ли выглядит иначе.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Ты не виновата в том, что тогда произошло.

Мила только криво усмехнулась.

— Для тебя, может быть.

— Не только для меня, — спокойно сказал Илья. — И что бы между вами ни было теперь, ты всё равно должна их позвать.

Она подняла на него глаза.

— Должна?

— Да, — кивнул он. — Потому что это их решение, приезжать или нет. Не твоё. И потому что ты им не чужая, Мил. Ты видела, как они росли. Это всё равно твоя семья.

Мила долго молчала, глядя в стол. Потом всё-таки взяла ручку и медленно приписала внизу ещё два имени.

Почерк вышел неровный.

Когда она отложила ручку, Илья ничего не сказал, только посмотрел на неё. Мила подняла глаза и слабо улыбнулась ему, уже без прежней колкости.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Потом они ещё долго сидели над этими списками, что-то вычёркивали, спорили, смеялись, в очередной раз приходили к выводу, что половину людей видеть не хочется, но, возможно, придётся. За окном темнело, внизу кто-то разговаривал слишком громко, вино давно закончилось, а список всё равно казался бесконечным.

И, наверное, именно в такие вечера Мила сильнее всего чувствовала, что её жизнь и правда изменилась. Не громко. Не резко. Просто теперь в ней были поездки в Петербург, чаты про свадьбу, коробки с травами в мастерской, списки гостей на кухонном столе и Илья напротив, который спорил с ней из-за двоюродной тёти так, будто это действительно было важно.

И, может быть, в тот момент это и правда было важно.

Глава 30

XXI век, 6 сентября 2025 года

Москва

Шестое сентября началось для Милы слишком рано.

Она проснулась ещё до будильника и несколько секунд просто лежала, не открывая глаз, пытаясь понять, почему сердце стучит так часто. Потом всё вспомнила и всё-таки улыбнулась. Сегодня была её свадьба.

В номере было тихо. За плотными шторами уже светлело, но солнце ещё не добралось до окон, и от этого комната казалась немного чужой, как будто она оказалась здесь случайно. Вечером Маринка до последнего крутилась рядом, болтала без остановки, проверяла платье, коробку с серьгами, фату, туфли, телефон, документы и заодно саму Милу на предмет внезапного желания сбежать. Потом всё-таки уехала домой, пообещав вернуться утром пораньше вместе с визажистом.

Илья ночевал у Серёги с Маринкой.

Это, конечно, была не её идея, а скорее Маринкина с Людмилой Леонидовной, которые неожиданно объединились и ещё за неделю до свадьбы решили, что невесту жених до регистрации видеть не должен. Илья сначала только посмотрел на всё это с таким видом, будто собирается спорить, но в итоге махнул рукой и сдался. Мила тогда посмеялась, а сейчас, лёжа одна в гостиничной тишине, вдруг поняла, что без него рядом ей странно.

Она села на кровати, накинула халат и подошла к окну. День обещал быть тёплым, светлым, тихим. Внизу уже шли люди, ехали машины, открывались двери кофеен, и от этой обычности ей стало чуть спокойнее. Мир не рушился. Никто не пытается ее убить. Ей не нужно никого искать. Просто наступило утро её свадьбы.

Через час в номер влетела Маринка. Именно влетела, по-другому это назвать было нельзя. С пакетом, с кофе, с телефоном, с каким-то списком в заметках и с тем лицом, по которому сразу было ясно: если что-то сейчас пойдёт не так, она сама лично всех убьёт.

— Доброе утро, невеста, — сказала она, ставя стаканы на стол. — Как ты?

Мила сидела в кресле у окна, поджав под себя ногу.

— Пока не знаю.

— Это нормально, — сразу отрезала Маринка. — Главное, чтобы ты не придумала себе ничего лишнего за эти полчаса в одиночестве.

— Поздно, — сказала Мила.

Маринка замерла.

— Что именно ты уже придумала?

Мила посмотрела на неё и, к собственному удивлению, ответила честно:

— Что, может быть, я всё испорчу.

Маринка нахмурилась, скорее от неожиданности, чем по-настоящему.

— Каким образом?

Мила пожала плечами.

— Да любым. Опоздаю. Споткнусь. Разревусь в загсе. Скажу что-нибудь не то. Или просто... — она запнулась и отвела взгляд. — Не знаю. Вдруг всё это слишком хорошо, чтобы пройти спокойно.

Маринка уже хотела что-то сказать, но Мила заговорила раньше, тише:

— Я ведь раньше никогда не выходила замуж по любви. Всегда зачем-то. Ради денег, положения, знаний, спокойствия, нужной семьи, нужного дома. А сейчас... — она слабо усмехнулась и покачала головой. — Я, кажется, просто забыла, как это страшно, когда идёшь замуж за человека, которого правда любишь.

Маринка молчала пару секунд, потом подошла ближе и села на край кровати.

— Мил, ты не на войну идёшь. Ты выходишь замуж за человека, который тебя любит больше жизни. Этого, вообще-то, уже должно хватить.

Мила слабо усмехнулась.

— Очень оптимистично.

— А я сегодня вообще идеальная подруга, — ответила Маринка. — Так что даже не начинай.

В этот момент в дверь постучали, и в номер вошли визажист и девушка с чемоданом для причёски. Дальше утро пошло быстрее.

Всё давно было решено: и макияж, и причёска, и украшения. Визажист только спокойно повторила то, что они заранее выбрали. Лёгкий тон, чуть подчеркнутые глаза, мягкий цвет губ. Ничего лишнего. Волосы Миле собрали в низкий пучок, оставив у лица несколько прядей, и закрепили тонкий венок из светлых цветов.

Когда дошло до платья, у Милы вдруг начали дрожать руки.

Оно было именно таким, каким Мила в итоге смогла себя в нём представить. Светлое, лёгкое, без лишней пышности. Прямой квадратный вырез, прозрачные рукава, тонкая вышивка по ткани, будто на неё осели мелкие цветы. В нём не было ничего кричащего, но, когда Мила надела его и встала перед зеркалом, у Маринки в глазах сразу что-то дрогнуло.

— Ну всё, — сказала она слишком бодро. — Теперь я точно разревусь в загсе.

Мила смотрела на себя в зеркало и тоже не сразу узнала. Не потому что стала какой-то другой. Просто впервые за очень долгое время она выглядела не как женщина, которой надо что-то пережить, кого-то обмануть или от чего-то спастись. А как невеста. Просто невеста.

— Красиво? — тихо спросила она.

Маринка посмотрела на неё так, будто хотела сказать сразу десять вещей, но в итоге только кивнула.

— Очень.

По дороге в загс Мила почти не говорила. Маринка сидела рядом, держала её за руку и то и дело проверяла телефон. Где-то там уже был Илья, уже съехались гости, уже начиналась вся эта новая жизнь, о которой они столько месяцев говорили по кускам, будто боялись спугнуть.

Когда машина остановилась, Мила вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Марин, — тихо сказала она.

— Что?

— Я сейчас, кажется, правда начну нервничать.

Маринка повернулась к ней.

— Так, — сказала она. — Смотри на меня. Ты любишь его?

— Да.

— Он любит тебя?

Мила усмехнулась.

— Да.

— Тогда всё. Остальное неважно.

Мила выдохнула, кивнула и всё-таки вышла из машины.

У загса уже стояли почти все. Серёга, родители Ильи, Наташка с Викой, ещё несколько человек. Илья был с ними.

Он увидел её почти сразу.

Сначала просто замолчал на полуслове, потом повернулся к ней всем корпусом и так и остался стоять, не сводя глаз. По его лицу Мила сразу всё поняла. И то, что он волновался не меньше неё. И то, что до конца не верил, что этот день вообще наступил. И то, что сейчас для него вокруг никого нет.

Она вышла из машины и медленно пошла к нему. Илья тоже шагнул вперёд, потом ещё, будто не мог ждать, пока она сама дойдёт до него до конца. Когда между ними осталось совсем немного, он остановился и тихо выдохнул:

— Мил...

Больше он сразу ничего не сказал. Просто смотрел.

Мила невольно улыбнулась, чувствуя, как от его взгляда у неё опять начинает стучать сердце.

— Что? — спросила она так же тихо.

Илья качнул головой, будто и сам не мог подобрать слова.

— Ничего. Просто... господи.

После этого он наклонился к ней, явно собираясь поцеловать, и тут же раздался голос Маринки:

— Эй-эй-эй. Даже не начинайте. Сначала загс.

Серёга на это только усмехнулся. Илья замер в паре сантиметров от Милы, посмотрел на Маринку так, будто сейчас всерьёз её придушит, но всё-таки остановился.

— Это жестоко, — сказал он, не отрывая взгляда от Милы.

— Потерпишь, — ответила Маринка.

Мила не выдержала и засмеялась. Илья тогда тоже усмехнулся, протянул ей руку и уже совсем тихо, только для неё, сказал:

— Пойдём, а то я сейчас вообще забуду, зачем мы сюда приехали.

Регистрация прошла как в тумане. Они вошли в светлый зал, встали рядом, выслушали женщину, которая говорила правильные, чуть чужие слова про создание семьи, взаимную любовь и общий путь. Мила почти ничего не запомнила из этой речи, только собственную руку в руке Ильи и то, как он в какой-то момент чуть сильнее сжал её пальцы.

Когда нужно было ставить подписи, Мила вдруг занервничала именно на этом моменте. Ручка в пальцах стала какой-то неудобной, ладонь чуть вспотела, и ей даже стало смешно. После всего, что было в её жизни, сейчас волноваться из-за собственной подписи казалось почти глупо.

Но Илья, заметив это, только чуть сжал её руку выше локтя, и этого хватило.

Потом были кольца.

Потом женский голос произнёс, что они теперь муж и жена.

На этих словах Маринка всё-таки расплакалась уже по-настоящему. Людмила Леонидовна тоже потянулась за салфеткой. Отец Ильи стоял спокойно, но улыбка у него была такая, что Миле стало очень тепло. Серёга держался лучше всех, но видно было, что он рад за своих друзей.

Илья повернулся к Миле первым. Несколько секунд просто смотрел, будто до сих пор не мог поверить, что дождался. Потом улыбнулся так, что у неё сразу сжалось сердце.

— Ну вот, — тихо сказал он. — Теперь официально.

Мила улыбнулась в ответ.

— Наконец-то, да?

Он фыркнул, обнял её и поцеловал уже по-настоящему, под аплодисменты, слёзы и Маринкино совершенно бессовестное:

— Наконец-то.

Глава 31

XXI век, 6 сентября 2025 года

Москва

Из загса они ехали вместе, устроившись на заднем сиденье и впервые за весь день оказавшись в тишине, в которой от них ничего не требовалось. Не нужно было смотреть в камеру, слушать регистратора, улыбаться, останавливаться в нужном месте. Можно было просто сидеть рядом.

Илья держал Милу за руку, время от времени поглаживая большим пальцем её ладонь. Мила то смотрела в окно, то опускала взгляд на кольцо. Оно ощущалось непривычно. Когда-то она уже носила кольца, и не одно, но это было первым, которое казалось по-настоящему своим.

Заметив, куда она смотрит, Илья чуть сильнее сжал её пальцы.

— Что? — тихо спросил он.

Мила повернулась к нему и едва заметно улыбнулась.

— Привыкаю.

Он понял без лишних слов, наклонился ближе и, не убирая руки, тихо сказал:

— Тебе очень идёт.

Мила усмехнулась, снова посмотрев на кольцо.

— Кольцо?

— Нет. Всё это, — ответил он.

Она ничего не сказала, только чуть качнула головой и снова посмотрела в окно, чтобы не улыбнуться слишком заметно.

Когда машина остановилась, Илья вышел первым, обошёл её и подал Миле руку. Она выбралась наружу, придерживая подол, и он сразу взял её ладонь в свою, уже не отпуская. Так, держась за руки, они и поднялись на веранду.

Миле она понравилась сразу. Светлая, открытая, вся в зелени, с белыми скатертями, цветами в низких вазах и большими окнами, за которыми виднелась вода. Воздух был тёплый, но не душный, и от реки тянуло прохладой. Всё выглядело спокойно, красиво и без лишнего старания произвести впечатление. Не банкетный зал, где от одного вида хочется сесть ровнее и говорить потише, а место, в котором можно было расслабиться и просто прожить этот день.

Гостей было немного, человек двадцать, и от этого сразу становилось легче. Никто не терялся, не скучал, не болтался по углам. Все были свои. Наташка с Викой уже сидели за столом с мужьями, нарядные, довольные и явно готовые ещё неделю вспоминать этот день по минутам. Людмила Леонидовна была в светлом костюме и серьгах, которые, как Мила уже успела заметить, надевались только по большим поводам. Отец Ильи, спокойный как всегда, стоял рядом с ней, держа бокал и о чём-то негромко разговаривая с Серёгой.

Серёга был в тёмном костюме и белой рубашке, непривычно собранный, но очень на месте. Рядом с ним стояла Маринка в свободном пыльно-розовом платье, и живот у неё уже был заметен. Не так, чтобы сразу бросался в глаза, но достаточно, чтобы платье сидело по-другому. Серёга, не делая из этого ничего особенного, всё время был рядом. Подвинул ей стул, как только они подошли к столу, налил воды раньше, чем она сама успела потянуться к графину, придержал за локоть, когда Маринка встала. Маринка, конечно, позволяла себе ворчать, но было видно, что ей это нравится.

— Серёж, я не беспомощная, — пробормотала она, когда он в очередной раз подвинул к ней тарелку поближе.

— Я знаю, — спокойно сказал он.

— Тогда зачем ты ведёшь себя так, будто я сейчас упаду в обморок?

Серёга бросил на неё быстрый взгляд, потом кивнул на еду.

— Потому что ты с утра нормально не поела. Ешь.

Маринка фыркнула, но вилку взяла. Мила, услышав это, переглянулась с Ильёй, и они оба невольно улыбнулись.

Праздник начался очень легко. Люди просто рассаживались, тянулись к бокалам, говорили друг с другом, поздравляли их по очереди, обнимали, смеялись. Мила с Ильёй принимали эти поздравления спокойно, как что-то, чего они ждали давно и теперь наконец получили. Их постоянно кто-то трогал за руки, целовал в щёки, желал счастья, а между этим они всё равно умудрялись искать друг друга взглядом и каждый раз находить.

Миле казалось, что никто не видит, как они то и дело снова берутся за руки под столом. Но, конечно, видели все. Видели и то, как она иногда, забывшись, клала голову Илье на плечо, а он, не прерывая разговора, поворачивался и легко целовал её в макушку. Видели, как он поправлял ей на запястье браслет, который всё время норовил зацепиться за рукав. Как она наклонялась к нему слишком близко, когда хотела сказать что-то совсем простое, не потому что иначе не слышно, а просто потому что ей хотелось быть ближе.

Людмила Леонидовна подняла бокал одной из первых. Сначала держалась очень уверенно, но на середине всё-таки сбилась, коротко выдохнула и улыбнулась сама себе, явно понимая, что скрыть слезы уже не выйдет.

— Я, наверное, скажу только одно, — сказала она. — Я давно не видела Илью таким. И за это, Мила, тебе отдельное спасибо. А вам обоим... счастья. И, раз уж сегодня можно всё говорить прямо, жду внуков.

На этих словах за столом сразу рассмеялись. Илья прикрыл глаза рукой.

— Мам.

— А что мам? — тут же отозвалась она, уже совсем расслабившись. — Я же не дату спросила.

Маринка захохотала первой, и напряжение окончательно ушло.

Позже встала она сама. Подняла бокал, посмотрела на Милу, потом на Илью и честно сказала:

— Я вообще-то готовила речь. Но пока мы ехали из загса, я её благополучно забыла, поэтому скажу как есть. Я очень рада, что наконец-то гуляю на вашей свадьбе. И очень рада, что вы нашли друг друга. Я помню Милу до встречи с Ильёй, и... — тут она выразительно посмотрела на него, — ну, честно говоря, ей нужен был такой, как ты.

За столом сразу засмеялись. Илья, не отпуская руки Милы, только опустил голову, будто решил это пережить молча.

— Да не дуйся ты, — сказала Маринка. — Это комплимент. Просто вы и правда очень друг другу нужны. И мне всегда казалось, что такие вещи не случаются просто так. Так что либо вы родственные души, либо судьба всё-таки существует. В любом случае я за вас страшно рада.

Она села, и почти сразу поднялся Серёга. Бокал он держал небрежно, но, когда заговорил, голос у него был серьёзный.

— Я, наверное, присоединюсь к жене, — сказал он. — И добавлю только одно. Илья без Милы тоже был... не совсем цельный.

Мила, слушая его, только опустила глаза в бокал, улыбаясь так, что скрыть это всё равно не получалось. Илья сидел рядом, положив ладонь на спинку её стула, и смотрел на Серёгу с тем коротким, понятным только им обоим выражением, в котором было и спасибо, и усмешка, и что-то ещё, более старое, уже давно не требовавшее слов.

После этого разговоры за столом пошли свободнее. Официанты, двигаясь почти бесшумно, начали менять тарелки, подали горячее, снова наполнили бокалы. За окнами медленно плыл светлый сентябрьский день, уже склоняясь к вечеру, и вода за стеклом всё время жила своей отдельной жизнью, вспыхивая бликами всякий раз, когда кто-то поворачивал голову в ту сторону. Веранда, стоявшая над набережной, будто сама собирала всё хорошее, что было в этом дне: тёплый воздух, зелень, белые скатерти, цветы, свет, негромкую музыку и людей, которые действительно были рады сидеть здесь именно этим составом.

Маринка, заметно расслабившись после своего тоста, откинулась на спинку стула, положив ладонь на живот, и слушала, как Наташка с Викой вспоминают Милу ещё совсем другую: резкую, вечно занятую, вечно куда-то спешащую, такую, к которой, по словам Наташки, иногда страшно было лишний раз лезть с глупым вопросом.

— Потому что ты всё время смотрела так, будто мы тебя от важнейших дел отрываем, — сказала Вика, смеясь.

— А вы и отрывали, — невозмутимо ответила Мила.

— Вот. Я же говорю.

— Я, если честно, до сих пор смотрю на тебя и не верю, что ты всё-таки вышла замуж, — сказала Вика. — Не потому что это странно. Просто ты раньше всегда была такая, будто тебе никто особенно и не нужен.

Мила усмехнулась.

— Очень мило.

— Это комплимент, — сразу сказала Вика. — Потому что теперь видно, что нужен. И что ты рядом с ним совсем другая.

Илья, сидевший рядом, только усмехнулся и сказал:

— Спасибо, девочки. Очень поддержали.

Мила повернулась к нему и посмотрела несколько секунд, потом не выдержала и тихо рассмеялась.

Праздник собирался не из красивых жестов, не из правильной программы, а из мелочей, которые и делали его живым. Из того, как Людмила Леонидовна, забыв про нарядный вид, подливала мужу в бокал воду и попутно следила, чтобы Маринка всё-таки ела. Из того, как Серёга, делая вид, что слушает Вику, всё равно одним глазом косился, удобно ли Маринке сидеть. Из того, как Илья, не отдавая себе отчёта, всё время касался Милы рукой: то пальцев, то запястья, то локтя. Из того, как сама Мила иногда поворачивалась к нему слишком близко, чтобы сказать какую-нибудь ерунду, и он, слушая её, сразу улыбался, даже ещё не поняв, что именно она сказала.

Торт пока стоял в стороне, накрытый стеклянным колпаком, и на него все поглядывали с тем любопытством, с каким взрослые люди всегда смотрят на красивую еду, даже если делают вид, что им всё равно. У кого-то в тарелке остывал судак, кто-то спорил о вине, кто-то пытался незаметно сфотографировать молодых, будто они не замечают.

Мила сидела, оглядывая всё это, и чувствовала странную лёгкость. День шёл именно так, как ей хотелось бы, если бы она вообще когда-нибудь решилась заранее чего-то хотеть. Без накладок, без истерик, без ощущения, что сейчас непременно что-то сорвется. Просто люди, которых она любила. Просто Илья рядом. Просто тёплый вечер, подступавший медленно и мягко, не ломая, а дополняя этот день.

Музыка всё это время играла негромко, размываясь где-то между голосами и смехом. Потом Илья поднялся, обошёл стол и, остановившись рядом с Милой, протянул ей руку.

— Потанцуешь со мной?

Она вложила свои пальцы в его ладонь и встала.

Поначалу Мила ещё чувствовала на себе чужие взгляды, потом перестала. Илья был слишком близко. Она видела его лицо почти совсем рядом, тень от ресниц, чуть сбившийся локон у виска, едва заметную улыбку, которой он, кажется, даже сам не замечал.

— Ты устала? — тихо спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного, — призналась Мила.

— Тогда я тебя сейчас украду и спрячу где-нибудь на десять минут.

— И тебя самого Маринка потом найдёт первой.

— Это правда, — сказал Илья, и она почувствовала, как он улыбнулся.

Покачиваясь в такт музыке, Мила вдруг положила голову ему на плечо. Совсем ненадолго, просто потому что ей так хотелось. Илья сразу повернул голову и коснулся губами её макушки, мимоходом, почти привычно. За столом это, конечно, заметили. Наташка, поймав взгляд Вики, только беззвучно расплылась в улыбке, а Людмила Леонидовна, сидевшая чуть поодаль, сделала вид, что поправляет салфетку.

Когда мелодия закончилась и следующая началась без паузы, к ним подошёл отец Ильи.

— Можно мне один танец с невестой? — спросил он, улыбаясь.

Илья, неохотно, но всё же отпуская её, сразу кивнул.

— Конечно.

Мила вложила руку в ладонь его отца, и тот повёл её очень спокойно, уверенно, без неловкости. Он вообще двигался так, будто никогда не считал себя человеком, который не умеет танцевать, и от этого рядом с ним стало удивительно легко. Не надо было думать, куда наступить, как держать спину, как улыбаться. Можно было просто быть в этом моменте.

Некоторое время они танцевали молча. Потом он сказал, не глядя на неё прямо, а скорее всматриваясь куда-то поверх её плеча:

— Люда рассказала мне про твоих родителей.

Мила чуть напряглась.

— Я не всё знаю, конечно, — продолжил он. — И не стану делать вид, что понимаю это до конца. Но я очень надеюсь, что наша семья сможет хотя бы немного восполнить то, чего у тебя не было. Хотя бы начиная с этого танца.

На секунду Мила вообще не нашла, что ответить. Просто смотрела на него, чувствуя, как в груди становится теснее.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Правда.

Когда танец закончился, Мила не сразу отпустила руку отца Ильи.

Он, чуть улыбнувшись, сам мягко сжал её пальцы на прощание и подвёл обратно к столам. Илья уже ждал рядом. Смотрел спокойно, но по глазам было видно, что всё это время следил за ними и, кажется, понял куда больше, чем ему сказали вслух.

Мила только подняла на него взгляд, и он сразу наклонился, легко коснувшись губами её виска.

Глава 32

XXI век, 6 сентября 2025 года

Москва

За столом стало совсем по-домашнему. Кто-то уже пересел ближе, кто-то смеялся над какой-то старой историей, Наташка с Викой опять что-то горячо обсуждали, показывая друг другу фотографии в телефоне, Людмила Леонидовна слушала Маринку и время от времени кивала с таким серьёзным видом, будто речь шла о государственном вопросе, а не о том, какой торт оказался удачнее, чем она ожидала.

Музыка всё так же играла негромко, не мешая разговорам. Кто-то из гостей уже снова вышел потанцевать, и Илья, поймав взгляд Маринки, вдруг протянул ей руку.

— Пойдем, — сказал он. — А то ты весь вечер только командуешь.

Маринка фыркнула.

— Я вообще-то отдыхаю.

— Это не похоже на отдых.

— Ладно, — сдалась она, поднимаясь. — Только если твоя жена не будет ревновать.

Мила только усмехнулась и махнула рукой.

— Забирай.

Илья повёл Маринку осторожно, просто бережно. Ладонь у нее на спине держал легко, внимательно, как человек, прекрасно помнящий, что перед ним не просто подруга, а беременная подруга, которая, впрочем, ни за что не даст сделать из себя хрустальную вазу. Маринка что-то ему говорила, смеясь, Илья отвечал, наклонившись к ней ближе, и со стороны они оба выглядели так естественно.

Мила, глядя на них, невольно улыбнулась. Потом перевела взгляд на Серёгу.

Он стоял чуть в стороне, у самого края веранды, держа в руке бокал и глядя куда-то поверх воды. Просто немного в стороне, как он всегда и делал, когда вокруг становилось слишком много людей, света и разговоров. Вечерний воздух шевелил листья в кадках, доносил запах воды и ещё тёплого дерева, а за его плечом уже начинал темнеть город.

Мила посмотрела на него несколько секунд, потом, поставив бокал на стол, пошла к нему.

Серега заметил её ещё до того, как она подошла. Когда Мила встала рядом, он повернулся к ней, чуть ухмыльнулся и спросил:

— Что, сбежала от мужа?

Мила усмехнулась.

— На две минуты.

Он кивнул, принимая такой срок как допустимый.

Несколько секунд они молчали. С веранды доносились смех Маринки, звон бокалов, обрывки чужих разговоров, музыка, становившаяся то громче, то тише. Опершись ладонями о перила, Мила смотрела вперёд и с неожиданной ясностью понимала, что рядом с Серёгой ей теперь спокойно. Всё, что когда-то стояло между ними, давно сдвинулось, осело, потеряло прежнюю остроту.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она.

Серёга повернулся к ней и чуть улыбнулся.

— То есть с моей женой ты думаешь, у меня был выбор?

Мила фыркнула, и он тихо засмеялся вместе с ней.

— Ну мало ли, — сказала она. — Вдруг ты бы всё-таки попытался отбиться.

— От Маринки? — Серёга покачал головой. — Я не самоубийца.

Они оба ещё раз усмехнулись, и Мила вдруг особенно ясно почувствовала, как сильно всё изменилось. Когда-то они могли стоять рядом, только сражаясь друг с другом или готовясь к очередной беде. Теперь стояли на её свадьбе, перебрасываясь спокойными, почти ленивыми репликами и не ожидая удара ни от жизни, ни друг от друга.

Помолчав, она спросила:

— Ну и как это?

— Что именно?

— Жениться на любимой женщине. И ждать ребёнка.

Серёга не ответил сразу. Сначала посмотрел через плечо туда, где Маринка уже снова села за стол и что-то говорила Илье, размахивая рукой, потом перевёл взгляд обратно на воду.

— Это лучшее, что вообще может быть в жизни, — сказал он наконец.

Мила повернулась к нему.

— Серьёзно?

Он кивнул.

— Серьёзно. Всё остальное никуда не девается, но как-то сразу уходит на второй план. Ты просто в какой-то момент понимаешь, что вот это и есть главное.

Сказано это было спокойно, почти буднично, и именно поэтому Мила сразу ему поверила.

— Ты скоро это узнаешь, — добавил он, покосившись на неё.

Мила усмехнулась.

— Ты сейчас говоришь как человек, который уже всё за меня решил.

— Я? Никогда, — сказал Серёга. — Я просто наблюдательный.

Она только покачала головой и отвела взгляд. Постояв ещё немного молча, Серёга спросил:

— А тебе как?

— Что?

— Быть смертной.

Мила хотела ответить сразу, но неожиданно для себя задумалась.

— Да я пока, если честно, не особо поняла разницу, — сказала она. — Ну кроме...

И осеклась. Серёга, покосившись на неё, ухмыльнулся.

— Ну да. Подожди, пока заболеешь. Вот там веселье начнётся.

Мила сразу повернулась к нему.

— Я болела. И не раз. Тут ничего нового. Я, если мне не изменяет память, пару раз умирала от чумы. Или от оспы. Уже не вспомню.

На этот раз Серёга засмеялся уже открыто.

— Нет, Мила. Болеть смертным — совершенно другое удовольствие.

Она тоже не выдержала и усмехнулась.

— Спасибо. Успокоил.

— Всегда пожалуйста.

Сделав глоток вина, он уже тише добавил:

— Хотя, если честно, думаю, ты поймёшь разницу не на болезни.

— А на чём?

Серега пожал плечами.

— На времени. Когда начнешь чувствовать, что оно теперь идёт как у всех.

Мила задумалась. Эта мысль отозвалась в ней сильнее, чем шутка про болезни, не страхом даже, а чем-то новым, ещё не до конца понятным.

— Может быть, — тихо сказала она.

Помолчав, Серёга спросил:

— А по силе скучаешь?

Мила покачала головой почти сразу.

— Нет.

Он посмотрел на неё внимательнее, проверяя, не врёт ли, но она не врала.

— Правда нет? — всё-таки уточнил он.

Мила чуть повернула голову туда, где Илья с Маринкой сидели после танца. Маринка что-то говорила, смеясь, придерживая живот ладонью, Илья слушал её, наклонившись ближе, а потом поднял глаза и сразу нашёл взглядом Милу.

— Нет, — тихо сказала она. — Он моя сила.

Серёга проследил за её взглядом, потом снова посмотрел на неё. Несколько секунд он молчал, и в этом молчании Мила вдруг услышала всё то, чего он не сказал. Что они оба слишком хорошо знали, что это такое, жить с чужой мощью внутри. Носить её годами, привыкнуть к ней как к части себя, не заметив даже, как она подменяет всё остальное. Быть, наверное, самыми сильными на земле и при этом самыми несвободными.

И всё это в итоге привело их сюда. Его к Маринке. Её к Илье. К двум обычным смертным людям, рядом с которыми вся та древняя сила вдруг перестала что-то значить.

Серёга коротко ухмыльнулся. Без насмешки, почти тепло.

— Понимаю, — сказал он.

И оттого, как просто он это произнёс, Миле вдруг стало легко.

Они ещё немного постояли рядом молча, слушая шум воды, музыку со стороны столов и голоса гостей. Всё, что когда-то стояло между ними, никуда не делось, но наконец заняло своё место. Слишком многое они делили, слишком долго были связаны одной силой, одной историей, одной бедой, чтобы остаться друг другу чужими.

— Я болела за вашу пару.

Голос раздался за их спинами так неожиданно, что оба одновременно обернулись.

Женщина стояла в нескольких шагах от них, будто появилась там не только что, а стояла давно, просто они её не замечали. Высокая, темноволосая, с острыми, будто вырезанными чертами лица, она на секунду показалась Миле знакомой. В тёмном платье, с насмешливо приподнятым углом губ и слишком спокойным взглядом для человека, возникшего на чужой свадьбе без приглашения.

Серёга первым нахмурился.

— Вы кто?

Женщина посмотрела на него и усмехнулась.

— Значит, как десять лет жить в моём доме, так ты первый. А как узнать меня, так последний.

Мила и Серёга переглянулись. Напряжение поднялось между ними так быстро, что обоим, кажется, хватило одного только этого «в моём доме», чтобы всё стало на свои места.

— Я вообще пришла вас поблагодарить, — продолжила женщина, переводя взгляд с одного на другого. — За то, что вы наконец закончили эту историю.

Мила смотрела на неё в упор, не двигаясь.

— Знаешь что, — сказала она очень тихо, — иди-ка ты на...

Серёга резко повернул к ней голову, явно не ожидая от неё такого потока брани. Но сама женщина только коротко усмехнулась.

— Да, понимаю. Реакция справедливая.

— Тогда чего пришла? — спросил Серёга уже жёстче.

Она помолчала, потом чуть повела плечом.

— Наверное, закрыть и свой счёт тоже. После того как я разделила силу, боги не дали мне спокойно умереть. Привязали к ней. К самой силе. Вы прожили с ней тысячу лет. Я рядом с ней прожила больше. Ходила за вами, за другими носителями до вас, смотрела, ждала, вмешивалась, когда могла, молчала, когда не могла. Это, поверь мне, тоже не подарок.

Мила смотрела на неё молча, не отводя глаз.

— Ты сама всё начала, — сказала она.

— Я и не рассчитываю на жалость, — ответила та. — И на прощение тоже.

— Я повторю вопрос, — сказал Серёга, глядя на неё в упор. — Что тебе нужно? Зачем ты пришла?

Женщина помолчала, чуть поведя плечом.

— Сказать спасибо, — ответила она. — И посмотреть на вас обоих в конце этой истории. На то, какими вы стали. Дошли до конца и всё-таки не перегрызли друг другу глотки.

Она наклонила голову, задержав на них взгляд, и добавила уже с лёгкой насмешкой:

— Хотя, признаюсь, я ставила не только на это.

Мила медленно нахмурилась.

— В смысле?

Улыбнувшись шире, женщина ответила почти весело:

— Я болела за вашу пару. Правда. Ты, — она посмотрела на Серёгу, — мог взять её ещё несколько сотен лет назад. Как и ты его, — добавила она, повернувшись к Миле. — Я знала, что любовь в этой истории победит. Просто ставила на любовь между вами.

Серёга побледнел от злости. Мила, наоборот, вспыхнула, слишком хорошо поняв, на что именно та намекает.

И тут женщина вдруг рассмеялась — заливисто, легко, так, словно их жизни и правда были для нее долгой, затянувшейся шуткой. Отсмеявшись, она качнула головой.

— Тысячу лет, а вы так и не поменялись. Один ищет глазами оружие, другая машинально собирает магию, которой больше нет. А вместе вы вообще были бы непобедимы.

Мила и сама уже почувствовала, что пальцы у неё сжались, будто в них по привычке должна была собраться сила. Серёга, не двигаясь, смотрел по сторонам с тем холодным вниманием, с каким когда-то искал угрозу.

Женщина, заметив это, довольно прищурилась.

— Вот видите? Я не ошибалась. Вы всегда казались мне идеальной парой. Сколько раз я помогала вам встретится, надеясь, что на этом пути между вами наконец затеплится что-то другое. Сколько раз думала: вот сейчас. Вот ещё немного. Но нет. Ваши вторые половины, выходит, были созданы вами самими. Судьба всё-таки занятная штука.

— Господи, ты больная, — выдохнул Серёга.

Первая ведьма перевела на него взгляд.

— Почему? Потому что я считала, что вы подходите друг другу? Или потому что, пройдя с вами этот путь, не захотела оставаться просто тенью? — Она усмехнулась, но уже без прежней лёгкости. — Вы даже не представляете, что это такое — жить призраком. Ходить рядом, видеть всё и не мочь говорить ни с кем, кроме вас.

— Мы очень хорошо представляем, — тихо сказала Мила, делая шаг вперёд. — Благодаря тебе.

Женщина замолчала. Мила смотрела на неё, уже не отводя глаз.

— Что мешало тебе тогда, когда он жил у тебя, сказать ему всё прямо? — спросила она. — Что мешало рассказать мне, что нужно сделать? Ничего. Вообще ничего. Только твоя жажда игры. Жажда смотреть, как люди бьются, ошибаются, ломаются, а ты стоишь рядом и думаешь, что у тебя есть власть над их судьбами.

Первая ведьма чуть выпрямилась, собираясь что-то сказать, но Мила её перебила.

— Ты протащила нас через ад. Через ад, на который мы подписались за тебя. А теперь пришла на мою свадьбу рассказывать, что тебе не нравится, как всё закончилось?

Женщина открыла рот.

— Пошла ты, — сказала Мила, глядя на неё в упор. — Ты думаешь, что помогала нам тысячу лет? Я отдала своего сына ради того, чтобы исправить то, что ты сделала. Ты учила меня только с одной целью — чтобы я заключила эту сделку. Тогда я, может быть, была молода и наивна и не понимала этого. Но сейчас понимаю.

Первая ведьма смотрела на неё молча, уже не улыбаясь, и Мила, увидев это, только сильнее распрямилась.

— И, может быть, его половина считалась злой только потому, что ты отравляла её своим присутствием гораздо дольше, чем мою, — сказала она, кивнув в сторону Серёги. — Так что да. Пошла ты. Выметайся с моей свадьбы, пока я тебя отсюда не вышвырнула. И мне для этого магия не понадобится.

Первая ведьма молчала несколько секунд, глядя на Милу так, будто не ожидала услышать это именно в таком виде. Потом чуть прищурилась.

— Вы не понимаете, — начала говорить женщина,но Серега ее перебил:

— Нет, — сказал он спокойно. — Мы понимаем. Мы понимаем, что ты не захотела брать ответственность за то, что сделала. Выпустила в мир силу, а потом больше тысячи лет потратила на то, чтобы убедить себя, что это судьба.

Женщина резко перевела взгляд на него.

Серёга смотрел на неё в упор, уже без усмешки, и от этого в его лице сразу проступило что-то старое, очень знакомое. То, что у Милы всегда ассоциировалось с ним прежним. Не злость даже. Холодная собранность человека, который больше не спорит и не собирается слушать.

— Уходи, — сказал он. — И не возвращайся.

На этот раз первая ведьма не ответила сразу. Было видно, что слова Серёги попали туда, куда она не ожидала. Лицо у неё не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то резкое, почти злое. На секунду она вообще замерла, словно не понимая, как именно ей теперь держаться с ними обоими.

И тогда Серёга шагнул чуть ближе.

— Уходи, — повторил он уже тише, но так, что у Милы по спине прошёл холод. — Потому что я знаю твоё имя. Твоё настоящее имя. И я его скажу ей.

Он чуть кивнул в сторону Милы.

Женщина побледнела так быстро, что это было заметно даже в вечернем свете. Несколько секунд она смотрела на него молча. Потом перевела взгляд на Милу, словно проверяя, понял ли кто-то ещё, что именно сейчас произошло.

Но Мила тоже ничего не сказала. Только смотрела на неё так, что этого оказалось достаточно.

Первая ведьма медленно выпрямилась, сжала губы и, так и не ответив, развернулась. Ушла она быстро, почти бесшумно, не оглядываясь, только тёмная фигура мелькнула между кадками с зеленью, светом ламп и чужими спинами, а потом исчезла совсем.

Несколько секунд Мила и Серёга стояли молча, глядя туда, где она только что была. Потом Серёга выдохнул и повернулся к ней. Мила ничего не спросила. Да и не нужно было.

Они просто переглянулись, коротко, понимая друг друга без слов, и пошли обратно. Серёга к Маринке. Мила к Илье. Туда, где были их люди, их вечер и их жизнь, в которую этой женщине больше не было хода.

Глава 33

XXI век, октябрь - декабрь 2025 года

Москва

Через месяц после свадьбы они всё-таки уехали в медовый месяц.

Место выбрал Илья. Увидев однажды вечером на его ноутбуке фотографии Алтая, Мила спорить не стала. Сидя за кухонным столом, он открыл сразу несколько вкладок, читал отзывы, рассматривал номера, сад, реку, вчитывался в маршрут, в детали, в мелочи, на которые она сама вряд ли обратила бы внимание. Ей, если честно, было всё равно, куда именно они поедут. После сентября, после свадьбы, после этой длинной, тёплой, утомительной радости ей хотелось только одного: нескольких дней рядом с ним, без гостей, без звонков, без бесконечных разговоров о платье, списках, ресторане и чужих ожиданиях.

Они улетели в конце первой октябрьской недели. Москва к тому времени уже сырела, серела, медленно входя в позднюю осень, а на Алтае сезон ещё не закончился, просто стал тише. И Миле это сразу понравилось. Меньше людей, больше тишины, меньше движения вокруг, меньше поводов куда-то спешить.

Дорога утомила её сильнее, чем она ожидала. Самолёт, машина, незнакомый воздух, другая вода. Но именно тишина подействовала первой. Когда они добрались до Элекмонара и свернули туда, где между деревьями уже начинали мелькать дорожки, мостики и домики, Мила, до этого почти всю дорогу молчавшая и смотревшая в окно, вдруг поняла, что впервые за долгое время никуда не спешит даже внутри.

«Сад пионов» оказался именно тем местом, которое Илья и должен был выбрать. Войдя на территорию, Мила почти сразу это поняла. Вокруг было много воздуха, воды и зелени. Дорожки уходили в сад, за деревьями светились окна гостиницы, неподалёку шумела река, и всё вокруг располагало не к тому, чтобы впечатляться, а к тому, чтобы выдохнуть.

Растянувшись вдоль реки, это место было устроено очень внимательно, но без показной вылизанности. Деревья, дорожки, перила мостиков, мокрая после дождя земля, запах трав, холодноватый воздух, уже пахнущий осенью. Пионы, конечно, к октябрю давно отошли, но сад от этого не казался пустым. Наоборот, всё в нём выглядело дожившим до спокойной, зрелой полноты: хвойные, кустарники, вода, деревянные конструкции, камень, террасы. Отсутствие цветов не портило это место, а делало его только естественнее. Оглядевшись, Мила сразу подумала, что Илья выбрал не романтический отель с красивым видом, а пространство, в котором ей самой было бы хорошо жить хоть неделю, хоть месяц.

Номер у них был с окнами на воду. Разобрав вещи и толком не отдохнув после дороги, они всё равно пошли гулять. Идя рядом с Ильёй по деревянным дорожкам, Мила смотрела на сад, на деревья, уже тронутые осенью, на свет, ложившийся на воду, и думала о том, как странно меняется человек, получив наконец право ни за что не бороться. На Алтае это ощущение стало особенно заметным. Не нужно было никого убеждать, никуда спешить, ничего решать. Впервые за долгое время она не думала о следующем шаге, не прокручивала в голове запасные варианты, не прислушивалась к миру в ожидании подвоха. Просто шла рядом с ним, слушая воду, чувствуя, как под подошвами пружинит дорожка, как холодеют пальцы от речного ветра и как Илья, не говоря ни слова, время от времени сильнее сжимает её руку.

На Алтае он вообще говорил меньше, чем в Москве. Мила замечала это по мелочам: по тому, как он поднимал голову, разглядывая горы и деревья; по тому, как замедлял шаг, читая указатели; по тому, как спокойно выбирал им ужин в ресторане, не торопясь и не отвлекаясь. Смешнее всего было то, что именно он, человек до костей городской, вписался в это пространство почти сразу. Сначала Мила ждала, что ему станет скучно, что на третий день он начнёт искать интернет, новости, хоть какой-то повод вынырнуть обратно в привычную суету. Но Илья её удивил. Он с удовольствием водил её по дорожкам, читал про растения, подолгу стоял у реки, молча глядя на воду, и выглядел там удивительно уместно.

Днём они много гуляли. Иногда Илья брал велосипеды, хотя чаще всё-таки они ходили пешком. На территории можно было найти и баню, и экскурсии, и прочие занятия, но обоих больше всего устроила возможность ничего не планировать. Вставать поздно. Долго пить кофе. Идти к реке. Замерзнув, возвращаться. Сидеть у окна. Снова уходить гулять. Мила, привыкшая жить так, словно покой нужно заслужить или отвоевать, первое время даже чувствовала неловкость от такого распорядка. Потом перестала. Алтай, сад, река, пустеющие к осени дорожки, мокрая древесина и тишина очень быстро отучили её считать бездельем то, что на самом деле было отдыхом.

По вечерам, возвращаясь в номер и оставаясь наконец совсем одни, они уже не были теми, кто когда-то встретился в аудитории и сначала присматривался, настораживался, примерял друг друга к своей жизни. Не были и теми, кто учился любить осторожно, всё время оглядываясь на то, что может случиться дальше. За эти годы они стали спокойнее, ближе, мягче друг к другу. На третий день Мила поймала себя на простой мысли, по своей обычности почти смешной: им больше не нужно было никуда возвращаться друг к другу.

Лежа ночью в тишине, слыша только реку и ветер, они говорили о вещах, на которые раньше не хватало ни сил, ни времени. О доме. О том, где будет кухня, если они всё-таки купят участок. О том, что Илья не даст ей засадить весь сад всем подряд без плана. О том, что ей всё равно нужна яблоня. О будущем, о котором теперь можно было говорить спокойно, не ожидая от него подвоха.

Вернувшись в Москву, они уже не оставили этот разговор там, на Алтае, среди реки, сада и пустых октябрьских дорожек. Тема дома, до этого всплывающая время от времени и так же легко уходившая, осталась с ними всерьез.

По вечерам Мила садилась со своим ноутбуком и смотрела застройщиков, участки в коттеджных поселках, компании, строившие дома с нуля. Илья, наоборот, упрямо искал места с историей: старые участки, деревни, дома под снос, землю, на которой до них уже кто-то жил. Из-за этого они сначала спорили почти каждый вечер. Мила не понимала, зачем ей чужой дом, даже если от него останется один фундамент. Илья не понимал, зачем платить за одинаковый посёлок с воротами, охраной и соседями, которых тебе уже выбрали.

В какой-то момент, устав спорить, они просто сели и впервые нормально проговорили, чего каждый из них хочет.

Илье нужен был дом не дальше часа от Москвы. Ездить на работу по несколько часов в одну сторону он не собирался. Ещё ему было важно, чтобы всё не вышло так, что Мила просто купит им новую жизнь, а он будет стоять рядом и изображать участие. Он сразу сказал, что хочет вкладываться наравне, насколько сможет, и что дом должен быть общим не только по словам и документам.

У Милы запросы были другими. Ей хотелось земли. Много. В идеале не меньше пятидесяти соток, чтобы никто не жил у неё на голове, чтобы хватило места и под дом, и под сад, и под всё остальное, что она ещё придумает через несколько лет. Дом она хотела строить с нуля. Не переделывать чужое, не встраиваться в уже готовое, не жить в стенах, где до неё всё давно было решено.

В итоге договорились не сразу, но договорились. Искать участок на двадцать или тридцать соток, не дальше часа от Москвы, строить дом с нуля, но не в коттеджном посёлке, а в деревне или в старом месте, где есть ощущение земли, а не просто нарезанные квадраты с одинаковыми заборами. И платить пополам.

После этого дело и правда пошло легче. У каждого появилась своя часть этого будущего, и дальше они уже не тянули всё в разные стороны, а выбирали вместе.

Единственным вопросом, в который они упирались дольше всего, оставалась Знаменка.

С домом всё постепенно стало понятнее. Участок они в итоге нашли быстро, быстрее, чем сами ожидали. В старой деревне, в сорока минутах езды от Москвы. Съездили туда сначала один раз, потом второй, а потом просто купили. Земли было меньше, чем Миле хотелось вначале, но всё равно достаточно, чтобы не чувствовать себя зажатой. Дом решили строить с нуля.

Сам участок выглядел не особенно приветливо. Земля неровная, у края стоял старый сарай, покосившийся и уже бесполезный, вдоль забора тянулись заросли, а всё место, давно жившее без хозяев, производило впечатление чего-то брошенного и забытого. И всё же Миле он понравился сразу. Старое, оставшееся там до них, пришлось убирать почти полностью: вывозить хлам, разбирать сарай, вырубать то, что уже давно росло само по себе и ни на что не годилось.

Сделку они закрыли быстро. До зимы успели только самое необходимое: оформить документы, вызвать людей, расчистить участок, вывезти мусор, снести сарай, убрать сухие деревья и совсем уж бесполезные заросли. Стройку решили оставить до весны. Мила ездила туда вместе с Ильёй не каждые выходные, но часто. Ходила по сырой земле в резиновых сапогах, представляя, что и где там будет, пила с ним чай из термоса и, стоя посреди пустого участка, ловила себя на том, что уже думает об этом месте как о доме.

И всё же Знаменка не отпускала.

Эта квартира слишком долго была её жизнью. В ней осталось слишком много всего: долгие ночи, ожидание беды, ожидание чуда, страх, усталость, одиночество, бессмертие, попытки от него избавиться, Илья, впервые пришедший к ней, Илья, возвращавшийся потом ещё и ещё, их разговоры, их ссоры, их любовь. Здесь Мила слишком долго жила, не зная, чем всё закончится и закончится ли вообще. И, наверное, поэтому расставаться с Знаменкой ей было труднее, чем она сама готова была признать.

А ночью, в те недели, когда участок уже был их, а Знаменка всё ещё оставалась их адресом, между ними тоже что-то окончательно сдвинулось.

В одну из ночей, когда их поцелуи уже давно перестали быть просто поцелуями, Илья по привычке потянулся к тумбочке. Мила перехватила его руку раньше, чем он успел что-то взять.

Он сразу посмотрел на неё, внимательно, явно ожидая, что она что-нибудь скажет. Но Мила только покачала головой и потянула его обратно к себе.

Несколько секунд Илья просто смотрел ей в лицо, проверяя, правильно ли понял. Потом медленно кивнул, коснулся ладонью её щеки и поцеловал уже совсем иначе, чем минуту назад.

Позже, лежа рядом с ним в темноте и слушая, как за окном шумит дождь, Мила подумала, что самые важные решения, наверное, и должны приниматься именно так. Без длинных разговоров, без громких обещаний, без красивых слов. Просто в какой-то момент человек понимает, что больше не хочет держать жизнь на расстоянии. И позволяет ей случиться.

Впервые за очень долгое время будущее не пугало её совсем.

Глава 34

XXI век, первая половина 2026 года

Москва, ул. Знаменка

Новый год они снова встретили вдвоём.

Приглашали многие. Людмила Леонидовна пыталась заманить их в Петербург, Маринка ещё в начале декабря создала чат в телеграме, где Наташка с Викой уже звали всех к себе, но в итоге Мила с Ильёй отказались от всех приглашений и остались дома. Это был их первый Новый год как семьи, и обоим почему-то хотелось провести его только вдвоём.

Готовить они тоже не стали. Днём оформили заказ из ресторанов, набрав только любимое, накрыли журнальный столик в гостиной, накидали подушек на пол, пледов на диван и к десяти вечера уже сидели под одним пледом, включив последний сезон «Очень странных дел». Смотрели, морщась на сюжет и время от времени переглядываясь с тем выражением, с которым обычно досматривают сериал уже не из удовольствия, а из упрямства.

Когда на экране Стив чуть не сорвался с радиовышки, Мила резко выпрямилась.

— Боже, боже, нет-нет, — тихо выдохнула она.

Илья повернул к ней голову. Мила, не отрывая взгляда от экрана, сжала край пледа в пальцах. Через секунду Джонатан всё-таки успел его удержать, и она выдохнула уже спокойнее.

Илья тихо рассмеялся, а она, не выдержав, тоже улыбнулась и устроилась у него под боком удобнее.

Новый год они встретили там же, на диване, с бокалами в руках, с недоеденной едой на столике, с гирляндой на окне и сериалом, который после полуночи включили снова. Праздники закончились быстро. Илья первым вернулся в рабочий ритм.

Его первое рабочее утро в новом году началось с крика Милы из ванной.

Он как раз одевался в спальне, застёгивая рубашку, когда оттуда донеслось:

— Илья!

По тону было не очень понятно, паниковать или нет, но уже через секунду Мила прибежала к нему сама. С мокрым лицом, в пижаме, босая, с таким выражением, что он сначала вообще ничего не понял.

— Посмотри, — сказала она, подходя вплотную. — Нет, правда, посмотри.

— Куда?

Она ткнула пальцем себе в макушку.

— Сюда.

Илья нахмурился, вглядываясь.

— Ничего не вижу.

— Да вот тут же, — сказала Мила, поворачиваясь чуть к свету и отводя волосы пальцами. — Смотри внимательнее.

Он всмотрелся ещё раз и наконец разглядел. Два тонких седых волоска, почти терявшихся в общей массе.

— А, — сказал он.

Мила сразу повернулась к нему.

— Ты видишь?

— Вижу.

И лицо у неё в этот момент стало таким счастливым, что он невольно улыбнулся.

— Ты видишь, — повторила она уже тише, но с таким восторгом, словно он только что подтвердил чудо.

Илья посмотрел ещё раз, потом сказал:

— Я, конечно, могу предложить радикальное решение.

Мила сразу прищурилась.

— Даже не думай. Это мои первые седые волосы за тысячу тридцать три года.

Илья рассмеялся, глядя на её почти детскую радость, и в то же время слишком хорошо понимая, что для неё значат эти два тонких седых волоска. Не возраст. Не перемена во внешности. Просто ещё одно, совсем маленькое доказательство того, что её жизнь теперь идёт как у живого человека, а не как у существа, застрявшего между веками.

Мила быстро чмокнула его в щёку и, уже разворачиваясь к двери, бросила на ходу:

— Пойду Маринке похвастаюсь.

И, не дожидаясь ответа, убежала обратно в ванную.

Маринка родила в середине января.

Позвонила Миле уже на следующий день после родов, ужасно довольная, уставшая и совершенно счастливая. Сначала, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, рассказывала, какая она вообще молодец и как всё это было, потом, не выдержав, переключила камеру и показала малыша, спавшего в стеклянном боксе с таким серьёзным лицом, словно весь этот мир уже успел ему надоесть.

Мила тогда сидела на кровати, поджав под себя ногу, слушала её и улыбалась так, что Илья, проходя мимо, только покосился на экран и сразу всё понял.

На выписку они приехали с цветами и шариками, поздравляя молодого отца и мать с рождением этого чуда. Стояли на морозе, обнимались, заглядывали в свёрток, слушали Маринку, уже по второму кругу рассказывающую, как она со всем этим справилась, и смотрели на Серёгу, державшего ребёнка с такой сосредоточенностью, что Миле всё время хотелось улыбнуться.

После выписки Маринка вместе с родителями и Серёгой уехала домой, а они с Ильёй договорились прийти через несколько дней, чтобы не шуметь рядом с малышом в первый же вечер.

Эти несколько дней Мила провела на сайтах детских магазинов.

Сначала открыла один просто из любопытства, потом второй, потом уже сидела с ноутбуком на коленях, отправляя Маринке ссылки на крошечные комбинезоны, погремушки, коврики, игрушки, одеяла и ещё бог знает что, спрашивая мнение так, словно от её выбора зависела дальнейшая судьба ребёнка. Она с интересом рассматривала коляски, кроватки, какие-то бесконечные детские штуки, прекрасно понимая, что у ребят всё уже есть, но остановиться всё равно не могла. В какой-то момент заказала целый чемодан игрушек, хотя сама же тут же признала, что малышу в ближайшие месяцы будет, в сущности, всё равно.

Илья на всё это смотрел с нескрываемой нежностью, время от времени не забывая её поддевать. Несколько раз Мила заставляла его звонить Серёге и спрашивать, что нужно купить и что подарить, но ответ каждый раз был примерно один и тот же. В конце концов Серёга не выдержал и позвонил ей сам.

— Мил, — сказал он вместо приветствия, — у нас всё есть.

Она в этот момент как раз листала очередной сайт и, не отрывая глаз от экрана, нахмурилась.

— Это ты сейчас так думаешь.

— Нет, — ответил Серёга. — Это я сейчас точно знаю. Всё необходимое у нас есть. И дети растут по часам, так что, пожалуйста, не увлекайся.

После звонка Серёги Мила ещё какое-то время сидела с телефоном в руке, глядя в экран уже без прежнего азарта. Потом молча закрыла вкладки, пересмотрела корзину и, вздохнув, убрала почти всё. Оставила только игрушки и несколько комплектов одежды, которые ей особенно понравились. Этого, по её мнению, было достаточно. Во всяком случае, так она сказала самой себе.

Илья всё это видел. Ничего не говорил, только ждал, когда она сама наконец произнесёт вслух то, что всё это время прятала то за ссылками на коляски, то за детскими вещами, то за этой слишком старательной заботой о чужом ребёнке.

Сказала она только вечером.

После ужина они, как обычно, устроились в гостиной. На столике остывал чай, телевизор что-то показывал, но Мила уже давно не следила за сюжетом. Сидела, поджав под себя ногу, смотрела в экран и явно думала о другом. Илья тоже молчал, не торопя её.

Потом Мила вдруг взяла пульт, убавила звук и, не поворачиваясь к нему, сказала:

— Я завидую Маринке.

Илья посмотрел на неё спокойно.

— В чём именно?

Мила помолчала.

— Во всём этом, — сказала она наконец. — В том, как у неё теперь всё просто. Ребёнок, дом, семья, нормальная жизнь. А я...

Она осеклась и всё-таки повернулась к нему.

— У меня есть всё. Деньги, жильё, ты, дом будет. Всё, кроме того, чего я хочу больше всего.

Илья ничего не ответил сразу. Только смотрел на неё.

— А вдруг со мной что-то не так? — тихо спросила Мила. — Вдруг дело было не в проклятии. Вдруг это вообще не оно.

Он чуть нахмурился.

— Почему ты так думаешь?

Мила опустила глаза на свои руки.

— Не знаю. Может быть... — она вздохнула. — Может быть, это мне за сына. За то, что я его отдала.

После этих слов Илья сразу потянулся к ней, закинул её ноги себе на колени, обнял, и Мила, не сопротивляясь, сама прижалась к его плечу.

— Мила, — тихо сказал он, гладя её по ноге. — С тобой всё так. Ты самая удивительная и прекрасная женщина на свете. Я уверен, что всё будет у тебя ровно так, как ты хочешь.

Он замолчал на секунду, потом чуть улыбнулся и поправился:

— У нас.

Мила ничего не сказала, только сильнее прижалась к нему.

— Просто, может быть, нам потребуется чуть больше времени, — продолжил Илья. — И чуть больше усилий. Но это не значит, что с тобой что-то не так.

От того, с какой уверенностью Илья это произнёс, Мила и правда немного успокоилась. Не до конца, но всё же. В конце концов, она лучше многих знала: к некоторым вещам можно идти годами, а приходят они всё равно тогда, когда перестаёшь ждать их по расписанию.

На выходных они поехали к Маринке и Серёге в гости.

Маринка встретила их в домашней одежде с убранными волосами, но при этом всё равно была страшно довольна собой, ребёнком и всей этой новой жизнью. Увидев в руках у Ильи большую коробку, она сразу расплылась в улыбке.

— А что, КамАЗа не будет? — спросила она, принимая подарок. — Я рассчитывала как минимум на него.

Мила сразу поняла, к чему она клонит, и фыркнула. Серёга, стоявший у неё за спиной, тоже усмехнулся, а Илья уже откровенно рассмеялся.

— Ты сама виновата, — сказала Мила, разуваясь. — Не надо было рожать такого милого ребёнка.

Серёга только покачал головой, забирая у Ильи коробку.

Потом они прошли в квартиру, и почти сразу как-то само собой вышло, что Илья с Серёгой остались на кухне, а Маринка потянула Милу за собой в комнату.

— Пойдём, — сказала она. — Покажу тебе Сашку. А то ты сейчас тут ещё час будешь делать вид, что тебе не очень хочется.

Он спал в кроватке, маленький, тёплый, смешно насупленный даже во сне. Мила, остановившись рядом, долго просто смотрела на него и улыбалась, сама этого не замечая.

— Хочешь подержать? — вдруг спросила Маринка.

Мила подняла на неё глаза почти с неловкостью.

— А можно?

Маринка фыркнула.

— Конечно можно. Держу пари, у тебя лет на двести опыта больше, чем у меня.

Мила тихо рассмеялась, но руки всё равно протянула осторожно.

Маринка ловко подняла сына и передала его ей, поправив край пелёнки уже по дороге. Саша только чуть завозился, но не проснулся. Мила прижала его к себе бережно, почти не дыша первое мгновение, а потом почувствовала эту неожиданную, почти оглушающую тяжесть маленького живого тела и замерла.

— Ну вот, — довольно сказала Маринка. — А теперь пойдём на кухню к ребятам. Бери Сашку с собой, он любит на руках сидеть.

На кухне было тепло, тесно и хорошо. Серёга что-то доставал из холодильника, Илья ставил чайник, на столе уже стояли кружки, печенье и коробка, которую они привезли. Когда Мила вошла с ребёнком на руках, оба сразу обернулись.

Илья посмотрел на неё первым, и по лицу у него прошло то самое выражение, которое она уже научилась узнавать мгновенно. Нежность, удивление и что-то ещё, более глубокое, от чего ей самой пришлось опустить взгляд на ребёнка, чтобы не смутиться. Сев к столу, она так и не смогла отвести от Сашки глаз. Он спал, иногда чуть морщился, шевелил губами, смешно хмурил крошечные брови, а Мила смотрела на него так внимательно, словно боялась пропустить хоть что-то.

И, наверное, лучше всех это понял Серёга.

Он как раз ставил перед Маринкой кружку, когда вдруг, почти неожиданно даже для самого себя, сказал:

— Хотите быть крёстными?

Мила подняла голову так резко, что сама не ожидала от себя такого. Несколько секунд она просто смотрела на него, явно не зная, что сказать. Илья тоже замер, хотя внешне этого почти не показал.

Серёга, заметив это, усмехнулся и сразу добавил, всё так же глядя на Илью:

— Но только при одном условии. Ты будешь контролировать свою жену в покупках. У нас не такая большая квартира, чтобы хранить всё, что она уже мысленно заказала.

Мила, всё ещё держа ребёнка на руках, посмотрела на Серёгу, потом на Маринку и вдруг, решив поддержать эту шутку до конца, сказала очень серьёзно:

— Я куплю ему квартиру для хранения.

Илья, не выдержав, закрыл глаза ладонью и захохотал. Серёга только покачал головой.

— Вот, — сказал он. — Уже началось.

Мила ничего не ответила. Только поправила край пелёнки, осторожно придерживая Сашку, и снова посмотрела на него. Сидя на этой тёплой кухне, среди чужого смеха, чая и усталого счастливого разговора, она вдруг поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется выпускать ребенка из рук.

Глава 35

XXI век, первая половина 2026 года

Москва, ул. Знаменка

Весной двадцать шестого стройка наконец началась.

Им повезло уже в самом начале: к середине марта снег сошёл почти весь, земля, конечно, ещё раскисала под ногами, но участок уже можно было смотреть без сугробов по колено. Дату выхода бригады согласовали быстро, и в первый день они с Ильёй приехали туда с утра, взяв по дороге кофе, воду и пару пакетов с какой-то ерундой, которую Мила на всякий случай купила в магазине у поворота.

С бытовкой вышло смешно. Они заранее поставили на участке небольшую, решив, что всё продумали и людям будет где переодеться и переждать холод. Бригада, приехавшая ближе к обеду, спокойно выгрузила свою собственную и принялась разгружаться, не особенно удивляясь. Илья, постояв рядом с их бытовкой и с той, что они поставили сами, только вздохнул. Мила, глядя на всё это, сначала почувствовала себя глупо, а потом всё-таки рассмеялась.

С рабочими им вообще повезло. Работали спокойно, говорили по делу, на вопросы отвечали без раздражения. Маринка, услышав об этом, сразу заявила, что Мила, видимо, всё-таки колдовала. Мила отмахнулась, но внутри была готова согласиться: везение и правда выглядело подозрительно.

На участок она ездила часто. Не каждый день, конечно, но достаточно, чтобы бригадир начал здороваться с ней уже как со своей. Чаще всего она приезжала в леггинсах, в тёплом свитере, под стёганой курткой, и в высоких резиновых сапогах до колена. В марте без них там делать было нечего: земля раскисала, у въезда стояли лужи, доски темнели от сырости, и даже до бытовки иногда приходилось идти, выбирая, куда поставить ногу. В более холодные дни Мила натягивала шапку, прятала волосы, брала с собой термос и всё равно умудрялась выглядеть на этой стройке слишком уместно, словно ездила сюда не первую весну.

Поначалу рабочие относились к ней с вежливой осторожностью. Потом привыкли. Ещё через пару недель уже здоровались с ней первыми, спрашивали, как доехала, и без лишних церемоний принимали из её рук то чай, то фрукты, то печенье, которое она всё равно привозила, даже если ей десять раз говорили, что ничего не нужно.

Как-то в субботу они приехали туда вместе с Ильёй. Едва войдя на участок, Мила услышала от бытовки:

— О, хозяйка приехала. Сегодня что, печенье или вафли?

Мила, улыбнувшись, повернула голову в ту сторону и ответила:

— Сегодня суббота. Сегодня я мужа привезла.

Кто-то засмеялся, кто-то махнул Илье рукой. Тот только кивнул, оглядывая всё это с выражением человека, который ещё не решил, нравится ему происходящее или нет.

Позже, когда они уже отошли в сторону, Илья, забрав у неё термос, негромко сказал:

— Я скоро начну ревновать.

Мила подняла на него глаза и сразу поняла, о чём он.

— Да ладно тебе, — сказала она, подходя ближе.

Он посмотрел на её сапоги, на испачканные грязью голенища, на волосы, кое-как убранные под капюшон, и покачал головой.

— Нет, правда. Они тебе слишком рады.

Мила рассмеялась, быстро поцеловала его и сказала:

— Ревновать ты можешь только к своему отражению.

Илья усмехнулся, но, судя по лицу, ответ его вполне устроил.

Дом поднимался быстро. Не настолько быстро, чтобы это выглядело чудом, но вполне достаточно, чтобы каждая новая поездка уже чем-то отличалась от предыдущей. Сначала участок был просто участком, размеченным и перекопанным. Потом появился фундамент. Потом начали расти стены. И в какой-то момент, приехав туда в конце апреля, Мила уже входила не на стройку, а внутрь дома, пусть ещё сырого, пахнущего деревом, открытого ветру и пустого.

Она любила в такие минуты отходить от рабочих и просто ходить по будущим комнатам, перешагивая через доски и строительный мусор. Останавливалась там, где будет кухня, примеривалась к окнам, стояла у выхода на террасу, щурясь от света, и пыталась представить, как всё это будет выглядеть потом, когда на полу лягут доски, стены покрасят, а дом перестанет звучать пусто. Илья обычно шёл следом, слушая её вполуха и одновременно следя, чтобы она не наступила на какой-нибудь торчащий гвоздь.

Помимо самого дома, они всё чаще начинали говорить о земле вокруг него. Не о стройке, там как раз всё уже было давно решено, а о том, что будет потом. Где оставить свободное место, где пустить дорожку, где, если уж на то пошло, поставить баню. Мила, разумеется, сразу вернулась к своей яблоне. Илья сделал вид, что спорит, но без особого энтузиазма.

— Я всё равно её посажу, — сказала она однажды, стоя посреди участка с кружкой чая из термоса и глядя туда, где, по её мнению, дерево должно было расти.

— Я уже понял, — ответил Илья.

— И никакой твой ландшафтный порядок меня не остановит.

Он усмехнулся, глядя на неё.

— Мил, у нас пока даже дома нет.

Она повернулась к нему.

— Зато яблоня уже есть в планах.

— Это я тоже понял.

И, сказав это, он забрал у неё кружку, сделал глоток и встал рядом.

Так и шла весна. В грязи, в досках, в термосах с чаем, в поездках туда и обратно, в разговорах о самых обычных вещах, неожиданно радовавших Милу сильнее, чем она сама готова была признать. Дом рос, земля переставала быть просто участком, а будущее, о котором они раньше говорили вполголоса, понемногу становилось чем-то вполне осязаемым.

К началу лета дом уже перестал быть просто стройкой.

Ещё в апреле они приезжали туда, видя прежде всего доски, плёнку, леса и людей в рабочей одежде. Теперь, свернув с дороги и остановившись у ворот, Мила всякий раз на несколько секунд замирала, глядя на то, что поднялось над землёй. Коробка уже стояла, широкая терраса тянулась вдоль стены именно так, как ей хотелось с самого начала, а окна, ещё пахнувшие новой древесиной и пылью, уже собирали в себя свет. Дом получился большим, светлым, с высоким вторым этажом, с балконом над террасой, с тем самым ощущением простора, ради которого они когда-то и начали всё это.

Бригады менялись одна за другой. Те, кто ставил коробку, закончили своё и уехали. Потом появились другие, взявшиеся за всё то, что Илья называл инженеркой, произнося это слово с таким видом, словно именно в нём и заключалась настоящая душа дома. Снаружи всё уже складывалось в цельную картину, внутри же ещё держался строительный шум: пыль, доски, кабели, мешки, инструменты, открывающиеся двери, голоса, доносящиеся то с первого этажа, то сверху.

Миле нравилось приезжать туда в те часы, когда рабочие были заняты каждый своим делом и никто не пытался водить её по дому с объяснениями. Обходя первый этаж, она задерживалась в кухне, выходила на террасу, стояла, опершись ладонями о перила, и смотрела на участок, ещё неровный, ещё не приведённый в порядок, но уже свой. Потом возвращалась обратно, проходила через гостиную и сворачивала в мастерскую.

Эта комната, примыкавшая к зимнему саду, нравилась ей больше всего. Заходя туда, Мила почти всегда замедляла шаг. В проекте это выглядело просто: помещение, окна, стены, проход в зимний сад. В жизни всё оказалось лучше. Свет, падавший из окон, ложился на пол так, что даже строительная пыль не портила впечатления. За стеклом, пока ещё пустым, виднелось пространство зимнего сада, и Мила, задерживаясь там дольше, чем в других комнатах, уже прикидывала, где поставит стол, куда уйдут шкафы, где будут стоять книги, ящики с воском, коробки с тканями, сушёные травы и всё то, что она годами таскала за собой, не имея по-настоящему своего места.

Илья, разумеется, это заметил почти сразу.

Как-то, поднявшись за ней после разговора с рабочими, он остановился в дверях мастерской и несколько секунд молча смотрел, как она обходит комнату, касаясь пальцами ещё некрашеной стены.

— Я так понимаю, — сказал он, — отсюда ты потом будешь выходить неохотно.

Мила, повернувшись, улыбнулась.

— Буду.

— Раз в неделю?

— Не преувеличивай.

— Я вообще-то стараюсь быть оптимистом.

Она тихо рассмеялась и, подойдя ближе, прижалась плечом к его руке.

К маю участок уже не тонул в грязи, как в марте. Лужи ушли, земля подсохла, трава полезла по краям, и Мила стала приезжать туда не в сапогах, а в тех же леггинсах, в толстовке или лёгкой куртке, с волосами, кое-как собранными на затылке, с термосом и бутылкой воды в руках. Привычка возить рабочим что-нибудь нужное тоже никуда не делась. Они по-прежнему уверяли, что у них всё есть, а она по-прежнему не очень им верила.

К июню Мила начала уставать.

Сначала это было не слишком заметно. Она просто чаще садилась, проходя дом, дольше стояла на террасе, реже поднималась наверх без причины. Потом Илья начал замечать, что по дороге обратно она всё чаще молчит, закрыв глаза и откинувшись на сиденье. Ещё через неделю он поймал её на том, что, вернувшись вечером домой, она, не раздеваясь, легла поверх покрывала и уснула так быстро, словно последние сутки не спала вовсе.

Разбудил он её только через час.

Мила села на кровати, провела ладонью по лицу и, не сразу сообразив, сколько времени прошло, посмотрела на него с таким искренним удивлением, что Илья невольно усмехнулся.

— Я уснула? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Просто решила ненадолго прилечь до утра.

Мила слабо улыбнулась, но тут же потёрла шею и поморщилась.

— Что-то я в последнее время никакая.

Илья, присев рядом, посмотрел на неё внимательнее.

— Ты не заболела?

— Не думаю.

— Ты устаёшь сильнее обычного.

— Строим дом, — сказала Мила, пожав плечом. — Может, это всё-таки считается уважительной причиной.

Он не улыбнулся. Мила это заметила и вздохнула.

— Я серьёзно. Не чувствую себя больной. Просто устаю. И спать хочу всё время.

— Температуры нет?

— Нет.

— Голова?

— Иногда тяжёлая.

Илья, помолчав, взял её за руку.

— Если не пройдёт, съездим к врачу.

Мила кивнула, не споря. Сил на спор почему-то тоже не было.

Но до врача в итоге не дошло.

В следующие дни Илья почти насильно устроил ей домашний режим. В субботу не повёз на участок, хотя там ждали и его, и её. Утром сам сварил кашу, поставил перед ней чай и, не слушая возражений, отправил обратно в постель. Мила сначала ворчала, говорила, что не умирает и не понимает, зачем из неё делают хрустальную вазу, но, полежав час, неожиданно уснула снова. Проснулась только к обеду, отдохнувшая сильнее, чем за всю последнюю неделю.

В воскресенье стало ещё легче. Усталость, так мучившая её в последние дни, отступила, голова прояснилась, раздражавшая её духота перестала чувствоваться такой навязчивой. Даже кофе, от которого она недавно морщилась, утром показался вполне сносным, хотя, сделав пару глотков, она всё равно без особого сожаления поменяла его на чай.

Илья, наблюдая за ней, заметно успокоился, но заботиться меньше не стал. По-прежнему следил, чтобы она поела, не таскала ничего тяжёлого, вовремя ложилась спать. Мила, обычно не особенно любившая, когда её берегут слишком уж явно, на этот раз почти не сопротивлялась. Ей и самой было приятно это его внимание, ставшее ещё тише и ещё нежнее, чем обычно.

К началу новой недели всё и вовсе стало выглядеть так, будто они оба зря перепугались. Мила снова поехала на участок, спокойно прошла по дому, поднялась наверх, постояла в мастерской, потом вернулась домой и не свалилась вечером без сил, как раньше. Илья, встретив её у двери, даже посмотрел внимательнее, словно проверяя, не притворяется ли она бодрее, чем есть на самом деле. Но Мила действительно чувствовала себя лучше.

В одну из таких ночей, уже ближе к концу недели, она сама потянулась к Илье первой. Без повода, без длинного разговора, просто прижавшись к нему в темноте, скользнув ладонью по его телу и поцеловав его так, что он сразу всё понял.

Илья ответил не сразу. Сначала только коснулся её лица, заглянул ей в глаза, словно всё ещё по привычке проверяя, не устала ли она, не нужно ли остановиться, не слишком ли много для неё сейчас даже этого. Мила, уловив эту его осторожность, тихо усмехнулась и, не говоря ни слова, сама притянула его ближе.

После этого он уже перестал сдерживаться, но всё равно был с ней мягче и бережнее обычного, будто ещё не до конца успокоился после тех дней, когда она засыпала посреди вечера и бледнела от самой простой усталости. Мила чувствовала это в каждом его движении и от этой осторожной нежности, смешанной с привычной ей силой, только сильнее тянулась к нему.

Потом, лежа у него на плече и слушая его дыхание, она подумала, что, наверное, всё действительно оказалось проще, чем ей успело показаться. Переутомление, весна, стройка, бесконечные поездки. Ничего больше.

Глава 36

XXI век, вторая половина 2026 года

Москва, ул. Знаменка

Мила открывала дверь своим ключом, но мысли её были уже далеко не в Знаменке. Поднимаясь домой, она несколько раз пыталась придумать, как скажет об этом Илье. У врача она держалась спокойно, слушала, кивала, задавала вопросы, даже не позволила себе расплакаться или начать спрашивать одно и то же по кругу. Но, дойдя до квартиры, вдруг почувствовала, что все эти заранее придуманные слова рассыпались.

Она вошла, скинула босоножки у порога и прошла в гостиную.

Илья сидел на диване с ноутбуком на коленях. Что-то смотрел для дома, кажется, снова мебель, и, услышав её шаги, поднял голову. Улыбнулся ей так просто, по-домашнему, что Мила на секунду замерла, глядя на него и понимая, что сейчас всё изменится ещё раз.

Она остановилась за диваном, всё ещё не зная, как начать. Хотела сначала снять сумку с плеча, сесть рядом, сказать спокойно, как взрослые люди говорят такие вещи. Даже мельком подумала, что надо было, наверное, сначала написать Маринке и спросить, как это вообще произносят вслух.

Илья, всё ещё улыбаясь, вдруг чуть прищурился, глядя на неё внимательнее. Она так и стояла за диваном, не снимая с плеча сумку, молча смотрела на него, и по этому молчанию он сразу понял, что что-то случилось.

И тогда Мила, не выдержав больше ни секунды, резко сказала:

— Я беременна.

На мгновение он просто замер.

Ноутбук так и остался у него на коленях, взгляд — на её лице. Потом Илья быстро отложил его в сторону, встал и подошёл к ней.

Ничего не спрашивая, сразу обнял её, крепко, обеими руками, а потом, не сдержавшись, даже приподнял над полом. От этой его совершенно счастливой, почти мальчишеской реакции Мила сама вдруг облегченно засмеялась, уткнувшись ему в плечо.

Он поставил её обратно, не отпуская, и ещё несколько секунд просто смотрел на нее так, словно до конца не мог поверить, что услышал это вслух. Потом убрал ей волосы за ухо, легко поцеловал в щеку, в губы и, улыбнувшись уже совсем открыто, тихо сказал:

— Я буду отцом.

Она улыбнулась, положила ладони ему на грудь и, глядя на него снизу вверх, вдруг почувствовала, что всё напряжение, с которым она ехала домой, наконец-то отпустило. Осталась только эта его радость, такая ясная и живая, что рядом с ней уже не было места ни страху, ни сомнениям.

Илья всё ещё не выпускал её из рук, время от времени то касаясь её щеки, то целуя, то просто глядя на неё с таким счастливым, ошеломленным лицом, что Миле снова хотелось смеяться.

Первыми, конечно, узнали свои.

Сначала родители. Потом Маринка с Серёгой. И если родители, выслушав новость, радовались так, как и положено родителям, то Маринка с Серёгой, кажется, обрадовались даже больше них самих. Маринка сначала замолчала на пару секунд, уставившись на Милу так, будто та сказала что-то слишком важное, чтобы сразу поверить, а потом завизжала в трубку так, что Миле пришлось отодвинуть телефон от уха. Серёга, перехвативший у жены трубку, сказал только: «Поздравляю», но по голосу было слышно, что и ему хочется сказать куда больше.

После этого всё покатилось сразу в двух направлениях. С одной стороны, была беременность, ещё совсем маленькая, ещё не до конца привычная, но уже настоящая. С другой — дом, который к осени наконец-то дошёл до того состояния, когда в нём можно было не просто ходить в рабочей пыли, а начинать жить. Заканчивали внутреннюю отделку, ставили сантехнику, подключали всё, что надо, завозили мебель, спорили уже не о проекте, а о том, куда поставить диван, влезет ли этот стол в гостиную и нужен ли им комод в спальне. Коробки ехали одна за другой, Мила вскрывала их прямо на полу, сидя среди бумаги и плёнки, Илья собирал то, что можно было собрать самому, и к концу каждого дня они оба были уставшие, пыльные и довольные.

Беременность, впрочем, не сделала Милу тише.

Илья это понял очень быстро. Первое время она, может, и была осторожнее, но ненадолго. Стоило ей почувствовать себя лучше, как она снова начала ездить на участок, смотреть, проверять, напоминать, где что должно стоять, и появляться там с таким видом, будто живот, хоть и пока ещё почти незаметный, вообще не повод менять привычки.

В один из теплых октябрьских выходных они решили устроить на участке маленький праздник. Не новоселье, до него было рано, но что-то вроде передышки. Шашлыки, овощи, хлеб, одноразовая посуда, раскладные стулья, пледы на террасе. Маринка с Серёгой приехали с Сашей, который мирно спал в коляске. Дом к тому времени уже был тёплый, с работающим отоплением, кухней, собранной гостиной и спальней, в которой они наконец-то начали спать, а не только падать без сил после стройки. По углам ещё оставались какие-то коробки, в мастерской Милы не всё было разложено по местам, второй этаж пока тоже стоял почти пустой, но это уже был дом, а не стройка.

Мужчины почти сразу ушли на улицу, к мангалу, а Мила с Маринкой и Сашей остались в доме.

Сашу они посадили в привезённый манеж, поставив его в гостиной. Он сразу нашёл себе занятие: сначала серьёзно изучал мягкого зайца, потом попытался встать, уцепившись за сетку, потом сел обратно и принялся сосредоточенно грызть кольцо-прорезыватель, время от времени недовольно поглядывая на взрослых, если разговор надолго отвлекал их от него.

Маринка неторопливо прошлась по кухне-гостиной, оглядываясь по сторонам. Время от времени она посматривала на лестницу, но подняться наверх не решалась: между этажами всё ещё был натянут полиэтилен. В конце концов, оглядев всё вокруг с довольным хозяйским видом, она остановилась у арки между кухней и гостиной.

— Ничего себе, — сказала она. — Вы реально почти за год дом сделали. Это очень круто.

Мила, занятая на кухне салатами и прочими мелочами к шашлыку, только усмехнулась.

— Почти.

— Нет, правда, — продолжила Маринка, подходя ближе. — Я теперь тоже начну мечтать о доме.

— Начни, — ответила Мила, раскладывая по тарелкам овощи. — Это, конечно, выматывает, но потом очень приятно ходить и думать, что вот это всё теперь твоё.

Маринка ещё раз огляделась уже медленнее, будто примеряя на себя эту мысль. Потом подошла к манежу, поправила Саше кофту, а тот, увидев мать рядом, тут же заулыбался и начал тянуть к ней руки.

Мила, доставая из холодильника бутылку, обернулась:

— Хочешь шампанского? У меня есть безалкогольное.

Маринка сразу повернулась к ней.

— Давай.

Мила достала два бокала, разлила по ним светлое, с тонкой пеной шампанское и подала один Маринке. Та села на диван, поджав под себя ногу, Мила устроилась рядом. Отпив немного и посмотрев в бокал, Мила вдруг, почти мечтательно, сказала:

— Мне так нравятся пузырьки.

Маринка засмеялась.

— Господи, Милка.

Мила только улыбнулась и отпила ещё.

Маринка смотрела на неё уже внимательнее. На лицо, ставшее мягче, на волосы, собранные кое-как, на живот, который уже невозможно было назвать просто намёком.

— У тебя живот, кстати, для четырёх месяцев уже очень приличный, — сказала она.

Мила опустила взгляд вниз, машинально положив ладонь на ткань платья.

— Может, там богатырь.

Маринка на это не засмеялась. Несколько секунд она просто смотрела на Милу, потом вдруг стала совсем серьёзной.

— Я так счастлива за тебя, — сказала она тихо. — Правда. У вас всё получилось. И знаешь... — Она помедлила, подбирая слова. — Я вспоминаю тебя в тот момент, когда вы только начали с Ильёй сходиться. Ты тогда, если честно, людей почти не выносила. Жила отдельно от всех, держалась отдельно, и было ощущение, что тебе никто особенно не нужен. А за последний год я, по-моему, впервые увидела тебя настоящую.

Мила ничего не ответила сразу. Только посмотрела на неё, потом придвинулась и обняла. Маринка, не выпуская бокал из руки, обняла её в ответ одной рукой и, помолчав, вдруг сказала в плечо:

— Нет, живот всё-таки большой. Слишком.

Мила тут же отстранилась и посмотрела на неё с укором.

— Вот только ты не начинай. Мне хватает Ильи, который живёт в состоянии тихой паники.

Маринка фыркнула.

— По лицу видно. Верю.

И они обе засмеялись, а Саша, услышав этот смех, тут же бросил зайца, поднялся, держась за бортик манежа, и начал что-то довольно выкрикивать на своём младенческом языке, явно требуя, чтобы и ему тоже объяснили, что тут такого смешного.

С улицы тянуло дымом и мясом. На террасе уже стемнело, в окнах гостиной зажёгся тёплый свет, и из двора было хорошо видно, как Маринка с Милой сидят на диване с бокалами в руках, а Сашка, поднявшись в манеже, что-то довольно лопочет на своём языке, требуя внимания.

Илья, стоя у мангала, перевернул шампуры и машинально бросил взгляд в окно. Мила в этот момент смеялась. Голова чуть набок, ладонь на животе, волосы растрепались и завились от сырости, лицо мягкое, совсем домашнее. Илья смотрел на неё с таким выражением, что Серёга всё-таки хмыкнул.

— Что? — спросил Илья, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответил Серёга. — Просто ты сейчас смотришь на неё так, словно первый раз увидел.

Илья усмехнулся, но спорить не стал.

— Иногда мне так и кажется.

Серёга взял тарелку со столика у стены, переставил её ближе к мангалу и вернулся обратно.

— Это ещё не самое странное, — сказал он. — Самое странное начнётся потом, когда ребёнок родится и ты будешь среди ночи стоять над кроваткой и проверять, дышит ли он.

Илья коротко выдохнул, глядя на мясо.

— Я и так уже дёргаюсь от всего.

— Вижу.

— Нет, серьёзно, — сказал Илья, повернувшись к нему. — Она вроде всё понимает, не делает глупостей, уже не носится по участку как раньше, но я всё равно каждый раз напрягаюсь. Если едет одна, если за рулём, если просто выходит в магазин и задерживается на десять минут дольше. Я уже не говорю про стройку. Я чуть не поседел, когда увидел, как она стояла чуть ли не под ковшом и руками показывала, куда им песок ссыпать.

Серёга усмехнулся.

— Представляю.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь, — спокойно сказал Серёга, поправляя шампур. — Я тебе сейчас, может, неприятную вещь скажу, но ты с этим ничего не сделаешь.

Илья посмотрел на него исподлобья.

— В смысле?

— В прямом. Ты её до родов в комнате не запрешь. И дома сидеть спокойно она всё равно не будет. Не потому, что вредничает. Просто она такая. Ты же сам это знаешь.

Илья помолчал.

— Знаю.

— Ну вот. Значит, остаётся только смотреть, чтобы совсем уж не забывалась, и не дергаться сильнее, чем надо. Она не дура. И себя всё-таки чувствует.

Илья помолчал, потом тихо сказал:

— Я боюсь, что не успею.

Серёга поднял на него глаза.

— В смысле?

Илья не сразу ответил. Смотрел в окно, на Милу, которая в этот момент наклонилась к манежу и что-то сказала Сашке, а потом засмеялась, потому что тот в ответ так дёрнул игрушку, что она едва не улетела из манежа.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Что-нибудь не замечу. Недосмотрю. Не в тот момент рядом не окажусь.

Серёга долго молчал. Потом выпрямился, отошел от перил и встал рядом.

— Илюх, — сказал он спокойно. — Ты не бог.

— Спасибо, это я уже понял.

— Да подожди ты, — отозвался Серега. — Я серьёзно. Ты не бог. Не можешь всё предусмотреть. Не можешь всё закрыть собой. И не должен. Она взрослый человек, не ребёнок и не хрустальная. Тем более Мила.

Илья усмехнулся краем рта.

— Иногда мне кажется, что как раз хрустальная.

— Это потому, что ты её любишь, — сказал Серёга. — Со стороны виднее. Она крепче нас с тобой вместе взятых. Просто сейчас у неё внутри твой ребенок, вот тебя и колбасит.

Илья коротко покачал головой.

— Умеешь ты успокоить.

— А я тебя и не успокаиваю. Я тебе говорю, что это нормально. Страшно будет всё равно. Просто потом ты поймёшь, что с этим страхом тоже можно жить.

Замолчав на секунду, Серёга вдруг усмехнулся и добавил:

— И, если тебя это хоть немного утешит, после рождения ребенка ты будешь бояться еще больше. Там уже не спрячешься за то, что он хотя бы внутри и с ним всё время Мила.

Илья на это даже не нашёлся что ответить. Несколько секунд только смотрел на него, потом тихо рассмеялся.

— Ну ты и скотина.

— Я опытный отец, — спокойно сказал Серёга. — Моя задача — говорить правду.

Илья снова посмотрел в окно. В гостиной Маринка что-то рассказывала, жестикулируя бокалом, Мила смеялась, а Сашка, поднявшись на ноги, держался за край манежа и что-то требовательно гудел им обеим.

— Она там счастливая, — сказал Илья, и голос у него стал совсем другим.

Серёга тоже посмотрел в окно.

— Да.

— И я каждый раз, когда это вижу, думаю только об одном. Лишь бы ничего не испортить.

Серёга помолчал, потом взял тарелку и протянул её Илье.

— Слушай, — сказал он. — Ты уже ничего не испортил. Дом вы подняли. Живете как люди. Она беременна и, судя по лицу, довольна жизнью больше, чем когда-либо за все годы, что я её знаю. Всё. Дальше просто живи и не делай из себя круглосуточную службу спасения. Это никому не поможет.

Илья взял тарелку, но ответил не сразу.

— Тебе легко говорить, — сказал он всё-таки.

— Нет, — возразил Серёга. — Мне не легко. Я просто уже понял, что контролировать можно очень мало. А вот стоять рядом, когда надо, это как раз можно.

Они опять замолчали. От мангала сильнее потянуло дымом, мясо зашипело, и Илья торопливо перевернул шампуры.

— Всё-таки сгорит, — заметил Серёга.

— Не сгорит.

Илья снова посмотрел в окно.

Мила, почувствовав, что на неё смотрят, обернулась и, встретившись с ним взглядом, улыбнулась. Совсем легко, словно между ними не было ни террасы, ни стекла, ни Маринки рядом.

Илья невольно улыбнулся в ответ. Серёга, заметив это, покачал головой.

— Всё. Мясо сгорит, если ты будешь так стоять.

— Не сгорит, — отозвался Илья, всё-таки берясь за шампуры.

— Ну конечно. Ты же у нас теперь всё успеваешь.

— Почти всё, — сказал Илья.

— Вот и я о том, — ответил Серёга, усмехнувшись. — Почти.

В доме тем временем снова засмеялись. Саша что-то громко выкрикнул, Маринка тут же подошла к нему, говоря что-то Миле, Мила ответила ей, и этот привычный уже домашний шум, выливаясь через приоткрытую дверь на террасу, вдруг сделал всё вокруг ещё реальнее.

Илья, переворачивая шашлыки, снова поймал себя на том, что улыбается, сам того не замечая.

Глава 37

XXI век, 2027 год

Маринка была права.

Хотя Мила с Ильёй старались не говорить об этом лишний раз и от всех отмахивались чем-то неопределённым, да, они ждали двоих детей. Узнали об этом рано, на одном из плановых приемов, и после того, как врач, глядя в монитор, совершенно спокойно произнесла, что сердцебиения два, Мила ещё долго потом ходила молча, привыкая к этой мысли. Илья, державшийся у врача удивительно собранно, уже в машине признался, что в какой-то момент перестал слышать всё, кроме слова «двое».

Никому они об этом сразу не сказали. Не потому, что не хотели делиться, а потому, что им самим нужно было сначала как-то привыкнуть к этой мысли. Одно дело ребенок. Совсем другое — двое сразу. Так что некоторое время это знали только они, врач и, кажется, сама судьба, решившая в очередной раз показать Миле, что умеет быть не только жестокой, но и щедрой до абсурда.

Готовиться, впрочем, начали почти сразу. На втором этаже у них было три комнаты. Одну они решили отдать детям. Вторую Илья упрямо называл кабинетом, хотя сам же вздыхал, что долго кабинетом он, скорее всего, не пробудет. Когда дети подрастут, от его кабинета мало что останется. Мила, проходя мимо, целовала его в щёку и говорила, что он драматизирует раньше времени.

Комнату для детей они делали медленно, с какой-то почти суеверной аккуратностью. Комната получилась светлая, тихая, с двумя кроватками у стены, с плотными шторами и мягким креслом у окна. Миле нравилось туда заходить, когда в доме никого не было. Она могла постоять посреди комнаты, поправить сложенные на комоде вещи, провести рукой по бортику кроватки и выйти обратно, ничего не сказав.

Илья, зайдя туда однажды вечером и встав в дверях, долго молчал, потом сказал только:

— Это, наверное, странно прозвучит, но я уже жду не дождусь.

Мила, сидевшая на полу среди каких-то сложенных детских вещей, подняла на него глаза.

— Чего именно?

— Всего. Их. Того, что они будут здесь жить. Плакать. Не давать нам спать. Разбрасывать всё вокруг.

Она рассмеялась, и он тут же подошёл, сел рядом и положил ладонь ей на живот, который к тому времени уже было невозможно не замечать.

Мила улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в висок.

— Очень романтично.

— Я стараюсь, — отозвался он, не убирая руки. Потом, погладив её живот через ткань платья, добавил уже тише: — Надеюсь, у них будут твои кудряшки.

Мила хотела что-то ответить, но в этот момент один из детей толкнулся. Илья сразу замолчал. В лице у него появилось такое сосредоточенное, тихое счастье, что Мила не удержалась и поцеловала его уже в губы. Он сидел, всё ещё держа ладонь на её животе, и, кажется, даже дышал осторожнее.

Родила она в конце апреля. Мальчика и девочку. Врач, принимавшая роды, уже потом, когда всё закончилось и детей наконец показали Миле, устало улыбнулась и сказала, что это королевская двойня. Добавила, что за всю ее практику впервые принимает двойняшек разного пола, и в голосе у неё прозвучала такая искренняя радость, что Мила, измученная и уставшая, всё-таки улыбнулась в ответ.

Илья в тот момент, кажется, вообще держался только на том, что ему некогда было осознавать происходящее. Он просто был рядом, бледный, молчаливый, сосредоточенный, и по-настоящему пришёл в себя уже потом, когда ему впервые дали детей на руки по очереди, и он посмотрел на них так, будто ему одновременно страшно дышать и не дышать.

Дочку назвали Василисой. Сыну в итоге дали имя Иван.

Мила сначала смеялась, что сама судьба решила пошутить, потому что у них теперь Вася и Ваня, и Илья, уже привыкший к ее внезапному чувству юмора в самые неподходящие моменты, только качал головой, не споря. Но имена им обоим шли сразу. Василиса, крошечная, серьёзная, хмурившаяся во сне. Ваня, спокойнее сестры, но упрямый уже с первых дней, не любивший, когда его долго переодевают.

Людмила Леонидовна, узнав о родах, выехала почти сразу.

Мила потом много раз думала, что без неё просто не справилась бы. Даже с Ильёй рядом, даже при всей их готовности к детям. Двое младенцев сразу — это совсем другая жизнь.

Людмила Леонидовна взяла на себя всё, что могла. Дом, еду, бесконечную стирку, какие-то бытовые мелочи, на которые у Милы просто не оставалось ни сил, ни головы. Она помогала с детьми так спокойно и уверенно, что поначалу Мила даже терялась, глядя, как та без лишних слов подхватывает одного, пока второй начинает плакать, как за минуту находит, где лежит нужная пелёнка, как между делом успевает сказать Илье, что он неправильно держит бутылочку, и тут же пойти ставить чайник.

Мила была ей благодарна больше, чем могла бы потом выразить вслух. По-настоящему, по-женски, по-человечески. Потому что в первые недели ей самой временами казалось, что она просто не осилит двоих сразу. Не потому, что не любит их. Как раз наоборот. Просто любви, как выяснилось, мало, когда один ребёнок плачет наверху, второй не спит внизу, а ты сама уже не помнишь, когда последний раз ела спокойно и сидя.

И всё же, поднимаясь ночью в детскую, слыша два разных голоса, различая их уже не задумываясь, Мила всякий раз останавливалась в дверях на секунду дольше. Смотрела на две кроватки, на Илью, берущего на руки то дочь, то сына, на свет ночника, ложившийся на стены, и думала о том, что когда-то считала невозможным даже одного ребёнка.

А теперь у неё было двое.

И дом.

И муж, стоявший босиком посреди детской в три часа ночи с дочерью на руках, зевающий изо всех сил, при этом всё равно выглядевший так, будто счастливее человека в мире нет.

Первые месяцы всё-таки прошли.

Не быстро, конечно. Тогда, внутри них, они тянулись бесконечно. Через недосып, ночные подъёмы, два разных плача, которые Мила уже к концу второй недели различала безошибочно, через бутылочки, пеленки, стирку, через Илью, засыпавшего иногда прямо в кресле у детской, и через её собственное удивление тому, что человек вообще может жить так мало спя и всё равно как-то функционировать.

А потом однажды оказалось, что дети уже не просыпаются каждые полтора часа. Что Василиса может уснуть сама, если погладить её по животу и тихо посидеть рядом. Что Ваня, проснувшись утром раньше сестры, не обязательно сразу начинает плакать, а может какое-то время лежать, бормоча себе что-то в кулак. Что ночью в доме иногда бывает тишина.

Они подросли, округлились, стали тяжелее, теплее, смешнее. Начали замечать друг друга. Сначала просто поворачивали головы на звук, потом тянулись один к другому руками, потом уже могли какое-то время лежать рядом на ковре в детской, шевеля игрушки и переговариваясь на своем младенческом языке. Мила, сидя у стены с чашкой уже остывшего чая, иногда просто смотрела на них и не вмешивалась. Ей нравилось это ощущение дома, в котором дети возятся, гукают, смеются, сердятся, снова смеются.

Дом тоже обжился вместе с ними. Исчез строительный запах. По углам больше не стояли коробки. На кухне появилось всё то, без чего не замечаешь удобства, пока этого нет. В мастерской Мила наконец разложила свои вещи, и зимний сад рядом с ней и правда заполнился травами, горшками, ящиками, книгами, какими-то ножницами, банками и бесконечной её мелочью, в которой она ориентировалась лучше любой карты. На террасе появились кресла и плед, который Илья всё время пытался утащить в дом, а Мила неизменно возвращала обратно. По участку уже шли дорожки, у дома росли первые посаженные ею цветы, и яблоня, разумеется, тоже стояла на своём месте.

К вечеру дети чаще всего уставали одновременно. Это было почти чудом, но чудом, к которому они быстро привыкли и начали его оберегать. Купание, тихий свет в детской, тёплое молоко, сонные руки, привычные движения. Василиса обычно засыпала первой. Ваня ещё немного возился, упрямо таращился в потолок, словно из принципа не желая сдаваться, потом всё-таки закрывал глаза и затихал.

В тот вечер было именно так.

К вечеру дети, к их редкому счастью, уснули почти одновременно. Мила ещё немного постояла между кроватками, поправила одеяло у Вани, погладила Василису по спине, прислушалась и только потом вышла, тихо прикрыв дверь.

В спальне горел один светильник. Илья сидел на кровати, полулежа на подушках с книгой в руках. Услышав, как она вошла, поднял голову и сразу заложил палец между страниц, уже, кажется, понимая, что дальше читать не будет.

Мила ничего не сказала. На ходу скинула длинный шелковый халат на кресло и подошла к кровати. Не останавливаясь, она забралась к нему на постель, одним движением оказалась у него на коленях и, взяв его лицо в ладони, поцеловала первой.

Поцеловала жадно, без всякой робости, словно слишком долго ждала именно этой минуты. Илья ответил сразу. Книга, выскользнув из его руки, упала на пол, но ни он, ни она даже не посмотрели в ту сторону. Он обнял её крепко, ладонями скользнув по спине и талии, и в этом движении было столько голода, столько сдерживаемой месяцами нежности, что Мила сама невольно прижалась к нему сильнее.

Она и сама не ожидала, как сильно скучала. Не только по поцелуям и не только по его рукам. По тяжести его тела, по его дыханию у себя на шее, по тому, как он смотрел на неё, когда хотел её, и по ощущению его внутри, от которого всегда исчезало всё лишнее. Илья, кажется, чувствовал это в каждом её движении. Целовал её шею, плечи, ключицы, снова губы, гладил по спине, по талии, по бёдрам с такой бережной, почти болезненной жадностью, что у неё дрожали колени, стоило ему только провести ладонью ниже.

— Господи, как же я соскучился.

Мила только улыбнулась и, прижавшись лбом к его щеке, шепнула:

— Я тоже.

Илья тихо, почти глухо выдохнул, а потом, удерживая её за талию, легко перевернул под себя. Мила не сопротивлялась, наоборот, сразу обняла его ногами, притягивая ближе, и от этого простого движения у него в лице мелькнуло что-то почти болезненное. Он целовал её шею, ключицы, плечо, снова губы, то спеша, то замедляясь, словно сам не мог решить, чего ему хочется больше: просто смотреть на неё или наконец перестать терпеть. Мила лежала под ним, запустив пальцы ему в волосы, и чувствовала, как он весь дрожит от этой слишком долго отложенной близости. После детей, после бесконечных ночей, в которых они засыпали рядом раньше, чем успевали по-настоящему обняться, после усталости, плача, кормлений и вечного «потом» эта ночь вдруг оказалась почти оглушающей.

Илья любил говорить ей, что любит её. Раньше тоже говорил, но теперь в этих словах было что-то совсем иное. Убирая с её лица прядь волос, целуя в щёку, в уголок губ, в шею, он снова говорил об этом вполголоса, почти бессвязно, между поцелуями. Что любит. Что сходит по ней с ума. Что она у него самая красивая. Что, кажется, после детей он стал любить её ещё сильнее, хотя сам не понимает, как это вообще возможно.

Мила тихо засмеялась, прижимаясь лбом к его виску.

— Илюш...

Он только покачал головой, словно и сам знал, что говорит слишком много, но остановиться уже не мог. Они целовались долго, жадно, всё время касаясь друг друга руками, словно оба не могли надышаться этой близостью после месяцев, в которых любовь никуда не делась, но телу почти не доставалось ничего.

Она притянула его к себе ещё ближе, провела ладонью по его спине, чувствуя под пальцами знакомое тепло и напряжение, и подумала, что, наверное, никогда еще он не любил её так явно. Не незнакомку, в которую когда-то влюбился. Не ведьму, которая всё время ускользала. Не женщину, за которой был готов идти куда угодно. А её всю. Целиком. Такой, какая она есть сейчас. С этим домом, с этим телом, с детьми, спящими за стеной.

За окном тихо шумел ветер. В доме было спокойно. Из детской не доносилось ни звука. И в этой редкой, выстраданной тишине они целовались долго, жадно и всё равно бережно, как люди, слишком долго ждавшие друг друга и слишком хорошо знавшие цену таким ночам.

Глава 38

XXI век, 2030 год

Утро началось ещё до того, как дом успел по-настоящему проснуться.

Мила открыла глаза в ту секунду, когда из детской донесся приглушенный шепот, за которым почти сразу последовал короткий стук и очень знакомое:

— Тс-с-с, Ваня, тихо.

Василиса всегда просыпалась первой, но одна не вставала. Сначала будила брата, потом пыталась уговорить его не шуметь, а потом оба всё равно начинали шуметь так, словно всерьёз собрались разнести дом.

Мила улыбнулась, ещё не открывая глаз до конца, перевернулась на бок и наткнулась ладонью на пустое место. Постель рядом уже остыла. Ильи не было. Из приоткрытого окна тянуло прохладой, запахом свежескошенной травы и той особенной утренней тишиной загородной жизни, в которой сначала слышишь птиц, а уже потом всё остальное.

Она полежала ещё немного, прислушиваясь. В соседней комнате кто-то опять шикнул. На улице, за окном, коротко скрипнула калитка. Внизу тихо стукнуло что-то на кухне.

Через минуту дверь приоткрылась, и в спальню заглянул Илья.

В руках у него был огромный букет, собранный так щедро, что половины его лица за цветами сначала было не видно.

— С днём рождения, любовь моя, — сказал он, входя.

Мила, сев на постели, рассмеялась.

— Иди сюда.

Он подошёл, протянул ей букет, наклонился поцеловать, но на этом всё, конечно, не закончилось. Мила тут же обняла его за шею и утянула к себе, не дав отстраниться. Илья, тихо усмехнувшись, оперся ладонью о матрас, чтобы не уронить на неё ни себя, ни цветы, а потом всё-таки лёг рядом, уже не делая вид, что собирается вставать.

Через минуту Мила устроилась у него на плече, обнимая его поперёк груди. Он лежал рядом, пахнущий кофе, холодным воздухом и улицей, а она, поудобнее пристраиваясь, выдохнула сонное:

— Мм... х-х...

Илья сразу усмехнулся.

— Не кряхти, старенькая моя.

Мила приоткрыла один глаз.

— Я не старая. Я древняя.

Он засмеялся и поцеловал её в макушку.

— Да, прости. По паспорту-то тебе сколько?

— Тридцать восемь, — ответила она, не поднимая головы. — А вот ты уже старенький.

— Я молод душой.

— Это обычно говорят мужчины, у которых начинает болеть спина.

— Ложь и клевета.

Мила улыбнулась ему в плечо и уже хотела сказать что-то ещё, но донёсся знакомый, быстро набирающий силу плач. Не громкий пока, обиженный, предупреждающий.

Они оба замерли на секунду.

Илья тяжело вздохнул, потом приподнялся на локте и посмотрел на неё взглядом, в котором уже мелькнула привычная утренняя обречённость, но еще держалась игра.

— Я вернусь к тебе вечером, — сказал он тихо. — Когда эти два слонёнка успокоятся.

Мила засмеялась и потянулась поцеловать его еще раз.

— Ловлю на слове.

Через час они уже сидели на кухне. Ваня, сосредоточенный и мрачный, размазывал кашу по тарелке, явно считая, что завтракать с утра — занятие унизительное. Василиса ела куда бодрее, зато с тем же усердием размазывала кашу по лицу, рукам и, кажется, даже по столу.

Мила, держа в руке кружку с кофе, ходила по кухне, доставая из холодильника всё, что собиралась готовить к шашлыкам. На столе постепенно появлялись зелень, овощи, соусы, лаваш, сыр, хлеб и ещё какие-то мелочи, без которых, по её мнению, нормальный стол не складывался.

— Мясо ты сам замаринуешь или мне сделать? — спросила она, остановившись у стола.

Илья, отпив кофе, поднял на неё глаза.

— Сам.

— Серёга не говорил, они с ночёвкой или нет?

Илья пожал плечом.

— Сказал, что как вечер пойдёт. И как пробки будут.

Мила кивнула.

— Точно. Я уже отвыкла жить с оглядкой на пробки.

— И не надо вспоминать, — сказал Илья. — Слава богу, что мы больше там не живём.

В этот момент Ваня, явно решив, что завтрак на сегодня окончен, молча сполз со стула. Василиса тут же заявила, что она тоже всё, и, хотя половина каши ещё была на щеке, на рукаве и на столе, спорить с ней никто не стал.

Через минуту оба уже тащили к двери во двор кто что смог унести. Ваня — грузовик и лопатку, Василиса — ведёрко, формочки и ещё зачем-то плюшевого зайца, совершенно ненужного в песочнице, но, по её мнению, жизненно важного.

Илья поставил кружку, пошёл к террасной двери, открыл её и, присев перед детьми, что-то негромко им объяснил. Ваня слушал, насупившись. Василиса сразу попыталась возразить, особенно в той части, где речь шла про кофту.

— На улице тепло, — сказала она с тем серьёзным видом, с каким обычно защищала очевидные, по её мнению, вещи.

— Тепло, — согласился Илья. — Но не настолько, чтобы потом бегать с холодным носом и рассказывать нам, как тебе внезапно стало грустно.

Василиса посмотрела на него с большим сомнением, потом всё-таки позволила надеть на себя кофту. Ваня, не говоря ни слова, уже стоял наготове у двери, сжимая в руке лопатку так, словно его собирались задержать дома насильно.

Потом оба, обвешанные игрушками, сколько смогли унести, потопали во двор. Василиса — первой, Ваня — за ней, чуть вразвалку, внимательно глядя под ноги. Мила, остановившись у окна с кружкой в руке, смотрела на них и невольно улыбалась. Илья, выйдя следом на террасу, ещё что-то сказал Василисе, та обернулась, покивала с таким видом, будто делает ему большое одолжение, и только потом побежала к песочнице.

Мила тихо засмеялась.

Илья, вернувшись на кухню, подошёл к ней сзади и, склонившись к самому уху, шепнул что-то такое, от чего она замерла на секунду, а потом повернулась к нему с укором и смехом в глазах.

— Илья Андреевич.

Он, ни капли не смутившись, посмотрел на неё с самым невинным видом.

— Что?

— У нас дети во дворе.

— Я в курсе, — сказал он. — Я же не предлагаю сейчас.

Мила всё-таки рассмеялась и покачала головой.

— Всё-таки ты невозможный.

— Сказала женщина, которой тысяча тридцать восемь лет, — ответил он машинально и тут же, словно сам понял, что ляпнул не то, смягчил голос: — Самая любимая женщина. И моя.

От этой поспешной поправки Мила только улыбнулась ещё шире. Подойдя ближе, она быстро поцеловала его в губы.

Маринка с Серёгой приехали уже после обеда.

Сашка выскочил из машины первым, даже не дослушав, что ему кричит вслед мать, и понёсся к песочнице с таким видом, словно ехал сюда не в гости, а по делу. Василиса с Ваней встретили его на полпути, и через минуту все трое уже сидели в песке, споря из-за синей формочки и большой жёлтой машины.

Мила с Ильёй вышли их встречать прямо во двор. Маринка, едва выбравшись из машины, сразу сунула Илье в руки пакет, из которого что-то отчётливо звякнуло.

— Это не детям, — предупредила она. — Даже не вздумай ставить туда, где они достанут.

— Уже боюсь, — сказал Илья, заглядывая внутрь.

Серёга, захлопнув багажник, подошёл к ним, поздоровался сначала с Ильёй, потом обнял Милу.

— С днём рождения, — сказал он. — До вечера доживешь?

Мила усмехнулась.

— Постараюсь.

Они вчетвером прошли в дом. С улицы тянуло теплым воздухом, дымом от углей и сухой травой, а в кухне-гостиной уже пахло нарезанными овощами, зеленью и мясом, которое Илья успел замариновать ещё утром.

Пока дети, визжа и споря, пересыпали песок из одного ведра в другое, взрослые начали собирать стол на террасе. Мила носила из кухни тарелки и салатники, Маринка раскладывала приборы и салфетки, Серёга вытаскивал из пакетов хлеб, овощи и бутылки, а Илья искал стульчик для Сашки, заглядывая то в дом, то обратно на террасу.

— Да оставь ты, — сказала Маринка, заметив это. — Он и на обычном посидит. Не переживай.

— Он же свалится.

— Не свалится.

Илья всё-таки поставил к столу ещё один стул, покосился на двор, где Сашка уже командовал близнецами, и, не до конца поверив собственному спокойствию, ушёл с Серёгой к мангалу.

Мужчины занялись углём и мясом, а Мила с Маринкой остались на террасе вдвоём, раскладывая закуски. Закончив с тарелками, Мила на секунду замерла, вспомнив кое о чём, потом быстро вернулась в дом. Через минуту она вышла обратно с тем самым огромным букетом, который Илья принёс ей утром, и поставила его в большую вазу во главе стола.

Маринка, увидев это, хлопнула себя ладонью по лбу.

— Господи. Я курица.

— Что такое? — спросила Мила, поправляя цветы.

Не объясняя ничего, она быстро прошла через дом к машине и почти сразу вернулась с небольшой коробкой, обёрнутой плотной бумагой. Подойдя к Миле как раз в тот момент, когда Илья с Серёгой вернулись к столу, Маринка протянула ей подарок и, чуть смутившись, сказала:

— Мы долго думали, что подарить бывшей бессмертной, которая, во-первых, почти ни в чём не нуждается, а во-вторых, всё нужное обычно успевает купить сама. Так что вот. Подарок у нас скромный, но, надеюсь, хороший.

Мила, уже начавшая улыбаться, взяла коробку обеими руками. Серёга, стоявший рядом, молчал, глядя на неё с тем спокойным выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда он заранее знал, что сейчас кого-то проберёт до глубины души, и делал вид, что его это совсем не касается.

Сняв бумагу, Мила подняла крышку и замерла.

Внутри лежал большой фотоальбом в плотной тканевой обложке. Несколько секунд она просто смотрела на него, потом медленно подняла глаза на Маринку с Серёгой.

Серёга первым нарушил молчание.

— Мы уже дарили тебе альбом, — сказал он. — Там были фотографии с сыном, с его семьёй. Когда боги дали тебе ту возможность.

Маринка, до этого внимательно следившая за лицом Милы, продолжила уже тише:

— А этот мы сделали, чтобы ты помнила не только о нём. И не только о той своей жизни. А ещё о том, как ты пришла к этой семье. Ко всему, что у тебя теперь есть.

Мила опустила взгляд на альбом и осторожно провела ладонью по обложке, а потом открыла первую страницу.

На каждом развороте внизу, под фотографиями, стояли короткие подписи её почерком. Где-то только год, где-то месяц и год. Так, словно это был не просто альбом, а собранная вручную история, которую кто-то очень упрямо не дал рассыпаться.

Сначала шли фотографии из той жизни, которая теперь казалась Миле почти чужой. Комната в общаге, сама Мила, Маринка, Наташка. Потом снимок, на котором были только их с Маринкой ноги на фоне камина. Первый общий день рождения Ильи на Академической. Кто-то из его друзей поймал их в кадр в тот момент, когда Мила ещё не умела держаться рядом с ним спокойно, а он уже смотрел на неё так, что и объяснять ничего не требовалось.

Потом шел Алексино. Несколько фотографий подряд. Пляж, солнце, море, ветер, Маринка, сама Мила, Баба Валя, попавшая в кадр со своей особенной, чуть насмешливой серьезностью. Дальше Маринка с Алексом. Потом Новый год на Знаменке. Наташка, Вика, их теперь уже мужья, гостиная, бокалы, гирлянды, лица людей, ещё не знавших, сколько всего впереди.

Следом свадьба Маринки. На одном из снимков они с Ильёй танцевали, и Мила, увидев это, невольно задержала пальцы на странице чуть дольше. Фотографии из первого магазина Маринки, когда они только-только всё оформляли и ещё не понимали, вырастет из этого что-то или нет. Потом их собственная свадьба, снимок у загса, после него ещё один: они вчетвером у участка, в куртках, трениках и резиновых сапогах, на фоне земли, где тогда еще не было ничего, кроме сырости, досок и мечты о будущем.

Дальше шла она сама на террасе, уже беременная, стоящая боком и смотрящая на участок. Прошлогодний Новый год. Гостиная, дети на ковре, свет, елка, разбросанные игрушки, та самая обычная жизнь, о которой она когда-то не смела просить всерьёз.

Мила листала молча, не задерживаясь подолгу ни на одной странице и в то же время застревая на каждой. Воспоминания поднимались одно за другим, плотные, живые, связанные уже не страхом и не потерями, а дорогой, которую она прошла, сама до конца не заметив, как далеко ушла.

Дойдя до последних заполненных разворотов, она перевернула еще одну страницу и остановилась.

Дальше шли пустые листы.

— А там уже вы сами, — сказала Маринка. — Мы решили, что дальше без нас справитесь.

Мила всё ещё держала альбом открытым, глядя не столько на пустые страницы, сколько куда-то сквозь них. На короткое мгновение ей вспомнился сын. Не больно, не так, как раньше. Просто ясно. Илья. Радмила. Дети. Тот день, когда боги позволили ей увидеть их, а потом закрыли эту дверь навсегда. Она давно знала, что так и должно было быть. В тот день, когда ей вернули смертность, та жизнь окончательно ушла вперёд без неё. Не исчезла. Просто стала недоступной.

И всё же, держа в руках этот альбом, Мила вдруг особенно ясно почувствовала другое. Её память не заканчивалась на утрате. У неё было не только то, с чем пришлось проститься, но и то, к чему она всё-таки пришла. Не вместо. После. Через всё.

Она медленно закрыла альбом, прижала ладонь к обложке и только тогда подняла глаза.

— Вы вообще понимаете, что я сейчас из-за вас разревусь? — тихо спросила она.

Серёга, стоявший чуть в стороне, сразу сказал:

— На это и был расчёт.

Мила, всё ещё прижимая альбом к груди, посмотрела сначала на него, потом на Маринку и покачала головой, улыбаясь уже сквозь подступающие слезы.

— Спасибо, правда. За то, что вы такими вещами напоминаете мне о том, что я приобрела, а не потеряла.

Маринка тут же подошла к ней и обняла крепко, без шуток, без обычной своей лёгкой болтовни.

— Ты это заслужила, — сказала она тихо.

Мила обняла её в ответ, потом, отстранившись, шагнула к Серёге. Его она тоже обняла, и объятие вышло коротким, чуть неловким, почти деловым. Маринка, наблюдавшая за ними, сразу фыркнула:

— Сколько лет прошло, а вы всё друг к другу как чужие.

Мила с Серёгой почти одновременно пожали плечами, не найдя что ответить, и в ту же секунду все четверо резко повернули головы на двор.

В песочнице уже вовсю шёл спор. Василиса, сжав в руках синюю формочку, кричала «моё» так, словно от этого зависела её жизнь. Ваня, красный от возмущения, орал в ответ. Сашка сначала смотрел на них обоих, а потом, не раздумывая, встал рядом с Василисой, и Ваня мгновенно остался один против двоих.

Серёга, глянув на эту картину, потом посмотрев на Милу сверху вниз, вдруг сказал:

— Сейчас подрастут, и мой сын как приударит за твоей дочерью.

— Убью обоих, — тут же отозвался Илья.

Сказано это было с такой мгновенной, совершенно отцовской серьезностью, что все сразу засмеялись. Даже Мила, ещё секунду назад готовая расплакаться, не удержалась. Илья только махнул рукой, уже сходя с террасы.

— Да ну вас.

Он пошёл к детям, разбираться, из-за чего весь сыр-бор, а Серёга, всё ещё посмеиваясь, вернулся к мангалу и занялся мясом. На террасу снова потянуло дымом, жаром и чем-то очень домашним, а Мила, стоя с альбомом в руках и глядя, как Илья присаживается перед детьми на корточки и начинает что-то спокойно им объяснять, вдруг подумала, что день рождения и правда получился почти идеальным.

Глава 39

XXI век, 2030 - 2044 год

Время пошло вперёд так быстро, что Мила поначалу этого даже не заметила.

Ещё вчера, казалось, Василиса с Ваней возились на ковре в гостиной, споря из-за кубиков и машинок, а потом вдруг уже стояли в прихожей в одинаково новых ботинках, с рюкзаками за спиной, в белых рубашках, непривычно серьезные, и ждали, когда их наконец повезут в первый класс. Мила тогда долго поправляла то одному воротник, то другой бант, хотя всё и без неё было в порядке, а Илья, держа в руке ключи от машины, смотрел на них с тем выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда дети вдруг резко вырастали ещё на несколько лет.

Потом был первый учебный год. Потом второй. Потом как-то незаметно третий, четвёртый, и вся жизнь, прежде измерявшаяся для Милы совсем другими вещами, вдруг начала считаться линейками, четвертями, каникулами, тетрадями, забытыми сменками, родительскими собраниями и теми короткими, почти будничными разговорами за ужином, в которых дети между делом рассказывали что-нибудь важное, сами того не замечая.

Ей долго было это непривычно. Не школа даже и не то, что дом с каждым годом становился всё шумнее и всё живее, а к самому ощущению времени, которое теперь было видно. На детях. На Илье. На зеркале. На собственных руках. Мила слишком долго прожила, почти не меняясь снаружи, и потому первое время ловила себя на странном чувстве. Всё вокруг росло, старело, перестраивалось, а она сама всё ещё ждала от своего отражения прежней неподвижности. Но и это прошло. Не сразу, не за один день, а постепенно. Вместе с седыми волосами, вместе с морщинками у глаз, вместе с тем спокойствием, которое однажды пришло и уже не ушло.

Она вообще многое приняла иначе именно в эти годы.

Ведьмой Мила быть не перестала. Просто со временем её работа стала другой. Без прежнего голода, без попытки всё решить силой, без той жесткости, с которой она когда-то входила почти в любое дело. Денег в доме хватало и без её помощи людям, поэтому она никогда не хватала всех подряд, не превращала это в поток и не бралась за то, что не хотела брать. Принимала у себя, в мастерской, по одной, по две женщины в неделю, иногда реже. Смотрела карты, говорила с ними, иногда давала что-то совсем простое — свечу, травы, слова, которые человеку было нужно услышать именно в этот момент. И чем дальше, тем яснее понимала: настоящая помощь не в том, чтобы впечатлить кого-то силой, а в том, чтобы вернуть человеку опору там, где он её потерял.

Слух о ней шёл, конечно, и без всякой рекламы. Кто-то приходил по совету подруги, кто-то через знакомых, кто-то после долгих сомнений, заранее стыдясь собственного визита. Мила с годами стала терпеливее. Уже не раздражалась так быстро, не пыталась встряхнуть человека раньше времени, не говорила резче, чем нужно. Наверное, потому что сама слишком хорошо знала цену страху, утрате, бессилию и этой тихой, почти постыдной надежде, с которой люди приходят за помощью.

Илья в это же время тоже вдруг пошёл вперёд как-то особенно заметно.

Когда они только познакомились, он был бывшим аспирантом, умным, упрямым, уже тогда прекрасно знающим свой предмет, но все еще внутренне собирающимся перед лекциями сильнее, чем показывал. Теперь же она иногда ловила себя на мысли, что рядом с ней живёт именно тот человек, которым он всегда должен был стать. Публикаций становилось всё больше. Его звали на конференции, на большие открытые лекции, на круглые столы. К его словам прислушивались. Со временем Илья стал не просто преподавателем, которого любят студенты, а по-настоящему уважаемым профессором.

Однажды его даже пригласили на большую программу, где обсуждали Древнюю Русь, какие-то новые находки, старые споры и очередную волну шумных комментариев людей, не открывавших ни одной книги по теме. Мила смотрела эфир из кухни, с чашкой чая в руках, и невольно улыбалась. Илья, сидевший в студии в рубашке и пиджаке, говорил спокойно, точно, без лишней важности, и именно поэтому рядом с ним все остальные начинали звучать слабее. В тот вечер она особенно ясно почувствовала гордость за него. Ту, от которой потом хочется просто дождаться человека домой, накормить ужином и сказать, что выступил он хорошо, хотя сама весь эфир смотрела не на ведущего и не на тему программы, а только на него.

Жизнь вообще в эти годы стала именно такой. Большой, плотной, состоящей сразу из всего. Из детей, школы, собаки, которую они в итоге всё-таки завели. Из работы Ильи. Из её мастерской. Из сада, в котором яблоня наконец начала плодоносить. Из вечеров на террасе. Из зимних утренников, весенних простуд, летних поездок, осенних разговоров на кухне.

А потом настал день, о котором ни Мила, ни Илья толком не думали заранее, хотя он, наверное, был неизбежен с той самой минуты, как в доме появились дети.

Василиса сбежала по лестнице так быстро, что собака, дремавшая у Милы в ногах, вскинула голову и недовольно заворчала. Мила, сидевшая в гостиной с вязанием, только успела поднять глаза, когда дочь, запыхавшаяся, с телефоном в руке и с таким лицом, словно у неё случилось что-то одновременно страшное и прекрасное, остановилась посреди комнаты.

— Мам, можно я залезу в твой гардероб?

Мила отложила спицы на колени и посмотрела на неё внимательнее.

— Зачем?

Василиса, пытаясь говорить спокойно и не слишком этим спокойствием себя выдавая, ответила:

— Меня парень позвал на свидание в кино. А у меня нет ни одного нормального платья.

Пока они поднимались по лестнице, Мила всё пыталась выспросить у дочери хоть что-нибудь внятное. Куда пойдут, во сколько, как она собирается добираться, не лучше ли, чтобы её отвезли. Василиса отвечала коротко, сбивчиво и с раздражением, которое обычно выдавало не злость, а волнение. Едва они поднялись на второй этаж, из комнаты выглянул Ваня. Взъерошенный, в растянутой футболке, сонный и при этом с тем выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда он чуял возможность подколоть сестру.

— Ма-а-ам, — протянул он. — Ты лучше спроси, с кем она идёт.

Василиса резко обернулась, шикнула на него и заторопилась уйти в комнату родителей.

Мила, уже взявшись за ручку двери, всё-таки остановилась.

— А с кем ты идёшь?

Василиса, не оборачиваясь, ответила слишком быстро:

— Это неважно.

И сразу скрылась в спальне. Мила пошла за ней. Из коридора почти тут же донёсся Ванин голос:

— С Сашкой!

Мила замерла на секунду, потом всё-таки зашла внутрь.

— С Маринкиным Сашкой?

Василиса, вспыхнув, закатила глаза.

— Да, мама.

И почти сразу, уже тише, почти жалобно добавила:

— Только не говори папе, ладно? Он опять будет вести себя странно.

Мила невольно улыбнулась. Илья и правда всегда напрягался, стоило где-то поблизости появиться хоть одному мальчику, смотревшему на Василису чуть внимательнее, чем, по его мнению, следовало. В младших классах он мрачнел от безобидных букетиков на праздники, в средней школе долго возмущался из-за валентинки, которую кто-то сунул дочери в рюкзак, а потом ещё полвечера ходил по дому с лицом человека, у которого пытаются украсть что-то дорогое и плохо закреплённое.

— Куда вы идёте? — спросила она уже спокойнее, открывая гардеробную.

— В кино. В «Октябрь».

— А добираться как собралась?

Василиса вздохнула и, прислонившись плечом к дверце шкафа, ответила уже без попытки уйти от темы:

— На автобусе до метро, потом по метро.

Мила сразу покачала головой.

— Нет. Я отвезу тебя и заберу.

— Мам, ну зачем?

— Затем, что мне так спокойнее, — сказала Мила, уже вытаскивая одно платье за другим и бросая их на кровать. — И вообще, нечего тебе одной через полгорода таскаться вечером.

Василиса хотела возразить, но, посмотрев на мать, только тяжело вздохнула. Спорить дальше было бесполезно.

Мила тем временем продолжала разбирать шкаф. Светлое. Синее. Чёрное. Василиса, уже подойдя к кровати, разглядывала платья, трогала ткань, морщилась, отбрасывала одно, потом другое. Было видно, что ей нужно не просто что-то красивое. Нужно было то самое платье, в котором не страшно пойти на первое настоящее свидание. Потом вдруг шагнула глубже в гардеробную, подняла взгляд выше и, привстав на носки, вытащила с дальней вешалки красное платье.

— А вот это дашь?

Мила сначала даже не сразу поняла, что именно держит дочь в руках. Потом посмотрела внимательнее и замолчала.

Это было то самое платье.

Красное, мягко струящееся, с открытыми плечами, узкое в талии. В нём она когда-то пошла на первый день рождения Ильи. После её смерти Маринка, забравшая тогда часть вещей, потом вернула и его вместе с остальным. С тех пор платье так и висело у Милы в шкафу. Не потому, что она его берегла специально. Просто рука ни разу не поднялась от него избавиться.

— Мам? — спросила Василиса, не дождавшись ответа. — Ты чего?

Мила медленно улыбнулась.

— Я была в этом платье, когда... — она на секунду запнулась, потом всё-таки договорила: — когда поняла, насколько сильно люблю вашего отца.

Василиса замерла, держа платье перед собой. Несколько секунд они молчали. Потом Василиса вдруг улыбнулась, уже иначе, не по-детски.

— Тогда я точно его надену.

— Ну, попробуй, — сказала Мила.

Через пару минут дочь стояла уже в красном платье. Мила, подняв на неё глаза, замерла на мгновение.

Не потому, что Василиса была её точной копией. Нет. Но в этот момент сходство ударило особенно сильно. Те же тёмные волосы, те же глаза, та же почти взрослая серьёзность, перемешанная с волнением, которое она пыталась скрыть. Мила смотрела на дочь и невольно улыбалась. Перед ней стояла уже не девочка, выпросившая мамино платье, а почти женщина, в которой вдруг проступило что-то такое, от чего сердце у матери сжимается одновременно и от нежности, и от страха.

— Ну? — спросила Василиса, поворачиваясь перед зеркалом. — Совсем ужасно?

— Нет, — тихо сказала Мила. — Совсем не ужасно.

Она подошла ближе, поправила дочери волосы, чуть оттянула ткань на плече, оглядела её ещё раз и кивнула.

— Я дам тебе это платье. Но с одним условием.

Василиса тут же насторожилась.

— Каким?

— Ты скажешь отцу, с кем идёшь.

Лицо у неё изменилось сразу.

— Мам.

— Вася, нет.

— А можешь ты ему сказать? — почти взмолилась она. — Я боюсь, что он мне запретит.

Мила тихо рассмеялась.

— Не запретит. Но лучше, чтобы он услышал это от тебя, а не от кого-то другого.

Василиса тяжело вздохнула, уже поняв, что этого разговора ей всё-таки не избежать, и снова уткнулась в платья, делая вид, что сейчас это куда важнее.

Впрочем, позже, уже собравшись и спускаясь с матерью к машине, она всё-таки дожала своё. Говорила сначала осторожно, потом настойчивее, потом, уже пристёгиваясь, посмотрела на Милу с той смесью мольбы и упрямства, которая с детства действовала на неё сильнее любых слов.

— Мам, ну скажи ты сама. Пожалуйста. Только сегодня. Я потом сама, честно.

Мила, заводя машину, только покачала головой, но отвечать сразу не стала. Так и выехала со двора молча, слушая, как дочь рядом то поправляет подол платья, то проверяет телефон, то смотрит в окно с тем напряжённым лицом, какое бывает у человека, слишком старающегося не выдать собственного волнения.

До кинотеатра доехали без пробок. Уже подъезжая к «Октябрю», Мила издалека заметила Сашку. Он стоял чуть в стороне от входа, в светлой рубашке и тёмной куртке, слишком прямо, слишком неподвижно, с букетом в руках и с таким лицом, по которому сразу было видно: волнуется он не меньше Василисы.

Мила припарковалась у тротуара и ещё секунду сидела, глядя вперёд. Василиса быстро выдохнула, открыла дверь и, уже выходя, бросила:

— Только не смотри так.

— Как?

— Ну вот так, — буркнула она и сразу захлопнула дверь.

Мила невольно улыбнулась. Следом заметила в зеркале знакомую машину, остановившуюся чуть позади. Серёга.

Она вышла, прикрыв дверь, и осталась стоять рядом с машиной, наблюдая, как Василиса идёт к Сашке. Тот, увидев её, заметно напрягся ещё сильнее, потом протянул букет. Василиса, остановившись перед ним, что-то сказала, улыбнулась и взяла цветы.

В этот момент к Миле подошёл Серёга.

Некоторое время они просто молчали, стоя рядом и глядя вперёд. На своих детей, внезапно выросших настолько, что уже вот так стоят у кинотеатра, смущаются, принимают цветы и делают вид, что всё у них под контролем.

Василиса, прижав букет к груди, обернулась, заметила мать и, чуть помахав рукой, жестом показала им одно очень понятное «идите уже».

Серёга усмехнулся.

— Сказала Илье? — спросил он, не отводя взгляда от Сашки.

Мила тоже усмехнулась.

— Нет. Но, думаю, сначала стоит заехать за вином.

Серёга коротко хмыкнул.

— То же самое для Маринки.

Они ещё секунду постояли рядом, потом переглянулись и, не говоря больше ничего, разошлись к своим машинам.

Домой Мила вернулась уже позже, забрав Василису после фильма. Дочь, сев в машину с букетом на коленях и с тем лицом, с каким обычно стараются выглядеть спокойно после очень удачного вечера, всю дорогу говорила вроде бы о кино, о людях в зале, о попкорне, о том, что Сашка, оказывается, опоздал бы, если бы не вышел заранее, но Мила, слушая её вполуха, только думала о другом. О том, как именно лучше сказать Илье. И стоит ли сначала действительно налить ему вина.

Когда Василиса, уже дома, поднялась к себе, а внизу всё наконец затихло, Мила прошла на кухню, достала бутылку, налила два бокала и один из них отнесла в гостиную.

Илья сидел на диване с каким-то очередным научным журналом в руках. Услышав её шаги, поднял голову, принял бокал и вопросительно посмотрел на неё.

Мила села рядом, отпила немного и сказала:

— Нам надо серьёзно поговорить.

Илья сразу отложил журнал. Мила выдержала паузу, глядя в свой бокал.

— Наша дочь сегодня была на свидании.

Илья посмотрел на неё несколько секунд и совершенно спокойно сказал:

— Я знаю.

Мила медленно повернула к нему голову. Потом вдруг рассмеялась.

— Маринка.

Илья только взял бокал поудобнее и сделал глоток. Мила покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Только не ругай Василису, ладно?

Илья посмотрел на неё, потом тоже отпил вина и сказал с самым невозмутимым видом:

— Я просто убью Серёгу за его пророчества. И всё.

Мила не выдержала и рассмеялась уже в голос. Илья, глядя на неё, тоже усмехнулся, потом покачал головой и пробормотал что-то себе под нос про то, что он всё-таки пока не готов к таким новостям. А потом придвинулся ближе, коснулся её колена и уже тише спросил:

— Ну что, хоть цветы хорошие?

Мила, не сразу перестав улыбаться, кивнула.

— Хорошие.

Илья вздохнул, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

— Ну тогда ладно. Пока пусть живут.

Глава 40

XXI век, 2045 - 2078 год

После того вечера, когда Василиса впервые ушла на свидание с Сашей в её красном платье, время снова пошло вперёд быстро, почти не давая передышки.

Сначала всё ещё казалось, что дети только-только выросли. Василиса ещё жила дома, спорила с отцом, забывала кружки по всему второму этажу и, собираясь куда-нибудь, всё равно на ходу спрашивала у Милы, нормально ли она выглядит. Ваня, делавший вид, что ему нет дела ни до сестры, ни до чужих свиданий, на самом деле замечал всё и, как и в детстве, выдавал это только в самые неподходящие моменты. Потом школа закончилась. Потом у каждого началась уже своя, взрослая жизнь, и дом, ещё недавно полный детских голосов, вдруг сделался тише.

Никто из детей не пошёл по пути Милы впрямую, и её это почему-то не огорчало. Скорее наоборот. Она слишком хорошо знала цену своей дороги, чтобы желать её кому-то ещё.

Ваня, тянувшийся к словам с детства, уехал в Петербург и поступил на филологию. Решение это никого особенно не удивило. Он всегда внимательнее других слушал, дольше молчал, охотнее сидел над книгой, чем над чем-либо ещё, а споря, цеплялся не к общему смыслу, а к слову, к интонации, к тому, как именно человек что-то сказал. Илья, внешне сохраняя привычное спокойствие, гордился сыном так заметно, что Миле иногда становилось смешно. Стоило Ване прислать новую статью, фрагмент курсовой или письмо о каком-нибудь своём преподавателе, как Илья начинал ходить по дому чуть прямее и говорить о сыне так, словно тот, по меньшей мере, уже переписал всю русскую словесность.

Позже Ваня женился на девушке со своего курса, тихой с виду и очень острой на язык. Жить они остались в Петербурге, поселившись в квартире родителей Ильи. К тому времени эта квартира уже давно стояла пустая, принимая детей и внуков лишь на праздники и редкие приезды. Теперь в ней снова появилась жизнь. Книги на столах. Свет в окнах. Чашки в раковине. Голоса в комнатах.

Василиса пошла по стопам отца.

История увлекала её с той серьёзностью, которая не проходит через год и не меняется вместе с модой на очередную профессию. Сначала были просто книги, потом споры с Ильёй за ужином, потом студенческие конференции, архивы, статьи, найденные ею темы, о которых она говорила, захлёбываясь и тут же сердясь, если её перебивали. Илья, слушая дочь, временами снимал очки и долго молчал, а потом, уже поздно вечером, лёжа рядом с Милой, говорил в потолок:

— Она очень толковая.

Мила в такие минуты только улыбалась.

Саша и Василиса взрослели рядом, не торопя жизнь. В их истории не было внезапности. Всё складывалось постепенно, тихо, почти незаметно для них самих. Из детской дружбы выросла привычка быть рядом. Из привычки выросло доверие. Потом пришло то спокойное, уверенное чувство, которое уже не нуждалось ни в объяснениях, ни в красивых словах. Когда они всё-таки поженились, Мила, стоя рядом с Ильёй, поймала себя на том, что улыбается не столько им, сколько самой жизни, умевшей иногда так тонко и упрямо доводить до конца то, над чем раньше шутили всерьёз только самые близкие.

В день свадьбы Илья подошёл к Серёге с бокалом и, глядя куда-то в сторону сада, негромко сказал:

— Ты всё-таки сглазил.

Серега усмехнулся, не сразу ответив.

— Я предупреждал.

— Это ещё хуже.

— Зато посмотри, как хорошо вышло.

Илья тогда промолчал, но всё же кивнул.

Маринка с Серёгой к этому времени тоже успели купить себе дом с участком неподалеку. Не огромный, но отражавший их ритм жизни, с баней, яблонями и вечным ощущением, что там всегда кто-то что-то делает. С годами они стали видеться еще чаще. Маринка могла приехать к Миле среди дня просто на чай, начать рассказывать что-нибудь ещё в прихожей, не разувшись, и только на середине истории вспомнить, что даже не поздоровалась. Серёга с Ильёй старели рядом, по-прежнему жаря мясо на террасах, споря из-за пустяков и вдруг, посреди самого обычного вечера, переходя к разговорам, которые не получилось бы вести ни с кем другим.

Дом Милы и Ильи к этим годам окончательно стал тем, чем и должен был стать. Лестница, за столько лет запомнившая шаги всех, кто по ней бегал, скрипела на повороте. Терраса, потемневшая от дождей и солнца, пахла деревом и летом. Яблоня, когда-то упрямо выторгованная Милой ещё на стадии мечты, разрослась широко и плодоносила так щедро, что осенью яблоки приходилось раздавать всем подряд. В мастерской всегда держался её особый воздух, смешанный из трав, воска, книг и множества мелочей, среди которых она одна ориентировалась безошибочно. Зимний сад жил своей жизнью, обрастая все новыми ящиками и горшками, деревьями и травами, которые Мила не переставала высаживать из года в год.

Сама Мила в эти годы тоже менялась, но уже не так болезненно, как вначале. Старела она спокойно, даже с каким-то интересом. Седые волосы, морщины у глаз, суховатые кисти рук, лицо, становившееся всё тоньше, всё строже и при этом мягче. Теперь, глядя на себя в зеркало, она не ловила больше того внутреннего вздрагивания, с которым раньше замечала очередную перемену. Наоборот. Ей нравилось, что время видно. Что жизнь на ней есть. Что её тело больше не стоит вне всего, а идёт рядом с остальными.

Илья старел иначе. Становился суше, тише, седее, но в главном не менялся совсем. Всё так же читал за столом, забывая про чай. Всё так же уходил в работу глубже, чем следовало. Всё так же смотрел на Милу временами так, что ей становилось одновременно смешно и неловко, хотя прожили они вместе уже столько, что неловкость давно должна была исчезнуть.

Илья, выйдя на пенсию, сперва несколько месяцев не понимал, куда девать внезапно освободившееся время. Потом привык. Дом, когда-то наполненный школьными рюкзаками, криками, бесконечными тетрадями и спором о том, кто должен вынести мусор, постепенно успокоился. Они с Милой всё чаще оставались вдвоём. Утром пили кофе на кухне, потом расходились по своим делам, всё равно оставаясь рядом. Илья возился на участке, ворчал на кротов, поправлял что-нибудь на террасе или в сарае. Мила занималась садом, мастерской, своими травами, а потом звала его посмотреть, как яблоня в этом году опять пошла в рост или как распустилось то, что он весной назвал сухой палкой.

Именно тогда Мила впервые поймала себя на мысли, что теперь они сами стали ждать детей так, как когда-то родители Ильи ждали их приездов с внуками. Не с тоской и не с обидой, а с особенной радостью, начинавшейся за несколько дней до приезда. С вопроса, что приготовить. С попытки вспомнить, любит ли Ваня всё ещё тот пирог или уже снова объявил, что сладкое ему не нужно. С Василисиных сообщений о том, что они выехали, но застряли в пробке. С Ильи, всё чаще выходившего на террасу и делавшего вид, что просто проверяет погоду.

Когда дом снова наполнялся голосами, становилось тесно, шумно и хорошо. Ваня приезжал из Петербурга с женой, чуть уставший после дороги, но всё такой же сдержанный снаружи и мягкий внутри. Василиса с Сашей появлялись шумнее, с пакетами, сумками, разговорами уже с порога. Потом во двор выскакивали дети, взрослые расходились по дому, на кухне что-то начинало кипеть, на террасе открывали вино, и Мила всякий раз, глядя на всё это, думала об одном и том же. Жизнь всё-таки умеет возвращать человеку то, во что он сам уже почти перестал верить.

У Василисы с Сашей родилась дочь. Назвали её Милой.

Когда это имя впервые прозвучало в доме уже не как обращение к самой Миле, а как имя маленькой девочки, Мила несколько секунд молчала, держа внучку на руках. Потом всё-таки улыбнулась. Илья, стоявший рядом, покачал головой и сказал, что теперь, если в доме позовут Милу, откликаться будут сразу двое. Маринка рассмеялась, Серёга только хмыкнул, а Василиса, усталая, но счастливая, посмотрела на мать с тем выражением лица, которого Мила никогда прежде у неё не видела. В нём было столько доверия, что она потом долго ещё не могла забыть этот взгляд.

Сначала маленькая Мила была просто ребёнком. Очень внимательным, чуть тише других детей, с тем особенным, серьёзным взглядом, который заставлял взрослых невольно говорить рядом с ней тише. Потом стало ясно, что дело не только в характере. Она рано начала замечать то, мимо чего другие проходили. Легко чувствовала настроение человека ещё до того, как он заговорит. Любила проводить время не на площадке и не перед мультиками, а в мастерской у бабушки, перебирая сухие лепестки, ленты, свечи, завязки, коробочки и всё то, что детям обычно интересно ровно на три минуты.

Первой это заметила Мила.

Однажды, зайдя в мастерскую, она увидела внучку, сидевшую на полу среди горшков и корзин. Девочка очень серьёзно раскладывала засушенные листья по цвету и размеру, что-то бормоча себе под нос. Мила постояла в дверях, наблюдая за ней, потом подняла голову на Илью, читавшего у окна.

— Кажется, всё-таки одна из нас решила пойти дальше, — сказала она.

Илья оторвался от книги, посмотрел сначала на внучку, потом на жену.

— Ты рада?

Мила не ответила сразу. Подошла ближе, поправила девочке волосы за ухо и только потом сказала:

— Да.

Помолчав, она добавила уже с усмешкой:

— И, кажется, теперь я наконец понимаю тебя в те годы, когда Васе дарили цветы мальчишки.

Илья тихо фыркнул, закрывая книгу.

— Неприятное чувство, правда?

Мила покачала головой.

— Ужасное.

А потом, глядя на внучку, уже серьёзнее подумала о другом. Если кому и передавать дальше всё то, что она узнала, пережила, выстрадала и в конце концов сумела приручить, то только так. Не из нужды. Не из страха. Не ради спасения. А из любви.

Со временем Мила, спросив разрешения у Василисы и получив его без колебаний, занялась обучением внучки всерьёз.

Они и сами давно замечали, что маленькая Мила слышит и чувствует мир не так, как другие дети. Она слишком рано начала прислушиваться к тишине, слишком точно угадывала чужое настроение, слишком спокойно относилась к вещам, от которых у взрослых по спине шёл холодок. Иногда, сидя в мастерской на полу, она вдруг поднимала голову и смотрела в пустой дверной проём так внимательно, что Мила невольно тоже оборачивалась. Иногда, выходя в сад, останавливалась посреди дорожки и говорила, что здесь сегодня лучше не шуметь.

Сначала Мила объясняла ей самые азы. Почти так, как когда-то объясняли ей самой. Как обращаться с огнём. Как молчать, когда нужно молчать. Как чувствовать границу между любопытством и вторжением. Как не хватать силу голыми руками и не тянуться к тому, чего не понимаешь. Потом пришли травы, воск, карты, старые книги, названия которых внучка поначалу коверкала, а через несколько лет уже произносила не запинаясь. По мере взросления Мила стала давать ей свои записи. Сначала по одной тетради, потом больше. Вместе с ритуалами и наблюдениями, со старыми выводами, сделанными ещё в юности, туда переходили и те мысли, до которых она дошла слишком поздно, чтобы оставлять их при себе.

Однажды, вернувшись в мастерскую после сада, Мила застала внучку сидящей у низкого столика с раскрытым альбомом. Тем самым, где лежали фотографии её сына и его семьи. Девочка водила пальцем по странице, очень серьёзно разглядывая чужие лица, потом остановилась на одном из снимков и, подняв голову, сказала:

— Это мой дядя.

Мила замерла в дверях.

— Кто?

Маленькая Мила ткнула пальцем в фотографию.

— Он. Я видела его однажды во сне. Он сказал, что у него всё хорошо.

Несколько секунд Мила просто смотрела на внучку, не двигаясь. От этих слов по телу прошёл тот особенный холод, который всегда приходит раньше мысли. Потом она медленно села рядом, опустила глаза на фотографию, на знакомое лицо, на чужую, давно ушедшую вперёд жизнь, и только тогда выдохнула.

Это напугало её. Совсем немного. Не до паники, а короткой, острой тревогой, которая вспыхивает у человека, внезапно увидевшего, насколько далеко может зайти дар. Потом Мила посмотрела на внучку внимательнее и почти сразу сама себе напомнила, чья это девочка. Её внучка. Внучка Серёги. В этом ребёнке и без того сошлось слишком многое, чтобы ждать от неё обыкновенности.

— Наверное, так и есть, — сказала она наконец. — У него действительно всё хорошо.

Девочка кивнула, приняв ответ спокойно, и снова опустила глаза в альбом, словно речь шла о чём-то совершенно естественном.

Но тревога с годами смягчилась. Внучка росла разумной, чуткой и удивительно устойчивой. Она не рвалась вперёд, не пыталась прыгнуть выше того, что ей давали, не играла в силу ради самой силы. Наверное, именно это в конце концов и успокоило Милу сильнее всего.

Когда они с Ильёй занялись завещанием, всё решилось спокойно и без лишних разговоров.

Квартиру в Петербурге оставили Ване. Он жил в ней давно, чувствовал её своей, да и сама эта квартира с её книжным воздухом, старыми полками и видом из окна как-то особенно ему подходила. Дом решили оставить внучке. Василиса к этому отнеслась спокойно. Ваня тоже. У каждого из них к тому времени уже была своя жизнь, своё пространство, свои стены. Дом же с его садом, мастерской, зимним садом и старой яблоней словно сам выбрал ту, что останется в нём после них.

Они старели рядом, не делая из этого ни драмы, ни подвига. Илья двигался медленнее, дольше собирался на улицу, чаще щурился, читая, но по-прежнему делал вид, что ничего особенного не происходит. Мила ворчала на него, отбирала книги, ставила перед ним чай, если видела, что он уже не понимает со второй страницы. Он называл её тираном, а через минуту искал глазами, если она слишком долго не возвращалась из сада или мастерской.

Когда Ильи не стало, дом изменился сразу.

Вещи остались на местах. Кресло у окна. Очки на столике. Книга с заложенной страницей. Куртка на вешалке. Но вместе с ним из дома ушёл его голос, его шаг, его привычка закрывать дверь ровно тем движением, которое Мила узнавала из любой комнаты. И вместе с этим из её жизни ушло что-то настолько большое, что поначалу она даже не пыталась подобрать к этому слова.

Она держалась, пока хватало сил. Сидела с детьми за столом, слушала внуков, кивала, отвечала, выходила в сад, по привычке ставила чайник на двоих, а потом останавливалась, вспомнив. Ночами подолгу не спала. Днем всё чаще уходила в мастерскую, перебирала тетради, перекладывала их с места на место, подолгу смотрела в окно. Плакала редко. Просто тихо угасала, и дети это видели.

Без него жить так, как раньше, она уже не смогла.

Через год Мила ушла за ним. Похоронили их рядом, поставив один памятник на двоих. На камне выбили слова, которые Василиса потом перечитывала много раз, каждый раз задерживая на них взгляд чуть дольше:

«Он был её силой. Она была его любовью. И они остались друг у друга навсегда.»