Сидус
Глава 28. Лик Отречения
Тристера сидела на краю жесткой кровати, обхватив плечи руками, словно пытаясь удержать внутри то новое, пугающее тепло, которое оставил Марк. Она то и дело касалась пальцами губ. В её голове, царил хаос. Слова Ксанара о «грязи смертного мира» и «падении» теперь сталкивались с воспоминанием о горячих руках наемника, которые держали её так бережно, словно она была величайшей драгоценностью.
Ей было страшно. Но еще страшнее стало, когда невидимая нить, связывающая её с Леином натянулась.
Связь забилась в безумной агонии, словно натянутая струна, которую кто-то пытается перепилить тупой пилой.
Тристера вскочила. Ноги, которые еще вчера казались невесомыми, теперь с трудом несли её. Она рванула дверь на себя и выбежала в темный коридор.
— Леин!.. — её голос, обычно тихий и холодный, сорвался на выдох.
Паладин уже был у своей двери в конце коридора. Его лазурный плащ волочился по доскам, собирая серую пыль. Он не обернулся на её зов. Леин шагнул в свою комнату с единственной мыслью: спрятаться. Скрыться от этого мира, от запаха детской крови, от самого себя.
«Сидус... Светлая... научи верить...» — стучало в его висках, но имя богини теперь казалось сухим, выжженным словом.
Он захлопнул дверь, и тяжелая железная щеколда стукнув, встала в паз.
Леин рухнул на колени прямо у порога. Его плечи мелко дрожали, тело колотило в лихорадке. Он уставился на свои ладони. На них не было крови, но в его глазах всё вокруг окрасилось в багровые, липкие тона, точь-в-точь как в ночном кошмаре. Леин сжал зубы, грудь сдавило стальным обручем. Он не мог сделать вдох. Воздух застрял в горле. Он пытался успокоиться, но перед глазами снова и снова вставал смазанный удар и крик ребенка.
С другой стороны двери Тристера упала на колени. Нить между ними сходила с ума, передавая ей всю его дерганую, черную панику. Ангельская суть Тристеры, зажатая в тиски человеческого тела, бунтовала. Она изо всех сил заколотила кулаками в дубовую доску.
— Леин! Открой! Лееееин! — кричала она, забыв про свой «потерянный свет». Сейчас она была просто напуганным существом, которое чувствовало, как умирает её человек.
Воздух в коридоре стал ледяным. Из угла, соткавшись из тени, плавно выступил Ксанар. Его мрачные крылья бесшумно развернулись, почти перекрывая узкий коридор, а черные глаза светились ласковым, хищным торжеством.
Он посмотрел на Тристеру, бьющуюся у двери, затем перевел взгляд на саму дверь, за которой задыхался паладин.
— Какое жалкое зрелище, сестра, — его голос прозвучал вкрадчивой музыкой, от которой по коже пробежали мурашки. — Посмотри, во что превращается твой «подопечный», когда пытается играть в правосудие Девы. Он убил дитя, Трис. Своими святыми, чистыми руками. Тебе нравится этот вкус человеческого выбора?
Ксанар сделал шаг ближе, его тень накрыла Тристеру полностью, лишая её последнего тепла.
— Этот грязный мир ломает всё, к чему прикасается. И твоего наемника он сломает так же. Вернись ко мне, пока ты не стала такой же мертвой, как те, кто сейчас лежит в подвале.
Тристера замерла, прижавшись лбом к холодному дереву двери. Слова Ксанара проникали под кожу, как игла. Она чувствовала через нить, как Леин там, внутри, превращается в комок больных мыслей, задыхаясь от собственного бессилия.
— Ты лжешь, — выдохнула она, не оборачиваясь к темному. — Он сделал то, что должен был. Скверна... её нельзя оставлять.
Ксанар рассмеялся — тихо, мелодично, словно рассыпался дорогой хрусталь. Он скользнул ближе, его черные перья едва слышно зашуршали, заполняя коридор.
— О, разумеется. Скверна — это тьма, а тьма — это свобода. Но посмотри на него, Трис. Он чувствует, как его «Светлая Дева» засунула его руки в теплую кровь и велела не вытирать их. Ты называешь это порядком? Я называю это клеткой, которая начала жрать своего узника.
За дверью раздался глухой удар — Леин, не в силах дышать, ударил кулаком в пол, и этот звук отозвалсяы в душе Тристеры вспышкой острой боли.
— Посмотри на свои руки, сестра, — вкрадчиво прошептал Ксанар ей в самое ухо, нависая. — Ты ведь уже не та холодная искра Сидус. Ты пахнешь человеческим потом, страхом и... Марком. Ты защищаешь убийцу детей, потому что другой смертный коснулся твоих губ? Какое эстетическое уродство.
Тристера резко развернулась. Её глаза, обычно пустые, теперь горели «потерянным светом», который Ксанар так презирал.
— Уходи, — отрезала она. — Ты не ангел, Ксанар. Ты — стервятник на руинах.
— Я тот, кто подаст тебе руку, когда твои «герои» окончательно захлебнутся в своей праведности, — Ксанар начал медленно таять в тенях, но его взгляд, полный холодного превосходства, задержался на ней еще на миг. — А твой паладин... слушай внимательнее. Слышишь, как трещит его вера? Это самый сладкий звук во Вселенной.
Марк поднялся наверх. В коридоре Тристера, припав к двери, казалась изломанной куклой. Марк молча подошел к ней. На его сапогах была кровь подвала, в голове — пустота. Он не стал ничего говорить, просто положил ладонь ей на плечо. Его пальцы были холодными, но живыми.
Марк стиснул зубы. Тишина за дверью пугала его больше, чем крики. Он чувствовал, как Трис под его рукой мелко дрожит, а её взгляд прикован к дубовым доскам так, словно она видела сквозь них.
— Леин! — Марк ударил кулаком по косяку. — Открой, или я вынесу эту проклятую дверь!
Ответа не последовало. Наемник выругался, выхватил из-за пояса узкий кинжал и просунул его в щель под щеколдой. Он поддел засов. Тот со звоном соскочил.
Трис сорвалась с места первой. Она влетела в комнату, ведомая натянутой до звона нитью, и замерла.
Леин стоял на коленях посреди комнаты в пыльном солнечном луче. Его доспех был расстегнут, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он не оборачивался.
— Я мог бы спасти его... — голос Леина был едва слышным шелестом, лишенным жизни. — Всего одно слово. Одна искра её милосердия... Если бы Она ответила, мальчишка был бы жив. Скверна ушла бы, Марк. Я бы выжег её, не убивая.
Он медленно поднял голову к потолку, и в его глазах Марк увидел черную обиду на свое божество. — Но Она промолчала. Дева сочла меня недостойным своего голоса. И мне пришлось стать палачом, потому что небо... небо оглохло.
Тристеру накрыло волной его боли. Ужас существа, которое жило ради Света и было этим Светом отвергнуто. Её нить, связывающая её с ним, вспыхнула грязным, больным огнем. В этот миг её сострадание, смешанное с яростью на Сидус и любовью к этому сломленному человеку, достигло пика.
Комната вдруг наполнилась странным, густым гулом. Пыль в луче света замерла. Марк, стоящий в дверях, почувствовал, как воздух стал вязким и холодным.
Трис шагнула к Леину. Натянутая нить дернула её вперед, и в этот миг её истинная суть не выдержала напряжения.
Для Леина реальность треснула. Он почувствовал, как чьи-то ладони — теплые, невероятные в этом склепе вины — легли на его лицо. Он открыл глаза и замер, ослепленный не светом, а ужасом.
За спиной Трис, прямо сквозь стены комнаты, развернулись исполинские крылья. Но в них не было сияния. Они были мертвыми. Потрепанные, облезлые, покрытые пеплом и грязью, словно она тащила их за собой через все болота этого мира. Оперение было тусклым, «серого» цвета безнадежности. Это было отражение её собственной сломанной сути — ангела, который отказался от своего предназначения, и паладина, чья вера привела его к убийству ребенка.
Воздух в комнате завибрировал, искажая пространство, и Леин на секунду увидел правду: она не просто «гостья», она лицо его веры, которое он так жаждал увидеть. Облезлое, грязное, израненное тишиной божества.
Марк, стоящий в дверях, видел только, как Трис обхватила голову Леина, и как в комнате внезапно стало так темно, словно солнце зашло в полдень, а воздух наполнился запахом пыли и мертвых цветов. Но Леин видел ВСЁ.
— Трис... — выдохнул он, и в этом звуке было столько ужаса и узнавания, что у Марка по коже пробежали мурашки. Голос человека, который встретил своего ангела-хранителя и понял, что они оба прокляты.
Мертвые крылья свернулись, исчезая в серой дымке. Трис пошатнулась, её лицо стало смертельно бледным, в глазах стояла пустота.
Леин рухнул вперед, утыкаясь лбом в её плечо. Его колотило в психозе. Он снова видел это — или ему снова это почудилось? Но в этот раз тепло её рук на его коже было слишком реальным, а запах пепла от её крыльев всё еще стоял в его носу.
Марк замер в дверях, сжимая рукоять кинжала так, что занемели пальцы. В комнате пахло едва уловимым, сухим ароматом старых цветов, который забивал легкие. Он видел, как Леин уткнулся лицом в плечо Трис, как его плечи сотрясались в беззвучном, ломаном рыдании, которое не приносило облегчения.
Но Трис... Трис пугала его больше. Она не плакала. Она стояла одеревеневшая, с широко распахнутыми, остекленевшими глазами, в которых еще отражался пепельный ужас, который только что заполнил комнату. Она поймала лишь отголосок боли Леина через свою нить — лишь верхушку айсберга, но этого хватило, чтобы её ангельский разум пошел трещинами.
— Хватит... — хрипло выдавил Марк.
Он шагнул вперед, отпихивая ногой опрокинутый табурет. Ему хотелось встряхнуть Леина, заорать на него, но он видел, что паладин сейчас в другом мире, там, где нет ни света, ни звуков. Марк грубо, но осторожно перехватил Тристеру за талию, отрывая её от Леина. Тот не сопротивлялся — он просто сполз на пол, оставаясь в той же позе, словно из него вынули хребет.
— Леин, дыши, черт тебя дери! Слышишь? Дыши! — бросил Марк через плечо, но всё его внимание уже было на Трис.
Она обмякла в его руках, став пугающе тяжелой. Её кожа была ледяной. Марк подхватил её на руки, чувствуя, как его собственные ладони ходят ходуном.
— Трис, маленькая... ну же, посмотри на меня. Всё хорошо. Всё закончилось, — он шептал это, почти не соображая, что говорит, проталкиваясь плечом сквозь дверной проем.
Он тащил её по коридору, и каждый шаг давался ему с трудом. Он чувствовал себя так, словно пытался удержать в горстях сухой песок — чем сильнее сжимал, тем быстрее они ускользали. В его голове пульсировало: «Что делать? Что мне делать?» Там, за дверью, его брат по крови, его командир, превратился в пустую оболочку. Здесь, на его руках — девушка, которая стала для него всем миром, и она медленно гаснет, не в силах вынести чужое горе.
Марк ввалился в её комнату, ногой захлопнул дверь и бережно опустил Трис на кровать. В сумерках её лицо казалось вырезанным из гипса.
— Просто полежи. Просто дыши, Трис, слышишь? Вдох — выдох. Я сейчас... я во всем разберусь. Я здесь. Я никуда не уйду.
Он опустился перед ней на колени, судорожно растирая её холодные ладони своими огромными, мозолистыми руками. Его разрывало на части. Ему нужно было бежать обратно к Леину, чтобы тот не наложил на себя руки или не сделал чего похуже, и он не мог оставить её здесь, в этом шоке.
— Пожалуйста, Трис... — он прижался лбом к её рукам, и его голос сорвался. — Не рассыпайся. Пожалуйста. Я не справлюсь один.
За окном догорал день, и в наступившей тишине Озерного Створа Марк Вирс впервые в жизни почувствовал настоящий, первобытный страх. Перед тем, что завтра на рассвете ему придется вести за собой двух призраков.
Марк в последний раз сжал её ледяные пальцы, словно пытаясь передать ей часть своей жизненной силы. Трис не моргала, глядя в потолок, и это отсутствие реакции било по нему сильнее любого крика.
— Я сейчас... я быстро, — прошептал он, пятясь к двери. — Пожалуйста, Трис, просто дыши. Я только проверю его и вернусь. Слышишь? Я быстро.
Он выскочил в коридор, едва не сорвав дверь с петель, и ворвался в комнату паладина. Леин всё ещё был на полу, но теперь он сидел, привалившись спиной к кровати. Его руки безжизненно лежали на коленях, а взгляд был прикован к пустому углу, где ещё недавно вибрировал воздух.
Марк подлетел к нему, схватил за грудки и с силой встряхнул, так что зубы Леина лязгнули.
— Леин! Очнись, твою мать! — зарычал наемник, тряся его снова и снова. — Смотри на меня! Слышишь? Нам нужно уходить, нам нужно собрать вещи, нам...
Леин медленно, с скрипом, словно ржавый механизм, перевел взгляд на Марка. В его глазах не было безумия, в них было нечто худшее — знание, которое выжигало всё живое внутри.
— Она ангел... — голос Леина был бесцветным, сухим, как пепел на пожарище. — Крылья... Марк, ты не видел? Они серые. Мертвые.
Марк замер, его руки дрогнули. Он вспомнил ту странную вспышку темноты, запах пыли и древних перьев, но разум наемника судорожно цеплялся за привычный мир.
— Что ты несешь? — Марк снова встряхнул его, но уже не так уверенно. — Ты бредишь, парень! С перепугу и не такое привидится. Она девчонка, обычная девчонка! Мы её у реки подобрали, помнишь? Помнишь, как она едва на ногах стояла?
Леин покачал головой, и на его губах появилась мёртвое подобие улыбки.
— Нет, Марк. Она ангел. Я видел их и раньше... там, на поляне, где был ритуал Маля. Тогда я думал — бред, лихорадка, рана... Но сейчас я видел их близко. Она мертвый ангел... или одна из слуг Маля.
Леин поднял на Марка свои пустые, серые глаза.
— Ты понимаешь, что это значит? Она — то, что осталось от Света. Или то, что Маль перековал в свою тень. И она была всё это время с нами.
Марк отшатнулся, разжимая пальцы. Холод, который он чувствовал от рук Трис, теперь, казалось, переполз на его сердце. Он вспомнил, как она резала ладонь, чтобы спасти Леина, как она молчала, как смотрела на Сидус...
— Ты лжешь, — прошептал Марк, качая головой. — Ты просто сломался после того подвала. Она... она не может быть тварью. Не она.
— А если она — истинное лицо Сидус? — Леин поднялся, опираясь о стену, его движения были механическими. — Облезлое, серое, немое. Если небо не просто оглохло, Марк... если оно сгнило?
В коридоре послышался шорох. Марк резко обернулся, боясь увидеть там Трис — или то, во что она превратилась в его собственном воображении.
Глава 30. Исповедь в сумерках
В дверях послышался нерешительный шорох. Марк резко обернулся, рука привычно легла на эфес, но в проеме стоял лишь один из местных служивых. Лицо парня было серым, челюсть дрожала.
— Там... господин паладин... — пролепетал он, не смея поднять глаз. — Там в амбаре... еще трое. Из тех, кто был в лесу. Они начали... они меняются. Там скверна, господин!
Марк сорвался на рык, выплескивая весь накопленный ужас в ярость: — Всех в отстойник! Живо! Передай страже — запереть и не приближаться! Быстро пошел!
Служивый испарился в мгновение ока, топот его сапог быстро затих в конце коридора. Марк тяжело дышал, глядя в пустоту проема, а потом медленно обернулся к Леину. Его голос стал тихим, надтреснутым.
— Мы тут все сойдем с ума, Леин. Слышишь? Стены давят. Это место проклято. Нам нужно уходить. К черту этот пост, к черту всё. Завтра же — в Верею. Магистр Валериус должен знать. Тут слишком много скверны для одного паладина. Ты не справляешься, брат. Это выше твоих сил.
Леин, который до этого стоял неподвижно, вдруг сухо усмехнулся. Этот звук был страшнее любого крика — в нем не было ни капли веселья, только ледяное торжество логики, зашедшей в тупик.
— Именно, Марк... слишком много, — он медленно выпрямился, и его взгляд стал острым, как бритва. — Ты не думал, почему она здесь повсюду? Почему она липнет к нам, куда бы мы ни пошли?
Леин кивнул в сторону двери, туда, где за стеной в пустой комнате лежала Трис. — Это из-за неё. Она — магнит. Она тащит скверну за собой, как шлейф. Мертвый ангел, Марк... Вокруг покойников всегда собираются мухи.
У Марка в горле встал колючий ком. Ему хотелось ударить Леина, чтобы выбить из него эти слова, но он видел, что паладин искренне верит в то, что говорит. Марк перевел взгляд на дверь комнаты Трис. Перед глазами стоял образ: его хрупкая, сломленная «кукла», которая едва дышит.
— Нет... не может быть! — выдохнул он, качая головой. — Ты несешь чушь. Она спасла тебя в лесу! Она отдала свою кровь! Какая Скверна? Она просто девчонка, которой не повезло встретить нас!
Марк шагнул к Леину, хватая его за плечо, почти умоляя. — Нам просто нужно уехать, слышишь? Подальше от этого Створа, от подвалов, от молитв. Просто дорога, кони и ветер. Всё пройдет, Леин. Нам просто нужно уехать...
Леин промолчал, но его взгляд остался прикованным к стене. Он не спорил. Он уже всё для себя решил.
— «Не может быть»? — Леин повторил слова Марка с такой ядовитой горечью, что воздух, казалось, почернел. — Пойдем. Спросим её лично.
Паладин резко вскинулся. Его движения утратили человеческую плавность. Марк замер на секунду, его сердце пропустило удар. «А вдруг?» — эта мысль, как змея, проскользнула в его разум. «Проклятье, зачем я вообще об этом думаю...» Но он не мог остановиться. Он шел следом, чувствуя, как липкий, холодный страх сжимает горло.
Леин рванул дверь в комнату девушки. Тяжелое дерево ударилось о стену словно гром.
Тристера вздрогнула. Оцепенение спало, оставив после себя лишь хрупкую, дрожащую оболочку. Она медленно села на кровати, и её взгляд встретился со взглядом Леина. В сером полумраке её глаза казались двумя бездонными колодцами.
— Кто ты? — голос Леина резанул тишину.
Трис медленно опустила голову. Сущность ангела не знала лжи. Раньше никто не спрашивал её в лоб, никто не требовал истины, глядя в упор. Но сейчас её время вышло.
— Твой Ангел-хранитель... — прошептала она так тихо, что звук почти утонул в шорохе её собственного дыхания.
Марк застыл за спиной Леина. Мир перед его глазами поплыл. Ему казалось, что у него начались галлюцинации: эта хрупкая девушка, которую он обнимал, которую хотел защитить от всего мира... ангел?
Глаза Леина сузились, превратившись в две ледяные щели. — Правда? — он сделал шаг к ней, и его тень накрыла кровать. — Я думал, хранители — это сам свет Сидус. Но ты... ты совсем не похожа на свет.
— Я отказалась защищать... — Трис подняла на него взгляд, полный такой невыносимой боли, что даже Леин на миг запнулся. — И отвергла Непреклонную.
Леин придвинулся почти вплотную. Его рука легла на эфес меча — рефлекс, который он уже не контролировал. — Ты предала Сидус? Отказалась от меня и понесла наказание? — Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Ты шагнула к Малю?!
— НЕТ! — Трис отчаянно затрясла головой, её голос сорвался на крик. — Никогда!
Леин медленно выдохнул. Холод, исходящий от него, заполнил комнату. — Значит, это из-за тебя за нами скверна ползет? — Он склонился над ней, как судья над приговоренным. — Ты её тянешь за собой? Ты — та гниль, которая отравляет мою молитву?
— Леин! — Марк, наконец, пришел в себя. Он рванулся вперед, загораживая Тристеру своим телом. Он не чувствовал в себе сил противостоять брату по крови, не понимал, как бороться с паладином, но он не мог стоять в стороне. — Перестань! Ты слышишь себя?!
Трис снова опустила голову, её плечи поникли, словно крылья, которые Леин видел мгновение назад. — Я не знаю... — тихо произнесла она, и в этом признании было больше отчаяния, чем во всех её криках.
Леин железной хваткой вцепился в тонкое запястье Тристеры. Он тащил её за собой, как ведут скот на убой, чеканя шаг по гулким доскам коридора.
— Леин, стой! Ты с ума сошел! — Марк почти бежал следом, хватая паладина за плечо, пытаясь развернуть его к себе. — Это же Трис! Посмотри на неё, она едва живая! Оставь её, давай просто поговорим!
Паладин даже не обернулся. Его лицо, освещенное факелами на стенах, казалось застывшей маской из белой глины. Трис не сопротивлялась. Она шла за ним, спотыкаясь, глядя в его спину с покорностью существа, которое уже приняло свой приговор.
Они вырвались во двор, где ночной воздух был пропитан запахом гари и сырости. Служивые, напуганные суетой, тут же бросились к паладину.
— Господин... — начал было один из них, но Леин оборвал его ледяным голосом.
— Держите его, — выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы, кивая на Марка. — Он должен видеть. Не выпускайте, пока я не закончу.
Стража, привыкшая подчиняться лазурному плащу без раздумий, навалилась на наемника прежде, чем тот успел выхватить меч. Марк оцепенел. Он не верил в происходящее — его, ветерана десятков стычек, ломали собственные союзники по приказу брата.
— Леин, нет! — выкрикнул Марк, пытаясь вырваться, но четверо крепких парней прижали его к стене. — Посмотри мне в глаза, ублюдок! Что ты творишь?!
Леин обернулся на секунду. В его глазах стоял абсолютный холод — пустота, в которой больше не осталось места для дружбы.
— За мной, — бросил он страже, тащившей Марка, и потащил Тристеру к тяжелым дверям отстойника.
В подвале воняло Скверной. Этот сладковатый, тошнотворный запах гнили забивал ноздри. За кованой в углу были трое. Юная девушка в лохмотьях, чьи глаза уже начали затягиваться мутной, белесой пленкой, и двое мужчин, которые хрипели, вжимаясь в сырые камни. Они менялись. Медленно, необратимо.
Леин рванул Тристеру на себя, прижав лицом вплотную к решетке. Его пальцы врезались в её шею.
— Смотри, — прошипел он ей в самое ухо. — Ты сказала, что ты мой хранитель. Ты сказала, что ты — Свет. Так смотри на свою работу!
Он подтолкнул её лицо к самым прутьям, за которыми девушка-оскверненная потянулась к ним скрюченными пальцами.
— Если ты не магнит для этой мерзости, то ты должна их исцелить, — голос Леина дрожал от едва сдерживаемого фанатичного безумия. — Моя молитва не работает, потому что ты рядом. Ты — стена между мной и Сидус. Исцели их, Ангел. Докажи, что ты не раб Маля. Или я выжгу тебя вместе с ними!
Марка подтащили к самой решетке. Он видел, как Трис дрожит, глядя на несчастную девчонку в клетке, и как рука Леина уже ложится на эфес меча, напыление которого тускло мерцало в полумраке подземелья.
Глава 31. Тень Маля
Ксанар материализовался из самой густоты зловонного воздуха отстойника. Он возник за спиной Леина, почти касаясь своими обсидиановыми крыльями сводчатого потолка. Его присутствие принесло тишину, казалось что скрежет когтей оскверненных за решеткой внезапно заглох.
Для Марка и стражников в комнате ничего не изменилось, только пламя факела на стене качнулось и вытянулось вверх, окрасившись в мертвенно-фиолетовый цвет. Тристера почувствовала, как на её плечи легла невидима тяжесть.
— Какая ирония, сестра, — шепот Ксанара скользнул по её сознанию, как лезвие бритвы по шелку. — Твой верный пес требует чуда. Он хочет, чтобы ты сотворила Порядок из этого гноя.
Ксанар медленно обвел взглядом подвал, задержавшись на перекошенном от ярости лице Леина, а затем на Марке, который бился в руках стражи.
— Посмотри на него, Трис. Твой «паладин» готов убить тебя за то, что ты не можешь исправить то, что сломало само небо. Он ищет виноватого, потому что признать собственное бессилие для него — смерть.
Леин, не слыша ангела, всё сильнее вжимал тело Тристеры в прутья решетки. — Ну же! — прохрипел он. — Молись! Коснись её! Если ты от Сидус — Скверна должна отступить!
Девушка за решеткой издала протяжный, хриплый стон. Её кожа лопалась, выпуская наружу черные, пульсирующие нити порчи. Она потянулась к Тристере, и в её мутных глазах отразился ужас.
— Давай, Тристера, — продолжал Ксанар, склонившись к самому уху девушки, его черные глаза горели ласковым издевательством. — Покажи ему свою «любовь». Коснись этой плоти. Ты ведь знаешь, что произойдет. Твоя «серая» искра не исцелит её. Она лишь даст Скверне повод сожрать тебя быстрее.
Он плавно перевел взгляд на Леина, и в его голосе прорезалось истинное восхищение хищника: — Как же красиво он ломается. Без моей помощи. Его сотворила Сидус, но его ненависть — она принадлежит мне. Он уже готов выхватить меч. Он уже решил, что твоя кровь очистит его совесть.
Марк, видя, как Леин заносит свободную руку для удара, взревел, извиваясь в хватке служивых: — Леин, остановись! Посмотри на неё! Это же Трис! Ты убиваешь её!
Но Леин не слышал. Для него в этот момент существовала только решетка, гниющая плоть за ней и «предательница» в его руках, которая молчала точно так же, как молчали небеса.
— Последний шанс, Ангел, — Леин медленно потянул меч из ножен. Звук выходящей стали в тишине подвала прозвучал как предсмертный хрип. — Докажи, что ты не тень Пожирателя. Или я отправлю тебя к нему в объятия прямо сейчас.
Ксанар за спиной паладина широко развернул крылья, заслоняя ими свет факела. — Ну же, сестра... — пропел он. — Выбирай. Тихая смерть от руки этого фанатика или... свобода, которую я тебе предлагаю? Просто позови его. Позови Маля. Он исцелит их. О, он сделает их сильными. Намного сильнее этого жалкого человечка с железкой в руках.
Тристера посмотрела на Марка. В его глазах была мольба и ужас. Потом она перевела взгляд на Леина. В его глазах не было ничего, кроме холодного, зеркального отражения её собственной гибели.
Леин с силой оттолкнул Тристеру. Она влетела спиной в холодную стену и звук удара эхом разнесся по подвалу. Она сползла на пол, и её серые, облезлые крылья забились за спиной в агонии. Они вспыхивали пепельным, неживым сиянием и тут же гасли, осыпаясь призрачной гарью, словно сама её ангельская суть превращалась в мусор под ногами паладина.
Ксанар сделал шаг в сторону, освобождая место для финала. Его улыбка была подобна шраму на лице самой ночи. Он впитывал каждое рыдание Тристеры.
— Смотри, Марк! — взревел Леин. Его голос больше не принадлежал человеку. — Смотри, как очищается мир!
Он шагнул за решетку медленно, почти торжественно. Воздух в камере казался густым, как деготь. Юная девушка в лохмотьях забилась в угол, её пальцы судорожно царапали камни, но Леин не видел в ней ребенка. Он видел только Скверну, которую нужно было «отсечь».
Первый удар был тяжелым. Клинок вошел в плоть с тягучим сопротивлением. Марк, прижатый к стене, видел, как лицо девушки исказилось в немом крике, а затем её тело обмякло. Кровь начала лениво вытекать из раны, густая, пугающе горячая. Она толчками покидала тело, отдавая свое живое тепло равнодушному камню пола, и над подвалом поднялся легкий пар.
Леин перешагнул через тело. Подол его лазурного плаща коснулся расширяющейся лужи. Ткань жадно впитывала жидкость, багровое пятно ползло вверх, тяжелея и превращая символ чистоты в грязное, пропитанное смертью рубище.
Второй удар пришелся на мужчину, пытавшегося закрыться руками. Звездный металл прошил его насквозь. Леин замер на мгновение, чувствуя, как по рукояти меча течет влага, затекая под его перчатку, липкая и пахнущая железом. Он дышал глубоко, и с каждым выдохом в его глазах всё плотнее смыкался черный туман. Он кромсал их, превращая камеру в алтарь своего отчаяния.
Наступила тишина, прерываемая лишь вязким звуком капель, падающих с острия меча в лужу.
Леин медленно развернулся. Его лицо было забрызгано красным, глаза светились безумным блеском. Он вышел из-за решетки, и за ним тянулся кровавый след от плаща.
Марк выл от бессилия, извиваясь в руках служивых. Солдаты сами были смертельно бледны, их трясло, но устав и страх перед лазурным плащом держали их крепче любых цепей. Они держали своего товарища, пока их командир превращался в мясника.
Леин медленно выдохнул. Пар от его дыхания смешивался со смрадом свежей крови. Он повернулся, выходя из клетки, и его пустой, выжженный взгляд зацепился за Тристеру, забившуюся в угол. Он сделал шаг к ней, поднимая меч. Напыление на лезвии тускло светилось, жаждая новой жертвы.
И в этот миг время превратилось в смолу.
Звуки капающей крови стали тягучими, как удары тяжелого колокола. Движения Леина замерзли. По стенам отстойника, вытесняя свет факелов, потекла живая, осязаемая Тьма. Она была густой, как нефть, и от неё исходил холод, от которого заиндевели прутья решетки.
Тени стали объёмными, когтистыми, отделяясь от камней. Весь подвал наполнился их голодным шепотом. Они извивались вокруг Леина, ластясь к его окровавленным ногам, как звери, признавшие хозяина.
Марк, стражники, Леин — все они замерли в этом вязком безвременье, а тени вокруг них оскалили пасти. Каждое пятно мрака в этом подвале стало порталом, из которого смотрело нечто древнее и бесконечно голодное.
Ксанар медленно прошелся среди застывших людей, проводя пальцем по занесенному мечу Леина. — Вот и всё, сестра, — Ксанар возник за спиной паладина, его обсидиановые крылья накрыли комнату, как саван. — Порядок завершил свою работу. Теперь... время свободы.
Ксанар внезапно замер, его хищная улыбка сползла с лица, сменившись выражением благоговейного ужаса. Он застыл, словно прислушиваясь к звуку, который не был слышен человеческому уху.
Глаза Тристеры расширились. Она открыла рот в немом крике, но из перехваченного судорогой горла вырвался лишь сиплый, едва слышный вздох, сорвавшийся с губ маленьким облачком морозного пара. Температура в подвале рухнула ниже нуля.
Тени на стенах изменились. Они перестали метаться и стали плавными, тягучими. И тогда раздался Голос. Он был сладким, как самая прекрасная песня ночи, но внутри этой сладости вибрировало множественное, шелестящее эхо тысячи мертвых голосов.
— Ты не устаешь меня радовать, Ксанар...
Темный ангел побледнел. Его обсидиановые крылья рефлекторно дернулись, пытаясь закрыть своего хозяина, но тут же безвольно опали, признавая сокрушительное господство Пожирателя Рассвета. Ксанар рухнул на колени, низко опустив голову, не смея поднять глаз.
— Какой приятный подарок... — прошелестел Голос.
Тени вокруг ног Леина задрожали. Они начали подниматься выше, почти любовно обвивая его окровавленные сапоги, лаская колени, скользя по бедрам. Это было омерзительное, интимное движение Тьмы, признающей своего героя.
— Мой личный паладин... — в Голосе послышалось наслаждение, как мурлыканье кошки, зажмурившейся от удовольствия. — Давно у меня не было такого развлечения.
Леин не двигался. Он стоял, всё еще сжимая окровавленный меч, но тени уже окончательно окутали его фигуру. Они поглотили лазурный плащ, стерли очертания доспеха, превращая высокого статного воина в бесформенную, колышущуюся массу живого мрака. Его человеческая суть растворялась в этом черном коконе.
— Ксанар... я доволен.
С последним звуком этого слова всё исчезло. Вспышка тьмы была такой резкой, что Марк и стражники на мгновение ослепли.
Время, застывшее в смоле, снова сорвалось в бег. Звуки вернулись — шум капающей воды, тяжелое дыхание напуганных людей, треск факела. Но там, где мгновение назад стоял Леин Орха, не осталось ничего. Ни крови, ни обрывка плаща, ни стона. Только пустые плиты пола, сохранившие холод потустороннего присутствия.
Марк, внезапно лишившийся опоры (стражники в ужасе разжали руки), рухнул на колени, глядя в пустоту. Трис в углу забилась в судороге, хватаясь за грудь там, где обрывок нити, связывавший её с паладином, превратился в раскаленную проволоку.
Если читали — напишите в комментариях одно слово: тяжело / жёстко / зашло / не зашло.
Глава 32. Пепел на языке
Ксанар исчез мгновением раньше, словно его и не было, оставив после себя лишь горький запах озона и ледяную тишину.
Трис так и осталась сидеть у стены, вжавшись в холодный камень. Её взгляд, пустой и остекленевший, был устремлен куда-то сквозь сводчатый потолок, прямо туда, где в зените застыла равнодушная звезда Сидус. Она хватала воздух рывками, но легкие отказывались принимать его. Пальцы девушки скрючились, впиваясь в ладони, а по телу пробегали тяжелые судороги, от которых её серые, облезлые крылья бессильно шуршали по полу, осыпаясь пеплом.
Марк лежал ничком. Служивые, что держали его секунду назад, валялись рядом бесформенными кучами тряпья — присутствие Пожирателя Рассвета просто выжгло их сознание. В ушах Марка стоял невыносимый звон, а перед глазами плыли багровые пятна.
Он попытался пошевелиться. Сначала лишь пальцы скользнули по липкому, окровавленному камню. С трудом, преодолевая тошноту, Марк уперся ладонями в пол и заставил себя подняться на четвереньки. Руки дрожали, как у глубокого старика. Он опустил взгляд вниз: по его запястьям, прямо под кожей, змеились тонкие, иссиня-черные трещины, похожие на корни мертвого дерева.
— Брат... — хрипло, едва узнавая собственный голос, выдавил Марк. — Что ты наделал... зачем...
Он обвел камеру затуманенным взглядом. Решетка была пуста. Там, где стоял Леин Орха, осталась лишь пустота и пятна егокровавого безумия на стенах. Леин не погиб, он шагнул в пропасть, призвав Пожирателя Рассвета, и этот всплеск силы отравил каждый дюйм подземелья.
Качаясь, как пьяный, Марк поднялся на ноги. Весь мир вокруг него шелушился и осыпался тенями.
— Кукла... — он сделал шаг к Трис, едва не рухнув обратно.
В голове пульсировала только одна мысль: щит. Лазурный плащ и щит паладина символизировали защиту через Свет, а напыление из звездного металла на вещах ордена могло выжигать заразу. Если он не найдет его сейчас, черные вены доберутся до сердца, и он пополнит ряды слуг Маля.
Марк подхватил Тристеру. Она была невесомой, словно из неё вытряхнули всю жизнь. Сцепив зубы, наемник потащил её к выходу, наверх, прочь из этого склепа. Его шатало, зрение то пропадало, то возвращалось вспышками боли.
Когда они выбрались во двор, Марк замер.
Свет Сидус, всегда холодный и чистый, теперь казался больным, словно на саму звезду накинули грязную вуаль. Тени в углах двора удлинились и начали шевелиться, хотя солнце еще не зашло. Служивые, не успевшие спрятаться, сидели на земле, закрыв головы руками, или бродили кругами, что-то несвязно бормоча. Скверна Маля начала гноить этот мир медленно и необратимо.
— Комната Леина... — простонал Марк, перехватывая Трис удобнее. — Щит... там звездный металл.
Каждый метр до жилого корпуса казался милей. Скверна в его жилах пульсировала в такт шагам, отзываясь огнем в костях. Он шел, волоча ноги по пыли, пропитанной запахом тлена, ведя за собой «мертвого ангела» туда, где еще теплились остатки освященного Порядка.
Марк ввалился в комнату Леина, почти вышибив дверь плечом. Он рухнул на колени у тяжелого сундука, не выпуская Трис из рук. Его пальцы, исчерченные иссиня-черными трещинами Скверны, дрожали так, что он едва смог откинуть крышку.
Щит лежал там. Марк чувствовал исходящее от металла ровное давление. Щит Ордена Порядка — визуальное обещание защиты, которое сейчас должно было стать его единственным лекарством.
— Трис... — Марк хрипло выдохнул, прислоняя её к сундуку.
Девушка была в полуобмороке. Как ангел, пусть и лишенный прежнего Света, она имела к скверне иммунитет, а присутствие Маля лишь придавило её серую искру. Но её тело сотрясали судороги из-за оборванной нити: связь с Леином превратилась в раскаленный шрам, вытягивающий из неё остатки сил.
Марк схватился за холодный край щита. В центре, в самом сердце восьмиконечной звезды, затеплилась янтарная искра. Он никогда не считал себя верующим, но молитва Очищения, которую Леин читал несколько раз в моменты их общих потрясений, сама всплыла в голове, выжженная на подкорке.
— Ты, сотворившая порядок... и осветившая наши сердца... — начал он, и его голос, сначала надтреснутый, обрел твердость.
Янтарная искра в центре щита пульсировала, и от неё по комнате разошлась слабо светящаяся волна. Как только свет коснулся кожи Марка, он взвыл. Его Скверна была сильной — черные вены под кожей вздулись, пошел едкий дымок, а глубокие ожоги заставили его упасть на колени. Но он продолжал, вкладывая в слова не слепую веру в Сидус, а всю свою ярость и волю.
— Очисти место это и души! Оставь в крови их благодать и свою искру! Да станут зримы следы Маля!
Свет щита ударил в его запястья. Марк чувствовал, как Свет Сидус конфликтует с его кровью, выжигая заразу. Это была невыносимая боль, но когда он выдохнул последние слова: «Да не угаснет!», ожоги начали затягиваться прямо на глазах. Чернота исчезла, оставляя после себя чистую, ровную кожу — символ того, что Сидус приняла его жертву и освободила от порчи.
Марк упал грудью на щит, тяжело дыша. Боли больше не было. Было лишь звенящее чувство чистоты и осознание: щит паладина сработал в его руках.
Он поднял голову и посмотрел на Тристеру. Свет Очищения не причинил ей вреда, лишь немного унял дрожь в теле. Но на улице Скверна продолжала пировать.
— Надо уходить, Кукла, — он поднялся, чувствуя непривычную легкость в очищенном теле. — Если мы останемся, нас сожрут тени, которые он оставил после себя.
Он подхватил щит. Теперь это было его оружие.
Марк не привык полагаться на высшие силы, и хотя молитва очистила его тело, разум наемника уже переключился в режим выживания. Светлые боги приходят и уходят, а заточенный клинок и полная сума провизии еще никого не подводили.
В комнате Леина Марк действовал быстро и методично, как подобает человеку, знающему цену хорошему снаряжению. Он проигнорировал лазурный плащ — символ, который теперь казался ему запятнанным предательством и кровью, — но щит со звездным напылением закрепил на спине.
Он выгреб из сундуков все теплые вещи, понимая, что первый снег, который недавно стаял, превратив дороги в кашу, скоро вернется и уже не уйдет.
В походные сумки полетели сухари, вяленое мясо и мехи с вином. Марк знал, что в пути их ждет не только холод, но и голод.
Он проверил свой меч и закрепил дополнительные кинжалы. В мире, где паладины становятся тенями, стали много не бывает.
На улице Озерный Створ медленно погружался в хаос. Тени, оставленные Малем, вытянули из людей остатки страха и совести. Сквозь стены доносились крики, звон разбитого стекла и звуки драк — кто-то уже начал грабить соседей, а кто-то забился в дальние углы домов, надеясь дожить до рассвета. До пары беглецов сейчас никому не было дела.
Марк вывел из конюшни лошадей. Буран, мощный конь Леина, недовольно храпел, чуя чужой запах, но подчинился. Его собственный конь стоял смирно, привыкший к нервным сборам. Его Марк также прихватил, нагрузив основной поклажей — Тристера пока была слишком слаба, чтобы везти на себе что-то, кроме собственного веса.
— Потерпи, Кукла, — прошептал он, усаживая девушку в седло и обвязывая её веревкой для страховки. — Мы уходим.
Он бросил последний взгляд на Озерный створ, теперь казался еще более зловещим в свете Сидус. Путь предстоял долгий — в Верею. Только Магистр Валериус мог знать, что делать, когда паладин становится одной из теней Пожирателя, а небеса замолкают.
Марк взял поводья и повел маленький отряд прочь из Створа, прямо в холодную, враждебную ночь, где единственным ориентиром служила бледная восьмиконечная звезда над горизонтом.
Глава 33. Пепел на дорогах
Копыта лошадей вязли в жирной, полузамерзшей грязи, которая чавкала и тянула назад, словно сама земля Озерного Створа не хотела отпускать свидетелей своего позора. Холод забирался под куртку, липкий и неестественный. Словно гнилая стужа — дыхание Маля, застрявшее в складках мира.
Он гнал коней до тех пор, пока Буран не начал хрипеть, выбрасывая из ноздрей густые облака пара. Марк злился на каждый шорох, на каждый удар сердца. Мысли жалили, как ледяная крупа.
Леин. Тень. Предательство.
Каждый раз, когда перед глазами всплывал образ друга в коконе из абсолютной тьмы, Марк сильнее сжимал поводья. Он запрещал себе чувствовать боль. Боль — это роскошь для тех, кому есть куда возвращаться. Для наемника сейчас существовала только движение. Двигаться, чтобы не замерзнуть. Двигаться, чтобы не сойти с ума.
К полуночи мир окончательно превратился в чернильное пятно. Дорога растворилась в густом ельнике, и продолжать путь означало переломать ноги коням.
— Приехали, — выдохнул Марк. Голос прозвучал чужим, надтреснутым.
Он подошел к коню. Тристера висела в седле, обмякшая и безвольная, удерживаемая только веревками. В слабом свете Сидус её кожа казалась серой, как остывший очаг. Она была похожа на забытую богами реликвию, завернутую в грязное тряпье.
Марк развязал узлы. Его пальцы плохо слушались. Он подхватил Трис, снимая её с седла. Она обессиленно болталась, словно из неё вытащили не только силы, но и саму кость.
Он устроил её на поваленном, покрытом инеем бревне. — Сиди. Не смей исчезать, — буркнул он, скорее для себя, чем для неё.
Ритмичные, привычные действия немного успокоили зуд в голове. Нож вскрыл сухую кору, выбивая искры из огнива. Огонь занялся неохотно. Дым был едким и горьким, но когда первое рыжее пламя лизнуло ветки, тьма вокруг стоянки немного отступила, съежившись за стволами елей.
Марк сел напротив Тристеры, положив щит Леина рядом. Металл отражал блики костра, и восьмиконечная звезда Сидус теперь смотрела на наемника как немигающий, осуждающий глаз.
Обычно ночной лес полон звуков: шорох листвы, уханье совы, треск сучьев под лапами зверя. Но сейчас стояла ватная, мертвая тишина.
Марк протянул руку к огню. Кожа горела, но внутри всё равно оставался ледяной стержень. Он посмотрел на Тристеру. Она сидела неподвижно, уставившись в пламя.
— Знаешь, Кукла... — начал он и осекся. — Леин всегда говорил, что порядок непоколебим. Что свет выжигает тьму. А в итоге... в итоге тьма просто дождалась, пока он устанет.
Он замолчал, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. Если самый чистый из них стал кормом для Маля, то на что надеяться остальным? На кусок звездного железа и мешок сухарей?
Марк достал флягу с вином, сделал долгий глоток, чувствуя, как кислая жидкость обжигает горло. Ему нужно было поспать, но он знал: как только он закроет глаза, он снова окажется в том подвале. Снова услышит хруст и увидит лазурный плащ, меняющий цвет на бурый.
Он подбросил дров в костер. Пламя взметнулось выше, рассыпая искры, которые тут же гасли в холодном осеннем небе, так и не долетев до звезд.
Марк с силой тер ладони Тристеры. Ее кожа была холоднее, чем иней на бревне. Он растирал их до красноты, до боли в собственных суставах, пытаясь высечь искру жизни из этого застывшего изваяния.
— Трис... ну же. Очнись. Поговори со мной.
Она не мигала. Огонь костра отражался в ее зрачках, но это был чужой, мертвый свет. Пустота в ее глазах казалась бездонной воронкой, в которую утекало всё: время, надежда, смысл. Еще вчера он думал о ней как о женщине, которую нужно защитить. Сегодня он знал правду. Она — Ангел. Вековая суть, облекшаяся в плоть.
Сердце Марка сжалось от странной, злой нежности. Он вспомнил вкус ее губ в той душной каморке. Тогда он думал, что это вкус чистоты. Теперь он понимал — это был вкус Вечности, решившей стать смертной.
Его рука замерла у ее лица. Он замялся. Грязный наемник, чьи пальцы пахнут железом и копотью, и она — упавшая звезда. Прикоснуться к ней сейчас казалось святотатством, осквернением того немногого, что еще осталось святым в этом мире. Но тишина леса давила на плечи, а холод Маля всё еще сидел в его костях.
— К черту каноны, — прохрипел он.
Марк подался вперед. Он взял ее лицо в ладони, согревая своими горячими пальцами ее ледяные щеки.
— Ты сама выбрала это, Трис. Ты выбрала быть здесь, в этой грязи, со мной. Так не смей уходить.
Он прижался своими губами к ее губам. Он вливал в нее свое дыхание, свою ярость, свою приземленную, грубую человеческую волю. Он целовал ее так, словно пытался вытащить ее душу обратно из серого небытия на этот холодный берег.
Секунда. Две. Тишина леса стала невыносимой.
А потом он почувствовал, едва уловимый трепет. Тристера судорожно вздохнула. Ее пальцы, до этого лежавшие плетьми, впились в его предплечья с неожиданной силой.
Она отстранилась, глядя на него уже не как на пустое место. В глубине ее зрачков, за пепельной завесой, затеплилась крохотная, болезненная точка осознания.
— Марк... — ее голос был едва слышен, как шелест сухой травы.
Она перевела взгляд на его плечо, на щит со звездой Сидус, а потом на свои руки.
— Он ушел... — прошептала она, и в этом слове была вся горечь мира. — Я чувствовала, как рвется нить. Как будто кусок меня вырвали вместе с мясом.
— Его больше нет, Трис, — Марк не стал лгать. — То, что ушло в туманы с Малем, больше не Леин. Теперь есть только мы. И эта дорога.
Он сел рядом, не отпуская ее руки. Теперь, когда она пришла в себя, ужас произошедшего навалился на них обоих с новой силой. Но в этом лесу, под светом больной звезды, тепло ее руки в его ладони было единственной правдой, ради которой стоило продолжать путь.
Марк долго молчал, глядя, как огонь доедает сосновую ветку. Тишина леса стала другой, словно выжидающей.
— Верея, — бросил он, не глядя на Трис. — К рассвету выйдем на тракт. Там Магистр Валериус. Орден должен знать. Озерный Створ теперь не город, это гниющая рана. Тень Пожирателя не уходит просто так, она высасывает из камней надежду и оставляет только голод Скверны.
Тристера медленно подняла голову. Огонь костра плясал в ее глазах. Она коснулась своей груди, там, где под кожей всё еще горел фантомный след разорванной связи.
— А Леин? — ее голос окреп, но в нем задрожала нота, от которой Марку захотелось выругаться. — Что ты скажешь о нем?
— Скажу правду, — Марк резко обернулся, его лицо в свете пламени казалось высеченным из камня. — Что его больше нет. Он теперь Отверженный. Слышишь? Подарок Маля. Если Орден узнает, что один из их золотых мальчиков стал генералом врага, они вышлют не патруль, Трис. Они вышлют инквизиторов с погребальными кострами. Они будут искать его, пока не развеют пепел по ветру.
— Тогда... может, не нужно? — Трис подалась вперед, и иней на ее одежде блеснул, как крохотные звезды. — Если мы скажем всё, его судьба будет решена окончательно.
— А что ты предлагаешь? — Марк горько усмехнулся. — Сделать вид, что он героически пал? Скрыть, что он вырезал несколько человек в подвале?
— Марк, я чувствовала его в тот последний момент, — она перехватила его взгляд, не давая отвернуться. — Там, за стеной холода, которую воздвиг Маль... там было не только безумие. Там была боль. Дикая, нечеловеческая боль от того, что он сотворил. Маль не забирает праведников, Марк. Он забирает тех, кто заблудился. Леин не ушел к нему добровольно, он упал, потому что его толкнули.
Марк хотел возразить, хотел сказать, что рука с мечом была рукой Леина, а не чьей-то еще. Но он вспомнил, как сам выл от Света Сидус, очищая свои вены. Он вспомнил, как Леин смотрел на него перед тем, как тени сомкнулись.
— Ты думаешь, его можно вытащить? — тихо спросил наемник. Сама мысль об этом казалась ему безумием. — Из пасти Пожирателя еще никто не возвращался.
— Если он всё еще там, во тьме, — Трис указала на щит, лежащий у ног Марка, — если его суть не сожрана окончательно, то искра Порядка в этом металле может стать для него маяком. Или цепью, которая вытянет его назад.
Марк посмотрел на щит.
— Ты просишь меня лгать Магистру, — подытожил он. — Просишь поставить под удар наши головы ради призрачного шанса спасти того, кто, скорее всего, при нашей встрече попытается вырвать нам сердца.
— Я прошу тебя оставить дверь открытой, — прошептала Трис. — Порядок — это тюрьма, Марк. Но иногда из тюрьмы можно совершить побег.
Марк закрыл глаза и с силой потер лицо ладонями. Логика наемника орала: «Беги! Расскажи всё и исчезни!». Но тепло поцелуя еще жгло губы, а тяжесть щита на спине ощущалась как ответственность, от которой не откупиться золотом.
— Хорошо, — выдохнул он. — Мы скажем Валериусу, что Створ пал. Скажем, что Леин пропал без вести в бою с тенью. Оставим его «мертвым» для Ордена. Но если мы встретим его снова... и если он будет не тем парнем, которого я знал... — Марк коснулся рукояти меча. — Я сам закончу то, что начал Маль.
Тристера медленно кивнула.
Марк соорудил два лежака из елового лапника, набросав сверху попоны. Холод пробирался под одежду, вгрызался в суставы. Морозный лес не прощал бездействия: если перестанешь шевелиться — замерзнешь, если перестанешь думать — умрешь.
Он уложил Трис поближе к огню. Сам лег рядом, спиной к ней, чувствуя затылком её неровное дыхание. Его меч лежал под рукой, а щит Леина стоял у изголовья, отбрасывая на стволы деревьев дрожащую тень.
Марк молчал, глядя, как искры костра взлетают вверх и исчезают в черноте. Мысли крутились вокруг одного и того же. Ангел. Существо из легенд, о которых духовники талдычат на каждой проповеди. Он целовал её. Он держал её за руку, когда она была «Куклой».
— Ты ведь не от него отказалась, — вдруг произнес он в пустоту леса. Голос был тихим, почти шепотом. — Не от Леина.
Тристера за спиной шевельнулась. Шорох ткани по лапнику прозвучал как гром. — Нет, — отозвалась она. — Мой отказ был... раньше. Леин был моим наказанием. Или моим последним шансом.
Марк перевернулся на бок, опираясь на локоть. В неверном свете костра её лицо казалось бледным пятном, но глаза были живыми, полными «серой» мудрости, от которой ему становилось не по себе.
— Почему? — просто спросил он. — Почему ты не пришла на зов?
— Потому что Она молчит, Марк, — Трис горько усмехнулась, и этот звук полоснул его по сердцу. — Сидус... Она не говорит с нами. Она просто светит. Холодным, безучастным светом. Веками я смотрела, как люди ломают жизни, как они взывают к ней в предсмертной агонии, как они ждут ответа, которого нет. И я... я просто перестала ждать вместе с ними.
Она замолчала, подтянув колени к подбородку. — Я думала, что если уйду в тень, если откажусь быть её проводником, то больше не буду видеть этот ужас. Эту надежду, которая всегда оборачивается пеплом. Но потом появился Леин. И я поняла, что тишина Сидус — это не самое страшное. Страшнее всего тишина в человеческом сердце, когда в него входит Маль.
Марк смотрел на неё, и влечение, которое он подавлял весь вечер, смешивалось с чем-то новым. С жалостью. И с ужасающим осознанием того, что они оба — и наемник, и серый ангел — сейчас в одной лодке. Оставленные своей Богиней в лесу, который пахнет концом света.
— Подвинься ближе, — буркнул он, отводя взгляд. — К утру ударит мороз. Если мы оба замерзнем, Леину точно никто не поможет.
Трис не заставила себя просить. Она прижалась к его спине, и Марк почувствовал её хрупкое, почти человеческое тепло.
Глава 34. Дорога в Верей
Марк проснулся оттого, что кости заныли. Огонь просел, превратившись в кучу багровых, подернутых седым пеплом углей. Ноябрь забирался под одежду, липкий и кусачий, забирая последние крохи тепла от лапника.
Трис за спиной дышала тихо, едва слышно. Наемник аккуратно, стараясь не шуршать сухими ветками, перевернулся и накинул на её плечи край своей попоны. Девушка даже не пошевелилась — спала глубоко, как спят после тяжелой лихорадки.
Марк поднялся, хрустнув коленом. Костер нужно было кормить, иначе к рассвету они оба околеют. Он вытащил нож, взял топор и молча шагнул в темноту, прочь от круга угасающего света.
Под ногами хрустело. Мороз схватил растаявшую грязь коркой, и теперь каждый шаг отдавался сухим стеклянным треском. Марк отошел шагов на тридцать, к старому поваленному дереву, где днем приметил сухой валежник. Он нагнулся, поднял одну толстую сосновую ветку, принялся обрубать сучки...
И замер.
Топор так и остался занесенным над деревом. Пар из рта вырывался короткими, рваными толчками. Ватная тишина леса с силой ударила по ушам. Марк смотрел на грязную, покрытую инеем палку в своей руке, и броня, которую он зацепил внутри себя с самого подвала Створа, треснула.
Мысли, которые он гнал от себя, заставляя тело двигаться, собирать вещи, седлать коней, навалились разом, как лавина.
Все, к черту. Конец пряткам.
Он ведь сам всё видел. Эту Тень. Маль — это имя раньше казалось просто жреческой пугалкой, сказкой, которой Леин оправдывал свою муштру. Но в подвале реальность треснула. Марк помнил этот запах, помнил, как черные трещины ползли по его собственным рукам, выжигая рассудок. «Это был не кошмар. Это произошло на самом деле.»
А если Маль настоящий... значит, и Сидус настоящая. И Кукла...
Марк облокотился спиной о толстый, шершавый ствол вековой ели и медленно, теряя силы в ногах, сполз на корточки. Ветка выпала из онемевших пальцев.
Кукла. Трис. Ангел.
В голове это слово не укладывалось, оно ворочалось там, как угловатый булыжник. Жрецы в Храмах Пробуждения исходили слюной, расписывая святость и чистоту этих существ. Им молились. Перед ними падали ниц. А Марк? Марк обнимал её в душной каморке. Чувствовал вкус её губ. Грел её ладони, чертыхаясь на холод. «Кто, блядь, поверит в то, что обычный, пропахший копотью и дешевым пойлом наемник может вот так просто держать за руку вековую суть, которая видела рождение этого мира?» От этой мысли губы до сих пор жгло, но уже не теплом, а диким страхом. Он прикоснулся к тому, к чему смертным прикасаться запрещено.
Но мысль о Трис ушла так же быстро, как появилась, уступив место другой. Более простой. Более страшной.
«Леин.»
Это имя ударило под дых, вышибая из головы все ангельское чудо. Марк зажмурился, до боли вжавшись затылком в кору дерева. — Брат... — прохрипел он в пустой лес, и голос сорвался на глухой рык. — Ну как же так? Ну зачем?..
Они ведь топтали эту грязь вместе. Делили один сухарь, прикрывали друг другу спины. Леин был правильным. До тошноты правильным паладином ордена, который заставлял Марка не врать самому себе. «И где теперь эта правильность? Шагнул в бездну. Стал Измененным. Личным псом Пожирателя Рассвета».
Марк с силой потер лицо ладонями, едва не сдирая кожу. Что теперь делать?
«Верея. Допустим, они доберутся до тракта, доедут до магистра Валериуса. Расскажут, что Озерный Створ сгнил за одну ночь. Орден поднимет паладинов, объявит сбор. А дальше что? Искать Леина? Где? Как? В туманах Маля нет дорог.»
«И самое главное — если они найдут его». Марк ведь солдат, он привык считать шансы перед дракой. «Леин и раньше, будучи обычным человеком, со своей паладинской школой, мог уложить меня на мечах в семи случаях из десяти. Я вывозил только за счет возраста, грязных трюков и чутья. Это чутьё — всё, что у меня было против молодости и фанатизма брата».
«А кто Леин теперь? Существо, подчинившее Скверну, владеющее тенями. Что может сделать обычный человек с куском стали против того, кто ломает ангелов, как сухие сучья? Одна надежда на щит паладина и звездный металл, но против Измененного этого мало. Это чертовски мало».
Марк сидел на корточках, уткнувшись лбом в колени, и слушал, как в темноте леса трещит мороз. Они ввязались в войну, где люди — просто мясо под копытами высших сил. Но повернуться назад он уже не мог.
Сцепив зубы так, что заныли челюсти, Марк поднялся. Подобрал выпавшую ветку, топор и, больше не оглядываясь в темноту, пошел обратно к гаснущему костру. К Трис. К своей единственной живой точке в этом мертвеющем мире.
На тракте.
Рассвет был серым, как старая тряпка. Небо нависло над землей, тяжелое от снеговых туч. Марк поднялся первым, раздул угли и наспех собрал вещи. Ему не хотелось здесь задерживаться. Ощущение, что лес за ними наблюдает, не проходило.
Они выехали на тракт, когда солнце едва пробилось сквозь облака бледным пятном. Впереди было пять дней пути до Вереи. Пять дней тишины и грязи.
Марк ехал молча, ведя в поводу коня Леина. Трис сидела в седле ровно, но её взгляд постоянно возвращался к щиту на его спине.
— Пять дней, — бросил Марк через плечо. — Если повезет, не встретим патрулей раньше времени.
Он старался не думать о том, что скажет Магистру. Его разум, привыкший к простым контрактам, теперь судорожно выстраивал ложь, которая должна была стать правдой. Но каждый раз, когда Буран недовольно храпел, Марку казалось, что животное чувствует ложь своего нового хозяина.
Холод забирался под одежду. Ветер с севера принес первые снежинки — редкие, колючие. Зима всё-таки пришла. И она обещала быть долгой.
Марк ехал, вцепившись в поводья так, что костяшки пальцев побелели. Дорога стелилась серой лентой, но в голове у него был тупик. Глухой, обнесенный частоколом тупик.
Каждый сценарий в его голове заканчивался либо плахой, либо костром.
— Если я скажу, кто ты... — начал он, не оборачиваясь, — тебя запрут в золотую клетку Храма. Будут выжимать из тебя пророчества и молитвы, пока ты не иссохнешь. А меня... меня вздернут на ближайшем суку просто за то, что я касался твоих рук. Ангел в руках наемника — это ересь, за которую не исповедуют.
Трис молчала, кутаясь в поношенную накидку. Она выглядела как обычная беженка, и это было их единственным козырем.
— Леин... — Марк запнулся на имени, словно оно было зазубренным осколком. — Про него тоже нельзя. Если я скажу правду, Валериус выжжет Створ до основания вместе со всеми, кто там остался. Озерный край станет пепелищем. Значит, «пал в бою». Значит, «героическая смерть».
Он сплюнул в придорожную грязь. Ложь горчила.
— Но есть проблема похуже, Кукла. Я — воин Ордена. У меня контракт, клятва и клеймо на службе. Как только я принесу весть, меня отмоют, дадут новое копье и швырнут в другой отряд. К другому паладину. К еще одному фанатику, который будет искать Скверну в каждой луже.
Марк резко осадил коня и повернулся к ней. В его глазах была злая, растерянная решимость.
— И куда мне деть тебя? В монастырь? В обитель милосердия, где ты будешь стирать бинты и слушать молитвы Сидус, которые ты сама же презираешь? Оставить тебя одну... — он замолчал, подбирая слова. — Я не могу.
Эта мысль жалила его больше, чем холод. Он, воин, привыкший менять отряды как перчатки, прикипел к этой сломленной женщине-ангелу. У них была общая тайна, общая кровь и поцелуй, который отрезал ему путь назад.
— Я не смогу снова махать мечом за Орден, — выдохнул он. — После того, как я видел, как этот меч опускается на детей. После того, как я выжигал заразу из своих вен. Я больше не их пес. Но наемнику с «куклой» на руках долго не прожить. Мы будем как на ладони.
Трис подняла на него взгляд. В нем застыла странная печаль. — Ты ищешь выход там, где его нет, Марк. Ты хочешь спасти всех: меня, Леина, свою совесть. Но мир уже треснул.
— Значит, будем петлять, — Марк снова пришпорил коня. — Приедем в Верею. Я сдам отчет. Скажу, что ранен, что разум помутился, что хочу уйти со службы. Выкуплю свои бумаги, если хватит тех грошей, что остались у Леина в сундуке. А ты... ты будешь моей сестрой. Или женой. Кем угодно, лишь бы не задавали вопросов.
Он понимал, насколько это шатко. Насколько это «долго и счастливо» пахнет будущей катастрофой. Но смотреть в сторону монастырей или бросать её он был не в силах. Теперь она была его единственным светом в мире, который медленно погружался в серый туман.
Пять дней пути слились в одну бесконечную полосу. Грязь, мокрый снег, чавканье копыт и тишина.
Марк молчал. Для человека, который привык затыкать любую дыру в реальности шуткой или байкой, эта немота была сродни болезни. Он словно заново пересобирал свой костяк, выкидывая из него всё лишнее, легкое, смешливое. Теперь внутри него было только холодное движение вперед.
В придорожных поселках он действовал по привычке: приклеивал к лицу маску старого доброго наемника. В трактирах он заказывал эль, щедро расплачивался и широко улыбался, перекидываясь словечками с местными. Но эта улыбка была мертвой — она заканчивалась на губах, не доходя до глаз, которые оставались жесткими и бдительными, как у цепного пса.
Глава 35. Темный
Постоялый двор встретил их низкими потолками, тяжелым запахом пережаренного сала и липким теплом, от которого после морозного тракта сразу заломило надбровные дуги. Марк привычно, не снимая капюшона, швырнул хозяину на стойку две серебряные монеты — за отдельную комнату наверху и за то, чтобы коней вычистили и накормили овсом, а не гнилой соломой. Щит, замотанный в рогожу, он держал прижатым к боку, словно случайную доску.
Комната оказалась крохотной, с узким сквозным окном, из которого поддувало холодом, и колченогой кроватью, пахнущей сырой шерстью.
Марк занес вещи, запер дверь на засов и повернулся к Трис. Она стояла у стены, бледная, замерзшая, похожая на тень самой себя. Меховой воротник её плаща был испачкан дорожной грязью.
— Устраивайся, — буркнул он, не глядя ей в глаза. — Окно не открывай. Засов изнутри задвинешь, как я уйду. Скоро принесу похлебку.
— Ты не останешься? — её голос прозвучал тихо, без упрека, но Марку показалось, что этот звук физически толкнул его в грудь.
— Спущусь вниз, — он резко развернулся к двери, проверяя крепление меча на поясе. Рука почему-то подрагивала, и это его злило. — Надо послушать, что болтают на тракте. Разузнать про заставы у Вереи. Поспи.
Он не лгал про заставы, но сама поспешность, с которой он дергал ручку двери, выдавала его с головой. Марк боялся. Боялся оставаться с ней в этой душной, тесной тишине. Одно дело — обнимать её на лапнике, спасая от ледяной смерти, и совсем другое — сидеть вдвоем на этой узкой постели, зная, кто она на самом деле. В её присутствии его привычный мир наемника казался ненастоящим, картонным. Рядом с ней он слишком остро чувствовал собственную грязь и смертность.
— Закройся, — повторил он, шагая за порог.
Сзади щелкнул тяжелый деревянный брус. Марк выдохнул, оперся лбом о холодную стену коридора и постоял так пару секунд, до боли сжав кулаки. Ему нужно было напиться. Смыть этот ангельский, давящий покой из головы крепким, дрянным пойлом общего зала.
Он развернулся и тяжелыми шагами направился вниз, по скрипучей лестнице, прямо в гудящий, прокуренный дым кабака. Туда, где было грязно, шумно и безопасно.
— Слыхали чего? — спрашивал он между глотками, понизив голос до доверительного шепота. — Говорят, на севере неспокойно. Орденские патрули дергаются.
— Да брешут, небось, — отмахивался трактирщик. — Хотя... купец один заикался. Мол, в Чернолесье отряд Порядка под корень вырезали. И не просто убили, а будто тени их сожрали. Говорит, одного видели — в ободранном плаще, а из-под капюшона глаза темные.
Марк сжимал кружку так, что дерево трещало. Леин. Слухи о Створе еще не догнали их — весть о падении целого города вязла в распутице, — но Тень Маля уже начала свою жатву. Или это просто страх людской плодит сказки?
Жаровня в углу каморки чадила горьким, сизым дымом. Угли едва тлели, бросая на щербатый дощатый пол тусклые, прерывистые отсветы. Трис сидела на краю колченогой кровати, плотно обхватив себя руками за плечи. Из узкого окна сквозило сыростью и мертвой стужей, но она не двигалась. Глаза её были прикованы к серому пеплу, покрывающему тлеющее дерево. Внутри неё, заменяя привычный ангельский покой, ворочался тяжелый, грязный шум человеческого мира — обрывки пьяных криков снизу, тяжелый топот сапог по коридору и привкус тлена, который всё еще фантомно жёг губы.
Вдруг комната затихла. Звуки снизу не исчезли, но словно увязли в густом, непроницаемом войлоке.
Рыжие блики на стенах погасли. Свет от углей стал серым, неживым, словно комната в одно мгновение превратилась в старый, забытый склеп. Тени по углам зашевелились, наливаясь тяжелой чернотой. Они сползали по стенам, сгущаясь у двери, и из этого беззвучного водоворота соткалась высокая, неподвижная фигура.
Ксанар стоял у самого порога, не задев ни одного засова. Его огромные, покрытые мрачным оперением крылья заняли почти всё пространство убогой комнаты, подпирая грязный потолок. Бледное, хищное лицо казалось высеченным из куска холодного мрамора, а абсолютно черные глаза отражали лишь серую пустоту чадящей жаровни.
— Озерный Створ всё еще смердит пеплом, — его голос раздался в тишине — чистый, музыкальный, лишенный малейших признаков тепла. — А ты прячешься в придорожной канаве, Тристера.
Трис медленно подняла голову, встречая его немигающий взгляд.
— Зачем ты пришел, Ксанар? — шепнула она. Собственный голос, прозвучавший через человеческие связки, показался ей слабым и чужим.
— Чтобы поблагодарить тебя, — Ксанар сделал один короткий шаг вперед. Беззвучно, словно под его ногами быи облака. На его губах заиграла едва заметная, высокомерная улыбка. — Твоя слепота — это лучший подарок, который Маль мог получить от этого мира. Ты была отвратительным хранителем, Тристера. Ты бросила своего паладина, когда он больше всего нуждался в Свете Сидус. И теперь он мой.
Трис сжала пальцы на ткани плаща. Воспоминание о подвале, о лазурном плаще, меняющем цвет на бурый, обожгло её изнутри.
— Леин... — выдохнула она.
— О, он великолепен, — в голосе Ксанара послышалось искреннее, эстетическое восхищение творца. — Какая воля, какая чистая, незамутненная ярость. Он не просто принял Скверну — он подчинил её своей праведности. Теперь он Измененный. Первый Генерал в этих землях. И уж я позабочусь о том, чтобы дары Маля расцвели в нем в полную силу. Пока ты чахнешь здесь, в этой нищете, твой бывший подопечный уже начал свою жатву на севере.
— Леин пал, потому что ты ломал его шаг за шагом, — Трис поднялась с кровати, расправляя плечи. Её «серая» суть сопротивлялась его давлению, но тело предательски дрожало от усталости. — Ты шел за нами от самого моря. Вся грязь, вся Скверна, что душила Озерный край — это твоя тень, Ксанар. Ты тащишь её за собой, как клеймо.
Ксанар тихо, чарующе рассмеялся, и этот звук заставил угли в жаровне подернуться серым налетом.
— Может и так, — отозвался он, и в его черных глазах вспыхнул опасный, хищный огонек. — Но кто мне запретит? Твоя Дева? Сидус молчит, Трис. Она всегда молчит. Ей плевать на этот гниющий мир, плевать на паладинов и на тебя.
Он плавно двинулся к ней. Пространство между ними сжималось, выталкивая воздух. Черные перья его крыльев шуршали, как сухая трава на кладбище.
— Но знаешь, в чем самая сладкая шутка? — Ксанар остановился в шаге от неё, сверху вниз глядя на её бледное лицо. — Леин ведь до самого конца верил, что Скверна преследует его из-за твоих грехов. И он был прав. Это ты погасла, Тристера. Это твоя убогая, мертвая серость манила к себе тень Маля, как открытая, гниющая рана манит мух. Ты стала воронкой, которая утянула его на дно. Ты сгубила его. А теперь ты тащишь за собой этого... червя.
При упоминании Марка его идеальное лицо на мгновение исказилось от брезгливости и глубокой, клокочущей ярости.
— Этот грязный наемник... — Ксанар процедил слова сквозь зубы, и его крылья за спиной резко вздрогнули. — Пес, от которого пахнет потом, копотью и дешевым пойлом. И он смеет касаться тебя? Смеет дышать с тобой одним воздухом, оскверняя то, что создано для вечности? Ты сама подставила ему шею, Трис. Чистое золото, вывалянное в кабацком дерьме.
Трис молчала, каменея под его взглядом. Она видела, как в его глазах холодное превосходство ангела мешается с уродливой, чисто человеческой жадностью существа, которое веками было лишено возможности обладать.
— Ты ведь ценишь его, правда? — Ксанар снова заговорил тихо, ласково. — Своей новой, жалкой человеческой жалостью. Но люди такие хрупкие, Трис. Они ломаются от легкого сквозняка. Сейчас он рискует плахой, лжет Ордену, тащит тебя на себе. Зачем ты мучаешь его? Оставь его. Без тебя он вернется к своей простой, скотской жизни — будет пить эль и умирать в канавах, но останется жив. А рядом с твоей серостью его ждет только пепел. Ты ведь не хочешь, чтобы его кровь тоже осталась на твоих руках, как кровь той девки на утесе?
Ксанар подошел еще ближе, лишая её последней возможности сделать вдох. Трис почувствовала, как от него веет холодом.
Он медленно, сдерживая дрожь собственной жадности, поднял бледную руку.
Его пальцы, лишенные человеческого тепла, больно перехватили её подбородок. Трис вздрогнула, но «серое» тело предательски подчинилось чужой силе. Ксанар заставил её поднять голову, вынуждая смотреть прямо в бездну его черных глаз.
— Такая красота… — выдохнул он, и его музыкальный голос стал похож на шуршание сползающего ледника. — Ты всегда была прекрасна, Тристера. И даже эта убогая, смертная серость делает тебя только более желанной.
Он медленно, сдерживая внутреннюю дрожь, провел большим пальцем по её губам. Жест был медленным, тягучим, полным безумной, вековой жажды — он ловил её человеческое, неровное дыхание. Но в то же мгновение его черты исказились судорогой брезгливости. Почувствовал, земной след на её коже.
— Ты позволила ему… — Ксанар процедил слова сквозь зубы, и его ногти едва не впились в её щеку. — Этот червь. Пес, от которого пахнет потом и копотью. Он осквернил тебя своим дыханием, и ты приняла это? Какое уродство, Тристера. Какое падение.
Тристера не отвела взгляда. Несмотря на то, что его пальцы держали её лицо как тиски, в её глазах не было ни капли страха. Они знали друг друга слишком долго — столько, сколько не живут эти леса и тракты. Они помнили рождение первых звезд.
— Ты так отчаянно презираешь смертных, Ксанар, — её голос прозвучал тихо. — Но посмотри на себя. Ты таскаешься за мной по постоялым дворам, ревнуешь к наемникам и исходишь злобой из-за поцелуя. Ты так хотел доказать мне, что порядок — это клетка? А в итоге сам запер себя в лакейской роли. Ты стал слишком похож на человека. Это и есть твоя свобода?
На секунду в комнате воцарилась мертвая тишина. Трис ждала, что он ударит её или задушит, но Ксанар вдруг замер.
В глубине его зрачков вспыхнул и заплясал опасный, хищный блеск. Восторг одержимого творца, который увидел, что его шедевр не испорчен.
— О, ты не сломалась, — он ласково, пугающе улыбнулся, и его пальцы чуть ослабили хватку, превращая тиски в извращенное подобие ласки. — В тебе еще остался огонь, моя дорогая. Эта грязная земля не заморозила тебя окончательно. И это прекрасно.
Он отпустил её лицо, продолжая нависать над ней своими огромными крыльями.
— Ты придешь ко мне, Тристера. Сама упадешь, когда эта серость окончательно выпьет из тебя силы. Но как жаль… как жаль, что тот наемник, о котором ты так печешься, до этого дня не доживет.
Ксанар наклонился к самому её уху, обжигая холодным дыханием.
— Леин теперь генерал Маля. Он Измененный. Он вечность. А твой Марк… твой Марк — это просто тлен. Кусок мяса, который сгниет в ближайшей канаве, стоит мне только шепнуть его «брату», где искать. Береги его, Тристера. Пока можешь.
Тени по углам комнаты резко метнулись вверх, сгущаясь вокруг Ксанара. Вспыхнул короткий, ледяной порыв ветра, заставивший угли в жаровне выбросить облако горькой золы, и черные крылья растворились в темноте.
Трис осталась одна. Засов на двери всё так же прочно сидел в пазах. Только на её губах, поверх тепла Марка, теперь лежал невидимый, мертвящий иней, а снизу, сквозь половицы, глухо доносился гул общего зала.
Глава 36. Смертный
Прошел час, прежде чем в коридоре раздались тяжелые, неровные шаги. Засов коротко стукнул, дверь подалась назад, и в каморку вошел Марк. В одной руке он держал обливную глиняную миску, от которой поднимался густой пар, пахнущий разваренной репой и старым салом, во второй — надкусанный ломоть серого хлеба.
От него за версту несло кислым элем и дешевым табачным дымом. Маска «своего парня» исчезла, оставив бледное, осунувшееся лицо с потемневшими от усталости глазницами. Марк двигался тяжело, словно его доспех внезапно налился свинцом.
Он молча поставил миску на табурет у жаровни.
— Поешь, — буркнул наемник. Голос его был хриплым. — Горячее. Там, внизу, только это было.
Тристера не прикоснулась к еде. Она сидела на краю постели, глядя, как Марк судорожно потирает лицо ладонями, пытаясь разогнать хмель и навалившуюся дурноту.
— Ты уходишь? — тихо спросила она.
— Ухожу, — Марк качнулся на каблуках, хватаясь рукой за косяк двери. — Спущусь в конюшню. Договорился со старостой, пристроюсь на сеновале у Бурана. Заодно пригляжу, чтоб не упёр ли ли чего. А ты запирайся. К рассвету выдвигаемся.
Он повернулся к выходу, но Тристера поднялась, шагнула наперерез, перехватывая его руку у самой двери. Её пальцы, обожгли его запястье. Марк замер, но не отнял руки.
— Останься, Марк, — Тристера смотрела ему прямо в глаза. — Ты упадешь с лошади посреди тракта. Тебе нужно спать.
— Кукла, не надо… — Марк попытался усмехнуться, но губы его не слушались. — Мне нельзя здесь. Тесно тут. Голова трещит, как полено.
— Садись, — она мягко, но упрямо толкнула его в грудь, увлекая назад, к кровати.
Марк не выдержал. Ноги, державшиеся на честном слове и военной выучке, подогнулись. Он тяжело рухнул на край матраса, ссутулился, уронив локти на колени и зажав голову руками. Хмель, смешанный с диким ужасом после услышанных внизу слухов о Леине, окончательно придавил его к земле. Он был на пределе.
Тристера опустилась на постель рядом с ним. Мягким жестом она потянула его за плечи, заставляя откинуться назад. Марк глухо замычал, пытаясь сопротивляться, но усталость забрала его волю. Его тяжелая голова, опустилась на её колени.
Наемник сделал один глубокий вздох, словно утыкался в прохладный чистый снег после душного пожара, и быстро обмяк, погружаясь в глубокий сон.
Тристера едва касаясь, опустила ладонь на его жесткие, спутанные светлые волосы. Пальцы перебирали пряди, чувствуя живое, пульсирующее тепло его виска.
Марк спал, и во сне его лицо потеряло, растерянную решимость, с которой он петлял по тракту. Он выглядел беззащитным. Хрупким.
Тристера всматривалась в резкую линию его подбородка, в шрам у брови, и внутри неё, в самой глубине её серой, угасающей сути, разливалась ледяная, трезвая ясность.
Ксанар был чудовищем, садистом и манипулятором, но в одном его правда была абсолютной: смертные слишком хрупкие. Марк — обычный человек. Он воин, он умеет грязным трюком уложить дезертира в канаве, но он ничто против Измененного. Против Леина, который теперь повелевает тенями Маля. Против самого Ксанара, который будет кружить над ними, пока не заберет ее.
Марк судорожно вздохнул во сне, ближе прижимаясь щекой к её бедру, словно искал защиты и покоя.
А Тристера гладила его по голове и понимала: она не убережет его. Пока она рядом, пока её «серый цвет» манит за собой Тень Пожирателя и жадность Ксанара, Марк — ходячий мертвец. Каждый шаг, который он делает ради неё к Верее, приближает его к костру, плахе или черным когтям Леина. Ксанар шепнет паладину, где они, и Леин придет. И сожрет Марка, как сухой хворост.
Единственный способ спасти этого человека, который отдал ей свою кровь, свой поцелуй и свою душу — это исчезнуть. Оставить его. Без неё он будет страдать, будет злиться, вернется к своей ничтожной кабацкой жизни… но он останется жив.
Она должна бежать. Прямо сейчас, пока ночь хранит свою глубину и опасность, а Сидус холодно смотрит с неба, напоминая о порядке, который они оба нарушили.
Дыхание Марка стало ровным, тяжелым и глубоким — так спят люди, дошедшие до крайней точки изнурения, когда тело насильно выключает разум, спасая его от безумия. Хмель и смертельная усталость сковали его мышцы, превратив в обычного, теплого мужчину.
Тристера замерла, прислушиваясь к звукам постоялого двора. Снизу всё еще доносился приглушенный, вязкий гул общего зала, лениво переругивались на конюшне пьяные извозчики, а в окно настойчиво билась ледяная крупа, шурша по стеклу, как сухой песок.
Пора.
Осторожно, миллиметр за миллиметром, Тристера начала высвобождать свои колени. Её пальцы мягко скользнули под затылок Марка, удерживая его голову на весу, пока другой рукой она подтягивала свернутый в валик плотный шерстяной плащ, оставленный им на краю постели.
Марк что-то невнятно пробормотал во сне, его брови на мгновение сошлись к переносице, а пальцы крупной, мозолистой руки дернулись, словно пытаясь поймать уходящее тепло. Тристера затаила дыхание. Она замерла, превратившись в изваяние, почти не дыша. Марк тяжело вздохнул, уткнулся лицом в грубую шерсть плаща и затих, погружаясь в беспамятство.
Она поднялась. Тело отозвалось тупой болью в пояснице и тяжестью в ногах, но Тристера проигнорировала эту человеческую немощь. Накинув на плечи плащ, затянула кожаный шнурок на шее. Капюшон скрыл её лицо, оставив в тени серые, погасшие глаза.
Она бросила последний взгляд на спящего наемника. Уголок его рта был скорбно опущен, на лбу прорезалась глубокая складка. Тлен. Хрупкий, смертный тлен, который она согласилась защитить ценой собственного падения.
Тристера повернулась к двери. Тяжелый деревянный засов поддался беззвучно — её пальцы, всё еще хранившие ледяное прикосновение Ксанара, скользили по дереву, не издавая ни единого щелчка. Шаг за порог. Половицы коридора даже не скрипнули под её невесомой, крадущейся поступью.
Низкая боковая дверь постоялого двора, ведущая к задним пристройкам, встретила её ударом ледяного ветра в лицо. Распутица за порогом уже начала схватываться тонкой, ломкой коркой льда. Грязь перемешалась с мокрым снегом, превращая двор в черное, уродливое месиво.
Но Тристера смотрела прямо перед собой — туда, где за чертой тусклого света, падавшего из окон кабака, начиналась истинная тьма. Ночь сохраняла свою глубину и опасность, и в этой глубине её уже ждали.
Среди кривых придорожных кустов, у самого края глухого леса, клубилась противоестественная, плотная тень. Она не рассеивалась ветром и не подчинялась законам света Сидус, которая лезвием меча застыла в зените. От тени веяло могильным холодом и гнилью, который Тристера слишком хорошо помнила по подвалам Озерного Створа.
Из черного тумана соткался силуэт. Длинная, поджарая теневая тварь, лишенная шерсти и глаз, соткалась из самой Скверны. Её пасть беззвучно приоткрылась, выпуская сизый пар, а длинный хвост плетью ударил по обледенелой траве. Тварь стояла покорно, опустив передние лапы в грязь, словно послушный пес, присланный хозяином.
« Ну конечно, Ксанар ты знал что я приду.» Горькая мысль о том что она делает ровно то что от нее хотел темный.
Тристера сделала шаг вперед, и её сапог с хрустом проломил тонкий лед на луже. Она решительно подошла к твари, ухватилась за клубящуюся, призрачную загривку и тяжело вскарабкалась на спину монстра.
Тварь резко выпрямилась. Черный туман окутал ноги Тристеры, скрывая подол плаща. Без единого звука, не оставив на грязной земле ни одного следа, существо рванулось с места, унося серого ангела на север — туда, где земля уже задыхалось в объятиях Скверны.
Глава 37. Следы
Каморка наверху осталась запертой лишь на честное слово. Марк спал, уткнувшись в пустой плащ, а на тарелке у остывающей жаровни медленно покрывалась жирной коркой нетронутая похлебка.
Марк проснулся от того, что в лицо ему ударил резкий, косой луч утреннего света. Сидус ушла за горизонт, уступив место хмурому, грязно-серому рассвету. Тело, впервые за много дней оказавшееся на нормальной постели, было расслабленным, тяжелым, но в висках свинцовой дробью стучало похмелье. Дрянной эль напоминал о себе сухостью во рту и противной тошнотой.
Он потянулся, собираясь привычно буркнуть «подъем, Кукла», но ладонь вместо мягкого плеча наткнулась на грубую, холодную шерсть свернутого плаща.
Марк сел так резко, что в глазах на мгновение потемнело.
Комната была пуста. Кровать рядом с ним остыла — Трис не было уже давно. На табурете у жаровни сиротливо стояла глиняная миска.
— Трис?.. — хрипло, со сна позвал он. Тишина. — Кукла, ты где?
Он завертел головой, бешено шаря глазами по углам. Первой мыслью, трусливой и спасительной, было: вышла. Просто вышла вниз. В нужник, на кухню, куда угодно. Не могла же она его бросить? После того, как он согревал её на лапнике, после поцелуя, после всего? Она же беспомощная. Смертные дороги для нее — чужие. Она замерзнет в первой же канаве.
Марк вскочил, не обувая сапог, бросился к двери. Засов был отодвинут. Сердце больно ударило в ребра.
Он стрелой вылетел из каморки, едва не кувырком скатился по скрипучей деревянной лестнице вниз, в общий зал. Утренний кабак встретил его запахом пережаренного лука, кислого пива и пустотой. За стойкой, сонный и хмурый, хозяин постоялого двора лениво протирал сальной тряпкой кружки.
— Эй! — Марк подлетел к стойке, с силой грохнув по ней кулаком, так что зазвенела посуда. — Девка. Что была со мной. Видел? Куда вышла?
Трактирщик недовольно поморщился, окинув взъерошенного, злого наемника тяжелым взглядом.
— Да не ори ты, служивый. Не видел я твоей девки. Из кабака с полуночи никто не выходил, ворота на засов заперты были. Может, через заднюю дверь шмыгнула, пока все спали.
— Твою мать... — выдохнул Марк.
Его обдало ледяным потом. Трактирщик что-то еще бубнил про неоплаченный колотый лед и овес, но Марк его уже не слышал. Он медленно отступил от стойки и тяжело, словно у него подкосились жилы, рухнул на ближайшую длинную скамью общего зала.
Паника, которую он сдерживал на лестнице, рванула наружу, превращаясь в глухую, бешеную ярость. В горле встал сухой ком.
Он зарылся пальцами в свои светлые волосы, с силой потянул их, упираясь локтями в липкий стол. Думай, Марк. Думай, кобылья голова. К рассвету они должны были выйти на Верею. Она знала это. И всё равно ушла. Сама. Пешком в ноябрьский холод.
И тут в памяти всплыл вчерашний разговор. Кружка, трещащая в его руке. «В Чернолесье отряд Порядка под корень вырезали... один в ободранном плаще, глаза темные...»
Марк зажмурился до режущих вспышек в глазах.
— Леин... — процедил он сквозь зубы.
Всё сошлось в одну грязную, кровавую точку. Она услышала. Она поняла, что её бывший паладин, её сломанный мальчик жив и убивает на севере. И она пошла к нему. Пошла искупать свою ангельскую вину, спасать его или умирать вместе с ним.
— Дура... — Марк с силой ударил кулаком по столу, так что старая доска жалобно треснула. — Какая же ты дура, Кукла! Куда ты прешься? Он же вырвет тебе крылья! Он монстр!
Он сидел один в пустом, вонючем кабаке, тяжело и хрипло дыша, а внутри него всё горело от злости и бессилия. Сначала Леин, идеальный праведник, шагнул в бездну Скверны, оставив Марка собирать обломки их общего прошлого. Теперь кукла, которую он только-только начал считать своей, за которую готов был драться с целым светом, сбежала на теневую плаху.
Марк сидел, уставившись в трещину на столе, пока ярость внутри не выгорела, оставив после себя горькую накипь.
Вина. Она навалилась сверху, тяжелая, как намокшая попона. «Проспал, — думал он, до боли сжимая зубы. — Идиот. Повелся на тепло, на мягкую кровать, на дрянной эль. Расслабился. Решил, что если она позволила себя поцеловать, то теперь никуда не денется. Забыл, кто она такая. Ангелы не меняют решений, даже если их крылья стали цвета мокрого камня».
Он винил себя за каждую минуту этого сытого, пьяного сна. И одновременно в нем закипала глухая обида на нее. «Кукла... Ну какая же ты тварь, Трис. Хоть бы слово оставила. Хоть бы разбудила, плюнула в лицо, сказала: „Я ухожу ...“. Нет, тихо, как змея, уползла в ночь. Думает, она спасительница. Думает, её этот сломанный ублюдок вспомнит? Да он её первую на мече обжарит!»
— Урод... — прохрипел Марк, поднимаясь со скамьи.
Его шатало от похмелья, но в глазах горел опасный, злой огонь. Трактирщик, заметив выражение его лица, благоразумно прикусил язык и вжался в стойку.
Марк взлетел обратно по лестнице. Каждое движение было резким, злым. Швырнул в мешок скудные припасы. Натянул сапоги, с силой дергая за ремни, словно они были виноваты в его беде. Схватил с кровати свой свернутый плащ, под которым еще сохранилось едва уловимое, призрачное тепло её тела, и с проклятием затолкнул его под клапан седельной сумки.
В углу у стены стоял щит Леина, со звездным металлом. Щит, который должен был рассеивать тьму, теперь казался Марку издевкой. Но он взял его. Сдернул ремень, закинул за спину. «Если я встречу этого праведника... если он хоть пальцем её тронул...» — Марк не додумал мысль, просто со всей дури вогнал меч в ножны. Металл звякнул, подведя черту под его сомнениями.
Оставался только один ориентир. Север. Чернолесье. Там, где отряд Порядка вырезали под корень. Там, где видели одинокого палача в ободранных лазурных обносках с темными, мертвыми глазами. Леин Орха был её маяком, её проклятием, а теперь он стал и его единственным следом.
Через пять минут Марк уже был на конюшне.
Конь Леина Буран, почуяв его злое нетерпение, недовольно заржал и переступил мощными копытами. Рядом тихо фыркал серый конь. Марк посмотрел на пустое седло — Трис ушла без коня и вещей. Утащили или сбежала сама, но тащить вторую лошадь на поводу в Чернолесье — значит обречь себя на черепаший шаг.
Марк решительно вывел обоих коней на залитый ледяной изморосью двор и рявкнул высунувшемуся трактирщику:
— Эй, хозяин! коня забираешь себе. Списываешь долг, забиваешь мне седельные сумки вяленым мясом, сухарями и овсом для Бурана. И сверху гони пять серебряных монет. Без торга.
Трактирщик глянул на тяжелый щит Порядка за спиной наемника, на рукоять меча и спорить не решился. Сделка была выгодной для кабатчика, но Марку сейчас были нужны скорость и припасы, а не обуза на поводке.
Хозяин торопливо вынес мешок с едой и отсчитал монеты. Марк рассовал всё по сумкам и легко вскочил в седло Бурана. Конь под ним нетерпеливо всхрапнул, готовый рвать копытами грязь.
— Ну что, бродяга, — процедил Марк, наклоняясь к уху жеребца и натягивая повод. — Придется побегать. Твой настоящий хозяин ждет нас на севере. Посмотрим, узнаешь ли ты его теперь.
Ворота постоялого двора со скрипом распахнулись, в лицо ударил резкий северный ветер.
Дорога на север давалась Бурану легко. Марк не жалел жеребца, но и не загонял его до мыльной пены, держа ровный, изматывающий шаг.
Встречный ледяной ветер быстро выдул из головы остатки трактирного эля. Тракт пока был обитаем. В этих землях Орден Порядка держал всё железной рукой: раз в несколько часов мимо Марка проносились дозоры паладинов в серых доспехах. Никто не цеплялся к одинокому наемнику с тяжелым орденским щитом за спиной — патрулям было не до мелких проверок, на севере явно что-то происходило.
В голове крутилась одна и та же мысль: сколько у Трис было форы? Часа четыре? Пять? Если её утащила тварь, соревноваться в скорости с порождением бездны на обычном тракте — дохлый номер. Но Марк упрямо подгонял коня. Рациональная часть разума говорила, что он идиот, который лезет в петлю, но бросить всё он уже не мог. Внутри сидело слишком много злой обиды на этот мир, который сначала отобрал у него Леина, а теперь — Куклу.
К исходу второго дня пути приграничье словно вымерло. Скверна веками сидела в своих границах, но за последние несколько дней всё изменилось. В редких придорожных деревнях люди не ходили по улицам — попрятались, наглухо заколотив ставни. На заставах не горели костры. Чувствовалось, что до смерти напуганные местные просто затаились, ожидая худшего. Патрули Ордена сюда уже не доезжали.
Запахло гарью. Тяжёлым, жирным дымом пожарища. Похоже, один из передовых блокпостов Порядка сожгли совсем недавно — день или два назад.
Тракт упирался в развилку. Прямо — серая стена Чернолесья, над которой небо казалось совсем чёрным. Налево, у самой кромки леса, виднелись обугленные остовы блокпоста. Столб с выжженной восьмиконечной звездой Сидус молча напоминал о том, что четыре дня назад здесь кто-то очень жестоко навел свой собственный «Порядок».
Марк остановил Бурана у развилки. Снял перчатку, вытер со лба липкую изморось. Впереди начиналась территория Леина.
Марк натянул повод, заставляя Бурана свернуть налево, к дымящимся остовам блокпоста. Свежий гарнизон уже обживал пепелище: солдаты таскали бревна, восстанавливая поваленный частокол, а двое паладинов в тяжелых латах стояли у телеги, сверяясь с картой.
Перед тем как выехать к ним, Марк проверил, надежно ли укрыт под попоной тяжелый щит Леина. Заметь патруль эту вещь у обычного наемника — его бы прирезали на месте как мародера. Оставив на виду только арбалет и свой походный меч, Марк пустил коня шагом.
— Стоять! — окликнул его усатый десятник, выставляя вперед копье. — Кто такой? Куда прешь? Тракт закрыт.
Марк остановил Бурана, спокойно положив руки на луку седла. Лицо его было утомленным, взгляд — равнодушным, как у любого солдата, который долго провел в дороге.
— Здорово, земляк. Марк из приграничных. Нанялся тут неподалеку, контракт подписал с отрядом, думал, посижу на заставе спокойно, серебро отработаю. А у вас тут, гляжу, весело. Что стряслось?
Солдаты, тащившие бревно, остановились.
— Спокойно отработать захотел? Ну ты и место выбрал, парень. Из какой глуши приехал, раз новостей не знаешь? Те, кто в отрядах у паладинов ходят, про спокойную службу вообще забывают. Под корень тут всех пустили четыре дня назад. Паладин и пять воинов. Копья их орденские прямо в кучу свалили да сожгли.
Марк нахмурился, в упор глядя на десятника:
— Как под корень? Всех? И паладина?
— Паладин-то их, как раз выжил, — подал голос один из паладинов, тяжело подойдя от телеги. Его доспехи были покрыты копотью. — Только лучше бы сдох со своими людьми.
Марк перевел взгляд на паладина. Внутри все сжалось в ледяной узел, но внешне он лишь озабоченно почесал подбородок:
— Вот оно как... И куда мне теперь? Мне бы контракт аннулировать.
Паладин пренебрежительно махнул рукой в сторону чащи:
— Поворачивай назад, наемник. Жизнь дороже. Темный ушел вглубь Чернолесья, к Мертвой веси. Собирает вокруг себя всякую измененную шваль. Орден уже стягивает силы, через неделю здесь будет три сотни клинков, мы выжжем этот лес дотла. Проваливай.
Марк коротко кивнул:
— Понял. На рожон не полезу. Пойду коня напою да обратно двину. Спасибо, что просветили.
Он развернул Бурана, делая вид, что возвращается на юг. Но как только блокпост скрылся за серой пеленой измороси и первыми кривыми деревьями, Марк резко остановил жеребца.
«Мертвая весь. Значит, ты там, брат».
Марк поправил ремень арбалета на плече и, больше не теряя времени, направил коня прямиком в серую, пахнущую сыростью и гнилью чащу Чернолесья.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
