Сибирячок

Глава 1

Лёшка Туров привык подниматься ещё до первых петухов. В большом, в два этажа, доме купца Ивана Фёдоровича Калашова каждому с утра находилось дело. Сам хозяин праздность почитал за грех тяжкий, едва ли не больший, чем небрежность в торговом деле. К Алексею, правда, это правило применялось несколько иначе, чем к приказчикам и работникам лавки. Те за службу получали жалованье, а он вроде как считался сыном хозяина и потому должен был помогать отцу не за плату, а по обязанности.

О том же, что его место не ровня старшим братьям, в семье лишний раз старались не поминать. Формально он тоже считался сыном, но, хоть и жил у отца, носил другую фамилию. Мать его раньше экономкой в доме служила, да сгорела от чахотки, когда пареньку всего пять годков было. Купец, надо отдать ему должное, мальчишку на улицу не выставил, при себе оставил. Кормил, одевал в хоть и не новую, но добротную одежду, и даже грамоте велел обучить вместе со старшими. Бывало, конечно, на улице, кто из чужих норовил поддеть паренька, кликая "капустником". Лёшка сперва злился, разок даже в драку полез, разбив за дразнилку нос сыну скобянщика. Но после того, как Иван Фёдорович всыпал ему ремня так, что с неделю на лавку сесть не мог, быстро уяснил что на такие подначки лучше не вестись. А со временем осознал, что в работе происхождение интересует людей куда меньше, чем сноровка да расторопность. Вот и старался быть полезным в лавке и повода для лишних разговоров о своём положении не давать.

В небольшом Колыванске торговый дом Калашова пользовался уважением. Пусть до тех воротил, что держали склады в нескольких губерниях, отправляя обозы за сотни вёрст и имея обороты на сотни тысяч, ему было далеко, однако дело своё купец вёл крепко и без лишнего риска. Сам Колыванск возник когда-то как место скупки мехов. Охотники со всей округи несли сюда соболя да белку, и каждую зиму за ними приезжали перекупщики. За полтора столетия зверя в окрестной тайге заметно подвыбили, пушной торг год от года мельчал, но на дальних притоках нашли золотые россыпи, и городок получил вторую жизнь. Меха, конечно, скупали по-прежнему, но теперь вместе с охотниками в местные лавки потянулись и старатели. Калашов сумел встроиться в оба промысла. К двум доставшимся от отца лавкам он прикупил третью, а кроме торговли заимел ещё и доли в золотодобыче, что в последние годы стало довольно важной частью хозяйства.

Сам Иван Фёдорович был человеком основательным и не любил принимать решения поспешно. Не относился он к тем хозяевам, которые постоянно кричат на работников, полагая, что громкий голос заменяет порядок, но и пустых поблажек от него никто не ждал. Если человек хорошо делал своё дело, купец это замечал и мог похвалить, хотя похвала у него, как и всё остальное, была сдержанной. А вот если кто-то по небрежности портил товар, путал расчёты или подводил в важном деле, Иван Фёдорович спрашивал строго и без долгих объяснений. В торговле он привык считать, что каждый человек должен понимать своё место. Приказчик должен уметь вести расчёты и разговаривать с покупателями, наёмный работник — рачительно относиться к делу хозяйскому, а сын купца — учиться тому, что однажды может ему пригодится. И в этом отношении Иван Фёдорович не делал большой разницы между сыновьями: от каждого требовалась польза. Вот только понималась она для каждого по-своему.

Николай, старший из сыновей, уже давно был вовлечён в настоящие дела. Иван Фёдорович часто брал его с собой при разговорах с поставщиками, поручал вести расчёты и понемногу доверял заключать сделки, правда, пока лишь с теми, с кем Калашовы торговали ещё при деде. Вечером, при тусклом свете керосиновой лампы, отец перебирал бумаги и негромко растолковывал, где Николай поспешил, а где, наоборот, проявил достойную хватку. В лавках Николай уже распоряжался без постоянного надзора отца и постепенно привыкал к тому, что за принятые решения отвечать приходится самому.

Младшему, Мишке, до самостоятельности было ещё далеко. Он только год как окончил торгово-ремесленное училище, и Иван Фёдорович определил его в лавку. Теперь сын должен был работать наравне с прочими, постепенно перенимая всё, что требовалось будущему хозяину. Ему поручали принять товар, проверить записи, сходить к поставщику или разобрать счета, но за его работой по-прежнему присматривали. Михаил, однако, к новой жизни привыкал неохотно. После училища ему казалось, что он получит право на некоторую свободу, а вместо этого отец только прибавил обязанностей. Мише же гораздо больше хотелось встретиться с приятелями, пройтись по городу, чем торчать в лавке над приходными книгами. Но приказчики, как прежде учителя, следили за ним, а сам купец не раз одёргивал сына, когда тот пытался увильнуть от работы.

Для Лёшки же учёба была едва ли не единственной отдушиной, где он мог обрести что-то по-настоящему своё. Не то чтобы Калашов часто баловал его похвалами или искренне радовался успехам сына. Иван Фёдорович вообще держался с детьми сурово, считая, что всякий обязан справляться с делом исправно, а за исполнение долга и благодарить нечего. Однако, когда Алексей приносил из училища похвальные листы, а учителя отзывались о нём без нареканий, отец после ужина мог молча выудить из кармана несколько медяков и положить их на край стола. Это не было лаской, хотя сам купец, вероятно, полагал иначе, считая справедливым немного поощрить усердие. Для самого же Лёшки эти несколько копеек имели куда большее значение, чем могло показаться со стороны.

С малых лет парень усвоил: даром в этом доме ничего не даётся, а выпрашивать так вообще дело пустое. Гривенник, который выдавали ему, когда посылали из лавки в трактир за горячими пирогами, в счёт не шёл. То были деньги чужие, доверенные на дело. А полученный пятачок от отца — совсем иное. Это уже его личное: на что хочешь, на то и трать. Поэтому Алексей с упорством грыз гранит науки. Но не только ради учительской похвалы и не из жадности. Он просто нутром чуял, что в его положении любое умение может когда-нибудь пригодиться. Грамота, счёт, знание конторских правил — всё это могло дать возможность устроиться на место получше.

В училище Алексей учился без стремления как-то выделиться. Сам в первые ученики не лез, руку без нужды не тянул, но и в отстающих не числился. Схватывая всё на лету, ошибок дважды не повторял, но при нужде мог часами корпеть над тем, что другим быстро приедалось. Учителя хвалили его за прилежание, а для самого Алексея это было делом привычным: раз уж взялся за работу, так не позорься, сделай как следует. Мишка Калашов этого не понимал. С младшим братом отношения у него не клеились. Малой не лез вперёд, не хвастал, только учился да работал, а это почему-то всё равно раздражало. Да ещё отец то и дело ставил их рядом, хваля Лёшку за старание. Порой сам себе не мог толком объяснить, что именно его так бесит в Лёшке. Тот не спорил, не огрызался и даже на подначки Мишкины отвечать старался спокойно. Но от этого Мишке становилось только досаднее.

— Что, снова весь вечер над книгами просидишь? — спросил как-то Михаил, заглянув к нему в комнату уже после ужина, когда каждый шёл заниматься своим делом и в доме становилось тише. — Батяня сказывал, что опять с похвальным листом из училища пришёл. И на кой тебе это? Всё одно ведь в лавку приказчиком пойдёшь. А там много ума не надобно: счёт свести, товар принять да в амбарную книгу занести, чтоб порядок был.

Лёшка поднял глаза от учебника и некоторое время смотрел на брата, не особенно понимая, чего тот от него хочет. Спорить с Мишкой ему не хотелось, да и доказывать что-либо тоже не было смысла, поэтому он только пожал плечами и ответил, что учиться ему по душе и, раз уж он всё равно ходит в училище, то старается заниматься как следует. Михаил помолчал, потом усмехнулся и прислонился плечом к дверному косяку.

— Ишь ты, по душе ему! Ты, братец, губу-то не раскатывай. Думаешь, отец лавку тебе отпишет? Или возомнил, что, раз Калашов по отцу, так и доля тебе причитается? Не надейся даже. Николай в деле хозяином станет, мне тоже кое-что достанется. А ты учись, коли охота. Глядишь, в приказчики выйдешь. Только не строй из себя шибко учёного, не по чину тебе это.

Лёшка выслушал его молча, потом аккуратно закрыл учебник и только после этого сказал, что он ничего из себя не строит, а учится потому, что ему это пригодится. Мишка нахмурился, будто услышал совсем не тот ответ, которого ждал.

— Пригодится ему, — повторил он с раздражением. — Всё тебе пригодится, всё ты знаешь. Только не думай, что, коли учителя тебя нахваливают, так ты выше других стал.

— Я так не думаю, — спокойно ответил Лёшка.

От этого Михаил, кажется, рассердился ещё больше: спорить с таким ответом было не о чем, но и уходить сразу ему, видимо, не хотелось. Он ещё постоял у двери, посмотрел на брата, на учебник перед ним, потом спросил, не собирается ли тот и дальше просиживать над книгами вместо того, чтобы помогать в лавке. Лёшка объяснил, что Иван Фёдорович сам отпустил его заниматься и велел утром прийти до начала уроков, так что сейчас он никому не мешает и может закончить заданное. Мишка на это только фыркнул и, не прощаясь, вышел. Лёшка, стараясь не думать о разговоре, снова открыл книгу. Он давно понял, что от подобных бесед ничего не меняется, а если начать отвечать тем же, станет только хуже. Потому и не видел смысла препираться.

С Николаем всё было иначе. Старший брат держался с Лёшкой ровно: без особой близости, но и неприязни к нему не показывал. Когда случалось им оставаться вдвоём, Николай говорил с ним спокойно, без лишних наставлений или привычки смотреть сверху вниз. С годами он всё больше походил на отца: такой же неторопливый, скупой на слово, привыкший сначала вникнуть в суть дела, а уж опосля высказывать своё мнение. Не зря и сторонние люди всё чаще обращались к нему — Николай Иванович. Как-то вечером брат вернулся из лабаза позднее обычного и застал Лёшку за столом. Тот при свете лампы разбирал училищные записи. Скинув тяжёлый суконный кафтан, Николай кивнул на раскрытые тетради:

— Что, малой, опять много на завтра задали?

— Да ничего особенного, — не поднимая головы, отозвался Алексей. — Счёт, грамматика да задачки по арифметике.

Старший брат присел на край лавки и некоторое время молча разглядывал исписанные листы.

— Учись, пока время есть, — наконец проговорил он . — В торговле грамота — дело первейшее, особенно коли с книгами да счетоводством возиться. Отец тебя всё одно в лавке пристроит, а хороший приказчик должен не только медяки считать, но и в бумагах порядок держать.

Лёшка поднял глаза:

— Думаешь, Иван Фёдорович и вправду меня в приказчики определит?

— А куда ему тебя девать? — Николай ответил прямо, без насмешки. — Сам понимаешь, доля в семейном деле тебе не положена. А без дела отец держать никого не станет, не в его это правилах. Ты же парень смышлёный, уже к делу приглядываешься. Из таких со временем толковые работники выходят.

Николай поднялся и уже от самой двери добавил:

— Учись дальше. Пригодится. Знания — они за плечами не виснут.

На другой день Лёшка, по обыкновению, пришёл в лабаз затемно. Подмести полы, разложить бумаги на конторке, а коли надобно, так и принести записку от батюшки старшему приказчику были привычными утренними хлопотами. В лавке его давно уже не почитали за мальчишку, годного лишь сбегать в трактир за пирогами, но и за ровню пока никто не держал. Алексей на такое не обижался. Не ждал поблажек и не надеялся на какое-то особое отношение. Старший приказчик, Степан Матвеевич, человек знающий, первое время к Лёшке только приглядывался. Если поручал какое дело, то потом обязательно проверял — не пропустил ли мальчишка ошибку, не отнёсся ли спустя рукава. Он и хозяйских сыновей не жалел и для Алексея особых скидок на возраст не делал.

— Гляди в оба, Лёшка, — говаривал он, тыча пальцем в неверную цифру. — Вот она, твоя ошибка. Вроде как мелочь, но в торговле мелочей не бывает. Нынче цифру перепутал, а завтра из-за этой малости весь расчёт пойдёт прахом, и убытку не оберёшься. Так что посчитал — перепроверь.

Алексей слушал молча, кивал да на ус мотал. Такие советы, подкреплённые опытом человека, знающего цену каждой копейке, много стоили. Со временем Степан Матвеевич убедился, что Лёшка не только слушает, но и запоминает. Мальчишка не спешил отделаться от порученного дела, лишний раз всё перепроверял и всегда старался понять, почему в торговле заведено именно так, а не иначе. Постепенно старший приказчик стал доверять ему больше: мог поручить самостоятельно сверить записи в приходной книге или пересчитать товар по накладной, а то и отправить с важным письмом к знакомому купцу — дела, к которым других подростков и близко не подпускали.

Правда, одно давалось мальчику тяжело: он никак не мог привыкнуть к мелким хитростям, которыми приказчики считали нужным пользоваться. По мелочи обсчитать покупателя или недовесить товар было для них обычным делом. Над Лёшкой же в лавке только посмеивались да говорили, что со временем научится и этому.

Сам Калашов без нужды в такое не вмешивался. В дела приказчичьи он лез редко: постоит, понаблюдает со стороны, кто как работает, да про себя выводы и сделает. Купец видел, что Лёшка постепенно привыкает к торговому делу, и полагал, что годы, потраченные на его воспитание и учёбу, должны когда-нибудь принести пользу. Коли выйдет из парня толковый приказчик — значит, не зря старался. Алексей же ни о каких высоких материях не загадывал. Он видел перед собой не будущее, а вполне осязаемые вещи: научиться, понять, уразуметь.

Так проходили дни: с утра приходил в лабаз, потом отправлялся учиться, а после уроков снова возвращался к торговым делам. Он привык к подобному распорядку и не считал его чем-то необычным. В училище Лёшка о своём доме много не рассказывал. Но Колыванск-то городок маленький. Хоть фамилия была у него и другая, товарищи и без того знали, чей он сын.

Как-то после уроков, когда мальчишки задержались у ворот, разговор зашёл о том, кто куда подастся после выпуска. Ветер с реки тянул холодом, небо над городом стояло низкое, серое, совсем не весеннее.

— Уж тебе-то о чём голову ломать? — Федька Сурков, поправляя потрёпанный ремень сумки с книгами, ткнул Лёшку локтем в бок. — Дорога проторена. Отец купчина, свои лавки держит. Уж пристроит куда-нибудь.

— Пристроит. В лавку, поди, и пойду, — негромко отозвался Лёшка.

— Ну и ладно! — Федька пожал плечами. — Мне-то вон к дядьке в мастерскую придется идти. И зачем тогда грамоте учился, коли всё равно ремесло перенимать придётся? Хотя... Другим-то ещё место искать, поклоны бить да в ноги падать, чтоб взяли куда-нибудь.

— Вот-вот. Хорошо вам тут рассуждать, — вмешался Петька Корнеев, сын мелкого чиновника. — Тебя вон у дядьки мастерская ждёт, у Лёшки батя лавки держит. А мне куда? Папенька всю жизнь на государевой службе провел. Сам-то служит, а меня к себе взять не может. Придётся искать. Где место освободится, туда и подамся, хоть в конторщики, хоть в писаря.

Федька хотел было что-то возразить, но, подумав, только плечами пожал.

— Найдётся, куда денется, — буркнул он. — Земля-то сибирская просторная, была бы охота, а работы на всех хватит.

— Может, и хватит, — вздохнул Петька, глядя на свисающие с крыш сосульки. — Только пока не ведаю, где та работа меня дожидается.

Лёшка слушал их молча, покрепче перехватив ремень сумки. От дыхания тянулись белые облачка пара, и погода больше походила на мартовскую зиму, чем на весну. Разговор сам собой сошёл на нет. Мальчишки, ёжась от холода, который весеннее солнце пока не могло толком одолеть, распрощались и разошлись в разные стороны. Лёшка ещё немного постоял, глядя вслед товарищам, а потом тоже направился к дому. Всего через два месяца они завершат учёбу, и привычная жизнь останется позади. Больше не будет ежедневных уроков, споров и этих разговоров после занятий. Каждого будет ждать свой путь.

Глава 2

Оставшееся до выпуска время пролетело почти незаметно. Экзамены, повергавшие одноклассников в трепет, дались ему без особого труда. Привыкший работать методично, не откладывая дела в долгий ящик, он к каждому испытанию подходил без лишней суеты. Так что, пока другие нервничали, по десятому разу перечитывая конспекты, Алексей просто делал то, что требовалось. Справедливости ради надо признать: специально никого не валили. Наставникам тоже не хотелось портить праздник, так что сдали все. А за несколько дней до выпуска кто-то из мальчишек между делом обронил: в город приехал маг.

— Водник, — сказал Федька, поглядывая на реку. — Говорят, ледоход на реке глядеть будет.

— Ага, — пожал плечами Петька. — Дык он так каждую весну в Колыванск приезжает, потом по губернии дальше кружит. Где надобно, заторы ледяные крушит, да летом за реками доглядывает. Три года назад ниже города лёд так встал, что вода чуть склады не затопила. Маг тогда затор разбирал. Я сам не видел, но батя рассказывал, что льдины просто расходились в стороны, словно их невидимая рука раздвигала.

— А долго он с тем затором возился? — спросил Федька.

— Не помню уж. Да и какая разница? Ты только представь: такая громадина льда, а он её раздвинул.

— Вот бы на такое своими глазами поглядеть, — отозвался кто-то из мальчишек. — Редко когда воочию видишь, как чары творятся.

— Может, и повезёт увидать, — заметил Петька. — Зима-то лютая выдалась, льду вдоволь наморозило, кто знает, сколько там его с верховьев нанесёт.

На этом разговор и сошёл на нет. Для ребят маг оставался таким же чужим, как и чиновник из губернской конторы — далёким и малопонятным. В Колыванске магов видели редко. Город стоял на большой северной реке, далеко от губернской столицы, и жизнь здесь текла своим, исстари заведённым порядком. Река решала почти всё: когда можно сплавлять лес, когда пройдут барки с товаром, а когда ледостав станет таков, что и обоз до Синска гнать не страшно. Водник по весне приезжал именно для этого — присмотреть за ледоходом и, если нужно, разбирать ледяные заторы.

В день выпуска никто уже не вспоминал о приезжем. Училище жило своими заботами. Учителя проверяли последние бумаги, ученики, поправляя праздничные кафтаны, старались держаться так, будто уже стали взрослыми людьми. Для одних этот день был радостным, для других тревожным. Вместе с получением аттестата заканчивалась и привычная жизнь. Кто-то уже знал, куда пойдёт служить, кто-то нет, но надеялся, что отец или дядя пристроит.

В большом зале торгово-ремесленного училища, кроме выпускной комиссии во главе с уже немолодым директором Василием Станиславовичем Пименовым, присутствовали сразу несколько уважаемых людей города. Возглавлял их купец второй гильдии Константин Иванович Шадрик, один из главных меценатов училища. Лёшка сначала и не обратил внимания на незнакомого человека среди них. Лишь спустя время сообразил, что это, наверное, и есть тот самый маг, о котором недавно говорили мальчишки. Остальных же его присутствие на церемонии особенно не удивляло и, видимо, было обычным делом. Пименов, руководивший училищем уже десяток лет, любил порядок. Нынче он выглядел особенно торжественно, даже бородку подстриг по-праздничному. Перед тем как начать вызывать по списку, Василий Станиславович поднялся, одёрнул сюртук и обратился к ученикам:

— Господа выпускники, — голос директора прозвучал непривычно торжественно. — Нынче у нас день особый. Завершился ваш путь в стенах училища, и сегодня вы вступаете в пору зрелости. Но помимо вручения аттестатов, вас ждёт и иное: уважаемый господин Гореев проведёт среди учащихся обязательную проверку. По окончании церемонии каждому надлежит явиться к нему для освидетельствования.

После этих слов маг поднялся со своего места. Лёшка с любопытством посмотрел на него. Гореев оказался мужчиной средних лет, невысоким, крепко сбитым. В его облике не было ничего примечательного: гражданское платье, аккуратное, без излишеств и показной роскоши. Лишь массивный перстень на левой руке да скромный значок на лацкане выдавали в нём человека, наделённого властью, куда большей, чем у любого чиновника.

— Молодые люди, — голос мага был ровным, лишённым лишних эмоций. — После получения аттестата каждый из вас обязан пройти проверку на наличие магического дара. Таков порядок, установленный Государем для всех училищ. Ничего сложного здесь нет. Подходите ко мне, берёте артефакт и прикладываете его ко лбу. Несколько мгновений будет достаточно. Если в вас есть одарённость, он это покажет.

Слова эти вызвали в рядах выпускников оживлённый шёпот. До сих пор магия оставалась чем-то далёким, о чём судачили понаслышке, а теперь каждому предстояло лично пройти проверку. Кто-то искоса поглядывал на шар, лежавший перед Гореевым, кто-то переговаривался с соседом. Даже те, кто вслух посмеивался над затеей, невольно поглядывали в сторону мага. А вдруг?

За разъяснениями последовали неизбежные напутственные речи. Директор и господин Шадрик по очереди вещали о ценности знаний, о честном труде, о долге и о том, что полученные в стенах училища навыки станут надёжной опорой в жизни. Речи были вроде и правильные, но до того длинные и предсказуемые, что Лёшка слушал их вполуха. Он уже не раз слышал похожие слова. Главное — получить аттестат, означающий окончание учёбы. А дальше каждый будет устраиваться сам.

Вскоре по алфавиту учеников одного за другим стали вызывать и вручать аттестаты. Первые счастливчики подходили к столу, получали документ, а после с видимым трепетом направлялись к магу. Когда первый из них взял проверочный шар и приложил ко лбу, в зале на несколько мгновений стихли даже перешёптывания. Многие вытянули шеи, стараясь разглядеть, не появится ли внутри знакомое по показу мага зеленоватое сияние. Но шар так и остался прозрачным. Гореев забрал его, сделал отметку в журнале и отпустил на место. Второй выпускник приложил артефакт с таким видом, будто заранее был уверен в успехе. Третий, наоборот, оробел, несколько раз украдкой глянул на мага и лишь потом решился поднести шар ко лбу. Результат оставался тот же.

Поначалу каждый новый вызов ещё пробуждал в зале толику надежды, но постепенно напряжение рассеялось. Шёпот стих, кто-то начал поглядывать на часы, кто-то вернулся к мыслям о том, куда податься после училища. Когда шар без единого проблеска в очередной раз возвращался на стол, на это уже почти никто не обращал внимания. Маги в княжестве рождались крайне редко, особенно в таких далёких местах, как Колыванск. Проверка всё больше походила на обязательную формальность, которую надо просто переждать вместе с длинными речами и поздравлениями.

До буквы «Т» было ещё далеко. Лёшка, окончательно потеряв интерес к ораторам, с растущим беспокойством прикидывал, сколько ещё продлится эта тягомотина. А потом начал всё чаще поглядывать в сторону выхода. Сегодня после училища у него было дело, которое требовалось исполнить кровь из носу: забрать из новой лавки приходно-расходную книгу и сверить записи за последние недели. Работа, в общем-то, нехитрая, но книгу нужно было вернуть обратно к утру. Так что впустую задерживаться Лёшке совсем не хотелось. Степан Матвеевич, конечно, не стал бы браниться при уважительной причине, но Алексей знал: порученное должно быть сделано вовремя. Когда очередь дошла до середины алфавита, он уже почти не слышал поздравлений. В голове крутилась одна мысль: успеть бы.

Назвали Федьку. Алексей проводил взглядом одноклассника: тот забрал аттестат и направился к магу на проверку. Ещё пара человек — и его черёд. Наконец председатель выпускной комиссии вызвал:

— Туров Алексей.

Лёшка поднялся, принял из рук секретаря аттестат и подошёл к столу. Он решил, что приложит шар, вернётся на место и, не дожидаясь конца церемонии, тихо слиняет. Теперь-то упрёки за то, что покинул торжество раньше времени, ему безразличны. Маг, кажется, уже успел утомиться от этого однообразия. Выпускники подходили к нему один за другим, брали артефакт, прикладывали ко лбу и так же буднично возвращались обратно. Работа привычная, необходимая, но к концу дня она превратилась в механический ритуал. Гореев даже не поднимал глаз, когда протягивал шар следующему.

Лёшка взял протянутый магом артефакт. Шар оказался тяжёлым, холодным, размером с крупное яблоко. Как и сказали, Алексей приложил его ко лбу и стал ждать. Маг, не глядя на него, что-то черкал в ведомости. Лёшка терпеливо считал про себя, ожидая привычного сигнала к окончанию. Прошло несколько мгновений, затем ещё. Он уже решил, что пропустил какой-то знак, как вдруг маг перестал писать и поднял глаза. Секунду назад его взгляд был рассеянным, теперь же в нём появился явно живой интерес. Гореев чуть подался вперёд, вглядываясь в шар. На губах мелькнула довольная улыбка — такая, какая появляется у человека, неожиданно нашедшего в куче мусора редкий самоцвет. Маг повернулся к комиссии.

— Ну что ж, господа, — негромко произнёс он. — Могу вас поздравить. Сегодняшняя проверка дала результат.

Сидевшие рядом не сразу обратили внимание на слова. Василий Станиславович вполголоса обсуждал что-то с одним из членов комиссии, Шадрик лениво перелистывал бумаги, а большинство же уже явно думало о том, что скоро пора расходиться. Но потом до них дошёл смысл сказанного. Директор поднял голову, уставившись на мага. Тот спокойно выдержал его взгляд, лишь едва заметно кивнув в сторону Алексея. Только тогда Пименов перевёл взгляд на выпускника и замер. Купец застыл с полуперевёрнутой страницей, учителя начали тревожно переглядываться.

Лёшка ничего этого не видел. Стоя перед магом, повернувшись спиной к залу, он продолжал держать шар у лба и уже начинал чувствовать неловкость. У остальных всё происходило быстро: приложили шар, немного подождали, вернули и ушли. Его же почему-то задерживали.

— А долго мне ещё? — не выдержав, тихо спросил Алексей.

Вопрос прозвучал настолько буднично, что маг едва заметно усмехнулся.

— Нет, достаточно.

Он забрал артефакт из рук выпускника. На гладкой поверхности шара, кажется, ещё держался какой-то отсвет. Не яркое сияние, а еле уловимая муть, будто внутри что-то не до конца погасло. Гореев привычно чиркнул пером в журнале.

— Придётся вам, Туров, после церемонии задержаться.

Лёшка ошарашенно уставился на мага.

— А… зачем?

— Обнаруженный дар требует должного оформления, — невозмутимо последовало пояснение. — Надобно составить бумаги и выписать вам направление в Академию Баяна.

Лёшка, не скрывая недоумения, нахмурился:

— В какую такую ещё академию?

— В магическую, — коротко ответил маг. — Не переживайте, молодой человек. По окончании церемонии я вам всё разъясню.

Он бережно опустил шар на стол и жестом велел Лёшке возвращаться. Тот развернулся к залу, отходя от кафедры, и лишь тогда почувствовал на себе взгляды десятков глаз. В помещении воцарилась странная тишина, которая мгновение спустя взорвалась нестройным гулом. Петька не отводил с него взгляда. Федька смотрел с таким выражением, будто хотел что-то спросить, да не решался. Остальные ученики, то и дело косясь в его сторону, принялись оживлённо переговариваться.

— А ну, потише там! — багровея лицом, рявкнул директор. — Ишь, разгалделись! Церемония ещё не окончена.

После того как у одного из выпускников обнаружился дар, выдачу аттестатов заметно ускорили. Напутственные речи усохли до пары дежурных фраз, тут же вручали бумаги и направляли к магу. Впрочем, теперь уже сами выпускники начали тормозить проверку: каждый, получив шар, старался прижать его ко лбу поплотнее и подержать подольше — в надежде, что и в них вдруг проявится нечто выдающееся. Маг всякий раз невозмутимо прерывал эти попытки коротким «Хватит», а директор нервно подгонял ребят обратно на места. Было видно, что всем старшим не терпелось поскорее закончить с формальностями и перейти к оформлению неожиданного случая.

Алексей сидел, вцепившись в аттестат, почти не замечая происходящего. Голова шла кругом. Ещё четверть часа назад все мысли были лишь о том, как бы успеть после училища в лавку, чтобы выполнить поручение Степана Матвеевича. А теперь выходило, что задержаться придётся куда дольше, чем рассчитывал. Мысли раз за разом возвращались к словам мага о направлении в академию Баяна. Что это за место? Почему он должен туда ехать? И почему маг говорил так, будто всё уже решено за него? Вокруг гудели голоса. Федька несколько раз порывался что-то спросить, но каждый раз, косясь на мага, осекался. Наконец не выдержал:

— Лёшка, а ты сам-то знал? — шепнул он. — Что в тебе есть такое?

Алексей только плечами пожал.

— Да откуда? Я этот шар сегодня впервые в жизни в руках держал.

— А что ты почувствовал? — вклинился кто-то с соседнего ряда. — Ну... когда он засветился.

— Ничего, — честно ответил Лёшка. — Просто держал и ждал, когда маг скажет убрать.

Ребята переглянулись. Вопросов у них стало только больше. Петька в сторону Алексея почти не смотрел, сидел хмурый, уставившись в пол. Он молчал, но было заметно, что новость он воспринял совсем не так, как остальные. Наконец все аттестаты были вручены. Директор наскоро пробормотал заключительные слова, поблагодарил учителей и объявил церемонию законченной.

Ученики зашевелились, поднимаясь со своих мест. Кто-то поспешил к выходу, кто-то задержался, обмениваясь на прощание парой слов, но Алексея не отпустили. Гореев, уже прибравший свои бумаги, поднялся из-за стола. Директор, обменявшись с ним коротким взглядом, сделал Лёшке знак следовать за ними. Только в этот момент до парня дошло, что в лавку он, похоже, сегодня совсем не попадёт.

В кабинете директора, помимо самого Василия Станиславовича и Гореева, обнаружились Шадрик и учитель чистописания Пётр Ильич Суриков. Последний уже примостился в углу за маленьким столиком, приготовив бумагу и чернильницу. Лёшка, сжимая в руках аттестат, прижался к стенке. Директор нервно потёр руки. Он явно не любил, когда события шли не по плану.

— Аркадий Сергеевич, прошу прощения, но Павла Сергеевича пока нет, — проговорил Пименов. — Я уже послал за ним. Наш градоначальник — единственный дворянин в городе… он нам необходим для свидетельства.

— Что ж, — невозмутимо отозвался Гореев. — Подождём.

Директор кивнул и сел. Шадрик задумчиво перебирал пальцами по краю стола, а Суриков уже выводил пером первые строки. Лёшка стоял и ждал. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом директорского стула да сухим шуршанием пера по бумаге. Василий Станиславович несколько раз тихо вздохнул и поглядел на часы. Он уже предчувствовал будущую переписку с губернским начальством. Прошло полчаса ожидания. Наконец дверь отворилась. Вошёл Ладыгин. Градоначальник был высок, сухощав и держался с той особой, выверенной небрежностью, которая присуща людям, осознающим свою исключительность. Единственный потомственный дворянин на весь уезд. Ладыгин слегка кивнул присутствующим и с едва уловимым неудовольствием спросил:

— Добрый день, господа. Василий Станиславович, что за срочность?

— Павел Сергеевич, тут вот… коллизия вышла. Среди выпускников обнаружился одарённый. Туров Алексей. Господин Гореев уже проверил, подтвердил. Нужно оформлять, присягу принимать, а по уставу свидетелей двое требуется. Господин маг — первый, а второй… вы, Павел Сергеевич.

Ладыгин внимательно посмотрел на Лёшку, потом на Гореева. Помолчал, словно взвешивая ситуацию, и коротко кивнул:

— Понятно. Действуйте.

Гореев повернулся к Лёшке:

— Алексей Туров, у вас обнаружен магический дар. Согласно Указу ещё Болеслава Великого от 862 года от основания Пронска, подтверждённого нашим Государем Великим князем Мстиславом при вступлении на престол в 1054 году, все маги государства относятся к служивому сословию и приносят личную присягу Государю Великому князю.

Он достал из небольшого баула серебристую шкатулку и вынул плоский, тяжёлый даже на вид артефакт, густо усеянный камнями.

— Присягу будете приносить на этом. Положите руку.

Лёшка положил ладонь на металл. Артефакт был гладким и холодным, неприятно тянущим тепло из кожи.

— Повторяйте за мной, — сказал Гореев.

Лёшка начал повторять вслед за магом:

— Я, мещанский сын Алексей Иванов Туров, при зачислении меня в магическое сословие обещаюсь и клянусь жизнью и силой своей в том, что хочу и должен своему истинному и природному Государю Мстиславу и наследникам его верно и нелицемерно служить, не щадя сил своих и жизни самой. Все его, Государя, приказы и установления, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять. Словом и делом с искренним рвением стремиться к умножению славы Государя и процветанию Отечества, во всём так себя вести и поступать, как честному, верному, храброму и расторопному магу Государеву надлежит. Клятву сию даю при свидетелях: маге Горееве и градоначальнике Ладыгине. И да благословят меня Высшие Силы на моё служение Государю.

Артефакт под ладонью вдруг отозвался едва уловимым теплом, и камни на мгновение вспыхнули тусклым, болезненным светом. Гореев удовлетворённо кивнул:

— Принято. С этой минуты вы на государевой службе. Считайте, что с прежней жизнью покончено: теперь вы — часть магического сословия, и путь ваш лежит в Академию Баяна.

В кабинете на несколько мгновений повисла тишина. Ладыгин внимательно посмотрел на Лёшку, потом перевёл взгляд на Шадрика и бросил почти мимоходом:

— Что ж, Константин Иванович, поздравляю. Не зря в училище вкладывались.

Шадрик лишь коротко кивнул. Суриков, не поднимая головы, скрипел пером, заполняя бумаги. Директор Пименов сидел с таким видом, будто одновременно праздновал успех и уже мысленно составлял отчёт для губернского начальства.

— Сейчас оформим документы, — сухо обронил Гореев. — А после я провожу парня до дому. Домашним его тоже знать надобно.

Потом долго оформляли бумаги. Гореев диктовал, Суриков старательно выводил строчки, директор проверял и скреплял печатью. Ладыгин и Шадрик в нужных местах ставили свои подписи. Лёшке тоже несколько раз велели расписаться. Он подписывал, почти не вчитываясь в казённый текст. В голове крутилось одно: что теперь будет? Куда его повезут? А как же поручение Степана Матвеевича, лавка, привычный уклад? Лёшку продержали до самых сумерек. Когда с формальностями было покончено, Гореев поднялся:

— Пойдёмте, Туров.

Они пошли пешком. На улице уже холодало, тянуло сыростью и прелым снегом. Городок был невелик, до дома Калашова добрались быстро. Лёшка всю дорогу молчал, пытаясь понять, что теперь будет. Маг тоже не искал беседы. К дому подошли, когда на улице совсем стемнело. На стук отворила служанка; увидев Алексея в сопровождении незнакомца, она испуганно замерла, переводя взгляд с одного на другого.

— Хозяина позови, — негромко велел Лёшка.

Женщина кивнула и скрылась в сенях. Через минуту появился Иван Фёдорович. Хоть и шёл неспешно, но по лицу было видно, что успел встревожиться. Парень задержался допоздна, да ещё привёл чужака. Однако, разглядев, кто именно стоит рядом с Алексеем, купец тут же подобрался и почтительно склонил голову.

— Добрый вечер, ваше благородие. Чем обязан? Мой оболтус что-то натворил?

— Нет. Не беспокойтесь, — спокойно ответил Гореев. — Юноша ни в чём не провинился.

Калашов заметно выдохнул и сделал приглашающий жест:

— Тогда прошу в дом. Сейчас чай организуем, самовар поставим…

— Благодарю, — маг качнул головой. — Не стоит хлопот. Я ненадолго.

Калашов замер, ожидая объяснений столь неожиданному визиту. Гореев сразу перешёл к делу:

— У вашего воспитанника, Алексея Турова, открылся магический дар. По Указу Государя Великого князя все одарённые подлежат зачислению в служивое сословие. Юноша направляется на обучение в Академию Баяна. Документы оформлены, присяга принесена. Так что собирайте его в дорогу. Через три дня мы отправляемся вверх по реке.

Калашов стоял молча. Лицо оставалось непроницаемым, только пальцы на поясе чуть сжались. Он посмотрел на Лёшку, потом снова на мага.

— Понял, — наконец выдохнул он. — Соберём.

Гореев кивнул, попрощался и растворился в темноте. Лёшка остался в сенях. Иван Фёдорович долго смотрел на него. Взгляд был странный, будто видел парня впервые. Наконец купец кивнул в сторону внутренней двери:

— Магом, значит, стал. Ладно. Иди ужинать и спать. Завтра разберёмся.

Глава 3

Едва забрезжил рассвет, а Лёшка уже был на ногах. Всю ночь в голове ворочались разные мысли, так что поднялся он разбитый и невыспавшийся. Завтрак в доме начался по заведенному порядку. Иван Фёдорович, восседая во главе стола, неторопливо прихлёбывал горячий чай, при этом цепким взглядом просматривая бумаги, разложенные прямо меж сахарницей и блюдцем. Всё было как всегда.

— Что у тебя на сегодня? — спросил купец, не отрываясь от бумаг, тем же тоном, каким разговаривал едва ли не каждое утро.

Лёшка на мгновение растерялся, настолько странным показался ему вопрос, но быстро совладал с собой.

— В лавку пойду, Иван Фёдорович. Степан Матвеевич ещё третьего дня велел книгу из новой лавки забрать да сверить, а я из‑за вчерашней суеты не успел.

Купец усмехнулся, кивнул, не поднимая глаз, и снова углубился в бумаги. Лёшка торопливо допил чай, поднялся и вышел. До лавки было недалеко, через две улицы. На улице с реки тянуло сырым холодом. Под сапогами хлюпала мешанина из подтаявшего снега, грязи и тонкого, ещё не сошедшего ночного ледка. Алексей шёл и почти не замечал дороги. А в голове всё крутилось утреннее чаепитие и какая-то странность. Обычно по утрам Иван Фёдорович выдавал задания. Коротко, по-хозяйски: «сделай то», «отнеси это». А нынче... нынче он будто и вправду ждал ответа, словно Лёшкино слово имело какой-то вес. От такой мысли становилось неловко. Он даже тряхнул головой, отгоняя наваждение. Да какая разница, как сказано? Работа в лавке не будет ждать, пока он тут с мыслями разбирается.

Тяжёлая, окованная железом дверь подалась со скрипом, впуская в душное помещение поток холодного воздуха. Степан Матвеевич встретил его не как обычно, а с новой, какой-то изучающей пристальностью. Он стоял у конторки, перебирая костяшки на счётах, но пальцы замерли, едва Лёшка переступил порог.

— Ну что, Алексей, — приказчик отодвинул счёты в сторону. Голос звучал ровно, но в седых усах спряталась ехидная усмешка. — Сказывают, в чародеи тебя произвели?

Видимо весть о вчерашнем, уже облетев городок, докатилась и досюда. В ответ Лёшка, стягивая с головы поношенную шапку, только плечами пожал.

— Сам не уразумел ещё толком, Степан Матвеевич. Всё как снег на голову.

— Оно и видать, — фыркнул тот, оглядев его с ног до головы. — Вчерась ещё по лавке бегал, пыль глотал да товар считал, а ноне, гляди-ка, в академию его забирают. Чудеса, да и только... Ладно. Раз уж пришёл, нечего столбом стоять. Помоги с накладными, пока не уехал в свои столицы.

Они углубились в бумаги. Лёшка привычно разбирал неровные, выведенные карандашом строчки, сверял цифры, но мысли его то и дело уносились прочь, к вчерашнему дню. Спустя час, когда с делами было покончено, разговор сам собой вернулся к тому, что сейчас занимало весь городок.

— Маг этот, Гореев, нынче к затору пойдёт, — буднично сообщил Степан Матвеевич. — Ниже по течению лёд встал, река дышать перестала. Ежели не вскроет, там и до беды недалеко. Вода в низину пойдёт, все склады городские подмочит.

Лёшка, проверив последнюю запись, поднял голову.

— А он один управится? Затор-то, поди, нешуточный.

— На то он и чародей, — веско отозвался приказчик, и в голосе его прорезалось подлинное уважение. — Хочешь поглядеть — сходи. Только под ноги поглядывай да к самой воде не суйся.

После полудня, когда не по-весеннему скупое солнце чуть пригрело, Лёшка отправился к реке. Затор оказался куда громаднее, чем он себе представлял. Река здесь была неровная: у одного берега тянулись тёмные, обкатанные водой пороги, и лёд, налетавший на них с течением, цеплялся за камни и сбивался в плотную массу. Дальше льдины наваливались одна на другую, пока не образовали поперёк русла целую ледяную плотину. Огромные, по весеннему серые, они вздыбились, сложившись в неровный хребет. Тёмная вода, уже поднявшаяся явно выше обычного, глухо урчала, напирая на преграду, ворочая глыбы льда и просачиваясь сквозь щели.

Гореев стоял на берегу особняком, поодаль от зевак, сбившихся в кучку у края тропы. Чёрное суконное пальто, высокая барашковая шапка — строгая, неподвижная фигура на фоне серого неба. Он, словно примеряясь, долго смотрел на реку, прислушиваясь к её глухому рокоту. Потом неспешно спустился к самой воде и остановился на большом, выступающем из берега камне. Лёшка, как и другие, ждал чего-то зрелищного. Чего-то, что сразу покажет всем — вот она, магия. Ничего подобного не случилось. Маг просто поднял руку — не резко, а плавно, будто указывая на что-то вдалеке.

Лёд впереди него едва заметно дрогнул. Сначала случившееся показалось обманом зрения. Но потом послышался сухой щелчок, будто лопнула на морозе натянутая струна. По серой массе побежала тонкая нить трещины, за ней вторая, третья. Затем несколько льдин в центре затора медленно приподнялись, словно их снизу поддел невидимый рычаг. Вода с жадным чавканьем тут же хлынула в образовавшуюся промоину. Чародей сделал несколько шагов вдоль берега, не оборачиваясь на любопытных, и снова поднял руку. Теперь лёд начал крошиться заметнее. Одни глыбы разворачивались боком, другие, поменьше, подхватывало течением и уносило прочь. Самые крупные сдвигались с места неохотно, с тяжёлым гулом. Лёшка невольно подался вперёд. Вот она, настоящая магия.

Гореев работал спокойно, расчётливо, без единого лишнего движения. Он не ломал затор напролом, а сперва находил слабое место, освобождал узкий проход, а потом расширял его, направляя мощь самой воды туда, где течение могло подхватить и довершить начатое. Это была не битва со стихией, а умная, хоть и тяжёлая работа. Потрескивание льда постепенно нарастало, превращаясь в сплошной гул. Одну за другой льдины начало выдавливать из затора. Наконец одна из центральных глыб, размером почти с амбар, не выдержала, накренилась, и с оглушительным всплеском ушла под воду. За ней, ломаясь и крошась, двинулись и другие. Весь ледяной заслон дрогнул, потерял монолитность и начал расползаться. Лёшка смотрел, потеряв счет времени. Он впервые видел человека, способного на невозможное. Его поразило не столько зрелище, сколько сама суть происходящего. Ему отчаянно захотелось понять — как? Как это вообще работает?

Вскоре затор окончательно растащило. Редкие разрозненные глыбы, отрываясь от берега, одна за другой уходили вниз по течению. Маг, не оглядываясь, неспешно зашагал прочь. Довольные представлением зеваки тоже начали понемногу расходиться. Лёшка же не спешил. До вечера оставалось ещё порядочно времени, а возвращаться в лавку было уже незачем. Степан Матвеевич сам отпустил его после обеда, сказав, что дела подождут. Он побрёл по городу без особой цели. Колыванск был невелик, пройти его насквозь можно было за какой-то час, а дальше, за последними домами, сразу начиналась тайга. Глухая и бесконечная, она тянулась, казалось, до самого края земли. Вниз по течению реки крупных селений и вовсе больше не было. Странно было думать, что он вырос в самом дальнем углу губернии, а то и всего княжества, дальше которого только лес да редкие зимовья охотников.

По дороге он то и дело ловил на себе взгляды, да только не те, к каким привык. Знакомый лавочник на углу, прежде лишь едва кивавший в ответ на приветствие, на этот раз сам первым снял шапку и поклонился, будто перед ним оказался кто-то важный. Две бабы у колодца, завидев его, вдруг заговорили наперебой о погоде и заулыбались, чего раньше отродясь не делали. А вот Гришка Сотников, из той компании, что не один год дразнили его «байстрюком», завидев Лёшку издали, вдруг заинтересовался чем-то на противоположной стороне улицы и поспешил скрыться за углом. Словно бы за одну ночь Алексей перестал быть для них своим, привычным и понятным.

Лёшка старался гнать от себя эти мысли, но не получалось. Думы то и дело возвращались к послезавтрашнему, к тому, что ждёт его в этой самой Академии, о которой он не знал решительно ничего, кроме названия. Учиться он умел и не боялся. Там, куда его увозили, не будет ни знакомой лавки, ни Степана Матвеевича, ни привычного, до боли родного уклада. Всё, что он знал о себе, о своём месте в мире, строилось на жизни в этом городке, на этих улицах. А теперь выходило, что в один день всё это придётся оставить, и никто даже не спросит, готов ли он к такой перемене. К дому он вернулся уже перед самым ужином, продрогший и порядком уставший от собственных мыслей.

За стол в этот вечер сели все вместе, что случалось нечасто. Николай пришёл из лабаза чуть раньше обычного, Михаил тоже оказался дома. Некоторое время ели молча, только звякали ложки да потрескивала лучина. Наконец Иван Фёдорович отложил ложку, обвёл взглядом сыновей и заговорил.

— Слухи-то, небось, уже дошли, что вчера в училище стряслось, — начал он. — А теперь я вам сам скажу, по-семейному. Наш Алексей... гм... Иванович, — он на мгновение споткнулся на отчестве, будто оно далось ему не сразу, — оказался магом. Проверку в училище прошёл, дар обнаружился. Указом Государевым таких, как он, в служивое сословие берут. Через два дня за ним придёт человек, повезёт его в Академию, в Баян. Учиться на мага.

Он произнёс это по-деловому ровно и снова взялся за ложку, будто вопрос был исчерпан. Николай кивнул без особого удивления, скорее для порядка.

— Уже слыхали, батюшка, — сказал он. — Весь город о том гудит.

Михаил лишь исподлобья глянул на Лёшку, будто хотел что-то сказать, да передумал. Ужин доели в молчании.

Поднявшись после ужина к себе, Алексей, не раздеваясь, прилёг поверх одеяла и уставился в потолок. Слова отца отчего-то засели в голове крепче, чем всё, что говорил вчера Гореев. "В служивое сословие берут" — это было про него, и и воспринималось почти как приговор, хоть Калашов и не вкладывал в эти слова ничего дурного. Не мещанин больше, а маг, государев человек, которому теперь и жить, и умирать положено по-иному. Странно было услышать такое из уст Ивана Фёдоровича, да произнесённое вслух при всей семье. Будто прежний Лёшка, тот, что бегал с накладными и разбирал бумаги, отныне записан в прошлое, а на его месте появился кто-то ещё, кого сам Алексей пока не знал. За этими мыслями он и не заметил, как задремал.

На следующее утро за завтраком Иван Фёдорович был немногословнее обычного. Допив чай, он взглянул на Лёшку и сказал коротко:

— Нечего тебе сегодня в лавке делать. Готовься лучше к отъезду.

Сам же быстро собрался и ушёл по своим делам, оставив Алексея за столом. Следом за отцом так же быстро поднялся и вышел Михаил. Лёшка отодвинул стул и поднялся. Николай перехватил его, тоже встав из-за стола.

— Куда намылился, малой?

— Да никуда пока. Думал, у себя по сусекам поскрести, собрать чего в дорогу.

— Пошли лучше на склад, — отрезал Николай. — Так быстрее будет.

— Зачем?

— Собрать тебя надо. По-людски, чтоб семью не позорил.

Алексей посмотрел на брата с недоумением, но спорить не стал. Николай уже накинул полушубок и направлялся к двери. На складе он первым делом отпер хозяйственный закуток, где хранилось добро для работников и дорожный скарб. Походил вдоль полок, прикидывая что-то в уме, и снял с верхней полки крепкий, с окованными железом уголками сундучок.

— Вот этот подойдёт.

— Коль, так это ж из хозяйских запасов, — покосился на добротную вещь Лёшка.

— И что? — Николай даже не обернулся. Он откинул крышку и принялся споро укладывать вещи: чистые рубахи, бельё, полотенце, добротные портянки. Следом полетели нож, кружка, миска и ложка.

— Хватит, — бросил он. — Остальное тебе лишняя тяжесть.

Отдельно Николай вытащил плотную скатку подстилки и одеяло.

— И это возьмешь. В дороге всякое бывает.

Алексей некоторое время смотрел на собранные вещи.

— А батюшка? Не заругает, что самовольничаем?

Николай только усмехнулся.

— А куда ему теперь деваться? Сам при всей семье тебя Иванычем назвал.

Лёшка ничего не ответил. Николай защёлкнул замок сундучка и некоторое время молча смотрел на него.

— Учиться едешь. Вот и учись. Как и что — там разберёшься.

— Я даже не знаю, чего ждать-то.

— Никто не знает, пока не доехал, — спокойно сказал Николай. — Ты одно только запомни, малой: голова у тебя есть, работаешь ты ладно. Значит, должен справиться.

Алексей кивнул, сглатывая комок в горле. Николай подхватил сундучок за ручку.

— Пошли. До дома донесу.

— Сам могу, — Лёшка потянулся к ноше.

Николай едва заметно улыбнулся, словно прощаясь с тем мальчишкой, каким Лёшка был ещё вчера.

— Натаскаешься ещё. Пошли.

Оставшийся день Лёшка бродил по улицам. Впервые в жизни он не знал, куда себя деть. Не нужно было идти в лавку, не ждали накладные, не требовалось бежать с поручением. Он просто ходил по городу, стараясь запомнить его таким, каким знал всю жизнь: узкие улицы, скрипучие калитки, запах дыма и реки, знакомые лица, которые теперь смотрели на него иначе. Колыванск казался и родным, и уже чуточку чужим.

Домой он вернулся, когда уже совсем стемнело. За ужином опять сели все вместе. Иван Фёдорович хлебал щи с достоинством, неторопливо, лишь изредка вскидывая глаза на Лёшку, но тут же прятал взгляд в тарелку. Николай молчал, уставившись в одну точку. Михаил сидел насупившись, и вовсе не поднимал головы. Наконец купец отложил ложку, вытер усы и тяжело вздохнул.

— Завтра поутру Гореев за тобой придет, — проговорил он, и в голосе привычно прорезались властные нотки. — Собирайся без суеты, по-людски. Всё, что в пути надобно, Николай тебе выдал.

Лёшка кивнул. Иван Фёдорович ещё какое-то время помолчал, будто подбирая слова. Потом заговорил снова, уже чуть иначе. Не так как хозяин приказчику, но и не совсем как отец сыну:

— В дому моем ты рос. Кормили, учили — всё по совести, как перед Богом. За науку твою тоже я платил, не скупился. Не чужой ты здесь был. Только теперь… другое дело. Маг. Служивое сословие. Не мне тебе указывать, как дальше жить.

Он снова замолчал, тяжело глядя в стол. Было видно, что ему неловко. Раньше хотел не признавать Алексея полностью своим, а теперь выходило, будто он сам себя ставит в положение человека, который вдруг оказался перед вышестоящим.

— Я не в упрек, — добавил он после долгой паузы. — Просто… чтоб ты понимал. Всё, что было… то было, и быльем поросло. А дальше сам. Своим умом живи.

Лёшка ответил тихо, почти шепотом:

— Понимаю, Иван Фёдорович.

Больше за столом не говорили, лишь Николай изредка переглядывался с отцом. Мишка так и просидел до конца ужина не проронив ни слова. После ужина Алексей поднялся к себе в комнату. В доме стояла тишина, домочадцы разошлись по углам. Лёшка сидел на краю кровати, припоминая, не забыл ли чего. Дверь скрипнула, и в проёме возник Михаил.

— Правда, что ли? Уезжаешь?

Лёшка поднял голову.

— Правда.

Михаил помедлил, переступил порог и прикрыл за собой дверь.

— В эту свою академию?

— В неё. В Академию Баяна.

— А дальше?

— Не знаю. Сначала выучиться надо.

Михаил криво усмехнулся, одними губами.

— Хорошо тебе. Вчера — приказчик, сегодня — уже в маги записали.

Лёшка промолчал. Михаил прошелся по комнате, остановился у сундучка, пнул его носком сапога.

— Николай собирал?

— Он.

— Из складского?

— Ага.

— Батюшка дозволил?

Лёшка пожал плечами:

— Не знаю.

Михаил усмехнулся снова, но теперь в улыбке не было ни капли веселья.

— Раньше бы не дозволил.

Лёшка посмотрел на брата в упор.

— Всё может быть.

Повисла тишина. Михаил нахмурился, глядя в пол.

— И что, теперь ты над нами будешь?

Лёшка удивленно вскинул брови.

— С чего взял?

— Ну... все ж маги дворянами считаются. Порядок такой.

— Так не я его придумал, — тихо ответил Лёшка. — Порядок этот.

Мишка замолчал. Видно было, что слова вертятся на языке, но никак не складываются.

— Я ведь говорил тебе, — наконец выдавил он, — не стоит на батюшку рассчитывать. В лучшем случае — место в лавке ждёт. А ты всё норовил куда-то выскочить.

— Помню.

— А теперь выходит…

Он осекся.

— Что выходит?

Мишка раздраженно дернул плечом, постоял еще немного и повернулся к выходу.

— Ладно. Спать пора. Завтра в дорогу.

Он уже взялся за ручку, но замер.

— Лёшка…

— Что?

Михаил не обернулся.

— Если… если там что понадобится — пиши батюшке. Не гордись.

Он вышел, аккуратно, почти бережно прикрыв за собой дверь, и оставил Лёшку в тишине.

Глава 4

Третий день начался обманчиво буднично, будто и не было накануне ни разговора с отцом, ни ночного визита Михаила. Собранный сундучок стоял у двери, терпеливо дожидаясь своего часа. Лёшка, почти не чувствуя вкуса еды, наскоро проглотил завтрак и замер у окна, бездумно глядя на улицу. Гореев появился, когда солнце поднялось уже высоко. Шёл он неторопливо, как человек, которому больше некуда спешить. В сенях долго и старательно оббивал сапоги о порог, стряхивая налипшую грязь, а сняв шапку, привычно пригладил жёсткие волосы.

— Здравствуй, Иван Фёдорович, — кивнул он хозяину.

— Милости просим, ваше благородие, — Калашов отвесил положенный поклон. — Проходите к столу. Чаю не желаете ли?

— Не откажусь, — Гореев сел, мельком глянул в угол, где рядом с сундучком замер Лёшка. — Собрали парня? Хорошо. Тогда через час-другой и отчалим, а пока время терпит.

— Управились с рекой, Аркадий Сергеевич? — спросил Калашов, собственноручно наливая чай гостю.

— Управился. Тот затор, что пониже города, пришлось второй день держать, чтобы заново не сбился. Вчера вечером ещё раз прошёлся, проверил — чисто. Теперь уже вода и сама справится.

— Стало быть, теперь в обратный путь, — заметил Калашов.

— Да, пора уже обратно, — подтвердил Гореев. — Дальше вашего городка мне и ездить-то незачем. В Синске дел наверняка поднакопилось, да и по дому уже соскучился.

— И ведь всякая весна у вас так в разъездах, — Калашов покачал головой.

— Ну да, каждая весна... Так на то она и государева служба, — Гореев пожал плечами, одним глотком допил чай и поднялся. — Всё, будет чаи распивать. Собирайся, Туров, пора.

Прощание вышло коротким. Вышедший в сени Николай крепко, по-мужски, пожал Лёшке руку .

— Пиши, малой, коли время будет, — сказал он просто. — И не тушуйся там. Парень ты толковый, верю, что справишься.

Мишка так и не вышел проводить, а вот Иван Фёдорович дошёл с ними до самых ворот.

— Ну, с богом, — сказал он, перекрестив на прощание. — Счастливого пути.

До пристани пошли пешком, по простому, разве что Лёшкины вещи Калашов велел донести работнику. Причал был ещё почти пустой: лёд только-только сошёл, и пока никто из местных не спешил спускать лодки на воду, в опасении мало ли что ещё принесёт откуда-то сверху. Судно, на котором предстояло идти, оказалось типичным сибирским дощаником, широким, плоскодонным, с невысокой мачтой и пока ещё свёрнутым косым парусом. На верхушке мачты трепыхался небольшой синий флажок с белой полосой. Лёшка раньше не видал подобного ни на одной лодке в городе.

На борту их ожидал пожилой, с обветренным лицом кормщик да пара подручных помоложе. Видно было, что эти люди не первый год ходят под Гореевым: ни удивления, ни лишних расспросов при виде нового пассажира. Просто приняли сундучок да махнули на корму, мол, располагайся.

— А это к чему? — спросил он, кивнув на мачту, пока устраивался под навесом.

— Это, юноша, вымпел особый, — не оборачиваясь, ответил Гореев. — Каждый год его с низовьев реки привозят в губернскую столицу. Когда этот флаг появляется в Синске, значит лёд сошёл по всему руслу. Купцы сразу понимают: путь открыт и можно смело спускать дощаники на воду. А до того только на свой страх и риск.

Отчалили без лишней суеты. Кормщик что-то коротко скомандовал, подручный оттолкнулся шестом от мостков, и дощаник медленно, тяжело двинулся против течения. Отойдя от берега, кормщик, приглядевшись к ветру, скомандовал ставить парус, и судно так же неспешно потянуло вверх по широкой, ещё холодной воде.

У первых же порогов, там, где течение ускорялось между камнями, Гореев, не поднимаясь с места, лишь чуть повёл рукой в сторону воды. Лёшка не заметил в этом жесте ничего похожего на вчерашнюю работу над затором. Не было ни треска, ни грохота, только течение впереди будто сгладилось, потеряв большую часть своей мощи. Дощаник прошёл стремнину куда легче, чем можно было ожидать. Кормщик буркнул что-то одобрительное себе под нос. Лёшка обернулся и посмотрел на город. Колыванск понемногу отдалялся. Крыши домов, дымки над трубами становились всё меньше и меньше. Ещё вчера это место было всей его жизнью, а теперь оно оставалось за кормой.

Первые часы прошли большей частью в молчании. Алексей и до этого не раз ходил на дощаниках, правда недалеко, в пределах одного дня пути. Сейчас же, когда берега реки, то пологие, поросшие тайгой, то обрывистые, с торчащими корнями подмытых деревьев, стали монотонно сменяться один за другим, пришло осознание: это начало долгого, неизвестного пути. Постепенно он притерпелся, и мысли стали искать себе другое занятие. Гореев сидел молча, то поглядывая на воду, то на небо, будто прикидывая погоду наперёд, и сам заводить беседу явно не собирался. Лёшка ещё какое-то время крепился, не решаясь донимать мага вопросами, но любопытство все-таки взяло верх.

— Аркадий Сергеевич, а расскажете, куда я еду? Чему учат-то, как оно там устроено?

Гореев неспешно повернул голову, будто только сейчас вспомнил о существовании спутника.

— Что ж, коль интересно, то слушай, — откликнулся он без особой охоты, правда и без раздражения. — Академия Баяна — заведение Государево, готовит магов из всех, тех, в ком дар обнаружился. Учиться три года. Первый — самый простой и самый тяжёлый разом. Простой, потому что заклинаниям-то поначалу не учат, всё больше теорию в голову вбивают да показывают как с источником своим обращаться. А тяжёлый, потому что как раз с источником этим намучаетесь.

— С чем? С источником? — переспросил Лёшка.

— Это твой внутренний резерв, — пояснил Гореев. — То самое место, откуда сила черпается. У всех людей такое имеется, да только у нас, одарённых, работать может. И, вдобавок, оно не сразу большое и сильное, разрабатывать надо. Вот с этого и начнёте.

— А дальше?

— А дальше, как источник разработаешь, начнут и заклинаниям учить. Специализацию, куда способности больше лежат, тебе ещё по приезду определят. Кто в целители выходит, кто в водники вроде меня, кто ещё куда. Вот и будешь осваивать профильные плетения, соответствующие твоей стихии. По окончании же экзамен будет, разряд получишь, и станешь уже настоящим магом на государевой службе.

Лёшка помолчал, обдумывая услышанное.

— А правда, что маги все дворяне?

— Правда. Личное дворянство магам жалуют с седьмого разряда. А коль до первого-второго дослужишься, это генеральский чин считай, тогда уже и потомственное дворянство получишь, что детям передаётся. Но такое редко бывает. А пока ты кадет, остаешься в своем сословии. Коль был мещанином, так, покуда учишься, мещанином и останешься.

— А, — только и сказал Лёшка, чувствуя лёгкое разочарование, хоть и не смог бы объяснить, откуда оно взялось.

— Да ты не кисни, — Гореев чуть усмехнулся. — Чай, не первый, кого в Баян везут. Тебе радоваться надо: раньше-то не дворян и вовсе магии не обучали. Так и оставался бы в своём Колыванске.

Больше он ничего не добавил, снова уставившись на воду. Разговор сам собой сошёл на нет. Некоторое время оба молчали. Дощаник неспешно шёл против течения, берега тянулись однообразной чередой: то песчаная коса, то завал плавника, то редкие рыбацкие мостки у безымянной деревушки. Лёшка сидел, перекатывая в голове услышанное. Три года — срок не то чтобы великий, но и не пустяковый. Дворянство, выходит, не за красивые глаза даётся, а тем, кто до разряда дослужится. И то, что не из дворян в Академии он не один будет, немного успокаивало.

Сам маг вскоре достал откуда-то из-под навеса потрёпанный кожаный портфель, вытащил бумаги и углубился в них, изредка делая пометки. Через какое-то время он и вовсе отложил их в сторону, привалился к борту и, кажется, задремал, надвинув шапку на глаза. Кормщик стоял на корме, не отходя от правила, а тот из подручных, что помоложе, в этот час сидел без дела на носу, привалившись к борту. Лёшка, не решаясь тревожить дремлющего мага, пересел поближе к нему.

— Далеко ли ещё до Синска-то? — спросил он, устраиваясь рядом.

— Обычно дён шесть, коли ветер не подведёт, — с готовностью отозвался тот. — А то и все восемь, коли супротив задует. А как оно с господином магом на борту окажется, мне не ведомо, меня дядька впервые по весне с собой взял. В прошлом годе только летом в подручные принял. Так что может и за три дня дойдём, коль у него желание поторопиться будет.

— А город-то какой, губернский? Большой?

— Большой, — подручный оживился, явно рад был случаю поговорить. — Я уж два раза с дядькой Фролом туда хаживал. Домов не сосчитать, и не как у нас, деревянные, а и каменные есть, в два, а то и три этажа. Народищу на улицах столько, что и не протолкнуться, лавок, лабазов разных полно.

Кормщик на корме лишь усмехнулся себе в бороду, но от правила отвлёкаться не стал. Так и плыли весь день, поднимаясь вверх по течению. Ветер, словно по заказу, дул в спину, надувая единственный парус. На сложных участках, где река становилась быстрой, Гореев, не вставая с места, лишь чуть заметно шевелил пальцами. И тут же дощаник, подхваченный невидимой силой, ускорялся, с лёгкостью проходя самые опасные места.

К вечеру, когда солнце начало золотить верхушки деревьев, маг коротко распорядился вставать на ночёвку. По темноте на реке делать было нечего, мало ли какая коряга или отмель повстречается в потёмках. Дощаник причалил к небольшому песчаному берегу. Развели костёр, сварили из припасов немудрёный ужин. Лёшка старался, где мог, помогать, не сидеть без дела. Уже после ужина, когда огонь начал понемногу прогорать и кормщик с подручными устроились спать у затухающего костра, Лёшка всё же решился ещё на один вопрос.

— Аркадий Сергеевич, а дальше что со мной будет?

— В Синске я тебя опричникам сдам, оформлю передачу, и всё. Дальше уже их забота тебя в академию доставить.

— А вы что же?

— А я домой, — коротко ответил маг. — У меня своя служба.

Лёшка помолчал, глядя на тлеющие угли.

— А... тяжело это, быть магом?

Гореев лишь чуть усмехнулся.

— Тяжело — не тяжело, а иначе. У магов служба пожизненная. — Он поднялся, потянулся, и направился к своей лежанке. — Ладно, будет на сегодня. Спать давай ложись, завтра чуть свет вставать.

Утро на берегу выдалось ясным, но прохладным. Лёшка проснулся раньше остальных, споро свернул свою скатку, уложил пожитки в сундучок и принялся помогать подручным сталкивать дощаник обратно на воду.

— Далеко ещё? — спросил он, когда снова устроились под навесом.

— До Синска к полудню завтрашнего дня должны дойти, — отозвался Гореев, не отрываясь от бумаг.

День прошёл спокойнее вчерашнего. Лёшка постепенно осваивался с новым бытом: замечал, где на берегах лес для сплава в штабеля уложен, где на редких пристанях стояли дощаники под погрузкой. К самой реке и её красотам он оставался почти равнодушен, зато старался подмечать то, как устроено дела, кто чем занят и какой порядок работы. На одном из порожистых участков Гореев снова ускорил ход корабля так, что тот легко проскочил быстрину. Лёшка уже не смотрел на это как на диво. Магия на реке была такой же частью работы, как парус или вёсла, просто выполняли её не ветер или человек, а что-то другое. К вечеру второго дня встали на ночёвку у очередного безлюдного берега. После ужина, когда кормщик с подручными завалились спать под рогожу, Лёшка присел к затухающему костру рядом с магом.

— Аркадий Сергеевич, а как дальше-то ехать, из Синска?

Тот поворошил угли суковатой палкой, высекая сноп искр.

— По железной дороге, юноша.

— Это как?

— Поездом, — Гореев покосился на него, но без насмешки, скорее по привычке уточняя, понял ли собеседник. — Ты ведь поездов, поди, и в глаза-то не видывал. Машина это такая железная, вроде большой телеги, силой пара ходит, да по рельсам бежит.

Лёшка помотал головой. Пар он знал — от котла, от дыхания на морозе, но чтобы пар тащил телегу, да еще по железу? В голове не укладывалось. Гореев, заметив его замешательство, махнул рукой.

— Да что там толковать… Скоро сам увидишь. Быстрее любой лошади мчит, и усталости не ведает.

— А долго мне потом ехать то?

— До Баяна? С неделю, а то и поболе.

Лёшка помолчал, пытаясь представить себе что-то типа телеги, что катится само, без лошади, и не мог. Река, лес, тайга, дощаник под парусом — это всё было понятно, знакомо, и укладывалось в голове. А то, что ждало впереди, за Синском, пугало своей чуждостью, оставаясь пока лишь пустым звуком с чужих слов.

На третий день река стала заметно оживлённее. Лодчонок да барок сновало всё больше, по берегам то и дело мелькали деревеньки с пристанями. А к полудню и пригород губернской столицы показался. Сперва пошли вразнобой прилепившиеся к самому яру избы, потом какие-то склады и амбары вдоль самой воды, а там и городские улицы открылись.

Дощаник осторожно ткнулся носом в пристань. Гореев кивнул Лёшке на сундучок, сам подхватил свои вещи, коротко попрощался с кормщиком и подручными и зашагал вверх по улице, не оглядываясь. У берега домишки стояли почти такие же, как в Колыванске, — почерневшие от времени, приземистые. Но чем дальше от воды, тем строения становились богаче, с резными наличниками. И всё же первое впечатление Алексея от Синска было не про размер, а про людность. Встречного народу оказалось столько, что в глазах рябило, почитай, больше, чем он за всю свою жизнь разом видывал. Шли долго, через несколько улиц, мимо лавок, мимо какого-то шумного рынка, мимо большого собора с блестящей маковкой. Лёшка сначала старался запомнить дорогу, но скоро сбился и просто следовал за широкой спиной мага.

Ближе к середине города начали появляться и те самые каменные дома, о которых накануне говорил подручный кормщика. Тесно поставленные друг к другу, в два или три этажа, с окнами, отражающими лучи солнца. Алексей вспомнил давешний рассказ про Синск и подумал, что недавно это были просто слова, а теперь вот оно, наяву, давит своей громадой. Наконец подошли к приземистому каменному зданию с кованым вороном над входом. Внутри оказалось сумрачно и людно: узкий коридор, конторские столы в большом зале, запах чернил и сургуча. Маг обернулся к Турову.

— Стой здесь, — велел он сухо. — Я недолго.

И ушёл куда-то вглубь здания, оставив Лёшку одного среди чужих людей. Тот, стараясь никому не мешать, стоял рядом с вещами и чувствовал себя примерно так же, как тюк с товаром, который выгрузили на пристани и оставили дожидаться, пока хозяин не решит, куда его пристроить дальше. Гореев вернулся не один. Рядом с ним шёл немолодой человек в сером сюртуке.

— Вот, господин опричник, моя находка. — Коротко сказал маг, кивнув на парня. — Туров Алексей, из мещан Колыванска. Бумаги по нему в порядке, в канцелярию я всё уже передал.

— Добро, — буркнул опричник, едва скользнув по Лёшке взглядом, будто речь шла не о живом человеке, а об очередной строчке в приходной книге. — Нынче в губернии недобор с одарёнными, так что и за это спасибо.

Гореев повернулся к Лёшке.

— Ну, бывай, Туров. Дальше уже без меня.

— Спасибо вам, Аркадий Сергеевич, — только и успел сказать Лёшка.

Маг коротко кивнул и, не задерживаясь, вышел. Дверь за ним захлопнулась, и на этом всё, что было хоть как-то знакомо в этом городе, для парня закончилось. Опричник знаком велел Лёшке следовать за собой. Подойдя к какому-то кабинету, он, бросив через плечо обождать малость, зашёл внутрь и вскоре вернулся с бумагами из Колыванска. Затем, проведя Алексея дальше, в соседний кабинет, сел за стол.

— Встаньте сюда, — распорядился опричник, указав на место у стола, и, не дожидаясь ответа, принялся заполнять какие-то бланки. — Имя? Отчество? Сословие?

Алексей отвечал коротко, как спрашивали. Опричник записывал, изредка сверяя ответы с бумагами, привезёнными Гореевым, и время от времени что-то недовольно хмыкая себе под нос. О чём-либо спрашивать самого Лёшку, что тот думает или хочет, ему явно не приходило в голову. Процедура явно шла по давно заведённому порядку, и мнение какого-то мещанского паренька попросту никого не интересовало.

— Теперь распишитесь здесь и здесь, — опричник подвинул бумаги.

Лёшка расписался.

— А теперь это, — опричник достал из ящика конторки небольшую шкатулку, а из неё круглый знак размером с пятак, цвета крови, с чёрным вороном посредине. По краю шла надпись: сверху "Академия", снизу "магии". На груди у птицы тускло поблёскивал крохотный прозрачный камень. — Знак кадета. Носите на виду, не теряйте. Он же, покуда учитесь, будет вам пропуском.

Лёшка принял знак, тяжёлый и холодный, и не сразу нашёлся, что сказать.

— Благодарствую.

Опричник уже не слушал, углубившись в следующую стопку бумаг. Вскоре подошёл еще один мужчина в форме и жестом велел Алексею следовать за собой. Его привели в небольшую комнату на втором этаже того же здания: узкая кровать, застеленная серым одеялом, шкафчик у стены да стол с колченогим стулом.

— Отправление послезавтра поутру, — сообщил жандарм, заглянув следом за ним. — До того времени здесь и поживёте. Еду советую в ближайшем трактире брать. Остальные одарённые из губернии прямо к поезду подтянутся, там и перезнакомитесь, при посадке.

Он вышел, не дожидаясь ответа, и прикрыл за собой дверь. Лёшка поставил сундучок у кровати и присел на самый край, не решаясь ещё как следует расположиться в этой чужой комнате. За окном по каким-то делам ходили незнакомые люди. Он не знал ни одного из них, ни того, куда они идут, ни того, что его самого ждёт впереди. Ещё недавно у него был дом, лавка, Иван Фёдорович со Степаном Матвеевичем, братья, знакомые улицы, по которым мог пройти с закрытыми глазами. Теперь вокруг были только чужой город, чужая комната и дорога, конца которой он пока не видел.

Глава 5

Утро следующего дня выдалось пасмурным. Лёшка проснулся от голода. Вчера, по приезду, от непривычной смены обстановки кусок в горло не лез, и теперь желудок настойчиво напоминал о себе. Он открыл сундучок, надеясь найти остатки сухарей, что брал в дорогу. Перебрал рубахи, шаровары… и в уголке, под сложенными чистыми портянками, рука нащупала небольшой свёрток. Когда развернул, то, не веря глазам, замер. Внутри лежали вчетверо сложенные ассигнации. Лёшка пересчитал. Вышло целых семнадцать рублей.

Он растерянно уставился на деньги. Своих у него было полтора рубля мелочью — все его накопления, лежавшие в отдельном холщовом мешочке. Откуда тут было взяться таким деньжищам? Но потом вспомнил, что сундучок ему собирал Николай. Видать, брат незаметно и подложил, больше-то некому. Лёшка ещё раз пересчитал, отделил три рубля и убрал их во внутренний карман. Остальные деньги аккуратно спрятал обратно в сундучок. Свой мешочек с медью оставил там же.

Выйдя на улицу, он пошёл искать, где можно поесть. Город оказался ещё больше и шумнее, чем вчера. Люди торопились, толкались, кричали, предлагали товар прямо с рук. Лёшка шёл медленно, стараясь запоминать дорогу, и через некоторое время набрёл на небольшой трактир с вывеской «На Торговой». Запах свежей выпечки поманил его внутрь. Он подошёл к стойке и спросил, чем здесь можно перекусить. Трактирщик скользнул взглядом по его дорожной одежде и тут же потерял к гостю всякий интерес.

— Щи с мясом да хлебом — в сорок копеек, — буркнул он, протирая и без того чистую кружку. — Коль ещё сбитня захочешь, тогда шестьдесят.

Лёшка чуть не поперхнулся. Шестьдесят копеек за обед! Да в родном Колыванске за такой выбор отдали бы от силы гривенник. Молча кивнув, он развернулся и вышел, так ничего и не заказав. Есть, конечно, всё равно хотелось, но и переплачивать вшестеро за миску щей — увольте. Быстро сообразив, что искать нужно там, где дома попроще, Алексей свернул с шумной улицы и пошёл дальше, присматриваясь к вывескам. Чем дальше уходил от центра, тем меньше становилось лавок, а улицы делались тише. Наконец он увидел небольшую харчевню. Вывеска была старая, краска местами облупилась, зато из дверей тянуло вкусным запахом варёной капусты. На этот раз Лёшка начал с главного:

— Почём у вас пообедать выйдет?

— Щи, каша да хлеб — двадцать копеек, — ответила пожилая хозяйка. — Взвар или сбитень к обеду бесплатно.

Лёшка покосился на неё, немного подумал и кивнул.

— Давайте. И сбитня кружку.

Порция оказалась большой. И щи горячие, с добрым куском мяса, и каша густая. Хлеб хозяйка тоже отрезала щедро. Лёшка, изголодавшийся за сутки, выскреб миску дочиста, запил сбитнем и почувствовал, как по телу разливается приятная тяжесть. Расплатившись и выйдя на улицу, он машинально прикинул расходы. Всё равно выходило почти вдвое дороже, чем в Колыванске. Но здесь хотя бы можно было поесть, не отдавая за один обед чуть ли не половину рубля. Лёшка потрогал карман, где лежали деньги, и вспомнил об оставшихся в сундучке. Как сказывал Гореев, до Баяна ехать больше недели, а значит, тратиться бездумно нельзя.

После еды он уже без спешки пошёл дальше по городу. Дорогу он запомнил, а сам Синск понемногу переставал казаться чужим и непомерно большим. Он уже мог отличить улицу с торговыми рядами от обычного жилого переулка, начал понимать, в какой лавке сразу заломят высокую цену, а где можно и сторговаться. Возвращаться в унылую комнату Лёшка не спешил. До отправления оставался ещё целый день, и следовало запастись в дорогу. Кто его знает, какая будет кормёжка. Может, как вчера, сопровождающий велит весь путь за свой счёт столоваться. Да и на вечер с завтрашним утром стоило закупиться. Он прошёлся по лавкам, присматриваясь к ценам, и в итоге прикупил добрый кусок сала, краюху ржаного хлеба, кольцо колбасы и пару плиток прессованного чайного листа. А у разносчика взял десяток варёных яиц да пяток пирожков. Этого и повечерять, и утром перекусить перед дорогой должно хватить. За всё ушло ещё рубль восемьдесят копеек. После обеда и покупок из трёх рублей у него остался ровно один рубль.

На обратном пути, проходя через шумную рыночную площадь, Лёшка засмотрелся на лоток с пряниками. Особенно приглянулся ему один, крупный, с тиснёным петушком. Несмотря на высокую цену в гривенник, Лёшка решил себя побаловать. Он сунул руку в карман, но пальцы нащупали лишь пустоту. Рубля не было. Он лихорадочно обшарил остальные карманы, но банкнота словно испарилась.

Сперва Лёшка застыл, отказываясь верить. Потом до него дошло: обокрали. Прямо тут, на людной площади, пока он, разиня, глазел на лоток. Щёки обдало жаром. Он снова проверил карманы, ощупал пояс, даже заглянул в кулёк с провизией — а вдруг? Но чуда не случилось. Алексей огляделся по сторонам: кто? кто был рядом? Да разве ж упомнишь в этой толчее! Все снуют, толкаются, спешат, будто за ними гонятся. Как тут разберёшь, чья рука оказалась самой шустрой? Он даже не заметил, в какой момент его обокрали. Осталось только смириться с пустотой в кармане, где ещё минуту назад лежал целый рубль.

До казённого здания он добрался без дальнейших происшествий, но с тяжёлым осадком на душе. Поднявшись в комнату, Лёшка принялся раскладывать снедь: сало завернул в чистую тряпицу, хлеб отложил отдельно, чтобы не зачерствел раньше времени. Не успел толком разобраться с припасами, как в дверь без стука сунулась вихрастая голова какого-то письмоводителя.

— Туров! Где ходите? Вас с самого утра ищут, с ног сбились. Живо в седьмой кабинет, к господину Сычёву, он уже дважды посылал за вами.

Лёшка, недоумевая, зачем он так срочно понадобился, заторопился вниз, отыскивая нужную дверь. В кабинете, заваленном бумагами, сидел немолодой чиновник в потёртом сюртуке с засаленными манжетами.

— Прошу прощения, мне господин Сычёв надобен. Это вы будете?

— Я и есть Сычёв. Антипом Герасимовичем кличут, — буркнул тот, окинув Лёшку оценивающим взглядом. — А вы, стало быть, Туров? Сыскали вас наконец. Тут уже всё приготовлено. Извольте-ка вот здесь расписаться, и пойдёте к кладовщику.

Он пододвинул казённый лист. Лёшка покосился на бумагу и увидел перечень: два комплекта формы, две пары сапог, бельё, плащ и денежное пособие.

— Погодите, — сказал он, не притрагиваясь к перу. — Я ж пока ничего не получил. Как же я распишусь за то, чего в руках не держал?

Сычёв вздохнул так тяжко, словно ему достался самый непонятливый посетитель за всю его службу.

— Молодой человек, вы полагаете, я без вашей подписи кладовую открыть могу? Никак нет. Порядок такой: сначала ведомость, потом выдача.

— А тут, выходит, я уже всё получил, что записано? — Лёшка ткнул пальцем в лист. — А ежели чего не дадут, как я докажу? Подпись-то моя стоять будет.

— Эка вы загодя! — Сычёв откинулся на скрипнувшую спинку стула. — Вас ещё и обделить никто не успел, а вы уж с подозрениями. Здесь люди служат не первый год, не обманут.

— Я никого не подозреваю. Вот только подписывать, будто мне всё выдали, пока у меня ничего нет, не стану.

Чиновник раздражённо постучал костяшками пальцев по ведомости.

— Всё получите, что положено. Мне потом за каждую строку ответ держать, а вы хотите, чтобы я сперва всё выдал, а уж после бумаги заполнял.

— Так давайте сперва посмотрим, что мне выдадут, а потом и распишусь.

Сычёв прищурился, и глаза его сделались похожи на две щёлочки.

— Стало быть, мне не верите?

— Так я ж вас первый раз вижу, — просто ответил Лёшка. — И вы меня тоже. Вот и проверим вместе, чтобы ни у кого потом вопросов не было.

На лице чиновника проступило выражение человека, которому предложили лишнюю и совершенно ненужную работу.

— И что же, теперь всякий будет мне свои порядки указывать?

— Я порядков не указываю. Я только за то, что получу, расписаться хочу. Может, стоит господина опричника кликнуть, пусть он рассудит, как тут правильно выдавать, с подписью или без?

Сычёв помолчал, смерив его неприязненным взглядом. Было видно, как он прикидывает: станет ли этот мальчишка и впрямь звать начальство, и стоит ли ему самому рисковать из-за такой мелочи. Наконец он шумно выдохнул.

— Ну, будет вам. Не хватало ещё начальство из-за ведомости беспокоить. Пойдёмте, покажу, что имеется. Только потом уж без новых выдумок подпишете.

Он нехотя поднялся из-за стола и провёл Лёшку в соседнюю комнату, где кладовщик, сверяясь с какой-то бумажкой, выложил на прилавок комплект формы, тёплый плащ, бельё, ремень с медной пряжкой и две пары сапог. Лёшка придирчиво сверил вещи с перечнем.

— А где второй комплект формы? Тут в перечне сказано, что кадетам по два комплекта полагается.

— А нет на складе второго, подвоз задерживается, — развёл руками кладовщик. — Загляните послезавтра, тогда и выдадим.

— Так я завтра поутру уже отбываю. Послезавтра меня тут не будет.

— Ну, значит, не получите. Я вам что, из воздуха его достану? — вмешался стоявший рядом Сычёв.

— Тогда отметьте, что одного комплекта мне не выдали. Иначе по бумаге получится, что получил оба.

Сычёв недовольно поджал губы, но спорить не стал. Распорядился внести помету и только после этого вернулся с Лёшкой в кабинет. Там он с кряхтением полез в ящик стола и извлёк несколько ассигнаций, завёрнутых в серую бумагу. Развернув свёрток, он ловко, с привычной сноровкой пересчитал купюры. Вышло ровно двадцать восемь рублей.

— Восемнадцать рублей прогонных, да десять подъёмных, — пояснил он и тут же отложил в сторону десять рублей. — Семь с полтиной с вас за комплект формы с парой сапог, да ещё два с полтиной за вторую пару. Вот вам и остаток.

Он протянул деньги. Лёшка проверил сумму, затем ещё раз пробежал глазами ведомость от первой строчки до последней и, только убедившись, что в ней отмечено отсутствие второго комплекта, поставил подпись. После, взяв вещи в охапку, понёс к себе. В комнате разложил всё на кровати. Первым делом переоделся в казённую форму. Мундир оказался впору в плечах, однако по бокам и на спине ткань некрасиво топорщилась, собираясь в лишние складки под ремнём. Оставшееся и свою старую одежду он бережно уложил в сундучок. Деньги спрятал туда же, оставив в кармане лишь медь на мелкие расходы. Тут-то ему вспомнилось, как Иван Фёдорович, бывало, за глаза честил городских чинуш: «Крапивное семя, только и глядят, с кого бы чего урвать». Тогда это звучало бранным словцом, вроде присказки. Теперь Лёшка понимал смысл куда отчётливее.

Перед сном он ещё раз достал мундир. Носить его, конечно, можно и так, но лишние складки раздражали. Лёшка вспомнил, как безупречно, словно влитая, сидела форма на встречных военных. Отыскав в сундучке иголку с ниткой, он принялся кропотливо ушивать лишнюю ткань по бокам и на спине. Работа шла небыстро, зато в итоге вещь приобрела опрятный вид. Закончив, он вновь натянул мундир, туго затянул ремень и критически осмотрелся. Теперь одежда сидела куда ладнее.

Ночью Алексей долго не мог уснуть, ворочаясь на жёстком матрасе. Вспоминал украденный рубль, Сычёва с его ведомостью и то, как непросто оказалось получить положенное. В Колыванске он привык к другому. Там Лёшка знал людей, знал, куда обратиться, если что случится. Здесь же всё было чужое, и никто не собирался помогать лишь потому, что ты растерялся или чего-то не смыслишь. Значит, надо самому смотреть в оба. Не спешить, а сперва присмотреться, что к чему, да поразмыслить, прежде чем кивать в знак согласия. И деньгу впредь держать при себе, да покрепче.

С этими соображениями он наконец успокоился. Завтра предстояла дорога, а перед ней не худо бы набраться сил. Последняя перед сном мысль была и вовсе простой: раз рассчитывать можно только на себя, то нечего тратить силы на лишние переживания. Надо принять новые правила и научиться выживать в одиночку. Алексей повернулся на бок, подтянул одеяло и вскоре задремал.

Проснулся Лёшка по привычке затемно. Полежал немного, прислушиваясь к тишине казённого дома, затем поднялся и принялся за сборы. Хотелось есть, но идти снова в харчевню не было времени. Он спустился вниз, разыскал кого-то из прислуги и без тени смущения осведомился, не сыщется ли кипятку. Ему молча указали на большой самовар в дальнем углу. Лёшка заварил кусок плитки прессованного чая. Позавтракав чаем с хлебом и колбасой, тщательно перепроверил вещи. Из денег четыре рубля перекочевали во внутренний карман, поближе к телу, остальное же было упрятано в самый низ сундучка под бельё. Не успел толком закончить, как в дверь заглянул усатый жандарм.

— Через два часа поезд, — коротко бросил он. — Господин Сизов, что тебя у мага принимал, нынче и повезёт кадетов. На вокзале всех встречать будет.

Жандарм повернулся уходить.

— А как на вокзал-то добраться? — растерянно спросил Лёшка ему вслед.

Жандарм обернулся, смерив его взглядом, в коем без труда читалось снисходительное неодобрение.

— Эх, деревня, — буркнул он, впрочем, без злости, скорее по привычке. — Ну, пойдём, молодой человек, провожу уж, коли сам не сообразите.

Они спустились вниз, вышли на улицу. Жандарм остановил первого попавшегося извозчика, показал тому какой-то жетон и коротко распорядился:

— До вокзала господина кадета доставь.

Извозчик только кивнул, придержал лошадь, пока Лёшка усаживался с вещами, и тронул. Ехали недолго, минут десять, не больше, но за эти минуты Лёшка успел разглядеть ещё одну часть Синска: широкие улицы, большие дома с вывесками, суету спешащего народа. Вокзал открылся ему сразу весь, как только извозчик свернул на привокзальную площадь. Длинное каменное здание с высокими арочными окнами. А за ним, чуть в стороне, стояло то самое, о чём говорил Гореев.

«Вроде большой телеги», — вспомнил Лёшка и чуть не усмехнулся этой простоте. Машина была с добрый амбар, чёрная, вся в заклёпках, с колёсами в человеческий рост. Из трубы валил сизый дым, а где-то под брюхом с шипением вырывались белые струи пара. Стояла она на двух блестящих железных полосах, уходивших без конца в обе стороны. От неё слегка тянуло запахом угля и горячего железа. Алексей замер, не в силах отвести взгляд. Пар-то он знал, но чтобы пар двигал такую громадину? Что же у неё там внутри? Над площадью раскатился долгий, оглушительный свист. Лёшка вздрогнул и вцепился в край сиденья. Извозчик, даже не обернувшись, хмыкнул в густые усы, и пальцы сами собой разжались, выпуская потёртую кожу обивки.

— Что, паря, впервые паровоз видишь? — пророкотал кучер. — Диво, да? И ведь никакой тебе магии, всё чистый человеческий разум да расчёт.

Лёшка лишь молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от этого чёрного, дышащего жаром исполина. Пролётка подкатила к самому крыльцу.

— Ну, гляди, гляди, — добавил извозчик, придерживая лошадь. — Только с пролётки вылезь, приехали. На земле доглядишь.

Лёшка снял сундучок со скаткой и вошёл под своды вокзала. Внутри было гулко и просторно. Под потолком, терявшимся в полумраке, перекликалось эхо, вдоль стен стояли длинные скамьи, а дальше, за широкими арочными дверями, виднелся перрон. Вокзал был двупутный, поезда ходили нечасто, оттого и людей в зале набралось немного: несколько семей с узлами, чиновник с портфелем да носильщики, дремавшие у стены на своих тележках. Он выбрал скамью напротив дверей, откуда видно и вход, и выход на перрон. Сундучок пристроил у ног, приготовившись ждать. Сизов найдёт его сам, а чтобы не разминуться, лучше сидеть на виду. Оставалось только смотреть.

Состав уже стоял у перрона: за дверным проёмом темнел бок машины, и оттуда то и дело доносились шипение и лязг. Очередной свисток, раскатившийся под сводом, заставил его втянуть голову в плечи. Но никто в зале даже не обернулся. Чиновник перелистнул страницу, носильщик почесал шею. Алексей, помедлив, расправил плечи и принялся наблюдать, решив сперва присмотреться к чудищу, а уж только потом решать, бояться или нет. Оказалось, что бояться нечего. Вокруг паровоза, точно муравьи, суетились люди в чёрных от копоти куртках. Один с длинной маслёнкой, другой с железным прутом, и ни с одним из них ничего не делалось, хоть машина стояла рядом и дышала паром.

На втором пути показался другой состав. Он подошёл медленно, с долгим скрежетом, и свистнул так, что задрожали стёкла. Из вагонов потекли пассажиры с узлами и чемоданами, и почти никто не глянул на машину, которая их привезла. В Колыванске так же не смотрят на реку: она просто есть, и всё. Свистели всякий раз перед тем, как тронуться или остановиться, и никогда просто так. Это Лёшка приметил со второго или третьего раза, и свист из чего-то страшного превратился в простое предупреждение, вроде колокола перед службой. Он перестал вздрагивать. Потом перестал замечать вообще.

Буду благодарен тем читателям, кто поможет выловить мелкие недочёты в тексте. Ибо эффект любителя налицо — сколько не вычитывал черновик, а после выкладки обязательно обнаруживаются ляпы.