Схватка с призраком

Глава 1

Я знаю, что сделаю первое, когда встану. Поэтому мне легче вытащить себя из тёплой неги постели. Легче — понятие относительное. За окном ноябрь. Вставать надо в темноте. Осень – умирающая, при последнем издыхании, и на горло ей наступает зима. Дождь идёт вперемежку со снегом. Это видно в свете фонаря, который дежурит ночами за моим окном. Он освещает то косые струи дождя – то более лёгкий и медленный снег.

Кто-то из моих знакомых сказал, что начало осени – живопись, а конец – графика. Графика художника, находящегося в глубокой депрессии. А у меня когда-то, не помню уже, когда – депрессии не было. И тогда я умилялась этой ноябрьской картиной – говорила, что в ней есть своя религия – деревья сбрасывают листву, как человек отбрасывает всё временное, суетное. Так обнажают душу перед исповедью. И столько света! Ещё недавно люди свет этот не замечали, любовались сочетанием — золотые верхушки тополей и яркое синее небо. А в предзимье вся былая красота лежит под ногами – легко шуршит, когда зарываешься в неё носками сапог, шагая. И всё вокруг – от неба до земли — пронизано светом.

Но так редки солнечные дни в ноябре! Чаще всего погода, как выражается моя соседка Лиля: «Говно».

Итак, фонари освещают голые ветки, летит косой снег, перемежаясь с дождём. Я встаю, включаю чайник, и снова падаю в постель, чтобы полежать ещё несколько блаженных минут, пока чайник споёт свою песенку, начинающуюся сухим скрипом и заканчивающуюся бульканьем и щелчком. Готово. Красный огонёк гаснет.

Я делаю себе чаше кофе. Именно делаю. Старинное уютное « варю кофе» тут не звучит. Это надо идти на нашу коммунальную кухню – да не занята ли плита? — караулить турку, пока не вскипит. А я по утрам как зомби. Поэтому обхожусь суррогатом. Насыпаю в чашку ложку с горкой «Нескафе голд», добавляю химические сливки из маленького контейнера, размером с пуговицу. И сыплю побольше сахара, хотя сейчас все вокруг твердят, что именно он — причина болезней. Но где ж взять сильную волю-то в половине седьмого? И я потрафляю себе, не уважая себя за это.

Потом открываю ветхий деревянный шкафчик — купила когда-то по случаю, денег у меня никогда не было, и нет, а хранить разные мелочи где-то надо ж? – и достаю оттуда бутылку коньяка. Она ещё полна на две трети. Это меня радует, потому что коньяк дорог, и траты на него составляют не главную, конечно, но ощутимую часть моего бюджета. Я наливаю себе рюмку. Сначала выпиваю чашку кофе, а потом залпом – коньяк. По большому счёту, из меня хреновый алкоголик, мне часто плохеет от выпитого, и я устраиваю кофейную «прокладку» для огненной воды. Но только мысль об этой рюмке коньяка и даёт силы встать утром.

Выпить нужно, чтобы внутри отпустило. Чтобы была отодвинута какая-то заклинившая задвижка, и тоска, живущая внутри, истекла. Может быть, туда, за окно, где уже только дождь. Тоска уступит место пофигизму. И тогда я начну собираться на работу… Этой коньячной дозы мне хватит, пока я не увижу наш пансионат. А тогда опять захочется выть волком.

Несколько минут я сижу, глядя в окно – на дом напротив. Такая же убогая типовая пятиэтажка, как та, в которой я живу. Люди просыпаются: то в одном, то в другом окне вспыхивает свет. Я не одинока – другие сейчас тоже поволокут себя на работу. Я сижу не шевелясь, жду, что вот сейчас коньяк подействует как лекарство.

Отпускает.

***

Нужно снять с верёвки джинсы – вчера я их постирала и повесила сушиться в общем коридоре.

В нашей коммуналке две комнаты — и две семьи. И обе какие-то покоцанные жизнью. Одну семью представляю я, а другую Лиля и её взрослая дочь Марфа. Бабье царство. Или даже не так. Классическое сочетание – одинокие бабы и котики. Котиков, впрочем, немерено. И все они – Лилины.

Царственное имя не подходит моей соседке. Немного утяжеляет его отчество – Михайловна. Лиля — маленькая, коренастая, склоняющаяся уже к старости — ей пятьдесят восемь лет. Раньше я назвала бы её старухой, но теперь, когда самой за сорок…Но Лиля смотрит на себя трезвым взглядом и не борется за моложавый вид. Она – явно некрасивая, с грубыми чертами лица. Да ещё на инвалидности – диабет в тяжёлой форме. Но дела жизни болезнь её не лишила. А дело, как та же жизнь показала — усатые-полосатые, бродячие, хворые.

Если бы я, как полноправная хозяйка половины квартиры, стояла твёрдо против животных – не знаю, что бы Лиля делала. Она подбирает этих бедолаг – брошенных котят, котов и кошек, где только может. Жизнь ей сама их подкидывает – то в подвале наткнётся Лиля на кошку, порванную собаками. То возле магазина увидит — побирается в двадцатиградусный мороз жалкий кошак, рёбра как стиральная доска – если кто-то помнит, как эта доска выглядит. То на помойке найдёт выброшенных в коробке, только что родившихся котят. Всех она тащит в дом.

Слух о Лилиной безотказности в кошачьем вопросе мигом разнёсся по городу. И котов ей стали нести уже целенаправленно. Многие не заморачивались – подбрасывали котят под нашу дверь. Малыши бродили по лестничной клетке на разъезжающихся лапках, пищали. Лиля ругалась, проклинала всех и вся, но выходила на зов. В чём виноваты кошачьи дети?

Кто почестнее, тот заранее звонил, или перехватывал в подъезде, просил войти в положение, совал деньги на еду, лекарства.

— А сами мы, ну никак, – объясняли такие люди, протягивая коробку с очередным мяукающим кандидатом на ПМЖ, — У нас, понимаете, собака…

Почему-то это казалось людям очень весомым аргументом. Собака с кошкой не уживутся, нечего и надеяться.

Лиля раздраженно усмехалась:

— Сколько живу, никогда ещё не видела, чтобы собака с кошкой не спелись. Ну, посидит киса в укрытии, помедититрует за холодильником пару-тройку дней, жрать захочет – выйдет, и прекрасно друг друга примут в итоге…

— А ещё у нас у ребёнка аллергия, — выдвигали люди более весомую причину.

— Ой, да не смешите мои тапочки! У моей Марфы тоже была когда-то аллергия… А куда я этих бедолаг выкину? Пришлось аллергии отступать на фиг…

Не надо думать, что всё кошачье братство обретается у нас в квартире, увеличиваясь, благодаря доброхотам, в геометрической прогрессии. Если бы так было, то Лиле инвалидность оформили на голову.

Нет, моя соседка прилагает все силы, чтобы поскорее пристроить живность в добрые руки. Она даёт объявления в местную газету, рассказывает о своих питомцах в соцсетях, расхваливает их на все лады. Просто поэмы сочиняет: все её кошаки небывалого ума, с музыкальным мурлыканьем, и готовы сами за собой спускать воду в унитазе.

Но часто пристроить усатых и не только полосатых получается не сразу. К Лиле многие попадают полуживыми, их надо лечить, а это дорого. Лиле повезло – рядом с нашим домом, стена в стену — ветеринарная больница «Матроскин и Шарик». Соседка моя там завсегдатай, так сказать, почётный член клуба. Врачи «входят в положение», осматривают её очередного подкидыша бесплатно, а лекарства прописывают те, которые не по заоблачным ценам. Но котов столько, что Лилиной инвалидной пенсии на них бы всё равно не хватило, и Михайловна моя то и дело «побирается» в соцсетях.

У одного кошака больные глаза, у другого рана на спине, сломанная лапа, вирус… Они ж как дети-беспризорники, эти коты, чего только в подвалах и сараях не нахватаются, с кем не подерутся! Лиле даже в долг верят и оперируют страдальца бесплатно, если дело ждать не может. А Михайловна потом бросает в интернете очередной клич, объявляет «День стольника», чтобы покрыть долг.

Но и здоровых, вылеченных котов берут неохотно. Когда потенциальные хозяева звонят и перечисляют пожелания, Лиля отстраняет трубку от лица и тихо матерится, а потом говорит мне:

— Им, видите ли, нужен мальчик, рыжий, пушистый и с разноцветными глазами — один чтобы зелёный, а другой голубой. Я их спрашивают: «А у вас самих голубая кровь? Покажите-ка свое родословное древо! Я котят кому попало не отдаю – только аристократам до седьмого колена…»

В общей кухне у нас и тут и там – мисочки для корма и воды, клетки с теми хвостатыми, которых надо изолировать.

А внизу, под балконом – обретается ещё с десяток «наружных» кошек – взрослых и старых, самой затрапезной внешности. У них почти нет шансов попасть в добрые руки, хотя время от времени Лиля фотографирует для соцсетей и их. Ночуют они Бог весть где – кто-то в нашем же подвале, кто-то в старых гаражах, особо смелые пробираются в подъезд. Но все они прекрасно знают, что ближе к вечеру Лиля выйдет с кастрюлей каши с мясом и разделит её между всеми страждущими.

— А чтобы соседи не ругались, я на клумбах у дома цветы высажу, и буду за ними бесплатно ухаживать, — повторяет Лиля.

Я открываю дверь в коридор — там, в этот утренний час обязательно трётся пара котов, нетерпеливо дожидаясь моего пробуждения. Обычно это Морковкин и Чмушка. Толстый Морковкин – я помню, когда его принесли, это был очаровательный рыжий малыш, с круглой мордочкой, как теперь говорят «беби фейс» и коротким хвостиком в форме треугольника, или морковки. За это он и получил свою кличку.

Морковкин настойчивый, пройдошистый, он всегда тут как тут, когда ты подходишь к холодильнику или на кухне делаешь себе бутерброд. Но всё-таки он знает своё место, и не будет стараться залезть тебе прямо в рот, чтобы оттуда торчал только кончик треугольного хвоста.

Другое дело – Чмушка. Сокращённо от «чёрная мушка». Его принесли недавно, он похож на того самого кота из песни, от которого все ждут неприятностей лишь потому, что он чёрный. То есть весь – от мордочки до кончика хвоста. Только золотые глаза сияют хищно. Перелетает по квартире этакий маленький дьяволёнок – со стула на кровать, с кровати на стол. И по фигу, что его схватят за шкирку (если успеют) и сбросят на пол. Он лют к еде, вырывает кусок хоть у нас, хоть у хвостатого собрата, не страшась возможной расплаты. Воет, рычит, вцепляется в захваченную еду – не отдаст никому.

Лиля долго подбирала ему имя, поначалу-то ей хотелось обозвать кошака похлеще за его наглость. Потом Марфа сказала – смотрите, как он летает по дому – настоящая чёрная мушка. Так и родилось имя.

Если я открою сейчас дверь – Чмушка метнётся к столу, как стрела, спущенная с тетивы. Его интересует только стол, вернее, то, что на нём. Меня он не учитывает. Следом подтянется Морковкин. Этот завернёт вроде бы поздороваться, но на самом деле — в надежде, что и его тут чем-нибудь угостят. Кормит их Лиля досыта, но «сушку» и кашу с куриными остовами не сравнить с ломтиком докторской колбасы.

А мимо двери, как бы случайно, будет проходить Царь.

Это постоянные коты, к которым я привыкла. Другие обитатели Лилиного приюта более-менее часто меняются. А эти прижились, и ясно уже, что останутся с нами.

Царь – сама роскошь. Он не просто перс, его окрас называется «серебристая шиншилла». Оказывается, можно потерять и такое сокровище. Когда Лиля принесла кота с улицы прошлой зимой – мокрого, грязного и худого, на его круглой — не смотря ни на что — морде не было даже тени радости – что вот сейчас накормят, устроят в тепле. Недовольный вид кота будто говорил – Царь гулять изволили, а смерды прогулку прервали.

Лиля особой чувствительностью не отличается, и с Царём обошлись, как и с простыми смертными котами.Его вымыли (и надо было видеть это свирепое царское лицо над вмиг похудевшим, даже жалким тельцем, облепленным мокрой шерстью), напоили глистогонным, намазали холку каплями от блох…

Царь долго приходил в себя и сушился возле батареи, передёргивал возмущённо шкуркой, на сухой корм не посмотрел, и согласился откушать только деликатес из пакетика, который Лиля берегла для самых больных и слабых.

Ему даже кличку не надо было придумывать. Царь – он Царь и есть. Остальных Лилиных кошаков перс брезгливо игнорирует, И это ещё хорошо, это ещё — мир и благодать. Лиля принесла Царя, когда тот был при мужском достоинстве. Но с первого же дня, проведённого в новом доме, перс решил показать, кто здесь хозяин, и начал лупить остальных хвостатых смертным боем – шерсть клоками летела. Раны были рваные, страшные. Лиля, вечно пребывавшая у ветеринаров в долгах, ужаснулась – а если каждый день придётся носить очередного пострадавшего, чтобы ему наложили швы?

Проще превратить перса в царственного скопца. Что и было сделано. После укола, Царь, почуяв недоброе, попытался рвануться в форточку, но лапы его по ней только скользнули — кот заснул на лету и тяжело ударился о пол.

Теперь Царь посмирел, дерётся редко, только шипит и поднимает лапу — последнее предупреждение, если кто-то из котов или котят пытается нарушить границы его личных владений.

Впрочем, людей Царь тоже не жалует. Вот поглядите на него, в этот момент он сомневается – стоит ли заходить ко мне в гости? Остановился на пороге. Чуть слышное – мяу – кот обозначил, что он тут. Никаких унижений и просьб, подобострастного мурлыканья, никто не станет тереться о ноги, сама должна понимать – Царь трапезничать желает. Я всё понимаю, и достаю пакетик «Гурмэ», который берегу только для перса. Это не какой-нибудь дешёвый «Фрискес».

Увидев в моих руках любимое лакомство, Царь оживляется, несколько теряет своё величие и рысцой забегает в комнату. Теперь он готов пойти на контакт. Лиля называет это: «Я буду разговаривать с вами только в присутствии своего пакетика». Ритуал много раз отрепетирован. Царь замирает, ждёт, когда я подхвачу его под белоснежное пушистое брюхо и посажу на стол, переложу корм в его личное блюдце. Его Величество не торопясь приступает к еде.

Здесь он защищён от других претендентов на «Гурмэ» — я бесцеремонно сбрасываю Чмушку, который как самонаводящаяся торпеда рвётся к чужой порции и прикрикиваю на Морковкина. Царь медленно, со вкусом ест. В этот момент можно позволить себе наибольшую вольность – прикоснуться щекой к его боку, к этой нежной как пена, белоснежной, густой и душистой шерсти. Сейчас Царь разрешает мне такое святотатство и даже слегка мурлыкает.

— Где вы теперь, кто вам целует лапы? — растроганно говорю я.

Лапы у Царя умилительные – короткие и толстые. Я знаю, что когда поест – он тяжело спрыгнет на пол, передёрнется – как же, его касались человеческие руки, сколько же теперь отмываться? – подойдёт к двери, и снова прозвучит чуть слышное «мяу». Царь желает выйти.

— Хватит их наваживать! — говорит Лиля в приоткрытую дверь, — Я вон овсянку с курицей варю, да разве ж они будут – после твоих щедрот!

Я включаю ноутбук. Есть несколько минут, чтобы посмотреть новости. По главной странице Яндекса скольжу беглым взглядом. Инопланетяне у нас не высадились, атомная война за ночь не началась. Новостей с пометкой «молния» тоже в программе не значится.

Открываю почту. Как обычно две трети новых писем – это никому не нужный спам. По вечерам я подрабатываю на бирже копирайта, пишу тексты, работаю через интернет. Вот короткое письмишко, что заказчик принял работу. Конечно, платят копейки, но каждая из них у меня на счету, как и у Лили.

Жизнь давно перевалила за экватор, и я отчётливо ощущаю, как с каждым годом уходят силы. И надежды на перемены к лучшему нет. Где-то там, в высших мирах определено моё место и задача – выживать, ходить по грани между голодом и сытостью (коньяк не в счёт, он мне порою нужнее, чем хлеб). А во всём остальном почти монашеский аскетизм. Например, одежду время от времени «подают» знакомые – то, что им уже не нужно, не будут носить. Есть ещё распродажи, есть рынки, где торговцы с восточной внешностью предлагают сапоги-«дутыши», дешёвое бельё. И тяжёлая моя работа не даёт того, что насущно – возможности купить книг, отправиться в путешествие, выбрать в магазине платье лишь потому, что оно понравилось…

Ещё пара лет – я и этого не захочу. Многое приходит в жизнь слишком поздно, когда уже все внутри перегорело, когда ты и радоваться-то толком не можешь. Наверное, с точки зрения высших сил – так лучше. Где-то я читала, что к пребыванию в этой жизни нужно относиться как к экскурсии по музею: если ты страстно возжелаешь какой-нибудь из экспонатов – неважно, хоть духовный, хоть материальный – карма немедленно щёлкнет тебя по носу. Будет только хуже. Оставайся бесстрастной, леший его дери…

И, наконец, в куче почтового спама мелькнуло письмо от Оли Кругловой. Когда-то мы вместе учились в школе. Я после выпускного уехала, поступила в институт и назад уже не возвращалась. А Оля так и живёт в нашем маленьком городе, трудится в аду адском – на почте, с её длинными озлобленными очередями. От Оли изредка приходят вести о бывших одноклассниках.

Я открыла письмо, прочла пару строк и уронила руки.

«Даша, — писала Оля, — Я не хотела тебя пугать, но Махач вышел на свободу. Я не помню, сколько ему дали в последний раз, но, по моему убеждению, его нужно было оставить за решеткой на веки вечные, а ещё лучше казнить. Почему я тебе пишу – его ждали у нас в городе. Мать ждала – ему же некуда возвращаться, кроме как к ней. Вот счастье иметь такого сына! Но к ней он не приехал, и где он сейчас — никто не знает. Ты помнишь, чем кончилось его последнее освобождение. Будь осторожна на всякий случай, тебе следует быть особенно осторожной из всех нас. И пиши хотя бы время от времени, как у тебя дела».

Я встаю, какое-то время стою у окна, то заплетая, то расплетая кончик косы. Потом подхожу к шкафчику, снова достаю бутылку и наливаю себе уже полстакана.

Я пока не знаю, говорить ли Лиле ту новость, которую я узнала. С одной стороны — возможно, ещё нет никакого повода. Ровно никакого. Я помню, как сначала была потрясена, как и все мои одноклассники, тем, что сделал после выпускного Серёжка Махачёв. Но потом с легкомыслием юности, как-то забыла, перешагнула через это. Впереди был институт, пять лет увлекательной студенческой жизни.

Но то, что случилось дальше… И когда я пью коньяк, зубы у меня постукивают о стакан.

Глава 2

Школа у нас была самая посредственная. Почти все ребята учились тут с первого класса, потому что жили поблизости. Никто в здравом уме, я уверена, не стал бы сюда переводиться и ездить издалека. Смысла не было.

Школе исполнилось сорок лет, и вряд ли, даже если бы кто-то решился на ремонт, она сильно преобразилась. Тёмные коридоры, узкие лестницы, тесные раздевалки… Никакого профильного обучения, современных кружков. Не было у нас ни учителей, влюблённых в свой предмет, ни педагогов по призванию, которые превратили бы класс в большую семью. Мы перетерпливали уроки свирепой математички Маргариты Фёдоровны, скучали на истории, слушая картавую речь Валёндры – Валентины Ивановны, рассказывающей о каком-нибудь народном движении, старались сбежать с физкультуры, и пересидеть ненавистные «лыжи» где-нибудь в кафетерии – за чашкой горячего кофе и пирожным.

Ничего особенного, всё как у всех. Бывало и хуже. Например, определённо хуже приходилось тем, кто ходил в музыкалку. В моё время туда старались отдать поголовно всех девочек и большинство мальчиков из приличных семей. И начинались, если можно так сказать, красивые, «элитные» хлопоты, о которых родители подчёркнуто громко рассказывали на работе, покачивая головами. Нужно достать хороший инструмент. Концертное платье. Оплатить дополнительные занятия (потому что отпрыски, угодившие на отделение фортепиано или скрипки как кур во щи, способностями обычно не блистали). И пять лет, а то и больше, наши бедолаги, наскоро пообедав, подхватывали папочку с нотами и отправлялись на вторую каторгу – уже до позднего вечера. Но хоть перед сном за книжку-то можно? Телек посмотреть? Как же, сейчас! А уроки – обычные и музыкальные? Улетали дни, месяцы, годы — как в прорву. Насколько я знаю, ни один из моих одноклассников не то, что карьеры на этом не сделал, но даже не попробовал хотя бы провалиться на приёме в музучилище.

У Серёжки Махачёва близких друзей не водилось никогда, даже в первом классе, когда малыши ещё наивные и доверчивые. Родители шарахались от такого знакомства и тянули прочь своих чад. Серёжка был из «неблагополучной семьи». Его родила семнадцатилетняя девчонка, которую и матерью то назвать трудно. Ей хотелось быть взрослой, но сразу же оказалось, что сидеть с младенцем в маленькой квартире – тоска смертная. Она дотерпела до восемнадцатилетия и сбежала. Много позже, окольными путями выяснилось, что в Москву.

Не знаю, кем раньше работал Махачёвский отец, но когда Серёжка пошёл в школу, тот уже был дальнобойщиком. Это значило для сына – почти всегда – полную свободу. Болтайся во дворесколько душе угодно — хоть всю ночь. Что хочешь ешь – суп себе свари, или забей на обед и объешься мороженым.

Отец пытался «заботиться», оставлял сыну деньги, привозил ему из столицы или других больших городов хорошие шмотки, но не в коня корм. Серёжке всегда было по фигу, что надеть, хоть фирменную куртку, хоть заскорузлый от грязи свитер. Каждый раз, когда ему пора было стричься, наша классная Эмма Ефимовна напоминала об этом. День, два. Неделю. И, в конце концов, конвоировала Махача в парикмахерскую, потому что иначе ей самой нагорело бы от директора.

О том, как учился Серёжка, можно не пояснять. Сначала его тянули из жалости, «входили в положение» ребёнка, который остался сиротой при живых родителях. Всё изменилось в старших классах, когда Махачёв связался с какой-то компанией, полу или уже полностью бандитов. Он стал приходить в школу, словно из милости, пару раз в неделю. Сидел на последней парте, иронически улыбался, будто не учиться пришёл, а отсиживал нудный и глупый спектакль. Если ему всё очень надоедало, он мог исчезнуть после второго или третьего урока.

Вопрос о том, что с Махачёвым делать дальше, остро встал после девятого класса. Конечно, все учителя, во главе с директором, только и мечтали о том, чтобы спровадить его куда-нибудь – хоть в техникум, хоть в училище. Но городок наш был слишком маленьким, в нём не было ничего, кроме детских садиков и школ. Вариантов оставалось два. Или уезжать в областной центр, или идти работать.

В школу тогда – редкийслучай – отец Махача, долго убеждал директора, завуча и классную, что у его сына единственный шанс остаться человеком – это задержаться здесь. Устроится на чёрную работу (а кем его ещё возьмут?) — сопьётся. Уедет – вообще обандитится вчистую. Тут он, отец, всё-таки будет за ним хоть как-то присматривать. Даже выпорет, если что… Да что там! Отец обещал пороть Махачёва при необходимости хоть каждый день, если его переведут в десятый.

— Что же вы раньше-то не лупцевали? — с горечью сказала наша Эмма Ефимовна, предвидя ещё два года мучений.

Махачёва в десятыйвзяли. Но что с ним делать дальше? Чтобы он не опозорил школу на весь город и хоть как-то сдал выпускные экзамены, нужен был репетитор. Кто? Где его взять? Отец только руками разводил. Учителя отказывались наотрез, и пеняли Эмме, что проект её «Этот отщепенец и аттестат» — провальный.

Тогда Эмма Ефимовна решила обратиться к старшеклассникам. Но опять же – кто решится? Парни боялись Махача как огня. О том, что в драке его победить невозможно, уже ходили легенды.

И только чудом удалось замять тот кошмарный случай, когда они сцепились с парнем из класса «б», и Махачёв разукрасил его по полной программе. Конечно, самой серьёзной травмой была сломанная рука, но больше всего ребят, которые навещали этого Павлика в больнице, впечатлило его покрытое кровоподтёками лицо.

Хорошо, что Павлик был сыном матери-одиночки, любительницы выпить. Сдувать с него пылинки было некому. Он не только не думал писать заявление в милицию, но стыдился того, что Махачёв его так отделал. Мечтал Павлик только об одном – чтобы синяки поскорее сошли, и всё забылось.

И тогда как кандидатура возникла я. Эта мысль возникла у Эммы неожиданно, но всё больше ей нравилась.

Я была почти отличницей, за исключением четвёрки по физкультуре. Физрук меня искренне презирал: на канате я болталась как мешок с дерьмом – по его определению, во время бега сходила с дистанции, держась рукой за печень, а кувырок назад и тем более подъём на мостик считала задачами для каскадёров. Но раз по остальным предметам в дневнике у меня стояли пятёрки, Классная упросила физрука пойти навстречу и не портить мне дневник.

Эмма соображала: если она оставит нас позаниматься после уроков на час-другой в классе, то Махачёв несбежит, а мне не будет ничего угрожать – в школе ученики, учителя, даже охранник. Всегда кто-то есть. И, наконец, это ж ненадолго — на пару месяцев. Эмма Ефимовна повторяла, как заклинание: «Нам бы слабенькую тройку по русскому и дохленькую по математике. Только, чтобы через экзамены переполз. Только это – и больше ничего». Кроме того, она верила, что меня Махачёв всё-таки бить не будет». Есть же для него что-то святое. Поднять руку на беззащитную девочку…

Да-да, я была робкой и совершенно беззащитной девочкой с длинной светлой косой. Классика жанра. И одета так, что учителя умилялись. Белый верх, тёмный низ. Учителя не знали, что это не от скромности моей, а от нищеты. У нас дома было полно девочек – четыре сестры, и каждая прекрасно понимала, что родители выкладываются, стараясь нас хотя бы накормить досыта.

И мы старались не показывать разочарования: донашивали друг за другом обувь, и подчеркнуто радовались, когда знакомые мамы или папы отдавали нам вещи, из которых их дети уже выросли.

Так что в школе я не могла влиться в компанию девчонок — стильных, одетых в дорогие модные шмотки. Девочек необходимо хорошо одевать, потому что мальчики обращают внимание только на хорошо одетых девочек. Так однажды сказала председательница родительского комитета моей маме. Мол, у девчонок вся дальнейшая жизнь будет зависеть от удачного замужества, так что сейчас надо постараться и вкладываться.

Но вкладываться было не из чего. Родители наши, а сейчас, спустя годы, могу сказать, что и все мы – их дочери — не обладали и не обладаем даже подобием коммерческой жилки, довольствуемся только зарплатой.

Так что вот такая девочка я была. Тёмная юбка, которая немножко болталась на тощей мне, глухой свитерок-водолазка и светлая коса.

И стали вы с Махачёвым оставаться каждый день на час-два в опустевшем классе. Часто задерживалась с нами и Эмма Ефимовна, сидела у себя за столом, проверяла тетради.

Я сразу поняла, что дотянуть Махачёва до образа хилого троечника будет ой, как трудно, слишком всё запущено. В первый же день я попросила его написать маленькое сочинение «Образ Катерины в «Грозе». Махачёв посмотрел на меня насмешливо, и что-то было в его взгляде такое… Если бы мы встретились в подворотне, я решила, что он хочет отобрать у меня кошелёк.

Через двадцать минут Махачёв сдал работу. Я остолбенела уже от ее внешнего вида. Знаете тетрадки в одну линейку? Так вот, текст свой Махачёв написал огромными буквами – от строчки до строчки. Первоклассник такими каракулями не напишет. Но главное – смысл. Махачёв писал, что Катерина куда-то там бросилась, вроде бы в речку, потому что она дура. Надо было найти себе нормального мужика и уехать с ним в Москву. Там зарплаты хорошие, и зажили бы они на все сто, даже на бухло бы хватало. Такой вот вольный пересказ текста, если не считать, как сейчас говорят, сто тысяч пятьсот орфографических ошибок.

Стало понятно, что начинать с ним надо даже не с нуля, а с глубокого минуса. И по-доброму его опять нужно было отправлять в первый класс – выводить кружочки и палочки, а потом учиться писать нормальные буквы. Читал он, кстати, тоже с запинками.

Я никогда не хотела стать учительницей. Поэтому задача загнали меня в тупик. С чего начать? Мы стали писать в тетради, разлинованной в две линейки, как маленькие. Писали простейшие диктанты: началась зима, падает снег, дети катаются на коньках и играют в снежки. Потом проводили работу над ошибками. Попутно я читала Махачёву Пушкина: «Зима, крестьянин, торжествуя», «Мороз и солнце, день чудесный». Выручало одно: он не был тупым, а просто катастрофически запущенным. То, что мы проходили, он запоминал быстро, и после работы над ошибками — писал слова уже правильно.

Я не питала иллюзий, что он прочтёт романы и стихи, которые положено изучать по школьной программе. Поэтому я занималась пересказом. Даже пересказом пересказа. Чтобы Махачёв понял, что «дуб» — это была не кликуха Андрея Болконского в дворянской среде, а вовсе даже его рассуждения.

Сама я не просто любила книги, я жила ими, и мне было больно, так отчаянно больно их коцать, сводя к страничке-другой краткого пересказа! Но времени у нас оказалось катастрофически мало — выпускной класс. К тому же с Махачёвым всегда что-нибудь случалось – он мог ввязаться в драку, загулять, пропасть на неделю-две…. И тогда всё летело к чертям, потому что эти две недели он проводил явно не в санатории, а в лучшем случае бухал с друзьями-приятелями. Вернувшись в школу, он тяжело тряс головой и пытался вспомнить, кто такой Обломов. Вспоминал-таки: «А, это тот, кто на диване жопой дырку протер…» Эмма Ефимовна только головой качала, не отрываясь от тетрадей.

С математикой было ещё хуже. У Махачёва не укладывалось в голове – за каким хреном нужно учиться четырем действием арифметики, если даже в самой отстойном телефоне имеется калькулятор, и на кой… человеку нужна алгебра? Кто её выдумал? Только мучить детей на уроках... Он лично никогда не слышал, чтобы алгебра потребовалась в реальной жизни. Я уставала приводить ему доводы.

В конце концов, я не выдержала и заорала:

— Получишь аттестат, и звиздуй на все четыре стороны! Можешь им хоть пивные бутылки потом открывать! Или прямо сейчас звиздуй!

Он вскинул ладони:

— О кей, о кей! Я всё понял….

Боялась ли его? Сначала нет, потом да….

Хотя, по логике вещей, это он должен бы чувствовать себя обязанным мне за эти занятия…. Но что-то исходило от него такое… Мне казалось, что согласившись оставаться со мной после уроков, он будто делал одолжение, и я всё больше и больше попадала от него в зависимость. Долг рос – за то, что он тратил на меня своё время, росли и проценты.

Он сидел в кожаной куртке, которую не снимал с осени до весны – и на улице в ней ходил, и в школе. От него пахло табаком и каким-то спиртным – водкой, что ли? Не знаю, папа с мамой не употребляли ничего крепче шампанского на праздники.

У Махачёва начали появляться тройки за контрольные. Постепенно их становилось всё больше.Его отца всё реже вызывали в школу. Потом случилось такое, что Махачёв-старший пришёл, и в опустевшем классе, в присутствии Эммы Ефимовны попытался сунуть мне конверт с деньгами.

— Я ж понимаю…что ты вроде как бесплатно, но сейчас никто ничего, только за деньги…. Да я не верил, что Серёге моему хоть какой-то репетитор поможет…а сейчас вишь… дневник то приличный… с тройками. Я его сейчас и не луплю, почти…

У нас с Эммой Ефимовной одновременно отвалились челюсти. Мы и не подозревали, что Махачёва, который при желании мог свернуть шею любому из наших старшеклассников, отец до сих пор лупцует дома ремнём.

От денег я отказалась решительно, хотя увидела в приоткрывшемся конверте пачечку купюр. А мне так нужны были сапоги, и тёплая куртка на зиму, вместо пальто, которое нам кто-то как всегда «подал», будто милостыню бедным, и которое было велико мне минимум на три размера. Но проклятая «антикоммерческая жилка» заставляла меня засунуть руки за спину и трясти головой.

— Не портите мне девочку, — укоризненно сказала Эмма Ефимовна, — Она от чистого сердца… Мы, когда были комсомольцами, тоже всегда брали отстающих на буксир.

Отец Махачёва медленно опустил руку с конвертом:

— Ну, ты тогда говори… если что-то тебе надо будет, не стесняйся. Может, погрузить чего, перевезти… у меня ж машина.

— Хорошо, — пообещала яи изобразила улыбку.

Не знаю, что тогда пришло в голову Махачёву, а только петля вокруг меня затянулась ещё туже. Может, он вообразил, что я отказалась от денег, потому что влюбилась в него? Во всяком случае, домой я теперь всегда старалась улизнуть со своей подружкой Надькой Шепелевой, чтобы Махачёв не отправился меня провожать. Он напросился проводить пару раз, и я поняла, что боюсь… Как будто рядом со мной идёт даже не пёс… волк… И что ему придет в голову в ближайшие минуты – непонятно.

Экзамены наш класс сдал благополучно. Никого не заставили пересдавать, никто не остался без аттестата. Эмма Ефимовна ходила счастливая, как будто получила большое наследство. Она даже в мечтах не надеялась, что всё закончится так хорошо.

Остался – выпускной бал.

В нашей семье я была старшей из сестёр, и варианта, чтобы я надела платье, перешедшее ко мне по наследству, просто не существовало. Маме «подали» очередную вещь – тёмно-красное макси, с оборками из какого-то чёрного газа. Но оно было таким нелепым и выглядело такой дешёвкой, что я расплакалась. Мама поплакала со мной вместе, а потом в магазине «Ткани» купила голубой батист. И мамина сослуживица сшила мне из него нарядное платьице. Это была чуть ли не первая обновка, которую до меня никто не носил. А шло мне это платьице – с ума сойти!

Дома меня наряжали, как новогоднюю ёлку. Новые шуршащиё с матовым отливом колготки, лёгкое, как лепесток платьице, мамины серебряные серёжки, косметика — чуть ли в первый раз в жизни….Сестрёнки ходили вокруг меня — то поправляя оборку, то вдыхая запах духов, то заправляя выбившуюся прядь волос под заколку в виде лилии….

И опять же в первый раз – на вечере я не чувствовала себя ущербной, была не хуже других. Слилась с этой стайкой, воздушных, разом повзрослевших, непривычно нарядных и красивых девчонок. Это упоительное чувство, когда тебе не надо стыдиться своей бедности!

Махачёв на выпускной пришёл тоже. В какой-то несусветной аляповатой футболке, выпущенной поверх брюк. Он не тусовался с мальчишками. Он смотрел на меня. Всё время. Не отрываясь. И мне было очень не по себе от его взгляда.

Мы отсидели торжественную часть. Получили аттестаты. Выслушали песню от Олечки Кругловой, и Степы Савельева «Когда уйдём со школьного двора, под звуки нестареющего вальса….» — куда ж без неё? Взгляд Махачёва жёг мне спину. Родители вытирали слезы.

Потом нас позвали на торжественный ужин. Последний раз мы сидели в школьной столовой. Родителей отпустили домой. А нас ещё ждала дискотека и поход через лес, к Волге – встречать рассвет. Всё, как положено.

Я любовалась нашими девчонками. Особенно хороша была Маринка Ермакова – её платье просто сверкало, расшитое серебряными пайетками. Да и что удивляться – родители Маринки были «элитой». Папа – директор завода, мама – главный бухгалтер.

А меня мучили туфли, страшно неудобные, на высоких каблуках-шпильках. Мама долго сомневалась — покупать ли их: «Ну, куда – один раз оденешь и отправишь в чулан, это же пытка — такие носить!» Но мы с продавщицей убедили её, что хоть одни такие туфельки – нарядные и непрактичные – у девушки в гардеробе должны быть обязательно. Однако к концу торжественной части я уже была согласна с мамой на двести процентов. Вроде бы и ходила я всего ничего – до сцены за аттестатом – и назад, а ноги отекли и ныли ужасно. Что же делать? Ведь большая часть вечера ещё впереди. Я решила сбегать в класс, там мы хранили «сменку— сменную обувь, и я свою забрать пока не успела. Переобуться в разношенные шлёпки мне сейчас казалось чистым блаженством. И плевать, кто что скажет!

Со слезами на глазах, держась на перила, я спустилась по лестнице – если ногу подвернёшь, то вместо рассвета в лесу будет тебе рассвет в травматологии. Ещё нужно было миновать длинный коридор – отсюда двери вели в учительскую, в кабинет директора, медпункт, потом свернуть в просторный холл с раздевалками и по лестнице подняться на второй этаж, в наш класс. И каждый шаг – такая боль, ой, мамочки!

Но как только я свернула из коридора в тёмный, практически не освещённый холл, меня схватили железные руки. Сердце ухнуло в пятки, и я бы завизжала на всю школу, если бы в следующий миг не узнала Махачёва.

— Что тебе? — спросила я одними губами.

— Даша, — он сжимал мои плечи так, словно хотел раздавать их.

— Больно же, — тихо заныла я.

То, что это был Махачёв, почти не принесло мне облегчения, я же говорила, что в последнее время до дрожи его боялась.

— Даша, — повторил он, и, не ослабляя хватки, начал меня целовать.

Боже мой! Я уж молчу, что до этого в жизни ни с кем не целовалась. Но впервые начать «лизаться» с Махачевым, к которому я никаких чувств, кроме страха не испытывала, оказалось потрясением вдвойне.

Я уверена была, что даже здесь, в школе, он может сделать всё, что угодно. Например, сунуть мне под рёбра «перо» – как говорилось в фильмах о бандитах, которые в то время косяком показывали по телевизору. Я замерла, сжалась, это был самый жуткий момент в моей жизни. Махачёв, не выпуская меня, одной рукой неловко начал гладить меня по голове:

— Дашенька моя, Даша…

И тут у меня подломилась ступня…я дёрнулась и чудом —до сих пор считаю это чудом — мне удалось высвободиться. Два движения на то, чтобы сбросить туфли, отчаянный рывок — и в дверь, на крыльцо… Я не думала тогда, что будет, если Махачёв вновь схватит меня уже не в школе, а во дворе – там-то вообще никого не дозовёшься на помощь. Школа наша стояла на окраине – за ней шли последние девятиэтажки, а дальше городское кладбище и лес.

Но мне страшно повезло: ещё отъезжали машины родителей. Возле длинной белой легковушки я увидела сверкающую в свете фонарей фигурку Маринки Ермаковой. Я полетела туда, сломя голову.

Маринка в последний раз обещала родителям, что придёт не позже пяти утра.

— И не вздумай остаться спать у кого-нибудь из подружек, — наставлял ее полный лысоватый дядечка, её отец, — Мы с матерью и так будем всю ночь дёргаться, всё ли у тебя благополучно? А если ещё искать – у кого ты изволила заночевать…

Маринка прижала ладонь к груди:

— Чесслово, рассвет встретим, и сразу домой.

— И не перебирай сегодня со спиртным, — говорила мама.

— Да там же один лимонад!

— В жизни не поверю, чтобы на выпускной вечер кто-то не пронёс спиртное. Даже у нас так было…. Дашенька, чего тебе? — заметила меня Маринкина мама.

Меня с первого класса знали, как очень тихую и застенчивую девочку. Но то, что случилось сейчас, не оставляло места для застенчивости.

— Простите, вы не можете отвезти меня домой? — спросила я, — Это вот рядом, на улице Мира, только через двор проехать. Я боюсь идти в темноте.

— А почему ты уходишь так рано? — поразились родители, — И почему босиком? Где твои туфли?

— Ничего страшного, я просто стёрла до крови ноги (это была правда), и туфли оставила у нас в лаборантской, завтра за ними приду… И ещё… у меня очень разболелась голова.

— Так может тебе анальгину дать? — Маринкина мать потянулась к сумке, — обидно же пропускать… Выпускной бывает раз в жизни, и он у вас только начался.

— Нет-нет, — замотала я головой, — Я сейчас дома выпью свои таблетки, полежу полчасика, голова пройдёт, потом надену другие туфли и вернусь. Ничего ещё не кончится. Там только танцы в разгаре будут.

Папа щёлкнул кнопкой, открывавшей заднюю дверь.

— Ну, садись! Покажешь, куда везти…

Я скользнула в машину, как в безопасное убежище, как в рай…. Маринка помахала нам рукой вслед.

Мои родные, конечно, были тоже изумлены, что я возвратилась домой ещё до полуночи. Но я показала им аттестат – самое главное, я его получила. Сказала, что очень устала, экзамены вымотали дальше некуда, сейчас посижу в ванне и лягу спать.

Мама в душе была только рада, что не придётся за меня волноваться, дёргаться всю ночь – когда я вернусь? Всё ли благополучно? Домашние знали, что мальчика у меня нет, поэтому танцы были бы в кругу подруг, и проводить после выпускного меня некому.

Когда я сбросила платье, младшие сестрёнки тут же затеяли драку за право его примерить – они не сомневались, что платье теперь будет общим, как и практически все вещи в нашей семье, исключая, разве что, зубные щётки и трусики.

А я долго-долго сидела в теплой ванне и плакала, что так вышло, не могла никак отойти от пережитого страха. Мне кажется, именно начиная с того вечера — и до сих пор, я всё переживаю очень сильно, мне требуется несколько дней, чтобы отойти от любого пустяка — даже от злобной реплики тролля в интернете.

Потом домашние поили меня чаем, и мне думалось, что сидеть на родной кухне, и пить индийский чай с маминым клубничным вареньем, гораздо лучше любого праздника с чужими, в общем-то, людьми. А какое счастье было лечь потом в свою кровать и надеяться, что во сне всё это забудется!

Обычно я встаю рано, но не было ничего удивительного в том, что в этот раз я заспалась. В девять часов двери в комнату открыла мама. Я хорошо помню этот момент – мама окликнула, я проснулась и посмотрела на круглые настенные часы. Девять уже – ничего себе…

— Даш… тут родители Марины Ермаковой звонят. Спрашивали – не осталась ли она у нас после выпускного? Я сказала, что нет. И теперь они просят к трубке тебя – хотят спросить, может быть, ты знаешь, какие у неё были планы? К кому она собиралась пойти?

Маринка никогда не была моей подругой. Она тусовалась с равными себе девчонками — дочками богатых родителей. Поэтому я взяла трубку в полной растерянности. И услышала нетерпеливый голос Маринкиной матери, в котором звенели слёзы. К кому собиралась Маринка – откуда мне знать? Я стала перечислять фамилии наших одноклассников, и слышала в ответ: «Им звонили..Этим звонили…Нет, у них её не было».

Я же говорю, что обо мне они вспомнили в последнюю очередь. Мама стояла рядом, прижав ладонь ко рту.

— Хорошо, Галина Степановна, если я что-то узнаю, увижу-услышу, я вам сразу позвоню…

Я положила трубку и посмотрела на маму. Она стояла бледная. Родители хорошо знали всех ребят в классе, ведь мы учились вместе с семи лет. И сколько раз зимой первоклассница Маринка подходила после занятий к маме, которая меня встречала — и закидывала голову, показывая, что ей надо помочь застегнуть непослушную верхнюю пуговицу на пальто.

— Как хорошо, что ты вчера пришла рано — выдохнула мама, — Слава Богу!

Весь день мы провели в тревоге. Мама настаивала, чтобы я «пораскинула умом» и вспомнила – может, у Маринки водились ещё какие-нибудь подруги – вне школы? Я честно пыталась «раскинуть», но ничего вспомнить не могла. Мне звонили и другие, теперь уже бывшие одноклассники – сообщить новость, что Маринка пропала, и мы пытались придумать что-то вместе. Но никакой гипотезы выстроить не получалось.

На выпускной вечер действительно пронесли тайком и вино и водку, и последнее, что могли вспомнить наши ребята точно — что Маринка пошла с ними через лес к Волге. А вот видел ли её кто-то на берегу – тут мнения расходились. Вроде бы видели…Но быть уверенным никто не мог..

Поискового отряда «Лиза Аллерт» тогда не было, но искать — под давлением родителей — Маринку стали сразу. Милиция отрабатывала контакты, только ничего путного у неё не вышло.

…Маринку нашли на пятый день, неподалеку от городского кладбища, заваленную ветками валежника. Обнаружили её грибники, отправившиеся в лес за сморчками, Меж веток валежника что-то блестело. Они остановились – нагнуться, присмотреться… Серебряные пайетки на платье.

Она была задушена и потом изнасилована. Она всегда была самой маленькой в классе — на физкультуре в шеренге стояла последней. У неё были рыжеватые, пышные коротко постриженные волосы и голубые глаза. Она была на редкость разумной, приветливой, уверенной в себе…

На её похороны мы пришли почти всем классом. Бывшим классом. Только поверить в смерть той, которая вчера ещё сдавала с нами экзамены — было невозможно. Я вспоминала, как была на похоронах своей прабабушки. Ей было почти девяносто. Она лежала в гробу такая сухонькая, цвет кожи восковой, лицо какое-то глубоко мёртвое… Её душа была уже далеко, в нездешних селениях, шагала по иным дорогам, держа в руках восковую свечу, которую ей здесь вставили в руки.

А Маринка лежала совсем живая. Как будто это был спектакль, и она играла кого-то вроде «Панночки» в «Вие». Лёгкая косыночка на рыжих волосах. Блестящая, как её выпускное платье. И поэтому не знаю, как для всех, но для меня ужасной была мысль, что Маринку – на первый взгляд просто спящую – вот уже сегодня, совсем скоро – сожгут в печи крематория. Девчонки наши плакали взахлёб, конечно…А мать Маринки, в глубоком трауре, выглядела совсем уже не той моложавой, красивой женщиной, которая сидела рядом со мной в машине, Она была — чёрная. Я впервые поняла, какое точное это определение «почернела от горя».

Тогда же мы узнали, что преступник уже задержан – и что это Махачёв. Эмма Ефимовна наша ещё трепыхалась, что этого не может быть, что он не мог, что, наверное, на мальчика кто-то пытается свалить свою вину. Но я-то поверила сразу, я-то знала.

Нас всех – и учителей, и бывших одноклассников допрашивали – замечали ли мы что-то, враждовали ли они – Махачёв и Маринка? Может, причиной всего неразделённая любовь? Но Махачёв был настолько колючим, криминальным, замкнутым, что дружить с «первой леди» класса, он, конечно, не мог. Родители Маринки никогда бы этого не допустили. И сама Маринка проходила мимо Махачёва, как мимо пустого места. И чтобы она ему нравилась – этого тоже никто не замечал.

Следствие стало склоняться к мысли «барышня и хулиган» — мол, Махачёва все школьные годы третировали, не допускали в коллектив, унижали (ага, попробовал бы кто-нибудь его унизить, мало бы не показалось), и вот он на выпускном не выдержал, выпил и сорвался, и отомстил той, которую считал самой недоступной, «сливками общества».

Позже я поняла, что эта версия оказалась бы хорошей для меня. Но, на беду ребята прямо указали, что Махачёв, если и выделял кого-то из всех остальных одноклассников, то только меня. Со мной он занимался дополнительно, после уроков, со мной снисходил до разговора. А тут ещё всплыло — Маринкины родители не могли этого забыть – как я выбежала к ним, в школьный двор в самый разгар вечера, босиком, растрёпанная, и попросила увезти меня скорее.

Мне бы, дуре, молчать, и настаивать на своем. Мол, ничего не знаю, голова разболелась, затошнило. Но неопытная со следствием, с допросами, я решила, что всё выплывет наружу — так или иначе, и тогда будет только хуже, что я скрывала… И я рассказала следователю всё.

Как все эти годы я боялась Махачёва, как старалась реже оставаться с ним наедине, какой пыткой для меня были занятия с ним. И как в полутёмном холле он захватил меня в тиски своих железных рук – чудом вырвалась.

После этого следствие утвердилось в другом мотиве, который грубо можно выразить так – одна не дала, сорвался на другой. И, естественно, для родителей Маринки я стала врагом № 2. После Махачёва. Они винили себя за отсутствие интуиции, предвидения – если бы тогда они посадили в машину не только меня, но и дочь, которая стояла рядом – такая веселая, такая живая…не дрогнуло материнское сердце… Но ведь я скрыла правду, не рассказала им, почему убегаю, солгала про головную боль. Должна была умереть я, а не Маринка!

Я боялась встретить Ермаковых в городе, страшилась даже случайно пересечься с ними на улице. Тем более, и городок у нас такой маленький. Я знала, что многие заняли сторону Маринкиных родителей. И в душе я не могла чувствовать себя полностью невиновной, хотя меньше всего хотела, чтобы от рук Махачёва пострадал кто-то ещё. Я солгала… Это очень трудно — жить, зная, что есть люди, которые думают: «Лучше бы ты умерла в муках!» Находились даже те, которые говорили – мол, Дашины бы родители выжили. Случись что с Дашкой — у них ещё три дочки остались бы. А Маринка была единственной — поздний, вымоленный ребёнок. Как теперь жить её отцу и матери?

Один был мне выход – уезжать скорее из города в областной центр, поступать в институт. И я, уже одной ногой ступившая в неизвестную новую жизнь – возможно, голодную и неустроенную, я жалела своих родителей и сестёр за то, что еще предстоит им услышать. Их могла утешать тогда только мысль, что они не потеряли меня.

Отец Махачёва после того, как сыну огласили приговор – десять лет – уехал тоже. Боялся видно, что Маринкины родители кого-то наймут, чтобы расправились с ним. Ведь это он вырастил такого сына. Надо было не деньги зарабатывать, мотаясь по дальним рейсам, а сидеть дома – воспитывать и приглядывать. Тогда бы, может, не упустил сына.

Глава 3

Я поступила винститут культуры, на библиотечное отделение. Конкурс прошла легко. Практичные выпускники считали, что у этой профессии нет будущего (год от года всё больше книг оказывалось на помойке – кому они нужны, если есть электронные читалки и бессчетное количество электронных же книг) так что юноши и девушки несли свои аттестаты в другие, более «востребованные временем» вузы.

…Домой я ездила реже, чем другие девчонки, соседки по общежитию. И деньги экономила, иопять-таки боялась увидеть в родном городе кого-нибудь из тех, кто мог меня жестоко попрекнуть в глаза – вот, осталась в живых, а она за тебя…

Денег у меня и правда было немного, но старалась вносить дополнительную лепту в скудное наше общежитское хозяйство по другому. Со стипендии мы скидывались на продукты. Девчонки потом привозили из дома что-нибудь дополнительно –копчёное сало, домашние заготовки, пироги, котлеты, нажаренные заботливыми мамами на неделю.

Я же брала сумку и отправлялась по магазинам, стараясь купить на общие деньги еду подешевле, я же чаще других и готовила. Научившись в многодетной семье варить суп буквально из топора, я на нашей полулегальной плитке, что стояла в комнате, умудрялась сварганить и первое и второе. Девчонки постепенно перестали шляться по кафе и пельменным – дорого, и у тебя, Даша, вкуснее. И у нас каждый вечер собирались в комнате компании, устраивались веселые посиделки. И пусть к вечеру таяли все запасы, но кто мешал пожарить на той же сковородке гренки, заварить чай, и засиживаться допоздна за разговорами, за пенями под гитару.

Столько событий сменили друг друга за эти годы: лекции и семинары, экзамены и практика, студенческие вечера и студвёсны, ночные посиделки, дискотеки в холле, долги прогулки по магазинам – хотя бы посмотреть на тот платочек, на те духи – если купить их не на что…Я все больше отдалялась от дома, воспоминания , прежде такие острые, стали постепенно стираться.

Закончили мы институт в начале девяностых. Сейчас мне кажется, что родители даже не хотели, чтобы я вернулась – понимали, что в маленьком городе память у жителей долгая. Да и работать у нас там было особенно негде. Хотя библиотеки и не были хлебным местом в ту пору, но все-таки считались местом тёплым – в смысле, сидишь в тепле, и работа чистая. Поэтому за свои места все держались, и чаще всего трудились династиями – на место матери, уходящей на пенсию, приходила ее дочь и так далее.

Впрочем, я бы так и так не вернулась, потому что вышла замуж. Муж был моим ровесником, только заканчивал не библиотечный, а истфак университета. В последние годы учёбы мы с ним дружили – сразу после учебы ехали на трамвае куда-нибудь блукать по городу, в теплую погоду просто гуляли, в холодную – шли в кино. Володькины родители были куда более состоятельными чем мои, и он мог позвать меня в кафе и заказать мороженое с шоколадом и орехами и только что тогда вошедшую в обиход «фанту». Мне это казалось райским угощением.

Да и поговорить нам с ним было о чем, мы оба любили читать, мы ждали от того неспокойного времени обновления, и любые лишения не казались нам тогда значительными. Ведь всё наладится… ведь будем ещё и в театры ходить, и книги перестанут быть дефицитом, и путешествовать когда-нибудь будем по разным странам. А не как сейчас. В фойе вывешивали объявление, что есть мол, пара путёвок в одну и соцстран, но только для юношей и причём обязательно, чтобы юноши эти были коммунистами. Маразм, да и только.

Путешествовать…. Да, Володька сейчас и путешествует, вот только не знаю где…Мы прожили с ним двенадцать лет, очень трудных для страны лет.. Нам в библиотеке задерживали зарплату чуть ли не полгода. В виде премии могли дать талон на плащ – иди в «Русь» и купи себе. Полгорода щеголяло в этих жёлтых с коричневым, завезённых к нам плащах.

Володька сначала работал в школе. На него там накинулись – мужчина-учитель, молодой, симпатичный, надо же…Но педагогический коллектив раздражал тот факт, что Володька был женат, а дети откровенно «стебались» над историей, которая спешно пересматривала свои взгляды на все основные события советского периода. Как Володька не пытался завоевать авторитет – ничего у него не выходило. Тихий, вежливый, робкий даже…

В итоге он слёг с астеническим синдромом и глубокой депрессией, и мне пришлось стать у руля нашего семейного кораблика и хоть как лавировать между бытовыми неурядицами, порой больно задевая за дно.

Употребляя – свято, по часам, как Отче наш, антидепрессанты, Володька делался все более странным. Сначала он начал говорить, что ему снятся вещие сны — я дура, в ту пору еще поддакивала – мол, отоспишься, успокоишься, вес опять наберешь, и все будет хорошо. Но потом, посмотрев один из таких вещих снов, Володька проснулся в полной уверенности, что в прошлой жизни он был буддистским монахом. Он был потрясен этим открытием и пребывал в уверенности, что вот тогда, в монашестве, у него все было хорошо, а значит, он должен вернуться к буддизму опять.

Он перестал есть «все живое» — то есть мясо, рыбу…

— Володька, — говорила я ему, — Ну у них там хоть бананы-апельсины растут. Попробуй зимой в России, на зарплату библиотекаря питаться свежими фруктами и овощами. Я тебе только лук с постным маслом и чёрный хлеб могу предложить, вот и всё…

И всё-таки, я бы, наверное, никогда не подала на развод если бы к первой Володькиной странности не прибавилась вторая. Он стал путешествовать – причём, мама не горюй. То отправляется чуть ли не автостопом на другой конец страны, потому что у какого-то дядьки там прямо в квартире обосновался буддистский монастырь, а сам дядька является очень просвещённым духовным учителем. А то навострит лыжи куда-нибудь в Индию или Китай –тоже автостопом, тоже к учителям, тоже хрен-знает-куда. А мне в это время нужно решать насущные вопросы, как то – чем платить за квартиру? И что есть, если зарплату даже не обещают, когда дадут. А муж, когда явится через несколько месяцев – даже незаметно, чтобы он соскучился по мне… Весь такой просветленный-просветленный, думает о свеем. Жует оладьи из овсяных хлопьев с бульонным кубиком, и мертво засыпает, только упав на диван, даже не раздевшись.

Мне было очень обидно, что я- образно говоря- поддерживаю огонь в пещере и жарю мною же добытого мамонта, а муж даже не задумывается о том, какой ценой мне это все дается, даже не делает вид, что хоть сколько-то дорога ему. Вот тогда я и подала на развод.

Мы разменяли нашу однокомнатную на две комнаты в коммуналке, и Володька тут же съехался к родителям, которые готовы были ждать его из Индии и жарить мамонта и надеяться – и так на протяжении всей жизни, сколько им осталось. А я оказалась в этой самой коммуналке, и Лиля вздохнула с облегчением, потому что я не посягала на ее кошек, как прежняя соседка.

И за всем этим вдруг как ожог весть – Махачев отсидел срок, вернее его немного досрочно освободили, но он даже до дома не доехал – по дороге изнасиловал и убил молодую девушку, и тоже с особой жестокостью Тело спрятал в заброшенном гараже, где еготот же вечер нашли бомжи. Это был ужас, но это было и облегчение. Потому что Махач получил новый срок, на этот раз больший. И значит, не надо было его бояться, потому что он опять в тюрьме, а потом и в лагере. Кроме того, это как-то косвенно меня обеляло перед земляками. Мол, эта жестокость была его сутью, ему было все равно на кого накинуться, пусть на первую встречную. Он убивал бы всё равно, даже если бы я ему не отказала.

Но теперь он освободился снова, и теперь уже никто не знал точно, где он. Он мог быть поблизости, на расстоянии вытянутой руки. И это было жутко. А я, судя по всему, была его первой любовью, отправной точкой, с которой начался его путь, отмеченный кровавыми следами.

Конечно, в тот момент у меня в душе было много вопросов. Знают ли мои родные об этом? Они должны знать, даже если им ничего не угрожает. Что сейчас в мыслях у Махача? Может, столько лет тюрьмы сделали его совсем больным на голову, и он вызывает сейчас не страх, а только брезгливую жалость? Помнит ли он меня, или давно уже отпустил в своих мыслях? А если помнит, может ли он узнать где я живу? То будет, если мы встретимся?

За последние годы я посмотрела много прекрасных фильмов, где женщины, оказавшись в сходном положении со мной, отправлялись учиться боевым искусствам или стрельбе и, встретив, нежеланного гостя, едва ли не разделывали его на части. Взять хоть «С меня хватит», где мускулистый негр, в результате тренировок, превращает Дженнифер Лопес в настоящую коммандос. Лопес не на кого надеться, маньяк-муж может не только убить ее, но и забрать к себе маленькую дочку. И она ввязывается в смертельно опасную битву и выходит из нее победительницей. Но все это не для меня.

Даже если брать внешние причины – никто никогда не даст мне в нашей стране в руки боевой пистолет. А если б дал – то со своими близорукостью и астигматизмом я никогда не превращусь в хорошего снайпера. А на то, чтобы уверенно овладеть боевыми искусствами, уйдут годы.

Но в глубине души я знала истинную причину – я до сих пор помнила со всей отчетливостью железную силу рук, сжавших меня и свой парализующий страх. И годы спустя страх этот не стал меньше, не отпустил. Он был как клеймо на душе – навсегда. То есть, если суждено нам будет встретиться, я опять выступлю в роли жертвы, загипнотизированной удавом.

Остается только дрожать и верить, что за столько лет, мой образ стерся из его памяти… Может, он даже и не вспомнит обо мне.

Глава 4

— Даша! — раздался голос от двери, — Чмушка к тебе не забежал случайно?

Это была Марфа, Лилина дочка, еще одна пассажирка нашего «вдовьего парохода», как можно было назвать нашу коммуналку.

Марфе было под тридцать. Отчаянно некрасивая, напоминающая актрису Инну Чурикову в молодости, но без того обаяния, которое придает истинный талант, Марфа была старой девой.

Сколько я ее знала – а знала я ее с возраста девочки-подростка – это всегда было воплощенное самопожертвование. Она никогда не просила у матери новых вещей, зная, что их просто неоткуда взять. Она всегда готова была возиться с этими бесчисленными котами и кошками – лечить, убирать, кормить. В ту пору, когда все девочки расцветают и – прошу прощения за параллель в этом случае – вылизывают себя как кошечки – Марфа с готовностью махнула на себя рукой, отдавая все свободные минуты , чтобы помогать тем, кому в этот момент нужна была ее помощь.

Я привыкла видеть ее зимой в войлочных сапожках, ненакрашенную, с каким-то нелепым беретом с помпончиком на голове, с тяжелыми сумками в руках, - счастье-то какое, дешевые куриные спинки выбросили для кошек в магазине.

Работала Марфа в какой-то «статистике», и Бог весть в чём там заключались ее обязанности. И мать, и я – и, кажется все – воспринимали ее как женщину без возраста, То она полы моет, то допоздна вылизывает кухню, в крайнем случае, забившись в уголок дивана, утонув под тушками разлегшихся мурлыкающих кошек, читает книгу.

— Чмушка…— повторила Марфа, — Не забежал? Я его кормить хотела.

— Подожди, — в глазах у меня плыло, то ли от близорукости, то ли от коньяка, — Дай приглядеться. Его же еще увидеть надо…

Это была правда. Чёрный котенок без единого белого пятнышка удивительно органично сливался с окружающими предметами, даже с тенями, которые отбрасывала мебель. Надо было еще приглядеться, еще различить блеск глаз…

— Вот он, — Марфа присела, нырнула рукой под стул, выцепила котенка, — Видишь, я ему типа ошейничка сделала, все легче будет заметить.

На шее у Чмушки болтался ярко-синий резиновый браслетик с надписью «За нами – Россия!» Я даже знала, где Марфе его дали. На фестивале патриотической песни такие браслетики раздавали зрителям на входе. Марфа любила чувствительные песни, фильмы. Легко могла расплакаться,…

— Вроде большой он ему, но не падает. Пошли, горе мое, сейчас молока тебе налью, пакетик открою

— Стой, — я схватила Марфу за тонкое запястье, — Посиди со мной пять минут. Я сейчас разолью коньяк, что остался. И закусим вон бутербродами с колбасой… докторской.

— Нам же на работу, — испугалась Марфа.

— Что тут пить! — я невольно процитировала любимый фильм, подняв наполовину полную бутылку, — У меня еще жвачка есть… крутая… мятная… Зажуем…

Марфа редко кому моглаотказать, тем более нам, своим домашним. Она присела на краешек стула. И еще она прекрасно знала, что не разливала бы я сейчас армянский коньяк, не будь на то веской причины.

— Что случилось? — спросила она.

— А, — я попробовала махнуть рукой, и тут мне в голову пришла мысль, которая никогда бы не посетила меня, будь я трезвой, — Марфа, а что если я заведу собаку? Вы с мамой не погоните меня отсюда?

— Да нет… ты что… растерялась Мафа, — Хоть верблюда заводи. Ты наших кошек вон уже сколько лет терпишь…

— Нет, Марфа, ты не поняла, — Я большую собаку заведу. Серьезную, обученную…

— Так мама говорит, что она никогда в жизни не видела, чтобы собака и кошка не могли бы ужиться в одном доме. Ну помедитируют наи самые пугливые кошаки пару дней за холодильником, потом подружатся. Но с чего это ты вдруг?

Милая девочка, она не представляла себе, что в случае чего, у меня, кажется, не будет другой надежды, кроме как на большую грозную овчарку. Или типа того.

— Ладно, Марфа, это еще не точно. Посмотрим.

— Ты говори, раз начала… Ты все равно какая-то не такая сегодня…

Я смотрела на нее и раздумывала – надо ли им с Лилей это пока знать? Если что – они обе такие беззащитные…Я расскажу, обязательно расскажу, когда немного сживусь с этой мыслью, когда чуть отпустит страх, когда в голове прояснится, и я прикину, что делать дальше.

Марфа подавились коньяком, закашлялась и схватила чашку с моих холодным кофе – запить. Я сунула ей бутерброд – с толстым куском докторской колбасы, а потом жвачку.

Не знаю, как у нее в статистике, но у нас в доме престарелых… Я серьёзно. Наши городские библиотеки без конца оптимизировали, да и вообще посещаемость падает. Библиотека наша была на окраине города, и в основном, к нам ходили пенсионеры и пенсионерки которые читали любовные романы, мемуары героев войны, брали подшивки роман газеты и даже криминальное чтиво, дивясь, что вокруг на самом деле столько бандитов развелось. И еще школьники ходили, которым на урок литературы было велено принести ту или иную книгу с собой.

А потом нашу библиотеку оптимизировали, фонд передали более крупному филиалу центральной библиотеки. А на освободившейся площади разместили центр «Семья». Я осталась в прямом смысле слова на улице». Хорошо было моей коллеге – она уже успела выйти на пенсию. Относительно хорошо, конечно, потому что пенсия у нее была маленькая. Ну хоть с голоду не помрет. А я?

И тут подвернулось это место. В городе открыли частный дом престарелых, и меня позвали туда – сначала тоже библиотекарем. Я всегда считала, что дом престарелых – это что-то ужасное, типа плохой больницы, куда сдают одиноких стариков или тех бабушек и дедушек, которые своим близким не нужны. И если в нашем районе не нужна библиотека, то зачем она в одном отдельно взятом доме престарелых?

Но все оказалось не так. Новый дом престарелых разместился в красивом старинном двухэтажном здании. Это было нечто среднее между пансионатом, детским садом и больницей. Сад тут, кстати, тоже был. Когда я толкнула калитку в первый раз, то в глаза бросились резные деревянные фигуры, стоявшие в траве. Вот медведь с бочонком меда в лапах, вот журавли…. Назывался этот дом «Золотая осень».

Простите за сравнение, но такой уже немолодой человек как я помнит общественные туалеты. Дырки в полу, вонь, ободранные стены…. А когда впервые стали появляться платные туалеты – мы глазам своим не верили – все чистенько, ароматизаторы разные, салфетки, бумага, сушилка для рук, зеркала…

И тут я ходила и удивлялась – пандусы, ковровые дорожки, музыкальные зал, где и пианино, и музыкальный центр, и круглый этот шар с блестками, который может устроить «снегопад». И столовая, больше похожая на кафе, пузатые румяные пирожки с картошкой… А борщ как пахнет…

И библиотека тут тоже была, можете не сомневаться. Просторная угловая комната, стеллажи с книгами, зимний сад – можно читать, сидя под деревом гибискуса или под пальмой. Диванчики всякие. Светло, солнца сколько! Книг не очень-то много, но все такие, что их будут читать. Ничего сложного, высокохудожественного. Яркие домики – от Агаты Кристи до Дарьи Донцовой, от Лидии Чарской до Юлии Шиловой…И в зарплате я тоже выиграла несколько тысяч.

Казалось бы – лафа… Можно каждой старушке и старичку, что ко мне заглядывали, подобрать литературу не торопясь, что-то посоветовать. Я даже читала бабушкам вслух – тем, которые плохо видели.

Но жизнь продиктовала свое. В наш дом престарелых попадали, конечно, не нищие старики. Плата за проживание и обслуживаиие была довольно высокой. Тут или северная пенсия нужна или богатые родственники. Но старики оставались стариками, какой дом престарелых ни будь.

И если вначале, когда я пришла, все штатные места были укомплектованы, и люди всё пришли сюда трудиться приличные, то потом се изменилось. Народ стал увольняться, и пустые места надо было заполнять. Особенно острая нужда была в санитарках. Доходило уж до того, что в церквях вешали объявления – требуется и так далее. И все равно рабочих рук стало отчаянно не хватать.

Нет, то есть при желании нашлись бы какие-нибудь пьющие тетки, которые день за днем десяткам немощных стариков меняли бы памперсы и мыли – миль пардон – обкаканные попы… Но нюанс заключался в том, что этот дом престарелых был платным – и родственники бы не потерпели, чтобы их близких обмывала какая-нибудь матерящаяся Дуська. Все должно быть вежливо, с улыбкой, интеллигентно.

И, в конце концов, мне сказали, что библиотека – это не так важно, она может работать пару часов пару раз в неделю, чтобы все желающие могли переменить книжки. А все остальное время нужно делать то, в чём остро нуждаются старики. Кормить с ложки, перестилать кровати, подавать и уносить судна, обрабатывать пролежни, стричь ногти, и менять памперсы, да…

Обо всём этом наша директор Инесса Васильевна говорила со мной с глазу на глаз.

— Я вам и зарплату прибавлю, — пообещали она, — За совмещение. А найдем подходящих людей – уйдете в свою библиотеку обратно. Вы же понимаете - дело нужное, даже благородное. Все мы такие будем, старость никого не минует. И дай Бог, чтобы нас…

И понеслась душа в рай. Так что теперь я на словах библиотекарь в элитном доме престарелых, по факту — санитарка там же. Я все понимаю относительно важности, нужности и даже благородства такой работы, а также относительно старости, которая ждет все нас. Но разные нюансы, о которых далее… Поэтому и необходима мне с утра рюмка коньяка, поднятая рука - отмашка, и извечно русское: «хуйсним!» . А сегодня необходимы вдвойне.