Шут. Книга I: Патрик

Часть первая. Конец лета

1

«Худо мне… – подумал Шут, пытаясь поднять тяжелую голову, – ох, худо…»

На том месте, где только что лежала его щека, примятая подушка оказалась такой горячей, что впору бежать за лекарем, благо их при дворе хватало. Но бегать-то Шут как раз и не мог: он уже третий день почти не вставал с постели. Вокруг потемневшей от старости дубовой кровати, укрытой под складками балдахина, повсюду валялись сопливые тряпки да корки от апельсинов, которыми Шут пытался отогнать простуду.

В сумеречном утреннем свете, едва проникающем через полузадернутые портьеры, его лицо больше походило на маску для карнавала чудищ, который так любит городская ребятня. Эта пугающая маска отражалась в большом зеркале напротив, когда Шут пытался привстать и ослабевшими руками хватался за бутыль с вином. В последний раз у него не хватило сил поставить ее на столик у изголовья, и, кое-как закрытая, она закатилась под кровать.

Под одеялом было жарко, а без него – холодно: спасаясь от озноба, Шут натянул липкую, уже насквозь мокрую простыню. Небрежно накрывшая его грудь, она то поднималась, то опадала в такт неровному дыханию. Случись какой-нибудь из фрейлин оказаться в этой комнате, она наверняка бы трагично заявила, что глядеть на господина Патрика без слез невозможно. Однако в его покои девицы никогда не ходили, потому и плакать над ним было некому.

Впрочем, Шут, которому едва сравнялось два десятка лет, помирать вовсе не собирался. Вот только простыни с каждым часом становились все горячей, и все трудней было поднимать налитые жаром веки, не говоря уже о том, чтобы попытаться встать. А сигнальная веревочка для слуг оборвалась еще вчера, когда он попробовал ее дернуть.

Услышав робкий стук, Шут, словно со дна омута, медленно выплыл в реальность.

– Войдите… – Он не был уверен, что этот хрип можно расслышать, однако крепкая дубовая дверь медленно со скрипом отворилась.

«Служанка, наверное», – подумал Шут, но повел себя так, точно к нему в гости пожаловал долгожданный друг. Сделав вид, будто злой недуг – лишь часть какой-то новой роли, он отнял тяжелую голову от подушки и нашел в себе силы улыбнуться. И даже приветливо помахал вялой ладошкой девчонке, которая действительно оказалась служанкой – худенькой, невзрачной и испуганной.

Напрасные усилия.

Девушка, одетая, как и все горничные, в скромное серое платье с белым передником, смотрела на него загнанной мышью и, похоже, готова была выскочить обратно за дверь в любой миг. Едва взглянув на ее личико, обрамленное рюшами чепца, Шут догадался, что по своей воле она никогда бы не зашла к нему в комнату. Вероятно, таково было поручение старшей горничной, которая, несмотря на все его протесты, периодически пыталась бороться с беспорядком в этих покоях.

«Вот она, твоя репутация», – подумал Шут, когда служаночка боком скользнула в дальний от кровати угол и суетливо стала сгребать в корзинку все то, что, по ее мнению, подлежало выбросу. Бутылки из-под вина, огрызки, корки… По мере приближения к источнику беспорядка движения девушки становились все более неловкими и все чаще она роняла сопливые тряпицы мимо корзинки. Девчонка в первый раз оказалась в этой странной комнате, где полумрак таил разные непонятные предметы и было совсем мало подобающей господам мебели – лишь высокая кровать под тяжелым багровым балдахином, громоздкий платяной шкаф, сундук да пошарпанный стол с парой кресел из разных наборов. Ни вам парчовых драпировок и дорогих ковров, ни изысканных украшений вроде ваз и шкатулок. Ни единого предмета, указывающего на то, что спальня принадлежит человеку, отмеченному милостью короля. Шуту, с малых лет привыкшему жить в аскетических условиях, здесь было вполне комфортно. А вот служанке, судя по всему, нет: она господские покои привыкла видеть совсем иными – без разбросанных по полу деревянных колец, бутафорских игрушек и прочего реквизита для выступлений. И, уж конечно, без высокой перекладины, свисающей с потолка на веревках в самом центре комнаты. Зато напротив кровати имелось большое зеркало, какое не у всякой знатной дамы сыщется, а подле него – богатейший набор красок для лица. Это самое зеркало, видимое из любого угла комнаты и совершенно необходимое Шуту для работы, теперь весьма правдиво являло малоприятную действительность – его собственную физиономию. Неудивительно, что служанка испугалась странного господина с растрепанными волосами и лихорадочным блеском в глазах.

Да еще эта его дурная слава безжалостного похитителя сердец…

Шуту и в самом деле было худо. Совсем худо. А от взгляда на скованную нелепыми страхами служанку ему становилось еще и грустно. Девчонка вполне могла бы понять, что после нескольких дней борьбы с простудой у господина уже не осталось сил на такие фокусы, как соблазнение невинных девиц. Он даже пошутить сейчас толком не сумел бы – ужасно болело горло. Но горничная об этом не догадывалась: исходящая от нее тревога была почти осязаема.

Дурочка. Наслушалась о нем страшилок от других служанок.

Шут понял, что никакого общения не получится, и уже хотел сказать девчонке, чтоб позвала лекаря, но голова вдруг пошла кругом, и он устало откинулся обратно на подушки, закрыв глаза. Едва слышная мышиная возня горничной осталась где-то за гранью полудремы: Шут вспомнил вдруг, как годы назад так же валялся полудохлый... Только не в постели, а в грязном хлеву – немытый, оборванный, голодный. Тихо умирал от лихорадки. Кто его вытащил тогда? Почему оставил вонючего бродяжку под дворцовыми воротами?

Едва ли ему суждено узнать это хоть когда-нибудь.

Вскоре Шуту опять стало жарко. Он выпростал из-под одеяла руку и, свесив ее с высокой кровати, попытался нащупать бутыль с вином. Пальцы слепо шарили в пустоте. Шорох стих.

– Да где же ты?! – Шут отбросил одеяло и перегнулся через край постели. Бутылки не было. Зато была покрасневшая от смущения девица, которая столбом застыла посреди комнаты при виде чужой наготы. Он уж и забыл про нее.

Не сумев найти бутыль, Шут выругался тихо – громко уже не мог: горло огнем горело, а темные пятна окончательно заволокли весь мир. Даже сил залезть обратно не осталось.

«Да и демоны с ним, с вином, кроватью и этой скромницей… – подумал он, сползая на пол. Старого вытертого ковра отчего-то не оказалось на месте, видать, служанка уже свернула его, чтобы снести во двор для выколачивания. Но прикосновение каменных плит показалось жаркому телу даже приятным. – Зато здесь прохладнее…»

Шут улыбнулся и провалился в забытье.

– Экий же ты, братец, дурень…

На сей раз служанка была пожилая, сильная, что лошадь, и начисто лишенная предрассудков. Матушка Нелла почти без натуги подняла и так-то не очень большого, а тут и вовсе отощавшего Шута с кресла, где тот, очнувшись, себя обнаружил, и в два шага перенесла на чистую перестеленную кровать. Он окончательно пришел в сознание, когда ощутил под головой теплую ладонь, а у губ – деревянную чашу с лечебным отваром. Не первую, судя по горьковатому привкусу трав, что стоял во рту. Шут со стоном сел и попытался самостоятельно ухватить пиалу. Служанка пресекла это:

– Сиди уж… – Она крепко держала чашу, пока та не опустела.

Шут хорошо знал эту женщину: она состояла при дворе давно и, дослужившись до помощницы старшей горничной, могла уже не возиться с тряпками.

Вновь откинувшись на подушки, Шут на миг прикрыл глаза – голова все еще была тяжелой. Тем не менее он сразу заметил, что комната убрана и проветрена, ночная ваза вымыта и больше не смердит, а его самого укутали в теплый плед.

«Теперь весь двор будет думать, что господин Патрик не только с виду хилый, но и на самом деле таков», – с огорчением подумал Шут. Он с тоской представил себе ехидный смех родовитых девиц Солнечного Чертога и сразу (сказалась многолетняя привычка) начал придумывать достойные ответы.

– Давай-ка поешь теперь, – спустя какое-то время матушка Нелла вновь возникла перед ним, прервав этот безрадостный внутренний диалог. От пышнотелой женщины вкусно пахло чем-то очень домашним. Она поставила на столик у изголовья поднос с простой доброй едой и села на край постели, аккуратно расправив на коленях белый передник. – Иль тебя и кормить теперь с ложечки надо?

– Не надо...

Пряча глаза от неловкости, Шут осторожно сел. Жар спал, и, хотя в горле все еще скребло, боль тоже почти ушла. Матушка смотрела на него с доброй усмешкой и, казалось, действительно была готова выхаживать, как младенца. В ее простом круглом лице без труда читались все пережитые горести и печали, однако окруженные сетью морщин глаза остались ясными, точно годы их вовсе не коснулись.

«Наверное, она и со своими внуками так же возится», – подумал Шут с благодарностью. Сам он давно не знал домашней ласки и всегда с каким-то особенным волнением принимал чужую заботу.

– Спасибо… – вздохнул еле слышно и спрятался за привычной ширмой улыбки: – Вы спасли мне жизнь, прекрасная дама!

– Ишь ты, уже паясничает! – служанка хрипловато рассмеялась, и смех этот лучше слов отразил радость от того, что непутевый королевский шут больше не валяется обморочный на голом полу. – А не больно много у тебя друзей, я погляжу, –- обронила вдруг она.

Да уж… за четыре дня никто не хватился.

Шут, конечно, притворился, что его это мало волнует, но на самом деле, в часы болезни не раз задавался вопросом, отчего все сложилось именно так. Отчего ни шутки, ни улыбки не принесли ему то, в чем нуждаются и король, и распоследняя уличная нищенка… Так что в ответ на матушкину реплику Шут лишь вздохнул и пожал плечами, удерживая на лице слегка подувядшую улыбку.

– Кто захочет дружить с дураком?

Служанка подала ему ломоть хлеба и хмыкнула:

– Нет, парень, шибко у тебя глаза умны для дурачка. А глупость вся – оттого только, что подсказать некому, как жить надо.

Шут развел руками: дескать, согласен. Он уже вполне пришел в себя и с удовольствием выпил полную чашку густого бульона, а затем расправился с сыром и хлебом. Все дни до этого его рацион составляли только апельсины с яблоками да легкое ягодное вино, которое, как и везде, являлось во дворце основным напитком. Приятно было снова ощутить вкус настоящей еды. Пугающая слабость отступила, и посуда, хвала богам, уже не норовила выпасть из пальцев.

Когда он закончил трапезу, служанка собрала все чашки на поднос и, сочтя свой долг выполненным, устремилась к двери. На самом пороге она обернулась и, подбоченясь, строго сказала:

– Утром проверю, как ты тут.

И, пряча улыбку, скрылась за дверью.

Шут снова остался один.

Так почему-то вышло, что близких друзей при дворе у него не завелось. Кроме короля, конечно. Но король – он все-таки король. Не ему, дураку, ровня. К тому же Руальд Третий частенько покидал Солнечный Чертог, и тогда его любимец оказывался предоставлен самому себе, точно вольный ветер.

2

Пару месяцев назад король вновь отбыл из Золотой: на сей раз с дипломатическим визитом к тайкурскому правителю – таргалу Хадо.

Шут без него привычно скучал. Еще до болезни в один из пасмурных тоскливых дней он забрался на ступеньки трона и, нацепив на голову соломенную корону, сидел подле монаршего кресла немым напоминанием о королевской власти.

– Что, господин Патрик, грустите без любимого хозяина? – нарушил тишину язвительный голос. Обернувшись, Шут увидел графа Майру. Один из приближенных Руальдова брата, принца Тодрика, граф заглянул в зал, выгуливая парочку фрейлин.

– Грущу, господин Майра… – Шут выпрямился, с высоты пяти ступенек скорбно посмотрела на графа и его спутниц. А потом, зазвенев бубенцами, неожиданно прыгнул и по-кошачьи приземлился прямо у ног оторопевшего вельможи: – Не все ж, как вы и принц, радуются его отсутствию! – Неожиданно встав, он ловко надел потешную корону на графскую лысину. – О! А вам идет! Даже больше, чем Его Высочеству! Так и передайте ему!

Отскочив в сторону, Шут рассыпался в реверансах и звонко продекламировал сочиненное экспромтом:

Наш принц, конечно, будет рад,

Когда опять уедет брат.

Но радость принцам не к лицу –

Вместо себя он шлет овцу!

Златорогий баран украшал фамильный герб Майры… Граф побледнел и потянулся к ножнам. Королевского шута по большей части предпочитали считать блаженным дураком, на слова которого грех обижаться (и тем более наказывать за них). Но иногда он ходил по краю. Майре едва хватало выдержки вспомнить, что перед ними всего лишь паяц. Какой с него, полоумного, спрос?

После того, как Шут пару раз предугадал грядущие события, придворные даже наделили его даром пророчества – известно ведь, что безумцы частенько «говорят с богами». Однако язык у Шута был отнюдь не благочестивым и подчас оказывался куда более пугающим оружием, нежели отточенная сталь, которой так любили помахать все эти господа рыцари и бароны.

– Допрыгаешься, Патрик! – прошипел граф, делая вид, что не замечает, как нервно прыснули в кулачки обе его дамы. – Однажды твоя пустая башка украсит Небесную стену! – Он сорвал с головы корону и, скомкав, бросил под ноги Шуту. Желваки на лице у Майры ходили ходуном, когда он круто развернулся и вышел вон. Эхо его шагов гулко разнеслось по анфиладам комнат, уходящих от тронного зала вглубь дворца.

Одна из фрейлин немедленно поспешила за графом – утешать. А вторая поддела туфелькой остатки головного убора и бросила на Шута заинтересованный взгляд. Она не так давно попала ко двору, имела хорошее покровительство и могла не бояться гнева Майры. По какой-то причине Шут показался ей интересней прежнего собеседника.

Господин Патрик всегда нравился дамам, хотя они и не могли толком понять, как вести себя с ним и чего ожидать от чудака с бубенцами. Но чудак был молод и вполне мил на их погляд, хотя вовсе не походил на тех широкоплечих героев, что обычно воспеваются в балладах. Его вечные загадки и дерзости на грани дозволенного не могли оставить дворцовых прелестниц равнодушными. Впрочем, ни одна из них не воспринимала господина Патрика всерьез. Поиграть, повеселиться – это сколько угодно. Потом шептаться по углам, какой он забавный и какие восхитительно неприличные у него шутки! Шут доподлинно знал, что среди девиц ходили красочные слухи о его якобы распутстве. Но, по правде сказать, ни одна из них не могла похвалиться, будто почивала в постели у королевского любимчика. Когда в рассказах дело доходило до главного момента, дамы закатывали глаза и начинали нести невероятную чушь. Бредовые эти рассказы цеплялись один за другой, множились, обретая все новые и новые детали. Никто не пытался найти концов правды, и Шута это устраивало. Сомнительный образ покорителя сердец давал ему ряд ценных преимуществ, особенно по части сбора информации.

– А что, господин Патрик, вы и впрямь так радеете за короля? – невинно спросила фрейлина, когда шаги графа затихли.

«Еще одна авантюристка», – с грустью подумал Шут, глядя в соблазняюще-откровенные зеленые глаза.

Он ответил девице одной из тех улыбок, которые в свое время долго оттачивал перед зеркалом, – лукавой усмешкой сердцееда, уверенного в своей неотразимой притягательности.

Придворным дамам более всего нравилось, когда он вел себя именно так, хотя в действительности Шута мало влекли любовные забавы. Все эти баронессы, графини и маркизы казались одинаковыми: если не пустоголовыми, то, наоборот, слишком расчетливыми. Их привлекала только внешняя необычность Шута да еще его приближенность к королю. Для того чтобы окончательно убедиться в этом, ему понадобилось почти два года. Два года пустых надежд найти родственную душу во дворце.

– Да разве ж вам это интересно? – продолжая улыбаться, он наклонился подобрать обломки короны. – Давайте лучше познакомимся! Мое имя вы уже знаете…

– А меня зовут Дана Кригом, – она подставила руку для лобызания. Касаясь губами бархатистой кожи, пахнущей духами, Шут уже думал, как бы поудачней убраться восвояси, но тут боковая дверь открылась и в зал шагнула королева Элея ее собственной величественной персоной.

Она, как всегда, была безупречна: золотисто-каштановые волосы, украшенные драгоценными камнями, диадемой лежали вокруг головы, небольшую высокую грудь плотно облегал лиф темно-вишневого платья, весь в белоснежных кружевах.

– Развлекаешься, Пат, – взгляд королевы по обыкновению при виде Шута исполнился легкого небрежения и холодка. – Кина уже передал тебе мое поручение? – Шут отрицательно качнул головой. – К нам прибыл барон Дарм с дочерьми. К обеду ты должен быть в трапезной. Только обойдись, пожалуйста, без пошлых шуток. Я буду тебе признательна, если ты ограничишься своими немыми сценками и не будешь распускать язык.

Не дожидаясь его ответа, Элея покинула тронный зал через главный вход.

Королева Шуту нравилась, хотя сама она относилась к любимцу супруга без особой симпатии. Мало кто знал, что внешне такая хладнокровная и сдержанная Элея была сильно обижена на господина Патрика: виду Ее Величество не подавали, а Шут притворялся, что не догадывается.

У нее был сильный характер, у королевы Элеи, но при этом жена Руальда – урожденная принцесса Белых Островов – никогда не проявляла себя ни тираншей, ни дурой. В отличие от большинства женщин династии Крылатых, что вот уже четыре столетия подряд правила Закатным Краем. Даже интриг Элея не поощряла – к величайшему неудовольствию своих фрейлин, больших любительниц плести сети из слухов и тайных козней, направленных в основном друг на друга.

– Простите, леди Дана. Я вынужден покинуть вас. – Шут изобразил на лице великое сожаление, достал у фрейлины из-за ушка соломенную розочку и, с поклоном вручив ей этот выкуп за свободу, колесом выкатился вслед за королевой.

Да… он мало с кем по-настоящему был близок при дворе. Веселил всех, а о серьезном заговаривал редко. И в глубине души оставался тем же застенчивым мальчишкой, каким впервые появился в Солнечном Чертоге. Просто научился прятать свою робость за дерзостью и пьянящей бравадой.

На самом деле Шут вовсе не любил этих фокусов с дамами: он ничего к ним не чувствовал, просто знал, что так нужно. Но об этом едва ли догадывался даже Руальд, который знал своего странного любимца лучше, чем кто-либо во дворце. Даже королю Шут, остерегаясь, не открывался до конца. А уж с другими-то и подавно менял маски одну за другой. Благо у него их было много. Особенно господин Патрик любил изобразить идиота: отвесить нижнюю губу, собрать глаза в кучу и не мигая глядеть сквозь собеседника. Этот прием безотказно действовал почти на всех вельмож, которые слишком кичились своей важностью – уже через несколько мгновений они начинали захлебываться собственным потоком брани, требуя «сделать нормальное лицо и изъясняться, как положено воспитанным людям!».

Шут воспитанным не был. Отродясь. И, даже проведя во дворце без малого пять лет, он не научился премудростям этикета.

Не захотел.

3

В дверь громко постучали.

– Прошу! – крикнул Шут, но охрипшее горло его подвело: он надолго закашлялся и, расстроенный, пониже сполз с подушек под одеяло. Было отвратно думать, что его застанут таким хворым. И что это будет даже не прислуга – ни одна служанка не отважится так решительно и настойчиво заявлять о своем приходе.

Вошла королева.

Высокая, стройная, в медовых глазах отразился солнечный свет.

«Какая же она красивая!» – подумал Шут мимолетно и утер нос краем тряпицы.

Скрестив руки на груди, Элея рассматривала его, точно насекомое в коробочке. Неприятное и даже не интересное, но нужное для дела. Платье на ней было – как окутанный сумраком жемчуг: такого удивительного оттенка, что не сразу и назовешь. Туманное платье ледяной королевы. Оно удивительно подчеркивало нежное сияние светлой кожи.

– Я вижу, господин придворный шут сегодня не в состоянии развлекать почетное собрание, – в холодном голосе Элеи не прозвучало ни намека на сочувствие. Да кто бы сомневался.

Он лишь вздохнул. Сипеть в ответ дерзости желания не было.

– Изволь принять лекаря, – сухо произнесла королева. – Я велю послать его сюда.

И вышла прочь, не потрудившись закрыть за собой дверь, только платье прошелестело... В открытый проем немедленно ворвался холодный поток воздуха, сбросив со стола и разметав по полу бумажные листы. Шут немного полежал, собираясь с силами, а потом, завернувшись в тонкое летнее одеяло, выполз из кровати, чтобы захлопнуть дверь. И надо ж было так случиться, что именно в этот момент на пороге возник тихий, сушеного вида лекарь с кучей свертков в руках. Внезапное появление сердитого Шута если уж не напугало его, то точно застало врасплох: от неожиданности старик отпрянул с тихим возгласом и едва не упал, наступив на свой длинный халат. Небольшие кожаные мешочки рассыпались по полу.

Шуту стало стыдно. Очень. Плотнее запахнув одеяло, он нагнулся и стал помогать целителю собирать кульки. Даже пробормотал что-то вроде «извините, не хотел…».

Лекарь этот, в отличие от других, пользовавших еще Руальдова отца, был человеком новым при дворе. Господина Патрика он почти не знал, так как пренебрегал шумными сборищами, где тот развлекал публику. Подле короля тоже не отирался. Шут и видел-то его всего пару раз издали. Внешность у старика была самая заурядная: чуть вытянутое лицо с прямым плосковатым носом и узким подбородком, заплетенные в косицу седые волосы, неизменный длиннополый халат, перевязанный вместо пояса традиционным шарфом целителя – темно-зеленой шелковой лентой, расшитой орнаментом из растений. Единственное, что запомнилось Шуту из тех мимолетных встреч, – это неожиданная легкость движений лекаря. Как будто тот не порошки смешивал всю свою жизнь, а практиковал танцевальное искусство. Вот и теперь старик собирал оброненное даже проворней Шута, который, впрочем, не мог в эти дни похвастаться ни ловкостью, ни быстротой реакции.

«Хорошее начало знакомства», – подумал он мрачно, нагибаясь за очередным свертком.

Однако лекарь уже вполне оправился после неожиданной встречи. Заполучив назад последний мешочек, он с головы до пят окинул Шута цепким взглядом и выразительно вздохнул:

– Ступайте, в постель, любезный, зря вы ее покинули.

– Закрывать надо за собой, – буркнул Шут, пряча смущение за показным недовольством, но покорно вернулся в кровать. Его опять начинало знобить, а перед глазами поплыли уже привычные темные пятна.

Целитель сел рядом. Осторожно взял в руки холодную влажную ладонь Шута и с неожиданной силой передавил у запястья. Что-то слушал, застыв лицом и прикрыв глаза, двигал пальцами по голубым Шутовым жилам. Затем пристально изучил оба глаза и заглянул в рот.

– Штаны тоже снять? – не удержавшись, съязвил Шут.

– Если вам без них удобнее, – парировал лекарь с усмешкой.

– Ну… коли вы пропишете мне немного любви! – глупости подобного рода давно рождались у Шута сами собой, без малейших усилий. Он лукаво прищурился. Темные пятна рассеялись, и обычное дурашливое настроение понемногу возвращалось.

– Полагаю, для этого вам не обязателен мой рецепт, – молвил старик таким тоном, что Шуту стало стыдно за свой распущенный язык.

Лекарь выбрал из кульков три лишь ему приметных и оставил их на столике при кровати.

– Из каждого – по одной пилюле раз в день. Эти – с утра, как проснетесь, эти – после обеда, эти – перед сном. Да постарайтесь, чтобы всегда в одно время.

– Где же видано, чтобы такие, как я, ели и спали по часам? – Шута и впрямь позабавили слова лекаря. Но старик веселья не поддержал.

– А это, уважаемый, уже ваша забота. Да только я вам вот что скажу: болезнь сия имеет корни глубже, чем может показаться на первый взгляд. Ваше тело ослаблено, но хуже того – душа истощена. Без должного лечения вы, конечно, оправитесь от этой простуды, да только вскоре заболеете вновь. И уже серьезней. Так что поступайте, как знаете. Можете выкинуть эти горошины в окно и идти развлекать почетное собрание, где королева очень желала бы вас видеть.

Лекарь говорил спокойно, однако Шут хорошо уловил суровые нотки в его голосе. И чутье подсказало ему, что лучше не перечить. Поэтому он вздохнул, выразительно пожал плечами и весело продекламировал:

Ну, в одно – так в одно. Погляжу заодно, Как работают чудо-пилюли, Если только меня не надули!

– Да, – вздохнул целитель, – стишки у вас хорошо получаются… Талантами боги не обидели. Еще бы благоразумия вложили… Не спутайте, какое лекарство когда принимать, – с этими словами придворный врачеватель встал и хотел уже откланяться, но вдруг добавил: – И вот еще что, господин шут. Велите слугам впредь убирать в вашей комнате почаще. От грязи здоровья не прибавится. Мы с вами все-таки не в Шерми живем.

Шут не стал ломать голову над вопросом, откуда, несмотря на чистоту после недавней уборки, лекарю стало известно про его обычный беспорядок. Следовать совету старика он тоже не собирался, потому что терпеть не мог, когда в его покоях появлялись посторонние.

Впрочем, после болезни к нему пару раз ненавязчиво заглядывала лично матушка Нелла. Как и обещала, она проверила все ли в порядке с чудаковатым господином, и ему это было приятно… Шут безропотно разрешил ей вымыть окна в спальне и отдать пропыленный балдахин прачкам. В благодарность за заботу он потихоньку подложил доброй матушке пару серебряных «всадников». Засунуть монеты в карман ее передника было делом несложным для человека, который в свое время выживал тем, что воровал худо лежащее с прилавков и зарабатывал фокусами. А нынче жалование Шут получал золотом, поэтому вполне мог позволить себе такую щедрость.

Личных горничных у Шута не имелось. Во-первых, он не особенно любил отдавать распоряжения, да и не испытывал большой нужды в чьей-либо помощи. Сам мог сходить на кухню за едой или отдать грязные рубашки прачкам, беспорядок же ему не мешал. А во-вторых, хоть и именуемый «господином», на ступенях дворцовой иерархии Шут и сам был ненамного выше прислуги. Нет, разумеется, ему стоило лишь заикнуться – и в тот же день любимчику короля назначили бы личного лакея. Но он понимал, как нелепо это будет смотреться со стороны.

Прежнее здоровье к Шуту вернулось быстро, и пилюли он перестал пить сразу, как почувствовал, что может снова пройтись колесом и покинуть свои покои через окно. Совесть мучила его недолго: в конце концов, этих горьких шариков с резким запахом трав стало на треть меньше.

«Шут я или девица? – смеялся он над собой. – Не хватало еще, и правда, зависеть от каких-то пилюлек!»

Довольно и того, что он почти неделю пытался следовать строгому распорядку дня. Это оказалось слишком утомительно.

4

Первое, на что решился Шут, выбравшись, наконец, из постели и из простуды, был поход к дворцовой портнихе.

Чопорная, длинная и худая как палка, эта особа наводила трепет на всех своих клиентов. Но меньше их от этого не становилось. Мадам Сирень, за глаза называемая просто Госпожой Иголкой, умела создавать шедевры. Ее наряды стройнили толстых, подтягивали низкорослых, оттеняли лучшее в каждом заказчике. Подобно Шуту, Госпожа Иголка была незнатного рода, но во дворце к ней относились с большим уважением: как-никак этой женщине было доверено одевать самого короля. Разумеется, все придворные дамы выстраивались в очередь к ней на пошив. И, несмотря на целую грядку учениц и помощниц, мадам Сирень всегда была занята на много недель вперед.

Но Шут обслуживался вне очереди. Как особа, причисленная к королевскому кругу.

Он тоже побаивался Госпожи Иголки, ибо прозвище свое она получила не столько за пропорции тела, сколько за вздорный нрав и острый язык. Каждый раз их встречи превращались в опасный словесный поединок, в котором Шуту не всегда удавалось остаться победителем. Направляясь к ее мастерской, он перебирал в голове их прежние стычки и гадал, на чем может проколоться в этот раз. Но мадам Сирень встретила его почти ласково. Едва только Шут заглянул в швейную мастерскую, она приветливо кивнула ему и поманила длинным костлявым пальцем.

– Заходите, заходите, господин шут. Чего изволите? – портниха улыбнулась ему, но выглядела она усталой, а в голосе ее не было даже намека на привычное ехидство.

– Да ведь вы знаете не хуже меня, – Шут сделал умоляющее лицо, выразительное, как у голодной собаки, и распахнул края дублета. – Через три дня – осень…

Вообще-то у него был целый шкаф нарядов, но придворному паяцу положено выглядеть не красавчиком в кружевах, а забавным дураком. Так что дорогие платья, раз уж им положено иметься у приличного господина, висели себе за дубовыми дверцами, а Шут, как правило, щеголял в живописно-ярких костюмах с бубенцами. Не лишенных, впрочем, изящества и красоты. Очередной наряд Госпожа Иголка шила ему почти к каждому новому сезону. Таков был их негласный уговор.

Мадам Сирень взяла его за локти и довольно бесцеремонно подвинула ближе к окну.

– Ты похудел, дружок.

– Немного, – улыбнулся он. – Скоро наверстаю, так что шейте, как обычно.

Шут был невысокого роста, из тех, про кого говорят «тонкая кость». Он часто ловил на себе пренебрежительные взгляды других мужчин и оттого казался себе малопривлекательным. Но зато его тело – стройное, ловкое и гибкое – позволило ему стать отличным акробатом. К тому же, несмотря на внешнюю хрупкость, он был намного сильнее, чем обычно думалось окружающим: летая над перекладиной и разгуливая на руках, трудно не обрести в мышцах железную крепость. Однако сила эта не бросалась в глаза, в отличие от невысокого роста…

Портниха пристально смотрела на Шута, будто хотела постичь что-то невидимое глазу. Так было всегда, когда он приходил на примерку. По дворцу гуляли слухи, будто Госпожа Иголка – колдунья. Вранье наверняка. Но странная она была – не поспоришь. Эта женщина всегда требовала личного присутствия клиента при заказе, даже если знала его мерки наизусть.

Наконец она сделала для себя какие-то выводы и позвала:

- Арна! Будь добра, принеси мне ткань господина Бужо и тот красный отрез, – портниха задумалась на миг, – и еще немного золотого шелка… да… на вставки… там как раз остался нужный кусочек. Впрочем… сама найду.

Она ушла вслед за помощницей, оставив Шута наедине со своим выводком скромных трудолюбивых девиц. Портнихи слаженно работали, не обращая внимания на гостя. Шут заскучал. Его взгляд скользил по комнате… По широким окнам, подоконники которых были завалены тканями, и рабочим столам рукодельниц, пестрым от лоскутков и катушек с нитками… По деревянным моделям, чьи суставы можно было сгибать, как у живого человека, и полкам с готовыми заказами…

Шут вздрогнул, когда в ноги ему ткнулся пушистый широколобый кот. Дымчато-серый, с умными зелеными глазами – он был одним из множества кошек, привечаемых в Чертоге и призванных сокращать поголовье грызунов. Впрочем, этот откормленный баловень портних едва ли гонялся за крысами, которых во дворце всегда водилось в достатке. Шут наклонился и, улыбнувшись коту, ласково почесал его возле уха. Тот заурчал и еще настойчивей принялся ластиться к Шутовым ногам, щедро осыпая свою длинную шерсть на темные штаны гостя.

– Попрошайничаешь, Бархат? – Шут быстро распрямился, когда мадам Сирень возникла рядом. А портниха подняла кота под брюхо и бесцеремонно выставила на карниз за окно. – Поди лучше погуляй, бесстыжая морда.

Ткань неизвестного господина Бужо оказалась темно-песочного цвета с теплым золотым отливом на свету. Достаточно плотной для осени, немнущейся и крепкой.

Дорогая ткань. С тех пор, как Шут попал во дворец, ему никогда не шили дешевых нарядов.

– Ну вот… Такой костюм оттенит твою кожу и подчеркнет цвет волос. – Госпожа Иголка довольно улыбалась, обернув его куском материи. – Чудо как хорошо! Ты везунчик... Ткань редкая, из Заморья.

Кожа у Шута была светлая, как и у большинства жителей королевства, а непослушные лохматые волосы – того редчайшего оттенка, который в народе называют «солнечное серебро». Они походили на выгоревший к осени ковыль, подсвеченный утренними лучами, и будто испускали едва уловимое сияние, неизменно привлекая внимание зевак. Во всем городе такими волосами больше никто не мог похвалиться, да и в других краях – поди сыщи. Заезжие гости короля всегда дивились, увидев Шута впервые.

Он с волнением посмотрел на портниху:

– А успеете? До конца лета уж рукой подать. – Шуту очень хотелось появиться на балу Первой Осенней Ночи в новом наряде.

Госпожа Иголка фыркнула:

– Ты бы еще позже пришел! – Но, когда Шут трогательно сложил ладошки на груди и сделал свой собачий взгляд еще красноречивей, лишь рукой махнула. – Да не волнуйся. Успеем.

Остаток дня Шут провел в библиотеке.

Он любил это место. Ряды книг, уходящие до самого потолка, цветные витражи, пылинки, парящие в звонкой прохладной тишине. Под высокими сводами любой звук растворялся, подобно капле, упавшей в бескрайнее озеро: шорох страниц, тихие голоса, шаги редких посетителей… Мудрость, накопленная стенами библиотеки, казалась Шуту терпким вином, с годами приобретшим особый изысканный вкус. Обитатели дворца не особенно чтили ее своим вниманием, и это было хорошо. Каждый раз, закрывая за собой дверь в этот чертог знаний, Шут чувствовал, что оставляет за порогом все дрязги, интриги, сальные шутки, жеманные улыбки, всю эту ложь и суету. Он с ногами забирался в большое кресло у высокого стрельчатого окна, откуда была видна входная дверь, и мог сидеть в нем часами, листая пожелтевшие страницы бесценных фолиантов.

Там его и застала королева. Вошла неожиданно, без стука, ведь это была не личная Шутова комната.

– Прохлаждаешься, Пат, – будто ледяные осколки звонко ударились о хрустальное дно тишины.

Патриком его назвали, чтобы звать хоть как-нибудь. Настоящего своего имени Шут никому не сообщал, а прозвище его никто не воспринял всерьез, ибо в Солнечном Чертоге оно обернулось настоящей должностью.

– Ошибаетесь, Ваше Величество. Готовлюсь к празднику, – он улыбнулся ей тепло и искренне, но выражение лица королевы оставалось непроницаемым. Что-то было не так с ней, однако Шут не мог понять, что именно. Ему показалось, Элея бледна, но он не взялся бы сказать наверняка –возможно, виной тому была лишь игра света, искаженного разноцветными стеклами витража.

– Мне известно, как ты готовишься. Отвлекаешь портних от важных заказов. Знаешь ли ты, что весь курятник мадам Сирень сегодня занимается только твоим нарядом?

– Я польщен! – Шут радостно сверкнул глазами.

Вместо ответа королева поджала губы и неожиданно выхватила у него из рук книгу, что Шут держал, когда она вошла.

– «Острословия Марта Коротышки»… – Элея открыла страницу наугад, и глаза ее скользнули по строкам. Шут довольно глядел, как на губах королевы заиграла улыбка, а на щеках – румянец. Наконец она расхохоталась и бросила «Острословия…» обратно. – Патрик, эти шутки ужасны… Если их услышит леди Бусс, ее хватит удар.

Он осторожно отложил в сторону удачно пойманную книгу. Это был один из немногих экземпляров, иллюстрированных в технике живых чернил.

– О, не волнуйтесь, Ваша Светлость. Она их не услышит. Подобные шутки предназначены для других ушей. Да и не думаете же вы, что я украду чужие слова? Это всего лишь один из моих источников вдохновения! – Он лукаво посмотрел на нее, склонив голову набок. На самом деле Шуту вполне хватало собственных мыслей и остроумия, ни в каких дополнительных источниках он не нуждался. Просто уже привык выставлять себя большим дураком, нежели был на самом деле.

– Знаю я, где твое вдохновение… У фрейлин под юбками! – неожиданно резко бросила ему Элея.

Шут опешил. Никогда раньше королеву не трогали его интрижки с придворными девицами. И никогда она не позволяла себе подобных слов. Упрек из ее уст прозвучал как-то особенно обидно и непонятным образом задел за живое. Ответить, однако, Шут не успел: Ее Величество королева Элея покинула библиотеку, громко ударяя пол острыми каблуками. Последний взгляд, который она бросила на Шута, оцарапал его хуже любого кинжала.

Некоторое время он сидел в глубокой задумчивости, пытаясь понять причину столь несправедливого гнева. Ревность отпадала сразу, Шут знал, что королева скорее уйдет в монахини, чем позволит ему взглянуть на нее как на женщину. Может, он обидел кого? Ее близкую подружку? Одну из фрейлин? Да нет… не было такого. Или одна из девиц округлилась животом, и отцовство опять приписали господину Патрику? Но он бы первым узнал. Шут перебрал в уме еще несколько домыслов, и все они показались ему лишенными оснований.

Устав от пустых раздумий, он решил, что лучше будет снова взяться за чтение. Разумеется, не сочинений развратника Марта. Ими он увлекался в том возрасте, когда растительность на лице еще только намечается, а вот прыщей на нем уже хоть отбавляй. Хотя, конечно, в юморе старику не откажешь. Но на данный момент «Острословия…» были лишь ширмой для совсем другого чтения.

Шут извлек из-за спины маленький, но увесистый томик.

«Ловкость рук – все-таки ценное приобретение, надо отдать должное Виртуозу и его урокам».

Он и сам не взялся бы объяснить, отчего спрятал книгу при виде королевы. Просто ему претила мысль, что кто-то увидит его за чтением философских измышлений. Дуракам не положено знать подобные вещи, дураки при дворе должны кривляться и сыпать пошлостями.

Увлекшись особенно интересным замечанием в книге, он запустил пятерню в свои густые волосы, окончательно разлохматив и без того не слишком аккуратную шевелюру. Без шапки, как и без звона бубенцов, было непривычно. Но что поделаешь: новый костюм ему принесут только через пару дней, а прежний пропал безвозвратно.

И шапка вместе с ним…

5

...Летний его наряд был разноцветным, легким и таким удобным, что очень быстро стал как вторая кожа. Сшитый из зеленых, красных и оранжевых лоскутов, из длинных свободно свисающих ленточек, он – вопреки обычному – больше походил на карнавальный костюм, нежели на повседневное платье. Каждый раз, отдавая его прачкам, Шут требовал вернуть одежду в тот же день, во что бы то ни стало. Ничего другого не надевал и в часы стирки щеголял по дворцу, завернувшись в простыню. Дамы хихикали, королева сердито отворачивалась, а Руальд щурил смешливые глаза и говорил, что его любимец «накопил довольно блох, чтобы расстаться со своими колокольчиками на полденька».

И все было хорошо, пока принц Тодрик, младший брат короля, не пожелал взять придворного дурака с собой на охоту. Шут наследника не любил, а травлю и подавно. Но его мнения никто не спрашивал, ибо чувства у них с Тодриком были взаимные... Будь Руальд во дворце, принц не посмел бы командовать дружком короля, но Его Величество уже пару месяцев как отбыл в путешествие по Диким Землям, и Тодрик решил, что может позволить себе такую вольность.

Чистым звонким утром три десятка рыцарей во главе с наследником престола покинули дворец, направляясь к богатым лесным угодьям, которые находились невдалеке от города. Рыцарей сопровождали оруженосцы и дамы, охочие до страстей, а также мрачный Шут. Оскорбленный вольностью принца, он даже не пытался сделать вид, будто ему приятна компания и происходящее. Рыцари пели, пили, хвастались и красовались перед дамами. Тодрик потрясал длинным копьем и бился об заклад, что сразится даже с медведем, коли тот встретится на пути. Один на один, разумеется.

«Ну-ну, – думал Шут, – то-то я гляжу, тебе каждый раз оленей выставляют да молодых хрюшек. Да и сам ты – лощеный хряк…»

На самом деле принц вовсе не был ни толстым, ни розовым и вовсе не отличался любовью к грязи. Напротив, Шут ни разу не замечал его два дня подряд в одном наряде, а от служанок знал, что апартаменты Тодрика можно было бы взять за эталон чистоты во дворце. Но все это не имело значения, ибо Шут видел скрытое за внешним лоском: будучи первым наследником правящего монарха, принц Тодрик тяжко страдал неудовлетворенными амбициями. Осознание, что лишь одна жизнь отделяет тебя от трона – тяжкое бремя. Ведь прямого наследника-то нет… Нет его, да и будет ли? Ах, Тодрик, как хочется тебе примерить корону! Так хочется, что хоть волком вой, хоть криком кричи… Шут знал: принц легко подставил бы ножку брату, выпади ему такой шанс. Но шанс не падал, а кишки Тодрика были слишком тонкими, чтобы он осмелился на нечто большее, чем стенания в кругу верных рыцарей о несправедливом выборе судьбы.

Рыцари эти, на Шутов погляд, были слишком преданы Его Высочеству. Прикормил их Тодрик, приучил к сладкой жизни. Куда бы он ни ехал – в соседние королевства за турнирными победами, на охоту или просто в дорогую винницу, – бравые парни, увешанные железом, неизменно сопровождали его, разделяя с принцем все удовольствия. Ну или почти все.

В лагере на лесной лужайке было шумно и весело, слуги подготовили цветные шатры для гостей, накрыли столы, развесили флаги с гербами рыцарей. Дамы сразу занялись любимыми делами – плетением венков и сплетен. Рыцари нетерпеливо гарцевали на своих холеных рысаках, ожидая, когда затрубит рог и можно будет ринуться за сворой по следам несчастного оленя. Лаяли собаки. Главный ловчий что-то терпеливо объяснял принцу, более всех жаждущему с головой окунутся в бешеную скачку. Шут понял, что выбора у него нет, и принялся развлекать дам забавными историями и фокусами. Было скучно, но не более, чем обычно. И лучше б так и оставалось…

– А сыночек тот, да будет вам известно, пропил все папино наследство в три года и решил… Угадайте что? Ну конечно – податься в рыцари! Куда ж еще идти родовитому бездельнику… – Шут как бы невзначай покосился в сторону парочки особенно задиристых парней из свиты принца. – А тут, вот беда-то, у графеныша этого опять неувязка случилась: кобыла его понесла! – Он встал, скрючив ноги так, точно между ними были бока беременной лошади, и всем видом своим изобразил придурковатое недоумение. Однако продолжить байку Шуту не дали. Он вздрогнул от неожиданности, когда тяжелая рука в грубой кожаной перчатке хлопнула его со всей дури по плечу:

– Эй, ты! Тебя принц зовет, оглох, что ли? – рыцарь Барх, беззубый громила с физиономией в рубцах от давних чирьев, никогда не отличался деликатностью… Потирая отбитое плечо, Шут так и заявил ему, ядовито напомнив, что приласкать дурака считается среди дам хорошей приметой, но вот на счет рыцарей он не уверен! Упомянутые дамы, не обманув его ожиданий, дружно засмеялись, заставив рыцаря побагроветь от гнева. Но влепить Шуту затрещину ему не удалось – конечно, куда этому Барху состязаться в ловкости с учеником Виртуоза… Увернувшись от лапищ рыцаря, Шут ретировался по направлению к палатке принца. И в этот момент прозвучал сигнал к началу травли. Крик и лай, трубный глас охотничьих рогов, топот и пылища – Шут сам не заметил, как оказался в самом центре этого хаоса.

Рядом с Тодриком.

У наследника были невыразительные бледно-голубые глаза, и, хотя лицом он удался, эти водянистые гляделки все портили. Сводили на нет аристократическую красоту прямого носа, черных бровей, алых губ и густых темных волос, каскадом спадающих на плечи. Женщины, безусловно, считали принца красавчиком, но Шут видел лишь эти холодные глаза с вечной обидой, затаившейся на дне.

И сейчас, когда они смотрели прямо на него, Шут понял, что его ждут неприятности. Очень серьезные неприятности.

– А отчего это вы, господин паяц, не изволите развлекать моих рыцарей? – Тодрик кривил губы в злобной усмешке. – Все с дамами да с дамами, а как же мы? – Он обвел рукой своих товарищей, которые все как один скалили рожи в гнусных улыбках, предвкушая… что? Охоту? Или совсем другую забаву? – А извольте-ка вы нас сопровождать! Трас, подай скакуна его дурачеству!

Из-за спин рыцарей протиснулся хилый подросток в цветах дома Этраков, он вел в поводу осла. Старого, облезлого и запаршивевшего. Шут с удивлением понял, что забава была спланирована заранее.

«Это кому же я так насолил? Графу Майре? Принцу? Ну да, у них обоих достанет подлости на такие фокусы… В одиночку Тодрик не решился бы шутить подобным образом. Он пока еще боится брата…»

Но Его Величество Руальд оставался далеко. А рыцари не желали больше ждать ни секунды.

– Садись, дурак! – Барх грубо толкнул Шута в спину, и тот, чтобы не упасть, был вынужден вцепиться в холку осла. – Садись! Да держись крепче: мы быстро поскачем и ты не должен от нас отстать! – Смех оглушил его, и, пока Шут пытался устоять на ногах, кто-то набросил ему на плечи веревку, стянув ее так сильно, что он вскрикнул от боли. – Вперед! – Рыцари хлестанули осла и сами, пришпорив коней, рванули в погоню за оленем. Шут с ужасом понял, что второй конец веревки, намертво врезавшейся в его плечи, держит один из всадников, несущихся впереди него, а другой привязал осла к седлу своей кобылы…

«Они убьют меня! О Боги, они хотят меня убить…»

Упав на осла, он стиснул коленями несчастную скотину и закрыл глаза, чтобы не видеть, как мелькают по сторонам ветви деревьев. Одна из них сорвала с него шапку с бубенцами, другая больно хлестнула по лицу… Но это длилось недолго. Захрипев, осел упал, не продержавшись и нескольких минут, а Шут вылетел вперед и еще какое-то время собирал ухабы на лесной тропе, пока его мучитель – он так и не разглядел, кто именно, – не выпустил из рук веревку.

Время замедлилось...

Он смотрел на мокрую черную землю у себя перед носом… на мелкие камешки, обломок ветки с парой листков и большого муравья, который полз по ней… на собственные грязные пальцы… Отрешенно думал, что, должно быть, ночью здесь прошел дождь. Всюду лужи, они еще не высохли, несмотря на яркое солнце… Оно все такое же яркое, и муравей спешит по своим делам… Жизнь продолжается, а значит, надо как-то вставать, идти назад в лагерь.

В конце концов он отполз в кусты и там сидел, пытаясь прийти в себя и унять дрожь, пока рог не возвестил о скором и успешном возвращении охотников. Отползать надо было подальше, но Шут понял это слишком поздно… Они не преминули отыскать его и убедиться, что дурак жив, разве только немного ушиблен и очень грязен. Неподобающе грязен для общества принца. По велению Тодрика рыцари подтащили Шута к озеру и долго смеялись, глядя, как Барх многократно окунал его, держа за шиворот: поднимал и снова, раз за разом, совал головой в холодную воду.

Шут не сопротивлялся. Он был не здесь. Он снова ехал в фургоне, снова видел, как рожает Дала, Виртуоз бил его по лицу и приговаривал, что настоящий мужчина должен терпеть боль молча, если уж он не смог ее избежать. И кричала публика, а он шел по канату над пропастью, чтобы опять – в тысячный раз – сорваться в бездонную темноту…

Шут смутно помнил, как его приволокли в лагерь, как один из лакеев лил ему в рот вино, как где-то на краю сознания дамы восхищенно славили принца, сразившего оленя своей рукой. Хвала богам, Шута они не видели… нет, не видели. Принц велел засунуть его в один из хозяйственных шатров, где тот, пьяный и мокрый, оказался забыт среди суматошно снующих слуг.

С охоты Шут вернулся только к утру, когда слуги разобрали шатры и повезли их обратно во дворец на телегах. Повезли вместе с ним, заботливо уложенным между мешком с овощами и свернутым в тюк тентом для походной кухни. Шут плохо помнил дорогу, а минувшая ночь и вовсе выпала из его памяти, но одно он понял точно: никто не знал, что с ним случилось. Слуги полагали, будто он неудачно упал с коня во время травли, а дамы не видели его после забавной сцены с Бархом. За это Шут был благодарен принцу, если такое понятие вообще уместно. Конечно, Тодрик не по доброте душевной утаил правду о происшествии в лесу: он просто опасался навлечь на себя гнев старшего брата. Верно рассчитал, змей подколодный, что Шут, скорее, сделает вид, будто ничего не было, чем позволит другим узнать о своем унижении.

Кое-как выбравшись из телеги на хозяйственном дворе, он несколько минут просто стоял, прислонясь к столбу какого-то навеса. Мимо сновали работники и слуги, кудахтали куры, в двух шагах от Шута тявкал щенок, пытаясь вырвать тряпку из рук веселой чумазой девочки лет пяти. Жизнь здесь была совсем иная, чем обычно видел господин Патрик в богато убранных дворцовых покоях. Какая-то женщина прошла совсем рядом с ним, неся кадушку, полную парного молока. От его запаха у Шута еще больше закружилась голова: он понял, что ужасно голоден.

Поймав за рукав первого же мальчика-слугу, Шут велел хоть зарыться, но сию секунду устроить ему горячую ванну. Мальчишка попался дерзкий, однако смышленый, он хмыкнул и весело поинтересовался:

– А вы, господин Патрик, где ж так извозились? – темные глаза лукаво сверкнули из-под давно не стриженной челки. Волосы у парня были черные как сажа, а кожа смуглая – явно выходец из южан.

– Пастушек по лесу гонял, одну тебе хотел привести.

– Должно быть, прыткие попались! – парнишка весело рассмеялся. Шут взлохматил его шевелюру и, прихрамывая, поплелся к себе. По дороге он гадал, что за вожжа попала под хвост принцу и его дружкам.

Поднять руку на шута всегда считалось дурным тоном – так же, как на калеку, ребенка или монаха. Узнай о выходке Тодрика другие обитатели дворца, скандал вышел бы нешуточный. Конечно, принц и прежде пытался подпортить жизнь любимчику своего брата, но у него это получалось не слишком удачно: всякий раз Шуту хватало везения выкрутиться из неприятных ситуаций. И когда на него пытались «повесить» беременность одной из придворных дам, и когда обвинили в краже драгоценного перстня у посла из Герны, и даже когда служанка нашла Шутовы золотые бубенцы под королевской кроватью… Почерк принца был легко узнаваем во всех случаях – фантазия у него не отличалась оригинальностью.

Еще проснувшись в телеге, Шут понял, что купание в холодном озере не прошло даром: голова стала тяжелая, свет ранил глаза и больше всего хотелось залезть в постель. А перед этим принять теплую ванну. Оказавшись в своей комнате, он с отвращением сорвал с себя лохмотья, в которые превратился костюм, и встретил служанок, притащивших большую лохань, в чем мать родила… грязный, расстроенный и дрожащий от холода. Бросая на господина насмешливо-жалостливые взгляды, женщины споро налили в деревянную ванну горячей воды, забрали то, что было его любимым нарядом, и быстро исчезли. Едва только они покинуть комнату, Шут со стоном залез в лохань и, закрыв глаза, растворился в блаженном тепле. Небесная Мать, неужели он дома, неужели этот кошмар закончился…

Не спеша оглядев себя, он понял, что все могло бы быть и хуже: хотя тело болело так, будто его долго и усердно пинали, синяков и ссадин оказалось на удивление мало, а лицо и вовсе не пострадало. Лишь царапина от ветки... Публике, конечно, стало б только веселей, превратись Шут в урода, но сам он вовсе не желал себе такой участи: его работа требовала виртуозного владения лицом.

«Повезло, – думал Шут, смывая грязь и боль, – опять повезло… Надо бы попросить служанок принести побольше апельсинов, говорят, они помогают от простуды».

А потом он спал… Долго и крепко. И, когда проснулся, все случившееся казалось ему лишь страшным сном.

Но, едва открыв глаза, веки которых оказались болезненно тяжелыми и горячими, Шут с досадой понял, что простуда прочно вцепилась в него.

«И пусть. Зато отдохну от всех, не придется мне любоваться на довольную рожу Тодрика. Лишу его удовольствия поухмыляться исподтишка».

6

Барахтаясь в бредовых видениях, одно другого краше, Шут многократно оказывался лицом к лицу с принцем и каждый раз спрашивал: «За что? Ну за что?» Иногда ему снился Виртуоз, но все время в стороне, будто за невидимой стеной.

Теперь же, когда Шут, наконец, снова показался на людях, Тодрик словно забыл и о нем самом, и о потехе в лесу. Столкнувшись с Шутом, идущим из библиотеки, принц лишь равнодушно скользнул по нему взглядом. Его Высочество, похоже, вообще никого не замечал. Слуги старались не попадаться ему на глаза лишний раз, а дамы переключили свое внимание на других, более любезных ухажеров.

«Что-то случилось, что-то я пропустил… Нехорошо», – думал Шут, возвращаясь к себе в комнату. Он предпочитал быть в курсе всех дворцовых интриг, и обычно ему это удавалось без труда. Дураку ничего не стоит проникнуть за закрытые двери, услышать важный разговор. Кто воспримет его всерьез? Но после визита к Мадам Сирень Шут понял, что еще не готов окунуться с головой в клубок интриг, которые сплетались, пока он болел. «Еще денек, – сказал он себе, – еще один день передышки. Я лишь чуть-чуть наберусь сил».

Служба при дворе никогда не была простой, но Шут ни разу не пожалел о своем выборе. Несмотря ни на что, ему нравилось быть господином Патриком – непонятным чудаком, который никому не обязан объяснять свои действия, которому дозволено смеяться и плакать, говорить загадками и удивлять окружающих странными выходками. А главное – в Солнечном Чертоге был Руальд.

Разница в четыре года – это немало, но они всегда понимали друг друга, будто братья. Иногда король даже шутил: мол, не батюшкиной ли тайной любовницы ты сынок, господин Патрик? Шут смеялся. Они оба прекрасно знали, что король Берн не отличался большой любовью к женскому полу и, кроме давно почившей дорогой супруги, никого не привечал, за что не раз был обсмеян дворцовыми мужчинами.

Но Шут и впрямь походил на Руальда – как если бы лицо короля отразилось в лесном ручье, обретя новые черты, близкие к прежним, но все же иные. Одень господина Патрика подобающим образом, он без труда мог бы выдать себя за брата Его Величества. И это была еще одна причина для братца истинного таить злобу на Руальдова любимчика. Тодрик всегда пытался встать между ними.

...Конечно, поначалу, когда Руальд еще был принцем, а Шут – тощим подростком, все выглядело иначе. Будущего короля забавляли выходки спасенного им мальчишки из бродячего балагана, ему льстили преданность и безусловная любовь найденыша. Но не более. Его Высочество видел в Шуте лишь занятную игрушку.

До того дня, пока не скончался король Берн.

Болезнь короля была долгой и мучительной, недуг медленно пожирал его изнутри, лишая воли к жизни. К концу своих дней Его Величество стал худым и желтым, точно высохшее за зиму медовое яблоко. А зима, между тем, и в самом деле близилась к концу. Король не дожил до весеннего праздника лишь два дня.

Когда поутру лекарь Вильяр обнаружил, что монарх мертв, Шут узнал об этом в числе первых. Сам он почти не общался с королем: Берну уже давно было не до шуток… Но в то утро личный слуга Его Величества не сумел донести до монарха завтрак, за которым отправился на кухню в обычное время. Пожилой лакей оскользнулся на масле и так неудачно упал, что разбил себе нос. Пока поварихи, сокрушаясь, приводили беднягу в чувство, матушка Тарна поймала первого попавшегося, кто мог доставить завтрак королю.

Шута, который сидел на кухне и доедал свежую булку с медом.

Не слушая протестов, мол, «я ж не слуга, я дурак», она вручила ему поднос с жидкой овсяной кашей, сваренной на воде, и велела нести немедля. Шут, куда деваться, понес. Он вовсе не горел желанием попадаться на глаза желчному и злому Берну, которого с некоторых пор опасались даже сыновья. В последние недели король стал особенно плох и раздражался по малейшему поводу. Он уже успел прогнать со службы пару лакеев и одну недостаточно расторопную служанку… Быстро шагая к покоям короля, Шут вспомнил одну короткую молитвочку, которой его научили девочки-послушницы при храме святого Ваария. А потом для пущей надежности тихонько прошептал несколько строк из волшебной песенки Далы.

Но его опасения оказались напрасны.

Двери в опочивальню короля были распахнуты настежь, и бледный лекарь как раз выходил в гостиную, что-то взволнованно объясняя советнику. Увидев Шута, он зажмурился, как от боли, и негромко произнес:

– Оставь это, Патрик. Король скончался…

А потом Шут спешил за ними к Руальду, который только проснулся и был еще растрепанный, неумытый после сна… Белые волосы смешно торчали во все стороны, точно хвосты на шапке у Шута. Он слышал, как советник сообщил принцу о смерти отца. Видел, как тот, сжавшись от горя, точно дитя, закрыл лицо руками. Все знали – король умирал, но весть о его кончине все равно оказалась слишком тяжелой для наследника.

– Оставьте меня, – глухо прошептал Руальд и, увидев, что советник все еще мнется на месте, рявкнул громче: – Оставьте же!

Они ушли. Все, кроме Шута, который звериным чутьем понял, что принцу сейчас нужно не одиночество, а плечо, на которое можно опереться. На которое не стыдно опереться наследнику трона.

Он долго сидел подле короля и слушал, слушал о том, каким был король Берн… Каким чудесным отцом, каким мудрым правителем… Шут ничего не говорил. Он, мальчик-сирота, никогда не знавший своих родителей, просто приткнулся дрожащему от бесслезного плача принцу под бок, навсегда впитывая его боль.

Только несколько лет спустя Руальд признался ему, что это живое тепло стало для него источником силы, которая позволила смириться с утратой и осознать себя новым королем. А еще – увидеть в смешном подобрыше самого близкого человека.

7

Шут проснулся, когда солнце уже поднялось высоко над крышами и воробьи в ветвях старого дерева громко чирикали о своих птичьих делах. Окно было приоткрыто, и их звонкий говор наполнял комнату вместе с солнечным светом. Яркие лучи, струясь сквозь зеленое кружево кленовых листьев, дарили нежное тепло последних дней лета.

«Какое славное утро, – подумал Шут, стряхивая остатки сна и выбираясь из постели. – В такой день обязательно должно произойти что-нибудь хорошее».

Он решил не терять времени: привел себя в порядок, крутнулся пару раз на перекладине и, следуя старой привычке, покинул спальню через окно. По замшелой стене с выступами вековых булыжников Шут спустился в сад и направился прямиком к Дамской беседке. Ожидания его не обманули: три фрейлины и пара загостившихся дворяночек уже устроились на мягких подушках и, попивая сладкое вино с пирожными, вели оживленную беседу. Их голоса, подобно птичьему щебету, были слышны издалека. За бормотанием ручья Шут не разобрал ни слова, но по высоким нотам ему сразу стало понятно: разговор идет не о прическах и способах шнуровки корсета. Он подобрался ближе и без труда спрятался за живой изгородью, мимолетно порадовавшись, что одет в простые штаны и камзол. Звон бубенцов сейчас был бы некстати.

– Нет, Арита, ты не можешь так говорить! Элея – законная жена нашего монарха, и мы должны чтить ее! – Наигранно возмущенный звонкий голосок принадлежал, кажется, старшей дочке барона Дарма. Той самой, что лишь недавно была принята в свиту королевы. Имя ее Шут если и знал, то забыл, ибо невзрачная девица ничем не выделялась из целого сонма интриганок, отирающихся возле Ее Величества.

– Уволь, дорогая. Может, я и грубо выразилась, но все знают, что Элея не способна подарить наследника королю. Тодрика это, конечно, устраивает, а вот Руальда – вовсе нет!

Аккуратно отодвинув ветви куста, Шут увидел собеседницу баронессы: молодая графиня была хороша собой – с яркими глазами, сочными губами и изящно очерченным овалом лица в завитках каштановых кудрей, – но на его вкус в ней всего было «слишком». Ариту не так давно выдали замуж за графа Дивенского из Западного удела (влиятельного, ох какого влиятельного человека!), и теперь она полагала, что может позволить себе говорить любые дерзости.

– Девочки, но что же будет с нами! – подала голосок фрейлина Анна, тоненькая и большеглазая, как лань. – Нет, нет! Все это ложь, и мы не должны… – Юная красавица была ужасно взволнованна.

– Молчи, дура, – Арита фыркнула и бросила в нее плюшкой. Все засмеялись, когда булочка угодила Анне в красивую островерхую шляпку, испачкав ее джемом. – Я бы на твоем месте не прятала голову под одеяло, а узнала как можно больше и подготовилась. Фрейлины всем королевам полагаются, и этой новой тоже нужно будет с кем-то вышивать.

На глазах у Анны выступили слезы:

– Ты злая! Ты не любишь Ее Величество! – у девчонки задрожали губы, и Шут понял, что еще пара слов – и начнется истерика.

– А ты-то любишь, можно подумать! Вот те на! А кто мне говорил, что она скучна, как прошлогодний наряд? Кто хотел стащить у нее серебристые нитки из Кура? Кто страдал, что балов мало? Скажешь я? А?

Анна разрыдалась и закрыла лицо руками.

– Злая ты, Рита, это правда, – вздохнула младшая сестра графини Ния, не столько красивая, сколько умная. – Я Анну понимаю. Если все эти слухи – правда, добра нам ждать не стоит. Неизвестно, что там за принцесса… Но с чего вы взяли, будто король в нее действительно влюблен? Не уверена, что это правда.

– Конечно правда! – Арита, в каждой нарядной юбке видевшая соперницу, распалилась и в этот момент больше походила на злобную кошку. – Мне сам капитан Дени сказал, а он, как вам известно, прибыл вместе с авангардом короля! И еще он сказал, что она прехорошенькая, наша рядом с ней не стояла!

«Так вот в чем дело… – Шут закусил губу и глубоко вдохнул, пытаясь унять непонятную боль, внезапно стиснувшую сердце. – Короля обвиняют в измене! Почти открыто, не страшась наказания! Это слишком дерзко, чтобы быть ложью. О боги… бедная Элея. Но как он мог?! Или все-таки ложь?..»

Шут уже хотел уйти, когда услышал голос пятой девушки.

– Арита права, нам надо подготовиться. Мы должны стать такими сахарными, чтобы королеве не нашлось, за что срывать на нас обиду. А если Руальд подаст прошение о расторжении брака… Мы должны стать еще слаще с новой королевой! Не знаю, как вы, а я не желаю терять свое место!

«Ах вы маленькие, гнусные змеюшки!» – Шут стиснул кулаки и отступил в сторону, чтобы потихоньку покинуть свое укрытие, но в последний момент передумал. Вместо этого встал на четвереньки и, истошно голося фальцетом, выбежал к фрейлинам. Оказавшись в беседке, он брякнулся на колени, вцепился в подол Аритиной юбки и запричитал:

– Ой, мама моя, мамочка! И что же это такое делается! – Изумленные девушки застыли с широко распахнутыми глазами. – Рушится все, рушится! Конец нам всем пришел! – Точно припадочный, он вздрогнул всем телом и, закрыв глаза, сломанной марионеткой повалился на спину. Фрейлины смотрели на шута, онемев. Потом баронесса, чье имя Шут забыл, тревожно спросила:

– Что это с ним? – Она еще плохо знала повадки дворцовых жителей.

– Паясничает, что ж еще. – Арита пришла в себя первой и небрежно двинула Шута в плечо носком туфли. – Эй, Пат! Вставай, хватит дурачить нас.

Шут приоткрыл один глаз и остекленело уставился на маркизу, а потом отчетливо произнес тонким голоском блаженного идиота:

Время новое грядет –

Берегись, красавицы!

Скоро станет ваш черед

По домам отправиться!..

Он широко ухмыльнулся и стремительно вскочил на ноги, умудрившись в едином движении отвесить дамам поклон.

– Простите, спешу! – Легко сделав сальто назад, Шут выскользнул из беседки и поскакал прочь.

«Новая королева, значит! Ну, это мы еще поглядим!»

Покинув сад, он направился к капитану королевской гвардии, которого – так сложилось – знал достаточно хорошо. Гвардейцы были основной защитной силой короля. Армия, конечно, тоже существовала, но, по правде сказать, больше для виду: Закатный Край давно ни с кем не воевал. Все ближние королевства уже пару веков как заключили меж собой соглашение о мире: Шерми, Герна и Феррестре спокойно соседствовали с Закатным Краем, вели взаимовыгодную торговлю и подозрительно поглядывали только в сторону Диких Земель, к которым относился и Тайкурдан. Так что армия в Золотой носила номинальный характер, чего нельзя сказать о гвардейцах, которые днем и ночью оберегали покой короля под предводительством своего легендарного капитана.

Шут знал: если уж добиваться правды, то именно у него. Дени Авером был известен при дворе как человек невероятной честности. Врать и выкручиваться он не любил и не умел, поэтому, когда не желал что-то говорить, попросту молчал. За свои полсотни с лишним лет капитан не нажил ни жены, ни детей, ни даже поместья какого захудалого, зато его гвардейцы были гордостью короля. Дени творил их по своему образу и подобию: служение короне превыше жизни. Эти вышколенные ребята своего капитана уважали, многие называли отцом, хоть и не все: не всем была по нутру железная дисциплина, да и честолюбцев, охочих до выслуги, всегда хватало. Таких, что о внешности своей пекутся больше, чем об остроте клинка. В гвардии они надолго не задерживались, если только не имели за спиной родственников с тугими кошелями и высокими связями.

Насколько было известно Шуту, именно в необходимости мириться с этими отпрысками богатых фамилий крылась главная печаль капитана Дени, который мечтал видеть гвардию цельной и сплоченной. «Как можно полагаться на гвардейцев, если из них едва ли не треть – дерзкие сынки родовитых дворян, полагающие, что им все позволено? Что гвардия – это просто шанс блеснуть перед Его Величеством и даже пролезть в фавориты. Разве они готовы до последнего вздоха защищать своего короля?», – восклицал Дени. Шут разделял сомнения капитана, да и в целом отношения у них были дружеские. В отличие от большинства придворных, Авером никогда не относился к Шуту как к дураку: он не умел врать сам, но и чужое притворство вычислял с первого раза. «Мне, – объяснял он, – по долгу службы положено людей насквозь видеть. Я бы много чего мог порассказать о каждом, кто столуется у нас во дворце». Он мог бы, да…

Одно было странно: от какого помрачения капитан вдруг стал делиться новостями с Аритой? Впрочем, эта-то и соврет – не дорого возьмет.

Шут нашел Дени в казарменном зале собраний, где тот проводил очередную нравственную беседу с молодыми рекрутами, готовыми принять присягу. Проскользнув в комнату, Шут беззвучно прикрыл за собой дверь и присел на лавку, которую почти скрывала густая тень от высокого стеллажа с тренировочными мечами. Кандидаты в защитники королевской семьи стояли перед капитаном ровным строем и едва сдерживали радостное возбуждение. Похоже, именно в это утро мальчишки получили свою парадную форму – черные с золотым кантом мундиры – и очень гордились ею.

Главный гвардеец Закатного Края был среднего роста, поджарый и крепкий. Его почти седые волосы, коротко остриженные чуть ниже ушей, резко контрастировали с загорелой темной кожей лица. Прямые узкие губы, чуть кривой нос и длинный шрам на правой щеке – облик воина…

– Так вот я вам еще раз повторю, – Авером прошелся вдоль шеренги новичков, потрясая тяжелым знаменем гвардии, – это – не просто тряпка на шесте! Это ваша честь, ваша клятва, ваше имя! Через два дня вы не просто будете целовать это знамя, вы присягнете короне, а это, мальчики, не шутка. Поэтому я вас еще раз прошу: подите прочь, если думаете, что служба в гвардии – это красивая форма и девки в соплях от восхищения вашим бравым видом. После присяги вы станете людьми короля, его защитой, опорой и щитом! Раз и навсегда. Уяснили? Можете быть свободны. – Дени отвернулся от мальчишек и направился к Шуту, прогоняя с лица суровость. – Ну здравствуй, господин Патрик. Ты, говорят, болеть изволил?

– Было дело, капитан. Уже, как видите, здоров. А вы сами?

– А мне чего? Я, брат, отродясь ничем не хворал, – Авером заботливо прислонил знамя к стене и сел на соседнюю лавку. – Вот, разве что, заработал синяков накануне, решил, так сказать, лично проверить навыки старшего состава…

Шут улыбнулся:

– Надо полагать, они вас не разочаровали.

– Нет, друг мой, нет, очень даже хороши ребятки! Но довольно, – Авером стал серьезен. – Ты ведь о сплетнях узнавать пришел, так?

Шут не спешил говорить, он почесал согнутым пальцем переносицу, поглядел на Дени пристально и как бы нехотя кивнул. Взгляд капитана стал тяжелым, на лице его разом обрисовались все морщины:

– Правда это, Патрик, – горечь в голосе Дени сказала Шуту больше, чем сам ответ.

Некоторое время они сидели молча.

– Расскажите мне, капитан, – он твердо посмотрел в глаза Аверому. – Я должен знать.

Капитан не стал спрашивать, почему это ему надо отчитываться перед придворным шутом. Слишком хорошо они понимали друг друга.

– Расскажу, Патрик. Только вот знамя на место отнесу, а потом мы с тобой прогуляемся. Не доверяю я дворцовым стенам. Вот по возвращении… имел беседу с советником в его башне, а сегодня весь город знает с какими, так сказать, результатами наш король вернулся из дипломатического похода в сопредельные земли. А ведь советник божится, что никому и словом не обмолвился о нашем разговоре. И я имею все основания ему верить.

– Да бросьте, капитан! – Шут помог Дени пристроить знамя в специальной нише. – Не вы один глаза имеете, с вами во дворец, как я понимаю, прибыли и ваши гвардейцы. Они, небось, тоже не слепые. Кстати, когда вы вернулись? Я с этой простудой совсем от жизни отстал.

– Да уж дня три как. Но, поверь, Патрик, мои парни даже половины того не знали, о чем мы с советником говорили. А теперь каждая кухарка норовит меня поймать за плащ. И ладно, если б они вели старого Дени в свою кладовочку… Нет, друг мой, эти вероломные создания забрасывают меня расспросами. – Они покинули гвардейский двор и по молчаливому указанию Аверома направились к крепостной стене. – Дескать, правда ли вы, наш дорогой капитан Дени, видели тайкурскую принцессу, голышом танцующей в лесу? Каково, а мальчик? Бабий треп! Уверяю тебя. Гораздо хуже то, что все в курсе намерений короля привезти девушку тайкуров сюда… Вот этого как раз никто не мог знать, кроме меня и советника… да еще двух моих парней, но они прибудут в Золотую вместе с Руальдом. К празднику Начала Осени.

Шут задумался.

– Значит, это действительно правда, – промолвил он, хотя поверить в такой расклад дел было почти невозможно. Капитан мрачно кивнул, огибая стайку озабоченных служанок, спешивших в сторону большой купальни для господ. Одна из них приветливо кивнула Шуту, однако тот не ответил, совершенно потрясенный новостями. – Но почему вы решили, что это именно ваша беседа дала основу для сплетен? Слухи летают на быстрых крыльях. А в Тайкурдане, я думаю, уже все в курсе намерений их принцессы.

– Нет. В том-то и дело! – Дени сердито дернул скулами, не позволяя себе более явного проявления гнева. – Руальд не хотел лишних толков раньше времени. Он планирует ее приезд не раньше конца осени. – Шут видел, что гвардеец, может, и не подает вида, но сильно казнится из-за сплетен, ползущих по дворцу.

– Да какая разница, капитан. Слухи летают. Не вините себя, – сам он постарался скрыть, как тошно ему стало от последних слов гвардейца.

«Не раньше конца осени… Нет, это похоже на сон, на бред, этого не может быть. Руальд всегда был так добр к Элее, я-то знаю, я видел». Он шел за капитаном к стене, не замечая ничего вокруг. Последние надежды рухнули, слухи оказались правдой. Вокруг кипела жизнь, но Шуту казалось, мир замер и раскололся глухой тишиной. «Бедная королева! Каково же ей сейчас?» – он стиснул веки со всей силы, как будто, закрыв глаза, можно было спрятаться от разверзающейся под ногами пропасти.

Замок Солнечный Чертог был стар и крепок. Центром его являлся дворец с высокими шпилями и стрельчатыми окнами, окруженный сначала пышным садом, затем Внутренним городом и, наконец, мощными укреплениями высокой Небесной стены, имеющей семь башен по углам на равных расстояниях. Сейчас, в мирное время, ворота крепости были открыты и попасть внутрь почти без помех мог любой желающий. Внутри стен протекала своя, особенная жизнь: здесь был маленький рынок, харчевня, постоялый двор, лавки мастеров, небольшая церковь – все, как в городе, над которым возвышался замок. С одним только отличием: каждое заведение у подножия дворца несло на себе печать непосредственного служения короне. Ремесленники в лавках получали заказы на посуду для короля, свечи для короля, оружие для короля… И оплату за работу им выдавали не по факту выполнения поручения, а раз в две недели, как наемным работникам. На постоялом дворе жильцы не платили за комнаты, ибо являлись либо слугами гостей монарха, либо самими гостями очень мелкого сословия. Нужно ли говорить, что эти же гости посещали харчевню, где цены были в два раза ниже городских...

А на Небесной стене несли стражу гвардейцы короля. Она поднималась высоко над землей и в тревожные времена всегда спасала жизнь обитателям замка. Имея глубокий колодец на территории Внутреннего города и неизменно полные кладовые, члены королевской семьи со всеми их приближенными могли не опасаться осады. Снаружи стена была почти монолитна и уходила в небо на высоту в полтора десятка человеческих ростов. Чтобы подняться на ее гребень по внутренней лестнице, Шуту пришлось отсчитать не менее сотни ступеней.

– Я понимаю, Патрик, тебе бы больше понравилось в саду вести беседы, но мне на стене как-то спокойнее, – объяснил выбор места капитан, когда они оказались на лестнице, в сумеречной прохладе башни. – Там точно никто не подслушает. Дворцовые шептуны знают все потайные щели в Чертоге, ну а на стене – я хозяин. Ни одна крыса мимо не прошмыгнет.

Не спеша они поднялись на верхнюю площадку лестницы, откуда узкая дверь вела на гребень стены. Высокие защитные зубцы, стояли так плотно друг к другу, что, скорее, были ее продолжением с узкими просветами. Зубцы доходили Шуту до самой макушки, они были темны от времени и местами обляпаны птичьим пометом. Шут не удержался от соблазна взглянуть на Золотую Гавань с высоты. Отсюда город походил на большую живую карту. К сожалению, время было не то, чтобы наслаждаться видами. Шут выжидающе посмотрел на капитана. Тот тоже стоял лицом к городу и, казалось, блуждал мыслями где-то далеко. Заговорил он неожиданно, по-прежнему не глядя на Шута, и голос его звучал глухо:

– Я всю жизнь посвятил короне. Не жалел ни сил, ни времени, ни любви. Я дал клятву и держал ее до сего дня. А теперь я не понимаю, что происходит. Король, которому я верил, как богам, потерял рассудок. Он потерял его, Патрик! Ты больше не увидишь Руальда таким, каким знал прежде. Нашего короля подменили, демоны забрали его душу… Это страшно, мой мальчик, это так страшно, что я больше не понимаю, кому служу – королю или марионетке в руках ведьмы…

Шут уставился на капитана в изумлении:

– Что вы имеете в виду?!

– Принцесса тайкуров – ведьма. Поверь мне, она околдовала короля. Руальд больше не хозяин своему уму. – Шут почувствовал, как, не взирая на теплый еще летний день, у него похолодели руки. – Я не знаю, что она сделала, но король на нее не надышится. А незадолго до нашего отъезда домой он велел сразу же по прибытии начать подготовку к появлению новой королевы…

Шут медленно съехал по стене на каменный пол. Руальд… смешливый, остроглазый, добрый король… Строгий к ответственным, милосердный к виноватым… Он взял Элею в жены, когда ей было всего семнадцать – чуть меньше, чем его любимому шуту. Это был брак по расчету, но Руальд очень скоро проникся нежностью к своей суженой. И пусть не было между ними огня страсти, но жили король и королева в согласии и понимании.

– И вот теперь, – продолжал Дени, – я в смятении. Долг велит мне выполнять поручение Его Величества и ждать новую королеву, а честь – защищать нынешнюю.

У Шута таких дилемм не было, но не было и идей, как вернуть разум Руальду.

– Королева знает? – спросил он у капитана.

– Знает, я лично рассказал ей все еще до встречи с советником. Пока ты болел.

Шут вспомнил их с Элеей встречу в библиотеке. Тогда он так и не понял толком, что она действительно была бледнее обычного и что в глубине медовых глаз затаилась боль. Зато теперь память отчетливо прорисовала все детали той встречи: движения королевы, ставшие непривычно резкими, слишком высокий голос, готовый внезапно сорваться... и его слепоту к чужой беде.

– Пойду к ней, – внезапно сказал Шут и решительно встал, спугнув двух голубей, присевших на гребень стены.

– Постой, Патрик! – Дени встревожено придержал его за рукав. – Будь осторожен, парень. Не пори горячку, не трепись о том, что узнал здесь. Постарайся вообще не раскрывать рта. Скоро все изменится, поверь мне, и, возможно, придворный шут окажется лишним, а то и неугодным. Подобно королеве.

Шут кивнул. Как ни кипело все внутри него, а капитан был прав. Незачем подставляться. Как знать, возможно, во дворце и впрямь развелись шептуны.

– Спасибо, капитан. Спасибо за доверие. Один только вопрос, – вспомнил он вдруг. – Я слышал, вы с леди Аритой общались о принцессе тайкуров. Рассказывали про нее…

– Да ничего я ей не рассказывал! – сердито воскликнул Авером. – Побойся Отца, Патрик! Она сама на меня налетела вчера как оглашенная: скажите, говорит, капитан, правда ли, будто принцесса тайкуров – красавица? И чуть не падает на меня всеми своими формами. А дело было у самой казармы… мальчишки там эти… Я и брякнул ей, чтоб отвязалась: мол, явно краше вас, леди. Надо полагать, она большого о себе мнения!

Шут хмыкнул. Да уж, Арита себя считала первой красоткой при дворе. А раз кто-то ее перещеголял, то уж точно это должна быть ну очень одаренная богами женщина.

8

Шут догадывался, что королева не проявит большого желания общаться с ним. Она и в добрые-то времена старалась его не замечать, а теперь и вовсе, должно быть, захлопнет дверь перед самым носом. Но… стоять в стороне он попросту не мог. И дело было даже не в чувстве долга – просто душа не позволяла оставаться равнодушным.

Он обошел полдворца, чтобы найти Элею. Выслушал два десятка сплетен, одна другой краше. Никто не мог сказать ему вразумительно, где изволит пребывать королева. Вероятно, Ее Величество действительно не хотели никого видеть и старательно избегали встречи с любым из придворных. Шут расстроился окончательно. Он понял, что поиски лучше временно прекратить и для начала успокоиться самому. Желая привести мысли в порядок, Шут решил уединиться ненадолго в библиотеке. Там ему всегда удавалось разложить по полочкам любую трудность и успокоить ум. Время, правда, уже было обеденное, но он даже думать о еде не мог.

Шут толкнул тяжелую створку высоких деревянных дверей библиотеки и, неслышно ступая мягкими туфлями, проскользнул к заветному креслу. Вернее, хотел проскользнуть, но замер, удивленный, на середине шага, да так и остался стоять с поднятой ногой.

– Патрик, иди паясничать в другое место! – королева столь яростно сверкнула на него глазами, что Шут невольно попятился. Но потом взял себя в руки:

– Ваше Величество, если вам так полюбилось мое кресло, не нужно гнать меня! Я могу сидеть и у ваших ног… – Он постарался поймать ее взгляд, чтобы Элея увидела, как искренни эти слова.

Тщетно.

– Твое, Пат?! Твое?! Это кресло – собственность Его Величества, так же, как и вся библиотека! – королева не кричала, но голос ее был замерзшим клинком – столь же ранящим, ледяным и хрупким, готовым сломаться в любой миг… Опасения оказались более чем верны: королева была в гневе. Королева была на грани слез. И меньше всего на свете ему хотелось сейчас препираться с ней.

– Ваше Величество… Элея! Выслушайте меня! – Шут понял, что тот момент, который он оттягивал столько лет, все же наступил. Он решительно шагнул к креслу и действительно опустился перед королевой на колени, а потом дерзко – о боги, как дерзко! – взял ее ладонь в свои руки…

«Святая Матерь, вложи в мои уста нужные слова!.. Молю тебя, не дай мне оступиться…»

Теперь она вся будто обернулась ледяным изваянием, и малейшее неверное слово стало бы последним камнем в стене их отчуждения. Бережно, точно крылья раненной птицы, держа тонкие холодные пальцы королевы, Шут, наконец, заглянул ей в глаза:

– Выслушайте меня… пожалуйста. Я шут, я глупец и дурак… А тогда я был еще и мальчишкой…

…Да, он был тогда мальчишкой, языкастым и безжалостным. Нет, не злым, просто слишком беспечным. Прожив лишь восемнадцать зим, Шут еще не до конца понимал, насколько глубоко может ранить хорошо отточенное слово или даже просто молчание… Иногда хватал лишку. Но ему прощали – что взять с дурака?

Тогда, как и сейчас, стоял конец лета, и весь город с восторженным замиранием ожидал свадьбы короля Руальда с принцессой Белых Островов. Она должна была прибыть в первых днях осени, но боги щедро посылали попутный ветер парусам судна, несущего принцессу из родного дома к берегам чужбины. В Золотую Гавань Элея прибыла аж на три дня раньше предполагаемого срока. Руальд, уверенный, что время у него еще есть, эти последние дни свободы проводил на охоте. Без дам, без кучи прихвостней, только с самыми близкими друзьями он забрался в лесные дебри и там наслаждался этим мужским делом. А Шут, который терпеть не мог вида крови, в то время слонялся по дворцу, как обычно слегка скучая без Его Величества. Отношения у них с королем тогда уже были совсем братскими, и поэтому, когда Руальд уезжал, дворец неизменно пустел для Шута. Он развлекался тем, что дразнил придворных дам, таскал на кухне сладкие пирожки, с высокой крыши кидал в заезжих рыцарей перезрелыми яблоками, играл с ребятней… А потом прискакал гонец с вестью, что корабль Белых Островов показался на горизонте.

Шут всегда со смехом вспоминал, какой переполох начался тогда во дворце. В считаные минуты покои принцессы были доведены до блеска, равно как и комнаты других почетных гостей из ее свиты. На кухне разом поставили на огонь все котлы, главный управляющий бегал по дворцу как ошпаренный, раздавая указания направо и налево. В тронном зале накрывали длинные столы и украшали его цветами. Потом была пышная встреча, опять цветы, везде цветы, горожане кидали их на дорогу перед кортежем принцессы. Когда почетная процессия добралась до дворца, Шут не преминул подойти поближе, чтобы составить свое мнение о невесте монарха. Он с любопытством разглядывал Элею из-за спин придворных дам, рыцарей, министров и прочих обитателей двора.

Принцесса не была яркой красавицей, но то, что она очень даже хорошенькая, отметили все. Волосы цвета осенней листвы, нежно-белая кожа, высокие скулы, медовые глаза – такая типичная для женщин ее земель внешность. Но при этом было в Элее что-то неуловимое, отличающее ее от тысяч других обычных девушек – в повороте головы, в улыбке, взгляде…

Ей отвели самые большие, после королевских, апартаменты с чудесным видом на гавань и тем же вечером дали роскошный прием в тронном зале. Приветствовать принцессу собралась знать со всего города. Как водится – музыка и песни до утра, вино рекой… Только пожилой советник короля господин Пелья – мешковатый и будто присыпанный от старости легким слоем пыли – тихо ворчал: дескать, «какое позорище, невеста приехала, а встретить ее некому!». Слыша это, Шут понимал: ситуация в самом деле не очень красивая и Руальду влетит от советника по первое число. Даром что король. Принцесса же ни словом, ни взглядом не выказала обиды. Наверняка старик сделал все возможное, лишь бы Элея не подумала, будто ее не ждали. Шут и сам старался изо всех сил: делал умопомрачительные сальто прямо на столах, жонглировал посудой, пел смешные песенки и за весь вечер не обронил ни единой колкости в адрес вельмож. Лицо его было выкрашено черной и золотой краской в тон наряду, а приметные волосы убраны под колпак с бубенцами. Он был безлик и безымянен для принцессы, но жадно ловил каждый ее взгляд.

В глубине души Шут надеялся, что будущая жена Руальда, как и сам король, найдет его общество приятным и, может быть, тоже захочет играть с ним в «Престолы» или беседовать о книгах. Но поговорить с ней и понять, возможно ли это, Шуту никак не удавалось: вокруг принцессы постоянно вились придворные дамы, служанки, портнихи и ее собственные фрейлины с Островов.

На вторые сутки Элее были переданы цветистые извинения короля и его любимый медальон с изображением крылатого коня, вставшего на дыбы. Более десяти лет назад королева Далия собственноручно надела медальон сыну на шею незадолго до своей смерти, и Руальд никогда не расставался с подарком матушки. До сего момента. Гонец сообщил также, что Его Величество будет в Золотой не позже чем к обеду следующего дня.

Шут, изведшийся от ожидания, возликовал.

А на следующий день он с огорчением понял, что его черно-золотой костюм с бубенцами требует немедленной стирки, и решил для разнообразия надеть обычный дублет. Впрочем… не совсем обычный. Это был подарок с королевского плеча, вещь, особенно дорогая Шуту: мягкая темно-синяя ткань, изысканная вышивка золотой нитью и знак короля на груди – такой же крылатый конь, что и на медальоне Руальда. Только члены королевской семьи имели право на этот знак, для остальных династический символ имел иное начертание: конь на плащах стражников и мантиях служителей дворца всегда изображался со сложенными крыльями. Но, когда Шут намекнул королю на это, Руальд лишь отмахнулся: «Ты же шут, все это знают. Ты мой смешной двойник. Тебе можно».

К дублету Шут выбрал белую рубашку с пышным кружевным воротом, над которым не один день трудились мастерицы. Он осмотрел себя в зеркале и решил, что выглядит если уж не королем, то принцем точно. От этой мысли ему стало смешно и грустно, ибо Шут понимал: благородных кровей в нем не больше, чем в бродячей собаке.

В ожидании, когда трубный глас возвестит о появлении Руальда, он гулял по дворцу и забрел в тронный зал. Огромные столы были сдвинуты к стенам, увядшие цветы выброшены, зал вновь стал торжественно-строгим и величественным. До следующего пиршества. Маясь от безделья, Шут бесстыдно залез на трон и стал выдумывать разные новые прозвища для особенно неприятных обитателей двора. Дело это было непростое, ибо требовало тщательного осмысления каждой персоны. Шут увлекся и не заметил, как боковая дверь недалеко от трона со скрипом отворилась. Послышалось испуганное «Ах!», и он, вздрогнув от неожиданности, увидел принцессу…

Элея смотрела на него во все глаза, растерянная и смущенная.

– Ваше Величество?.. Как?! Вы уже вернулись! Никто не доложил мне! Я так ждала нашей встречи… – она путалась в словах и стремительно краснела, тонкие светлые брови жалобно изогнулись острыми уголками.

Шут онемел. То, над чем он посмеялся утром, обернулось нелепой правдой для юной принцессы, которая ни разу не видела короля вживую, а уж придворного шута и вовсе не узнала без маски. Он хотел было представиться ей и познакомиться наконец, но зачем-то сделал совсем другое…

Шут встал и отвесил церемонный поклон:

– Рад видеть вас, Ваше Высочество! Большая честь для меня!

Зачем он произнес эти безумные слова? Шут не знал… Но они стали той точкой, от которой течение судьбы навсегда поменяло направление.

Принцесса все-таки взяла себя в руки и также поклонилась ему по всем правилам этикета. Шут засмотрелся на нее: такое нежное, почти детское лицо, изящные кисти рук… Фигурой Элея была под стать Руальду – стройная, высокая, уж точно выше его самого на пару пальцев. Шут откровенно любовался принцессой.

Впрочем, Элея тоже успела изучить «короля».

– Ваше Величество, вы не очень походите на свой портрет… – она вновь смутилась. – В жизни вы… как будто моложе.

Еще бы он походил на Руальда, обладателя гордого профиля и мудрого взгляда! Он… шут, мальчишка из бродячего балагана.

И тут бы опомниться ему, закончить это представление, но судьба уже несла Шута, и он не мог остановиться.

– Нет, это вы прекрасны, принцесса! Я совершенно очарован вами!..

Конечно, она была мила, и Шут не врал, но на самом деле он вовсе не желал очаровать невесту короля. Нет… Шут играл. И эта безумная игра была пьяней вина, слаще поцелуя… Ибо ему не нужны были нежные губы принцессы, он жаждал чего-то иного, что и сам не смог бы выразить словами.

– Ваша Светлость, но как вы оказались здесь? Глашатаи не трубили… Я ничего не понимаю!..

– А у меня есть свои секреты! И тайные ходы, – он улыбнулся ей так, будто распахнул всю душу настежь, и принцесса вдруг звонко рассмеялась, отбросив смущение.

– Знаете, а я боялась, что вы окажетесь… скучным! И… слишком серьезным! А вы такой… удивительный…

Шут тоже рассмеялся и подхватил ее, закружил в танце под мелодию, которая звучала у него в душе. Это было так весело, так легко и так естественно, что Шут забыл, кто она… и кто он. Опомнился только, когда Элея вдруг обвила его своими тонкими руками и горячо шепнула в самое ухо: «Ваше Величество, как я рада, как рада, что мы будем вместе!»

Шут внезапно очнулся. Попятился, глядя на нее испуганно. И в этот момент, наконец, запели фанфары, возвещая о прибытии короля. А спустя пару мгновений распахнулась дверь в тронный зал:

– Ваше Высочество, вот вы где! Король будет во дворце через несколько минут! – пожилой советник низко поклонился ей, сверкнув лысеющей макушкой, по краям которой свисали длинные пегие пряди, а потом небрежно кивнул Шуту, который не знал, куда прятать глаза. – Вижу, вы уже познакомились с нашим придворным шутом. Надеюсь, он поднял вам настроение. Патрик, ты был мил с Ее Высочеством?

- О да, господин Пелья, он очень забавен, – по голосу принцессы невозможно было понять, что она чувствует на самом деле, и Шут восхитился выдержкой Элеи. Больше всего на свете ему хотелось упасть перед ней на колени и вымолить прощение – он уже понимал, что сделал нечто непоправимое. Но принцесса уходила, о чем-то вежливо беседуя с советником…

Навсегда уходила из его жизни.

После он неоднократно пытался найти в себе решимость извиниться. И каждый раз что-то его останавливало. Шут сомневался. Он то вспыхивал страстным желанием покаяться и уже почти добегал до ее покоев с цветами, то вдруг решал, будто королеве не нужны его глупые слова. И убеждал себя, что для нее же будет лучше не трогать прошлое…

Но теперь больше не было выбора. И не было времени на сомнения. Только ее холодная ладонь в его руках.

Шут понял, что дрожит. Воспоминания комом подступили к горлу, сердце стучало где-то в самой голове. Он выдохнул, глядя Элее в глаза:

– Ваше Величество… Простите меня! Молю вас… Поверьте, я не желал вам зла, я не хотел над вами посмеяться… – И он сбивчиво, боясь не успеть, боясь не суметь, стал рассказывать ей, как все было на самом деле. Рассказывать о своей радости от ее появления, об одиночестве, о наваждении, которое овладело им на троне короля Руальда. О том, что он всегда был ей предан. Он мог бы рассказать и больше. Он мог вывернуть всего себя, лишь бы она поверила ему... Даже отдать ей свое имя…

Но не пришлось.

Шут увидел, как лицо королевы постепенно утратило каменную непроницаемость, как наполнились слезами медовые глаза. Краешки ее бровей изогнулись кверху, а скулы резко выступили под кожей, когда Элея, стиснув губы, попыталась удержать эти слезы внутри. Но в этот момент она выглядела не слабой, как наверняка думала про себя, а напротив, более сильной, чем когда-либо приходилось видеть Шуту. Сердце у него сжалось в комок при мысли, что именно его жестокость, его глупый проступок стал причиной этой боли.

– Почему, Пат? – в ее взгляде отразилась мука. – Почему сейчас? Ты два года молчал, я была уверена – смеялся надо мной… Ты хоть понимаешь, что ты сделал тогда? Ты… – уголки губ королевы предательски задрожали, когда она захотела добавить что-то еще, но в последний момент передумала и лишь махнула рукою. А потом и вовсе отвернулась, прикрыв лицо ладонью, чтобы он не заметил ее слез, которые все-таки сорвались с ресниц хрустальными бусинами. Шут впервые видел королеву плачущей, и зрелище это было хуже любых ее самых жестоких насмешек.

– Я… Простите меня… Молю вас! – он вновь ступил на шаткий мост, где так трудно подобрать слова. Не ранить еще больше, не оттолкнуть… – Я не смел… Пытался, но… мне всякий раз казалось, сделаю лишь хуже. А сегодня… я просто понял, что не могу больше быть недругом для вас! Только не сейчас… – Шуту вдруг вспомнилась та девица в саду и ее холодные слова. Гнев накатил волной. – Ведь те, кого вы считаете друзьями… им же всем нет до вас никакого дела! Они думают только о себе! – Шута понесло. – И даже Дени нельзя доверять, он верен, как собака, но сам не знает, кому теперь служит. Возможно, лишь советник еще способен думать не только о своей шкуре, – Шут смотрел прямо в глаза королевы, всей своей душой стараясь дотянуться до нее, докричаться. Ведь если она не поймет сейчас, что ей грозит опасность, – все пропало. – У меня плохое предчувствие, Ваше Величество, ужасно плохое, мне аж дышать тяжело от него… А мое чутье никогда меня не подводило. Я боюсь за вас… Прошу, позвольте мне быть рядом с вами! Все время. Я буду спать у вас под кроватью. Я буду доедать из вашей миски. Я лишь дурак, но, если вы позволите, я найду способ защитить вас… хотя бы от насмешек. И от внезапного нападения.

Королева, несмотря на ее железную выдержку, выглядела изумленной до глубины души.

– Патрик… ты ведь даже драться не умеешь, не то что меч в руках держать. Да и… неужели ты думаешь, кто-то посмеет поднять руку на королеву?

– Не знаю, Ваше Величество. Ничего не знаю… Только мои предчувствия всегда сбываются.

Шут говорил истинную правду, ему даже не нужно было приукрашивать свои слова. Так уж повелось еще с детства: грядущие опасности частенько давали о себе знать странным, физически ощутимым предчувствием тревоги. И сейчас ему в самом деле было очень, очень скверно.

Элея вздохнула. Осторожно освободила свою руку из его ладоней, но, увидев умоляющий взгляд Шута, вымученно улыбнулась и вдруг порывисто взъерошила его непослушные волосы.

– Я не сержусь, Патрик… Я верю тебе. Но, полагаю, пока рано трубить в рога. Я дождусь Руальда. Что бы там ни говорил Дени, надо увидеть своими глазами, так ли все плохо. Если да – я сама обращусь к первосвященнику и потребую расторгнуть брак. Не желаю быть фигуркой на чьей-то игровой доске.

Шут с радостью наблюдал, как неуловимо, но совершенно очевидно она с каждым мгновением становится сильнее.

«Все-таки я сделал это… и давно мог бы. Всем было бы лучше… А в тяжелые дни так важно знать, что ты не один. Она теперь знает… Не сломается. Не дождутся!»

Шут почувствовал, как легко ему стало, и даже тревога немного отступила. Он почти взлетел с колен и ослепительно улыбнулся.

– Вы не фигура, вы – Королева! – Легко кувыркнувшись назад, он приземлился на ноги, обернулся и поклонился ей так, что длинные волосы смахнули пылинки с пола. Элея кивнула:

– Спасибо, Пат. Спасибо… А теперь ступай. Мне нужно побыть одной.

Покинув библиотеку, Шут вернулся к себе.

У него было странное чувство, как будто с души сняли тяжелые оковы и она стала легкой, точно перышко…

9

На следующий день он, наконец, почувствовал голод и спустился на кухню – лучшее место, чтобы послушать свежие сплетни.

Одна из кухарок, совсем молоденькая рыжая проказница по прозвищу Перепелка, подала Шуту теплый хлеб и большую миску с кашей, как он любил: в золотистую овсянку, залитую медом, были щедро насыпаны орехи и кусочки сушеных фруктов. Шут с неожиданным для себя аппетитом съел все, не забывая держать уши открытыми. Но в это утро кухарки говорили мало: они тоже были встревожены и не знали, чего ждать от завтрашнего дня. До возвращения короля счет шел уже на часы. Впрочем, кое-что Шут таки услышал – свежие сплетни о Тодрике. Как оказалось, минувшую ночь принц провел в каком-то загородном монастыре. Наивные поварихи набожно закатывали глаза, плетя какую-то ерунду о проснувшемся в наследнике благочестии. Шут едва не подавился кашей, пытаясь не рассмеяться их богатому воображению – это Тодрик-то благочестивый?! Только главная хозяйка кухни, дородная матушка Тарна, хмуро покачивала седеющей головой: она, как и Шут, понимала, что все эти домыслы имеют мало общего с действительностью, но помалкивала, предпочитая держать свое мнение при себе.

Главная повариха была личностью приметной. «Я на кухне родилась, – бывало, с усмешкой говорила матушка Тарна, – на кухне и помру». И почему-то никто в ее словах не сомневался. Лет пятьдесят назад она появилась на свет – и правда едва ли не среди котлов. При них же и выросла, во всем помогая матери, а потом и сама получила место на кухне. Прошла весь путь от чистильщицы овощей до главной поварихи. Ее любили. За разумную строгость, за умение втолковать, что к чему, а главное – за доброту.

После завтрака Шут еще пару часов погулял по Внутреннему городу, но так и не узнал ничего нового. Все говорили только о скором возвращении Руальда да пересказывали сплетни про принцессу тайкуров. Он понял, что большего в этот день не добьется и возвратился к себе. Настроение было скверное, тревога внутри все нарастала, и ничего хорошего он уже не ждал.

Однако на этот раз Шут ошибся.

Едва открыв дверь в свои покои, он увидел на кресле новый костюм. Штаны и куртка были кем-то аккуратно развешены, и одного взгляда хватило, чтобы понять: мадам Сирень в очередной раз создала для него чудо.

Шут снял простой зеленый дублет и ополоснул лицо в умывальнике. Холодная вода освежила его и сделала мир чуточку лучше.

Он подошел к открытому окну и с наслаждением глотнул из бутылки ягодного вина, глядя в густую зелень старого клена, который задевал своими ветвями карниз. Среди листвы были густо разбросаны солнечные блики – словно кто-то усыпал темную крону яркими лоскутками цвета крыльев бабочки-медовницы. Шут любил это дерево и, когда был младше, частенько предавался мечтам, сидя в удобной развилке меж ветвей.

Вздохнув, он поставил бутылку и медленно снял со спинки кресла обнову. Костюм был сшит именно так, как Шуту нравилось: красивый и изысканный, почти похожий на обычную одежду. Если бы только не золотые и алые вставки, придающие наряду нужное настроение, делающие его именно шутовским. И бубенцы. Совсем немного маленьких золотых горошин на рукавах и вороте. Кто их делал, Шут не знал, но эти бубенчики из запасов мадам Сирень больше походили на частицы музыкального инструмента – так они были мелодичны. Шут не спеша переоделся и, сделав сальто назад, с удовольствием отметил, что на первый взгляд узкие и плотно облегающие штаны совершенно не стесняют движений, равно как и куртка с длинными рукавами. Он поглядел на себя в зеркало. Госпожа Иголка была права: выбранный ею цвет ткани и впрямь смотрелся недурно. Шут осторожно поднял левую руку, и бубенчики тихо зазвенели. Он состроил своему отражению смешную гримасу, однако двойник из зеркала не показался ему забавным. Да, женщины находили господина Патрика милым, но сам он так не считал. Шут обладал тонкими чертами лица, едва заметно вздернутым носом и губами, про которые баронесса Летти говорила: «будто всегда ждут поцелуя». Не Руальд, чего уж там… А так хотелось бы иметь более мужественный вид. Особенно теперь, когда в серых его глазах так отчетливо плескалась тревога.

«Я слишком насторожен, это заметит кто угодно. Нужно успокоиться, – он устало сел на кровать и обхватил голову руками. Чувство тревоги вновь накатило с удвоенной силой. – Скорей бы уже Руальд приехал!»

Шут всегда ждал короля с нетерпением, но в этот раз ожидание было приправлено горечью и страхом. Он понимал, что новая их встреча навряд ли закончится дружеской попойкой в королевском кабинете. И не будет Элея, как обычно, обзывать мужа винным кувшином, не будет внимательно слушать его рассказ о путешествии, подперев подбородок изящной ладонью, не попытается выставить Шута из кабинета…

«А что будет? Что нас ждет?»

В коридоре послышались шаги, и кто-то тихо постучал в его покои. Шут встал и решительно распахнул дверь, как будто за ней в самом деле мог оказаться пророк.

– Господин Патрик, велено передать вам послание от леди Ваппа, – мальчик-паж учтиво склонился и вручил ему небольшой конверт, запечатанный каплей воска.

Шут понятия не имел, кто такая эта леди Ваппа, хотя вообще-то знал всех обитателях дворца. Покрутил конверт в руках – странно тяжелый, пахнущий цветочными духами – и ничего не понял. Отпустив мальчика, он закрыл дверь и, опершись на нее спиной, сорвал печать. Внутри был тонкий лист, сложенный вчетверо… и ключ.

Шут развернул письмо и нашел в нем всего две строчки: «Будь осторожен. Дверь за комодом в ее спальне. Успей!» Он перечитал послание несколько раз, пытаясь убедить себя, что это не то, о чем он подумал. Но валять дурака перед самим собой глупо, поэтому Шут глубоко вздохнул, запалил свечу и позволил пламени жадно охватить бумагу. Когда в камине, куда он бросил горящий обрывок, остался только пепел, Шут запер дверь на засов и быстро принялся собирать вещи. Все самое важное он сложил в старый заплечный мешок: немного простой удобной одежды да увесистый кошель с монетами и кучей золотых безделушек, которые Шуту время от времени дарил король. Среди них имелись и дорогие… будет на что прожить в первое время. Одно только колечко с сапфиром из Герны потянет на хорошую лошадь.

Мешок он спрятал под кроватью, задвинув как можно дальше в пыльную темноту.

«Что ж, самое простое сделано. – Шут отряхнул мусор с рукавов и колен. – Или самое сложное… Не так-то легко расставаться с хорошей жизнью. А теперь пора проверить, куда ведет этот ход».

Не теряя времени, он направился к покоям королевы.

10

Шагая по коридорам дворца, Шут гадал, кто на самом деле послал ему конверт с ключом и запиской. Из всех обитателей дворца никто не мог быть автором послания: одни – по причине врожденной трусости и нежелания ни во что вмешиваться, другим вообще не могло быть известно о тайной двери, третьи никогда бы не подумали сообщить о ней какому-то дураку. Шут подозревал тайного советчика в корыстных интересах, не имеющих отношения к заботе о королеве, но они совпадали с интересами Элеи и – главное! – не тревожили интуицию Шута, а значит, стоило воспользоваться неожиданным подарком.

В том, что он пригодится, Шут почти не сомневался, и это было очень грустно…

Королевские апартаменты занимали целиком весь третий этаж дворцового западного крыла. Несколько спален, гостиная, столовая, кабинет – череда этих комнат была хорошо знакома Шуту. Здесь веками жили повелители Закатного Края и их семейства, сейчас же большинство из них пустовали, ибо молодые король и королева никак не могли обзавестись наследниками, фрейлины обитали отдельно, а давно взрослый принц Тодрик изволил занимать комнаты в южном крыле Чертога.

Днем в королевских покоях было тихо. Шут знал, что Элея ушла в храм и пробудет там до конца большого молебна. У входа в апартаменты, скучая, стояли два гвардейца с алебардами. Шут приветливо кивнул им и двинулся дальше так, будто имел все основания проходить в самую приватную часть дворца. Его, как обычно, не остановили, полагая, что таковое право у Шута и впрямь есть. Больше он никого не встретил – только маленькая круглолицая служанка старательно натирала бронзовые подсвечники в столовой. Руки у девушки были красными от холодной воды, но она, похоже, вовсе не грустила, напевала под нос незамысловатую мелодию. Шут тенью проскользнул у нее за спиной и вскоре оказался в большой опочивальне Руальда и Элеи.

Здесь роскошь достигала своего апогея: все вокруг было из золота и редких пород дерева, шелковые драпировки целиком скрывали каменные плиты стен, под ноги мягко стелился многокрасочный ковер из южных земель. Пахло чем-то дорогим и необыкновенно приятным. Шут тихо затворил за собой дверь и огляделся. Ему уже приходилось бывать здесь раньше, но давно – после свадьбы он не считал уместным заходить в эту комнату. Многое изменилось, но что именно, он не сумел сказать бы сразу… сама атмосфера опочивальни стала иной. Впрочем, это Шут отметил мимолетно, почти не задумываясь. Он сразу же подошел к массивному, почти с него самого ростом комоду из незнакомого дерева.

«Да, придется попотеть, чтобы это сдвинуть. – Шут со вздохом уперся плечом в боковую стенку и надавил на нее всем своим невеликим весом. Руки у него были сильные, а вот плечам ширины не доставало… – Только бы никто не вошел!»

Он даже не представлял, что будет говорить и как объяснять свое присутствие в столь неподобающем месте. То-то припомнят ему бубенцы под королевской кроватью! Комод двигался медленно, как будто не желал открывать свою тайну, но постепенно зазор между его задней панелью и стеной увеличился настолько, что Шут смог протиснуться в щель и увидеть искомое.

Дверца.

Совсем небольшая, окованная металлом и очень крепкая. Такую скоро не сломаешь, если ключа нет.

Шут заметался: нужно было действовать, но в любой момент кто-нибудь из слуг мог заглянуть в спальню. Понимая, что рискует, он быстро запер двери на засов и снял со стены тройной канделябр. Потом отыскал у камина кремневые пластинки и зажег свечи.

Глубокий вдох. Узкая щель за комодом. Ключ провернулся со скрипом, но тяжелая дверца отворилась легко. Из темного проема дохнуло сыростью, и огонь выхватил из мрака узкий коридор, потолок которого терялся где-то за пределами света. Собственное дыхание показалось Шуту слишком громким в этом мрачном каменном скрытне.

Отсчитывая шаги по холодному гулкому коридору, он пытался понять, куда тот ведет, но вскоре многочисленные лестницы и повороты сбили с толку и со счета. Шут много раз поднимался и опускался, но опускался чаще, из чего сделал единственный вывод, что тайный ход уводит его куда-то за пределы дворца. Время от времени на пути появлялись отвороты, но они были значительно уже, и Шут сразу оставил помыслы исследовать их. Его путь был очевиден.

Он не знал, сколько прошло времени – не очень много, пожалуй, – но мысли о возможном переполохе у королевской спальни подгоняли Шута даже лучше, чем неприятный тонкий писк, доносящийся из боковых ходов. Наконец, коридор уперся в почерневшую от времени дверь. Шут отпер ее тем же ключом и осторожно приоткрыл, не зная, чего ожидать, – он мог оказаться где угодно. В узкую щель ворвался свежий воздух и запахи трав. С той стороны было сумеречно.

«Похоже на склеп», – подумал Шут, выглядывая из-за каменной колонны, скрывающей тайную дверь от глаз того, кто мог стоять снаружи. Почти тут же он убедился в своей правоте. Это действительно был маленький старый склеп с высокими узкими окнами под потолком. Они, конечно, не имели стекол, и ветер гулял по каменной комнате, разбрасывая всюду сухие листья. В пустом проеме узкого входа виднелись дрожащие на ветру ветви деревьев. Усыпальница уже стояла здесь в те времена, когда все эти дубы и клены были тонкими ростками. Она была очень, очень древняя. Шут сразу узнал загадочный орнамент на стенах и невысокую могильную плиту без надписей.

«Ба! Усыпальница Безымянного Короля! Значит вокруг – городской сад. Как хорошо!»

Он почтительно тронул потемневшую от пыли плиту, отдавая дань уважения усопшему, и только потом выглянул наружу.

Да, сад был именно таким, каким Шут запомнил его: старый и совсем запущенный. Он находился в городе, но уже за пределами Небесной стены, и это было главное. Жители Золотой называли сад Забытым. Когда-то давно, еще в первые годы правления короля Берна, он был очень популярен среди знати, но те времена прошли, и теперь заросшие тенистые тропинки привлекали в основном влюбленных… да еще бродяг, не имеющих лучшего места для ночлега. Много лет назад Шут и сам, бывало, находил приют под кустами этого сада.

Мальчишке с парой лошадей будет нетрудно спрятаться в густой чаще. И Шут уже знал, кого попросит о помощи.

Обратно он почти бежал. Из-за этого две из трех свечей погасли к тому моменту, когда Шут, тяжело дыша, добрался до королевской опочивальни. Дверца за комодом была по-прежнему приоткрыта, в комнате – тихо и пусто. Со стороны гостиной тоже не доносилось ни звука.

Шут быстро запер вход в каменный лабиринт и, поднатужившись, задвинул комод на место. Вернул канделябр на стену, а потом, открыв засовы на дверях в опочивальню, покинул ее тем же путем, что и пришел. На сей раз Шут не увидел никого до самого выхода из королевских апартаментов, где по-прежнему маялись от безделья гвардейцы капитана Дени.

11

Короля встречали помпезно. Цветы, флаги, музыка – все как положено. Молоденькие горожаночки из кожи вон лезли, лишь бы взглянуть на Его Величество. Взрослые поднимали ребятишек на плечи, мальчишки постарше сами старались протолкнуться в первые ряды. В Золотой считалось очень хорошей приметой увидеть короля в праздничный день, особенно если ты загадал желание и хочешь, чтобы оно исполнилось. Это было старое поверье, и говаривали, что верней всего исполняются детские чаяния. Шут часто посмеивался на эту тему, советуя Руальду заказать несколько сотен своих портретов и развесить их в больших храмах. Король хохотал. Даже Элея улыбалась…

Шут смотрел на пышную процессию сидя на подоконнике в окне Восточной башни. Вглядывался в лицо любимого короля, пытаясь найти подтверждение страшным словам Дени. Руальд был таким обычным, смеялся и, не слезая с коня, начал громко рассказывать о приключениях в путешествии. Принц в новом белоснежном дублете с золотым кантом величественно вышел вперед, улыбаясь, сказал что-то брату и даже слегка поклонился. Шут сморщился и дернул щекой: его ни на миг не вводило в заблуждение показное радушие Тодрика.

Королевы в числе обступивших Руальдовы стремена не было. Она, как всегда, ждала его на парадной лестнице у главного входа во дворец. Шут с восхищением смотрел на ее спокойное светлое лицо, не омраченное даже тенью внутренних терзаний. Наконец, король сошел с коня и не спеша поднялся по ступеням. Его движения были полны истинного величия, и за церемонным целованием пальцев супруги Шуту не удалось разглядеть ни радости, ни небрежения. Обычный ритуал для придворных. И так хотелось верить, будто на самом деле все слухи – лишь злая выдумка, шум ветра в старых каминных трубах…

Не успели король с королевой скрыться во дворце, как небо потемнело. Шут взглянул на серую, почти черную тучу, уходящую далеко за горизонт, и понял, что скоро начнется настоящий осенний ливень. Он спрыгнул с подоконника на ступени узкой винтовой лестницы и медленно стал спускаться к жилым этажам. Сердце гулко стучало, подкатывая к самому горлу. Бубенцы робко звенели в такт шагам. Встреча неумолимо приближалась.

Внизу дворец напоминал разворошенный муравейник: придворные, слуги, гвардейцы, музыканты – все спешили куда-то, шумно обсуждали грядущий бал и приглашенных, жарко спорили. С королем прибыли гвардейцы, рыцари, менестрели, какие-то дворяне, их дамы, пажи, оруженосцы… Шуту казалось, что он преодолевает живой поток мыслей, чувств и желаний. В потоке этом было душно и хотелось наступить кому-нибудь на ногу.

Возле королевских апартаментов суета становилась тише: покой Его Величества охраняли неизменные воспитанники Дени. Один из них – исполненный чувства собственной важности юнец из нового набора – хотел задержать Шута. Он уже почти схватил дерзкого нарушителя за руку, но тот, как всегда, увернулся, и пятерня стражника сомкнулась в воздухе.

– Да брось. Ну его, – второй гвардеец, постарше, придержал товарища, готового ринутся за Шутом. – Это ж господин Патрик, ему можно. Его Величество разгневаться могут, если ты ихнего шута обидишь. Пусть себе звякает. Надо будет – тебя позовут его выкинуть. Да только ведь не дождешься.

Шут нервно ухмыльнулся и показал стражникам язык. Еще недавно он и в самом деле был уверен в своей неприкосновенности. Но после случая в лесу и новостей Дени… Нет, теперь стоило полагаться только на себя.

Он прошел через холл и гостиную к большой купальне, куда первым делом отправлялся Руальд, возвращаясь во дворец после походов. Монарх был верен привычке: вокруг просторной мраморной чаши, заполненной горячей водой, в беспорядке валялась одежда, включая бесценные золотые украшения, а сам Руальд уже обосновался в удобных изгибах ванны. Блаженствуя, король прикрыл глаза и потому не заметил, как на пороге возник его любимец. Шум внезапно начавшегося дождя заглушил тонкий перезвон бубенцов. В комнате стемнело. Слушая рокот первой осенней грозы, Шут молча рассматривал короля в сумеречном свете.

Он до сих пор удивлялся, как Элея могла принять его за Руальда. Ну да, какое-то сходство имелось, конечно, но… В понимании Шута повелитель Закатного Края был по-настоящему, по-мужски красив, обладая всеми необходимыми королю чертами лица. В отличие от него самого. И в отличие от единоутробного братца Тодрика. У Руальда был прямой нос, высокий лоб, всегда гладко выбритый сильный подбородок и проницательные голубые глаза. Волосы он носил как воин – чуть ниже ушей. Прямые и белые, точно снег, они являлись неоспоримым доказательством принадлежности к отмеченной богами династии Крылатых. Многих удивляло, что правящий король и его наследник-брат похожи друг на друга не более, чем день и ночь. Тодрика это приводило в бешенство. Он постоянно возмущался, доказывал, мол, цвет волос не главное для монарха. Его утешали: все равно не быть вам монархом, Ваше Высочество, если наследник появится. Потому и переживать не из-за чего. И никто не виноват, что вы в маменьку удались. Тем паче она была королева хорошая, даже не отравила никого. Стыдиться нечего.

За окном гулко и раскатисто громыхнуло. Руальд открыл глаза.

– О! Пат, – он радостно улыбнулся и с плеском уселся в ванне. – Здравствуй, здравствуй! О чем пошутишь, дружище? – Улыбка у Руальда была хорошая... В детстве, упражняясь с наставником в бое на деревянных мечах, юный принц пропустил удар и лишился половины левого верхнего клыка, отчего меж зубов у него навсегда осталась тонкая щербинка. Она не портила улыбки, лишь добавляла ей необычности.

Но теперь Шут этой улыбке не верил: голубые глаза Руальда оставались холодными.

– Да вот не смешно нам что-то, Ваше Величество… – наедине они давно уже обходились без титулования. Однако на сей раз Шут не знал, как себя вести и как обращаться к человеку, чей разум, может статься, и вправду помрачен.

– Отчего ж так? – Руальд, казалось, вообще не заметил напряжения в голосе любимца. Он усердно водил щеткой по большим загорелым бицепсам. Король Закатного Края был высок ростом и широк в плечах, не то что, к примеру, кривоногий Луд Пятый из Шерми... Шут молчал. – Ну, хорошо, не хочешь смешить – не надо. Расскажи хоть сплетню какую интересную.

– Да у нас тут одна интересная сплетня…

– Правда? И какая же?

Шут на миг прикрыл глаза. Ему было очень страшно, но оттягивать решающий момент не имело смысла.

– Про твою новую невесту, Руальд.

Он пристально взглянул на короля, но лицо того оставалось непроницаемым. Теперь уже король отвечал молчанием на немой вопрос Шута. Только щетка равномерно ходила туда-сюда по рельефным мышцам плеча.

Пауза затянулась.

– Это правда? – не выдержал Шут.

– Да.

«Да…», – внутри у Шута будто что-то оборвалось, а под ногами разверзлась пропасть. Мир остановился. И разрушился навсегда.

– Эй, что с тобой, Пат? – Руальд потянулся и, улыбаясь, взял из чаши с фруктами спелый персик. – Ты выглядишь так, будто это тебя я собрался заменить новым шутом. Лови! – Персик очертил дугу под сводом купальни и оказался в руке у Шута: Виртуоз накрепко вбил навык ловить все, что брошено и падает... Однажды поняв это, король частенько забавлялся: кидал что попало, безуспешно пытаясь застать Шута врасплох.

Неожиданно для самого себя Шут метнул персик обратно. Никогда раньше он не решился бы на такую дерзость… А фрукт между тем аккуратно впечатался прямо в высокий монарший лоб. Руальд изумленно тронул испачканное соком лицо и уставился на Шута. Трудно сказать, чего было больше в этом взгляде – гнева, недоумения или обиды.

– Да ты с ума сошел?! – Король медленно поднялся из ванны и, не обращая внимания на струи воды, стекающие с его тела, подошел вплотную к Шуту. Грозно возвышаясь над ним, Руальд судорожно стиснул тяжелые кулаки. Еще никогда правитель Закатного Края не смотрел на своего шута с такой злобой.

«Не прибил бы», – подумалось тому, но страха больше не было. После короткого Руальдова «да» физическая боль казалась Шуту наименьшим из зол.

– Ты кем себя возомнил, ничтожество?! – Руальд сгреб его за ворот так, что затрещала редкая ткань господина Бужо, и поднял над полом. Жалобно звякнули бубенцы.

Шут заглянул, наконец, королю в глаза.

Все слова, которые он так тщательно отбирал, все умные мысли, способные убедить Руальда, – все разом стало ненужным. Шут понял, что его любимого друга больше нет.

– Простите, Ваше Величество! – пискнул он. – Я промазал! Хотел попасть в воду, чтобы вас обрызгать… Просто обрызгать… водичкой… Простите дурака! Позвольте мне разбить все персики об эту гнусную рожу! – Шут растянул пальцами щеки и скосил глаза. Король ухмыльнулся и, отшвырнув его точно тряпку, вернулся в ванну. По-кошачьи извернувшись, Шут ловко упал на четвереньки и тоже засеменил к купальной чаше. – А я для вас песенку вспомнил! – И он во весь голос заблажил недавно подслушанные на рынке скабрезные куплеты про солдата и торговку. Вскоре Руальд начал хохотать, а к концу песенки и вовсе забыл о своем недавнем гневе.

Шут продолжал смешить короля и когда тот, закончив мыться, принялся раздавать поручения по поводу намеченных на вечер торжеств, и когда монарх выбирал наряд на праздник, и даже во время его короткой сдержанной беседы с королевой. Руальд не был груб с ней, о необходимости расторжения свадебных уз он говорил так, будто обсуждал детали своего вечернего туалета. Элея почти ничего не проронила в ответ. Шут тоже помалкивал: чутье подсказывало ему, что чем меньше слов слетит с его губ, тем лучше. Когда-то, только появившись при дворе, он вообще предпочитал работать только лицом и жестами, ибо был еще недостаточно умен и образован, чтобы рассчитывать на свой язык. Шутки, к которым он привык в своей бродячей жизни, не годились для дворцовых декораций.

А теперь любые слова были бы неуместны.

Они сидели в гостиной. Руальд смаковал вино, привезенное из похода, и забавлялся тем, что кидал в Шута косточки от вишен. Это было так на него непохоже, что Шут даже не обижался. А Элея в своем новом сумеречном платье казалась безмолвной статуей, вытесанной из мрамора. Король неспешно излагал ей причины, почему он не считает возможным их дальнейший союз. Собственно, главный аргумент был один – наследник. Вернее, его отсутствие. О новой невесте король не упомянул ни разу.

Пока Руальд говорил, Шут мучился вопросом: что же нужно было сделать с человеком, чтобы он из доброго друга и заботливого мужа превратился в такое вот чудовище со студеной водой в жилах вместо крови?

По словам Руальда все было просто: верховный первосвященник признает их венчание недействительным, Элея получит хорошую компенсацию золотом и будет предоставлена самой себе.

– Ты можешь вернуться к отцу, – предложил Руальд королеве. – Я прослежу, чтобы тебя сопроводили к Белым Островам со всеми надлежащими почестями. Но, если хочешь, оставайся в Золотой. Я найду для тебя чудесный особняк с садом. Или замок за городом. Дам лучших слуг.

«Что он несет? – думал Шут. – Замок за городом! Безумие… Так унижать ту, которой клялся в верности на всю жизнь!»

Элея встала.

– Довольно, – произнесла она. – Вели провести церемонию расторжения завтра. Я не желаю оставаться здесь ни одного лишнего дня, – с этими словами королева покинула гостиную.

А ведь еще два месяца назад в этой комнате звучал ее звонкий смех... Счастливая Элея кружилась у раскрытого окна, озаренная солнечным светом. Цветущая и золотистая от легкого загара, она танцевала, распустив свои осенние волосы, забыв о предписаниях этикета. Не помнил о них и Руальд: он весело пел и хлопал в ладоши, как делают это на пиру простые мужчины для своих любимых женщин. Шут наблюдал за ними украдкой, стоя за широкой темной портьерой. И было ему и радостно, и горько… Радостно оттого, что понимал чужое счастье. Горько оттого, что не имел своего.

– Привезешь мне диковинных бус? – Элея обвила мужа тонкими руками и заглянула ему в глаза.

– Зачем тебе бусы, птичка? Ты и без них самая красивая.

Король привлек ее к себе и запечатлел на устах жены полный страсти поцелуй. Губы у Элеи были красивые… В минуты, когда королева не изображала ледяную властительницу, они оказывались так очаровательно приоткрыты, будто Элея хотела что-то сказать, но не решалась.

Они с Руальдом никогда не выставляли свою нежность напоказ, и вид этого поцелуя заставил Шута поперхнуться уже заготовленной шуткой. Будто сунутый головой в ледяную воду, он стыдливо отвел глаза и, отпустив край портьеры, канул в темноту коридора для слуг, которым и пришел в апартаменты короля. Шут вовсе не намеревался подглядывать, просто так дойти было короче – и он воспользовался этим путем, спеша поделиться с Руальдом радостной новостью: в город прибыла знаменитая труппа Варлисса, о которой Шут столько рассказывал своему монаршему другу. Вообще-то этими коридорами дозволялось ходить только слугам, убирающим покои короля, но Шут, как обычно, сделал козью морду и проскочил мимо гвардейцев, которые не особенно-то его и останавливали. Все уже привыкли: господин Патрик шляется, где ему заблагорассудится.

Разве ж он знал, что королевской чете вздумается миловаться прямо в гостиной?

Шут сидел на полу в коридоре и не смел выглянуть обратно, опасаясь увидеть нечто совсем уж непредназначенное для чужих глаз. Казалось бы, что особенного – поцелуй… но лицо его все еще полыхало, будто и впрямь ополоснутое студеной водой.

Это было так недавно… Шут даже помнил холод каменных плит, проникающий сквозь тонкое трико его костюма, и улыбку Элеи, приникшей к груди мужа.

Он посмотрел на Руальда и решился заметить:

– Ваше Величество... будет война.

Шут знал: отец Элеи, нестарый еще король Давиан, костьми ляжет, но соберет армию достаточную, чтобы покарать обидчиков. Жители Белых Островов пуще жизни ценили честь. На оскорбление дочери короля они могли ответить только одним решением – войной.

– Не будет. Я не так глуп, как ты полагаешь, – Руальд тоже поднялся из кресла. Его движения показались Шуту слишком нервными.

– Яд? – он постарался, чтобы голос звучал равнодушно.

– Разумеется, нет! – король смерил Шута небрежно-презрительным взглядом, какого никогда не имел прежде. – Это слишком очевидно. Я же сказал, у меня, в отличие от некоторых, голова, а не пареная репа. Твой король придумал кое-что поинтересней!

«О, Руальд… Так не может быть на самом деле… Я сплю! Это лишь дурной сон!»

Шут все никак не мог поверить до конца, что его друг способен говорить подобное. Но вслух он лишь спросил:

– Что ж тогда? Несчастный случай?

– Нет, Пат! Отвяжись, я все равно тебе не скажу: ты разболтаешь своим подружкам, а те доложат Элее. Нет уж! – Руальд выглянул в окно. – Наконец-то, тучи разошлись. Ночь будет ясная. Но нам пора на праздник! Скоро уже начало. Ты готов?

– Да, Ваше Величество. – Шут поклонился так низко, что успел разглядеть крошечную дырочку на своей мягкой туфле.

Направляясь следом за королем в тронный зал, он решился еще на один вопрос:

– А придворные? Когда вы сообщите им?

– Завтра. Сегодня все перепьются, к утру моим подданным будет ни до чего. Новость об уходе королевы покажется им незначительной по сравнению с головной болью.

«И капли в рот не возьму, – подумал Шут. – Наверняка Руальд велел добавить что-то в вино. К концу ночи даже повара и слуги будут бесчувственными валяться по углам. Но что же он задумал? Королева не мешок сухарей, в подпол не спрячешь. Хотя… Может, он и правда хочет посадить ее под замок? – мысли метались в голове у Шута, точно летучие мыши. – Кто может знать? Советник Пелья? Дени? Тодрик? Нет, вряд ли…»

Он спешил за королем, изо всех сил пытаясь понять, что происходит и как избежать беды.

– А если королева объявит о расторжении сегодня на празднике?

– Не объявит. Королева ненадолго почтит нас своим вниманием, у нее, знаешь ли, тоже голова разболелась.

«Когда он успел? Чем опоил?»

Шут окончательно понял, что времени на праздничные забавы у него нет.

12

В тронном зале собрался весь цвет общества, но по напряженным лицам и натянутым улыбкам Шут сразу определил, что верные подданные Руальда всерьез обеспокоены грядущими переменами. Сам он честно изображал жизнерадостного олуха: сыпал шутками и отвешивал поклоны каждому встречному.

Между тем Руальд занял свое место во главе длинного стола и велел начинать пир. Еды выставили немерено, но Шут даже не взглянул на нее – его взор был прикован к монаршей чете.

Элея действительно выглядела неважно: бледная, с потухшими глазами, она односложно отвечала на какие-то бессмысленные вопросы супруга и даже не притронулась к роскошной пище. Вскоре, как и предрекал Руальд, королева вежливо простилась с гостями и покинула празднество.

А веселье только-только начинало набирать силу.

Шут в этот вечер решил не высовываться лишний раз со своими фокусами. Слушая сладкоголосых менестрелей и флейтистов, глядя на приезжих артистов с их эффектными, но далеко не новыми трюками, он каждой частичкой ощущал, как утекают минуты, когда еще можно что-то суметь сделать.

«Успей…»

А он по велению короля сидит у его стула, точно собачка в ожидании объедков.

Улучив момент, Шут попытался тихо выскользнуть из зала через малую дверь возле трона. Но прежде, чем ему удалось до нее добраться, никто иной, как Тодрик, заметил пропажу и указал на это королю. А тот, рассердившись, велел Шуту «прижать зад и не дрыгаться». Шут одарил принца полным ненависти взглядом, но почел за лучшее смолчать – в этот вечер он не имел права рисковать.

Приезжие акробаты между тем закончили свой номер и под возгласы одобрения уже изрядно подпивших дворян покидали площадку для выступлений в центре зала.

– А ну-ка, Пат! Покажи всем, что королевский любимчик не хуже прыгать умеет! – Руальд сверкнул глазами в сторону Шута, и тот быстро выбрался из-за стола. Прыгать – так прыгать. На то он здесь и имеется...

Едва начав поправляться от болезни, Шут немедленно вернулся к своим обычным обязательным упражнениям, которые выполнял каждый день с самых ранних лет. За время, проведенное в постели, он успел потерять форму, но к праздничному вечеру уже чувствовал в мышцах привычную силу.

И к тому моменту, когда Шут, весело гикая, докувыркался до площадки в центре зала, у него возникла отличная идея. Он старательно выполнил несколько зрелищных пируэтов и, сделав сальто прямо на столе, неуклюже упал в блюдо с заморскими фруктами. Это было до безобразия грубо и дешево... Но, когда финики и инжир брызнули во все стороны, возмущение одних гостей было заглушено хохотом других. Громко стеная, Шут сполз на пол и привалился к бочке с вином. Он изобразил на лице такое страдание, что только самые черствые люди могли бы продолжать глумится над ним, но смех не стихал, гости тыкали в него пальцами и выкрикивали обидные слова. Пуще всех старался Тодрик.

«Пусть, – думал Шут. – Теперь уже все равно. Главное убраться отсюда».

Под лавкой возле него, терзая жирную кость, лежал крупный пес с порванным ухом. И, глядя на этого крупного немолодого кобеля, Шут с подумал, что и сам теперь – вроде такой собаки… Поджать бы хвост и уползти потихоньку.

Но прежде, чем он успел подняться на ноги, откуда-то вдруг возник давешний пилюльный лекарь. Присев рядом, старик спросил участливо:

– Что с вами, друг мой? – в его голосе не было ни тени насмешки, одна лишь искренняя тревога. Приятно, конечно, но присутствие этого проницательного человека очень осложняло задачу.

– Нога! Я подвернул и вывихнул ее! – пискнул Шут и скривился от мнимой боли, молясь, чтобы лекарь не уличил его в обмане.

«Свалился ты на мою голову со своей заботой! Как мне быть, если ты всем скажешь, что я не только ходить, но и танцевать могу?»

Прикосновения рук целителя были на диво бережными. Пожалуй, если бы Шут и впрямь вывихнул ногу, эти узловатые пальцы не причинили бы ему большей боли.

Лекарь поднял глаза и встретился взглядом с Шутом.

«Нет! Молчи! Не смей выдать меня!»

– Да что ты там расселся, Пат! Вставай! – голос Руальда ударил кнутом. Но вместо Шута поднялся лекарь.

– Ваше Величество, господин шут не сможет больше выступать, он серьезно повредил ногу. Вам придется продолжать праздник без него. Позвольте мне помочь ему добраться до постели, – старик солгал так спокойно и уверенно, что Шут невольно восхитился.

«Почему он защитил меня? Почему не сказал Руальду правды? Ведь обо всем догадался, старый филин…»

Лицо короля исказила гримаса – отвращение, обида или… жалость?

– Проваливай, Пат! Ты сильно меня огорчил. – И он отвернулся от Шута, будто тот перестал существовать. – Музыканты! Давай повеселее!

– Идемте, господин шут. Я помогу вам встать. – Лекарь подставил ему свое плечо, и они медленно прошли через зал к широкой парадной двери. На пороге Шут обернулся: гости уже забыли о нем, половина пустилась в пляс, другие наслаждались пищей, заливая ее вином. Руальд о чем-то оживленно беседовал с министром финансов и издалека казался совсем обычным.

«Прощай, мой дорогой король… Видят боги, я любил тебя…»

Набросив на боль толстое одеяло, он вышел прочь.

13

– Скажите, а как ваше имя? – спросил Шут своего спутника.

– Зовите меня Арханом.

Лекарь вел его мимо праздничной суеты в сторону западного крыла. Впервые за все время, проведенное во дворце, Шуту почему-то нестерпимо захотелось назвать в ответ свое настоящее имя. Он едва удержался.

– А меня зовут Патриком.

Лекарь коротко глянул на него и кивнул.

– Я знаю. Будьте осторожны, господин Патрик. И не теряйте времени, мой вам совет.

Последние слова заставили Шута вздрогнуть и иначе поглядеть на лекаря, но он так и не решился ничего спросить.

Когда они остановились у покоев Шута, Архан крепко сжал его плечо, за которое поддерживал всю дорогу от тронного зала:

– Берегите себя! И ее. Монастырь святой Ниены – ужасное место, – с этими словами он отпустил Шута и быстро удалился, оставив того в изумлении. Впрочем, на решение загадок времени не было: Шут теперь знал ответ на тот вопрос, что мучил его весь вечер, а действовать и впрямь следовало быстро.

Закрыв на засов дверь в своей комнате, он, не зажигая огня, вытащил из-под кровати мешок с вещами и через окно спустился в темноту ночного сада. Внизу, среди деревьев, было тихо, лишь ветер печально шелестел ветвями, да со стороны пруда доносилось пьяное хихиканье какой-то дамы и настойчивое бубнение ее спутника. Шут, стремительный и легкий, как тень, бежал под сенью густой листвы к хозяйственному двору. Его частое дыхание и едва слышный перезвон бубенцов вплелись в мелодию ночных звуков.

«Только бы он тоже не упился… Только бы не испугался…» – В прошлый раз мальчишка показался Шуту достаточно смышленым и бесхитростным, но, как знать, не ошибка ли это.

На хозяйственном дворе веселье было в самом разгаре. Здесь никто не следил за манерами, не попрекал соседа слева за неаккуратное использование вилки, а соседа справа – за безвкусный наряд. Простые люди праздновали приход осени во всю ширь души: молодки отплясывали, не жалея ног, парни мерялись силой в поединке рук, слуги постарше без устали стучали кружками по столу, щипали за бедра хорошеньких и не очень девиц, а их жены ладно пели под аккомпанемент седого лютниста и время от времени отвешивали мужьям легкие затрещины, чтобы совсем-то уж не забывались, бесстыдники окаянные. Меж грубых деревянных столов сновали неизменные собаки и дети.

Шут поймал одного мальчишку за ворот, когда тот чуть не врезался ему в живот, с хохотом убегая от товарищей.

– Попался, – Шут легко подхватил маленького весельчака подмышки. Тот засмеялся еще пуще. – Ты откуда будешь?

– С кухни! – Крепенький мальчишка вертелся, как ужик, стараясь освободиться из сильных Шутовых рук. – Пусти! Мне пирога не хватит!

– Пущу, если подскажешь мне одно имя.

– Какое? – в широко распахнутых глазах зажглось такое искреннее любопытство, что свойственно только детям.

«Сын кухарки Велы, – узнал его Шут, – всеобщий любимчик…» Насколько он помнил, отца у малыша не было. Вела родила его незнамо от кого, и с парнишкой нянчилась вся кухня.

– У него длинные черные волосы, – быстро начал объяснять Шут сыну поварихи, – черные глаза, и он похож на вартау. И еще он мальчик, но вдвое выше тебя.

Поваренок на миг задумался.

– А! Это Хирга.

– Найдешь мне его – научу свистеть в кулаки! – Шут сложил руки чашей, как для молитвы, и сильно дунул меж больших пальцев. Звук получился высокий и чистый, будто из флейты.

– Ууу! Научишь? Правда?! – мальчишка аж запританцовывал от нетерпения.

– Веди.

Они нашли черноглазого Хиргу за дальним столом. Здесь уже все закончили ужинать, и рядом с юным слугой сидели только две девушки его возраста. Впрочем, они тоже наслаждались отнюдь не трапезой.

– И тогда его кобыла заговорила человеческим голосом! Она сказала рыцарю: если ты найдешь мне золотой травы, я обернусь прекрасной девой и мы с тобой поженимся! – Рассказчик несолидно шмыгнул носом и сделал глоток из большой глиняной кружки. Он уже хотел продолжить свое повествование, но в этот момент увидел подошедших и удивленно приоткрыл рот, когда узнал Шута.

Прежде, чем парень успел что-либо сказать, Шут приложил палец к губам и сделал страшное лицо. Потом он обернулся к малышу и быстро заговорил:

– Смотри, пальцы надо вот так держать плотно – и чтобы внутри было пусто, – а губы прижимаешь прямо к костяшкам. И дуй сильно! Сразу не получится, но потом поймешь! – Он подмигнул поваренку и обернулся к Хирге. Девочки теребили рассказчика, требуя продолжения, но черноглазый паренек уже потерял к ним всякий интерес и с легкой тревогой смотрел на господина Патрика.

Шут коротко махнул головой в сторону сада и, убедившись, что молодой слуга верно его понял, поспешил вновь укрыться в тени старых лип и кленов.

Хирга подоспел тут же. Он и впрямь по всем приметам сильно походил на вартау. Эти черноглазые смуглые люди из южных земель иногда появлялись в Золотой, но нечасто. Очень уж далека была дорога от их родины до Закатного Края.

– Господин Патрик! Что-то случилось?

– Мне нужна твоя помощь. – Шут пристально вгляделся в лицо мальчишки. Сколько ему? Двенадцать? Чуть больше? Если поймают – мало не покажется. Выпорют как взрослого и выкинут из дворца. Это в лучшем случае… – Ты хорошо знаешь конюшню?

Хирга кивнул. Остролицый, невысокий, худой, как бездомная кошка. Сразу видно, что не с кухни.

– Каждую лошадку, господин, – он заправил за ухо непослушную черную прядь.

– Тогда слушай! Сможешь увести двух коней? Не самых лучших, простых, но надежных. Таких, чтобы скоро не хватились.

– Пожалуй, смогу. А куда?

«Куда… Он даже не спросил – зачем!.. – Шут прикрыл глаза и изо всех сил прислушался к тому неведомому чувству, что всегда было его верным стражем. Ощущение тревоги билось где-то под теменем, но рядом с мальчиком оно не становилось сильнее. – Я должен довериться ему…»

Он глубоко вздохнул.

– Знаешь Забытый сад?

– А то!

– Приведи их к усыпальнице Безымянного Короля и спрячь хорошенько. Я посвищу трижды птицей-крадуном, а ты мне ответь…

– Кукушкой могу!

– Хорошо! Кукушкой. Два раза. Потом еще два. И… если поймают – скажи, что это я попросил. Захотел покататься с другом. Друг ко мне приехал. Понял?

– Понял, – Хирга глядел серьезно, хмурил тонкие угольные брови. Ничего не спрашивал. Шут положил ему руку на плечо и тихонько стиснул.

– Не подведи меня, ладно? Ты после поймешь, какое большое дело сделал… – Плечо под тонкой курточкой было теплое и совсем еще по-ребячьи тонкое.

Хирга кивнул.

– Когда привести?

– Сейчас. И жди меня до рассвета. Если не приду – возвращайся. И вот еще… – Шут скинул с плеча дорожный мешок. Не хотелось с ним расставаться, но с собой брать нельзя. – Постереги мое добро. Не забудь. В саду отдашь.

Обратно Шут бежал так, что едва не упал, зацепившись ногой о толстый корень и больно ушибив большой палец. Он с трудом удержал равновесие и, помянув всех демонов, захромал дальше.

«Что ж, теперь и изображать ничего не придется», – он криво усмехнулся, стараясь не обращать внимания на боль.

В свою комнату Шут забирался тем же путем – по стене, цепляясь ловкими пальцами за выщерблины в каменной кладке. На этот раз получалось медленней, чем обычно: он почти не мог опираться на ушибленную правую ногу. Задерживаться у себя Шут не стал. Коридор за дверью встретил его темнотой, слуги почему-то не зажгли свечи в настенных канделябрах, и только у лестницы были видны яркие отсветы с нижнего этажа. Оттуда на весь дворец разносились звуки праздничного веселья. Поднимаясь к королевским апартаментам, Шут вспомнил о том, как ждал эту первую осеннюю ночь… Теперь недавние заботы казались ему смешной суетой.

Когда он подошел ко входу в апартаменты, незнакомый воин в странном наряде из черной кожи грубо велел ему возвращаться к пиршеству и не беспокоить королеву. Говор у него был странный, не местный.

«Тайкур, – понял Шут, разглядывая украшенную шрамами физиономию, бритую макушку, две тонкие косицы вдоль ушей и хищные пальцы, любовно ласкающие не привычную, положенную страже алебарду, а рукоять длинной изогнутой сабли, которая – пока еще – дремала в ножнах. – Мимо такого не проскользнешь...»

– Но Его Величество велел зайти к ней… – Шут изобразил гримасу идиота на лице, выражая крайнюю растерянность и страх перед мнимым наказанием за невыполнение приказа.

– Поди прочь, убогий, – тайкурский воин смотрел на него с презрением.

Тогда Шут сделал то единственное, что мог в данной ситуации: брякнулся перед чужаком на пол и закатил истерику. Любая придворная дама, будь она рядом, застыла бы в восхищении: Шут кричал, что его не ценят, не любят, смеются над ним, говорят «не велено», хотя сам король велел. Что кара небесная падет на злого человека, который обижает дурака. Что и так-то натерпелся от этой королевы, вздорной бабы, а теперь ему еще больше влетит за невозможность развеселить ее, хотя все вокруг сегодня вон какие упитые и радостные. Он надрывно всхлипывал и колотил ладонью об пол, призывая богов в свидетели ужасной человеческой несправедливости.

Тайкурский воин смотрел на Шута, вытаращив глаза. Такого ему еще видывать не приходилось, да Шут и сам понимал, что на сей раз превзошел самого себя. Дабы окончательно вывести чужака из равновесия, он ткнулся ему в ноги головой, обхватил эти здоровые лапищи в грубых вонючих сапогах и стал обещать «все, что угодно господину», лишь бы только тот позволил несчастному дураку отработать свой кусок хлеба в этот дивный праздничный вечер и уйти, запереться, наконец, на кухне с поварихой.

Изумленный до потери речи тайкур лишь рукой махнул и оторопело сделал шаг в сторону от двери:

– Да иди, блажной! – он глядел на Шута со смесью отвращения и ужаса.

Ликуя в глубине души, Шут быстро захромал в сторону королевской спальни.

14

Элея сидела в высоком кресле у камина. Обхватив ноги и положив голову на колени, она грустно глядела сквозь огонь. Шут никогда не видел королеву такой: на ней было простое темное платье с вышивкой без единого драгоценного камешка, а длинные волосы свободно рассыпались по плечам, золотясь в свете пламени. Элея не заметила, как Шут возник на пороге комнаты, и вздрогнула от неожиданности, когда он обратился к ней.

– Добрый вечер, Ваше Величество! Простите, но я осмелюсь нарушить ваш покой. – Шут не стал тратить время на долгие почтительные беседы. Он прикрыл за собой дверь и подошел к королеве. – Вы попали в заговор, Руальд не отпустит вас домой. Надо уходить. Прямо сейчас.

– Уходить? Куда? Ты в своем ли уме, Пат? – глядя на него недоуменно, Элея опустила ноги на пол, намереваясь встать. Да, конечно… Шут не имел права заходить в эту комнату без разрешения. Ее Величество вовсе не желали, чтобы кто-либо видел ее вот такой – не хладнокровной сдержанной королевой, а обычной усталой женщиной, девочкой с потерянным взглядом. Она выглядела совсем измученной и слишком измученной, чтобы идти куда-то, а уж тем более бежать.

– Доверьтесь мне! – с отчаянием взмолился Шут. – Пожалуйста! Я знаю, что делаю. И поспешите, у нас совсем нет времени!

Элея смешалась. Она была натянута, как струна, но все еще сидела на прежнем месте – вместо того, чтобы собираться.

– Но в чем дело? Что мне грозит? Ты полагаешь, Руальд решил упрятать меня в темницу? Казнить прилюдно? Это глупо, Пат!

– Монастырь! – Шут терял терпение от ее упрямства. – Монастырь святой Ниены, вот что! Вы не вернетесь на Белые Острова! И королевой вам больше не бывать! Ни королевой, ни принцессой! Никем, кроме монахини с чужим именем!

– Ты так уверен в этом? – голос Элеи прозвучал совсем тихо. Она по-прежнему колебалась, но уже поднялась с кресла и сердито смотрела на Шута. Сердито и растерянно. И потирала кончиками пальцев виски… Да, он совсем забыл, что королева стараниями дорогого супруга в этот вечер нездорова.

– Уверен, – Шут решил не углубляться в объяснения. Вместо этого спросил: – Отчего вы не вызвали лекаря?

Королева устало махнула рукой:

– Вильяр был здесь. Он дал мне каких-то трав… Не важно. Пат, если это сказал Руальд, то он мог и солгать. Просто чтобы я сама сбежала и облегчила его задачу освободить место для новой королевы...

– Да зачем?! – Шут лишился терпения окончательно. – Ведь вы уже завтра могли бы выехать домой! – Решимость накатила упругой волной. – Ну хватит! Идем! Нет больше времени ждать! – Забыв о правилах этикета, Шут схватил Элею за руку. – Быстро! Здесь есть что-то ценное, что нужно взять с собой?

– Я не знаю… – королева выглядела совершенно растерянной.

– Решайте же!

– Не думаю, Пат... Полагаю, теперь все мои наряды достанутся ей...

– Ага, – поддакнул Шут. – И корона тоже. А нам бы с вами головы сохранить.

– Право, не знаю… Нам ведь еще понадобятся лошади.

– Лошади будут. Должны быть. – Шут метнулся в соседнюю комнату – к гардеробу, который оказался так велик, что впору заблудиться. К счастью, он быстро отыскал два плаща видом попроще и сапоги для верховых прогулок. Когда королева надела их, он запер обе двери в опочивальню и навалился плечом на комод.

– Тайный ход? Я не знала о нем, – Элея осторожно заглянула в темный проем.

– Я тоже! До недавнего времени. – Шут снял со стены канделябр с горящими свечами и, пригнувшись, шагнул в темноту. – Скорее же!

Когда Элея, подняв подол платья, вошла следом, он вручил ей свечи и, ухватившись за край комода, попытался изнутри придвинуть его обратно к стене. Поминая демонов, он тянул изо всех сил, пока деревянная махина не прикрыла дверцу почти целиком. Добившись этого, Шут закрыл ее и запер изнутри. Сердце бешено стучало в висках, а руки дрожали, но на душе стало легче: они наверняка успеют покинуть город до того, как Руальд хватится и объявит погоню. Шут весьма смутно представлял их дальнейший путь, но наверняка знал: королеву нужно скорейшим образом доставить к родным Белым Островам, где она окажется в безопасности.

– Патрик, ты был здесь раньше? – ее напряженный голос глухим эхом отразился от каменных плит тоннеля.

– Один раз. – Короткая передышка закончилась. Шут отлепился от стены и взял у Элеи канделябр. Освещая дорогу, он двинулся вперед.

– А что если это ловушка?

– Не думаю.

Больше вопросов не было, до самого выхода они шли молча. Шут понимал, что королеве страшно, но не знал, как утешить ее и ободрить. Любые слова казались глупыми. Не так уж давно она въехала в город на белом коне под восторженные крики толпы, а сегодня покидает его в темноте подземелья и единственный ее спутник – нелепый безродный шут…

Когда до выхода оставалось лишь несколько шагов, он тихо охнул и присел, как от внезапного удара под дых – это стремительно и всепоглощающе накатило вдруг чувство опасности. Оно было так сильно, что на какое-то время Шут перестал дышать и слышал только дерганые удары своего сердца. Пришлось сесть на пол, обхватить голову руками и немного подождать, прежде чем тело снова стало ему подвластно. Шут медленно распрямился и уставился на дверь, поблескивающую в темноте отсветами огня на железных петлях. Он не понимал, что произошло. Но идти дальше было нельзя. Никак.

И обратно нельзя тоже.

Элея смотрела на него с тревогой, пламя свечей делало ее лицо живой маской страха. Шут поднял руку и осторожно приложил палец ко рту.

«Тихо», – прошептал он одними губами. И скользнул к двери.

Ни звука.

Но если там засада, то они и не должны услышать ничего. В пору было отчаяться и опустить руки. Но Шут знал еще один выход…

Он улыбнулся королеве, глубоко вдохнул и сделал то, чего делать было нельзя.

Шут закрыл глаза и открыл их по-другому.

Это было подобно тому, как если бы он распахнул их глубоко под водой. Или став птицей. Или же вовсе оказался лишен тела… Дала запрещала ему так делать, потому что, глядя на мир этим другим взглядом, ничего не стоило потерять себя.

Все вокруг было таким, как и прежде, но в тоже время совсем иным. Камни светились, стены пульсировали в такт дыханию, и оказалось совсем нетрудно разглядеть то, что прежде скрывалось за ними.

Небольшой конный отряд под сенью старых кленов. Нетерпение и охотничий азарт. Потные ладони на рукоятях мечей. Желание поймать. Желание убить. Убить его… того, кто увел королеву.

Шут мог потрогать это желание и ощутить его запах – тошнотворный запах крови, закипающей на остром лезвии…

Нет!

Нельзя думать об этом. Иначе унесет.

«Вот он, довесочек к посланию… – застучали мысли в голове у Шута. – Вот она – цена. Все-таки ловушка. Только как же так вышло, что я почуял ее лишь сейчас?»

Это и впрямь было странно. Как будто решение о засаде было принято совсем недавно. Может, поэтому его так колотило, начиная с того момента, как он оказался в королевской спальне?

Поздно гадать. Поздно корить себя за глупость. Нужно искать другой выход.

Шут почувствовал, как натягиваются невидимые нити его внутренних сил, когда он повел глазами, оглядываясь вокруг… и вглубь. Да, лабиринт оказался огромен, он имел десятки дверей в самых неожиданных местах. Вот та, что в королевской опочивальне. Другая – за парчовой занавесью в незнакомой комнате. В винном погребе дворца. Над тронным залом… нет, это только оконце. В отхожем месте… забавно. Библиотека… кто бы мог подумать. Все не то…

Шут чувствовал, что надолго его видения не хватит – скоро ниточки оборвутся и мир станет прежним.

Вдруг запах смерти стал слабеть. Шут метнулся взглядом – всем своим существом – обратно в сад и увидел, как всадники молча разворачиваются и уезжают: один за другим все они покидали место засады.

Разочарование. Обида. Приказ уходить.

Шут не понимал. Но это было не важно. Когда последний пахнущий ловушкой всадник исчез за пределами сада, чувство тревоги разом оборвалось. Как тетива, сдернутая с согнутого лука.

Он сделал еще один глубокий вдох. Закрыл глаза. Резкий выдох – и Шут распахнул их в каменном лабиринте. Сердце гулко стучало в груди, собственное дыхание показалось ему странно горячим. Мысли стали подобны редким облакам на небе, он почувствовал, что может не думать ни о чем, это не составляло никакого труда и было приятно. Но Шут не мог позволить себе такую роскошь: нужно было не только думать, но и принимать решения. Он обернулся к королеве, чтобы сказать, что все уже в порядке.

Элея смотрела на Шута, как на демона во плоти.

Он отомкнул замок, медленно приоткрыл тяжелую деревянную створку и выскользнул наружу. Ветер разогнал тучи с неба, и в бледном свете звезд, заглядывающих в окна под крышей, Шут убедился, что всадники покинули сад.

Вернувшись в тоннель, он понял по учащенному прерывистому дыханию королевы, что заставил ее ждать слишком долго. Элея была напугана. И, может быть, даже решила, будто он ее бросил. Эта мысль Шуту не понравилась. Он бережно взял королеву за руку и повел к выходу из склепа. Неожиданно она стиснула его ладонь своими тонкими холодными пальцами.

– Я думала, с тобой что-то случилось… Патрик… зачем ты ввязался в это?

Вопрос был глупый, и Шут не стал на него отвечать.

Вместо этого он тихо свистнул условленным сигналом. Несколько ударов сердца – тишина. Шут закусил губу. В каменном лабиринте его силы хватило только на то, чтобы увидеть засаду, про мальчишку он совсем забыл… Когда в следующий миг Шут услышал, как в кустах отозвалась кукушка, то почувствовал себя самым счастливым человеком в мире. Хирга, крадучись, выглянул из-за дерева.

– Господин Патрик! Я уж думал вам того… конец… – он смотрел на Шута со смесью страха и смешного детского восторга. Королеву, укрытую плащом, слуга не признал.

«Он полагает, это все – забавы…» – с тоской подумал Шут и спросил без предисловий, пряча тревогу, что так и норовила наполнить голос дрожью:

– Ты видел этих людей?

– Ну… – мальчик зябко повел плечами.

– Что – ну? Кто это был?!

– Я слышал, они поминали имя принца… когда уходили.

«Тодрик! Все-таки Тодрик… Ах, каналья, откуда же он узнал про ход? Или это по его поручению старик послал мне записку с ключом? Но зачем?»

– Почему они ушли? – Шут ничего не понимал и смотрел на Хиргу так пристально, точно хотел увидеть все произошедшее в его глазах.

– Я не знаю. Кто-то прискакал. Я слышал, отдали приказ уходить. Не видел, кто…

– Ясно… – ничего ему не было ясно.

– Я сейчас! – Хирга метнулся обратно в густые заросли старого сада и спустя минуту вернулся, ведя за собой… трех лошадей.

– Парень, ты не ошибся при счете? – Шут глядел на животных, а мальчуган во все глаза – на королеву, которая сняла капюшон плаща.

– Нет, господин, – он перевел взгляд на Шута. Замялся, открыл рот, потом закрыл и, наконец, выдал: – Пожалуйста, возьмите меня с собой!

– Хирга!.. Да ты… ты хоть понимаешь, что тебе грозит с нами?! – Шут вовсе не собирался нянчиться с мальчишкой, которому происходящее, похоже, виделось просто занятным приключением.

– Ну… – слуга глядел в сторону, теребя подол старенькой суконной куртки. Ответил он не совсем то, что ожидал Шут: – За конокрадство меня того… повесят.

– Кто же тебя повесит?! – изумился Шут. – Ты еще ребенок и выполнял волю господина. – Он много в чем сомневался, но знал наверняка, что Золотая – это не то место, где вешают глупых мальчишек.

– Может и так, – вздохнул Хирга, не поднимая головы, – да только мне назад все одно ходу нет.

Внезапно заговорила королева.

– Дитя, ты должен вернуться. Если сам не проговоришься, тебя не уличат в краже. А твоя матушка огорчится, когда узнает о твоей пропаже.

– Я сирота, Ваше Величество… – он опустил голову еще ниже. – И… и… вам ведь понадобится слуга в пути…

Жалобно закричала птица. Кони переступали ногами и фыркали, звеня сбруями.

Шут со вздохом прикрыл глаза. Сирота… Он слишком хорошо знал, что стоит за этим словом.

– Ладно, – решил он. – Королеве действительно нужны слуги. Тебе хоть известно, что входит в их обязанности? – Шут забрал у Хирги свой дорожный мешок и поводья самой смышленой на вид кобылы. Он придержал ее стремя, пока Элея, путаясь в юбках платья, забиралась наверх. Седло было обычное, и королеве пришлось сесть по-мужски. К счастью, юбки эти были достаточно длинны и широки, чтобы прикрыть ноги, как положено даме.

– Я… я… Да! Я все умею! Чинить одежду, прислуживать за столом, мыть, ухаживать за лошадками… и… и…

– Садись. – Шут легко вскочил на своего коня и тронул его бока пятками. – Нам пора!

15

Они покинули столицу через южные ворота. От быстрой скачки ветер свистел в ушах – ветер, принесший опьяняющие запахи ночной дороги взамен привычной городской вони. Ветер, дарящий свободу и радость. Шут с удивлением понял, что почти не грустит о покинутом дворце.

«Прощай, Золотая Гавань, – думал он, – прощай! И подари нам удачу напоследок!»

Еще в каменном лабиринте он решил, что не стоит пытаться найти корабль в городе. Исчезнуть из Золотой нужно немедленно, а в праздничную ночь ни один капитан не сумеет собрать свою команду. Шут выбрал другой путь. В полудне дороги от столицы, в том же заливе находился небольшой, но оживленный городок Каменный Улей. Шут сам не видел, но по рассказам знал, что с моря город действительно выглядит как пчелиное гнездо, прилепившееся ко склону холма. В Улье по большей части швартовались торговые суда, хозяева которых не имели достаточно средств на оплату стоянки в Золотой. Шут был в этом городке несколько лет назад проездом, тогда Улей показался ему излишне шумным, точно один большой рынок. По сути, так оно и было, но на сей раз это лишь радовало: в пестрой разнонародной толпе легче затеряться.

Он скакал впереди, за ним, почти вровень, – королева. Элея отлично держалась в седле. Ветер растрепал длинную косу, которую она наскоро заплела в саду. Глаза королевы сверкали – ночная скачка освежила и ее. Хирга замыкал их маленький отряд. Он всю дорогу оставался слегка позади, стараясь не попадаться лишний раз на глаза: мальчишка все еще опасался, что его могут отослать назад. Наездник из него был не ахти, но Шут видел – дело тут не в природной неловкости: Хирге, который вслепую мог отличить хорошую лошадь от плохой, просто недоставало опыта. Конечно, откуда у маленького слуги, да еще и сироты, появится возможность обучиться верховой езде? Его дело – чистить, мыть и отмерять корм. Судя по всему, до прихода во дворец черноглазый парнишка и вовсе видел лошадей только со стороны. Сам Шут впервые сел в седло, когда ему не было и семи лет, а уже в восемь на ходу жонглировал тремя шарами, сидя задом наперед. Шары, правда, частенько падали, но только не сам Шут.

Дорога была хорошая – все-таки главный королевский тракт, – и они надеялись добраться до города к утру. Однако чем ближе становился рассвет, тем чаще королева ослабляла поводья, позволяя своей кобыле замедлить шаг: усталость брала свое. Хирга тоже не выглядел счастливым, он то и дело привставал в стременах, чтобы дать отдых отбитому седалищу. В какой-то момент, глядя на них, Шут даже подумал, не устроить ли небольшой привал, но быстро отказался от этой мысли: до Улья оставалось всего ничего, а погоню могли снарядить в любой момент. Скорее всего, Руальд уже хватился пропажи, и его гвардейцы рыщут по всей Золотой.

И они продолжали путь. Мимо спящих деревушек, мимо одиноких придорожных харчевен, а потом долгое время – вдоль леса. Он тянулся по левую руку, а по правую расстилались бесконечные, уже почти скошенные луга. Шут тоже устал, но ему еще хватало сил радоваться чудесному запаху трав, что до краев наполнил по-осеннему прохладный ночной воздух, редким возгласам ночных птиц и сильному надежному движению своего коня. Он уже совсем забыл, когда последний раз испытывал такое удовольствие от прогулки верхом.

Город показался вдали, когда солнце озолотило верхушки деревьев. Тракт, идущий вдоль леса, вильнул, и впереди, справа от всадников, распахнулось море. Малая гавань, полная кораблей. Каменный Улей не имел защитной стены, и вскоре они оказались в лабиринте узких улиц, круто взбирающихся вдоль горного склона. Шут услышал за спиной вздох облегчения. Он обернулся и подбодрил своих спутников улыбкой:

– Скоро отдохнем! Здесь много постоялых дворов.

Прежде, чем двинуться дальше, он осмотрел край рукава, думая, как отодрать слишком яркие манжеты с бубенцами. Каково же было его удивление, когда на месте прочных швов обнаружились крошечные пуговицы. Шут просто отстегнул манжеты, а следом – точно так же – воротник и пестрый подол куртки. Острохвостую алую шапку с бубенцами он снял еще в каменном лабиринте, а приметные волосы укрыл под капюшоном плаща и теперь походил на обычного мелкопоместного дворянина. Королева лишь головой качнула, дивясь такой внезапной перемене. Сама она ничем не отличалась от обычной дворянской жены.

Когда копыта лошадей уверенно зацокали по каменным улицам города, Элея немного ожила, заоглядывалась по сторонам. Посмотреть и впрямь было на что: невзирая на ранний час, в Улье кипела жизнь. Кричали зазывалы, нахваливая товары в своих лавках, сновали по улицам мальчишки-разносчики, громыхали мимо тяжело нагруженные телеги. В основном их тащили коротконогие лошадки, будто специально созданные природой для таких городов, как Улей, где на две ровных улицы приходится пяток крутых тропинок, гордо называемых «восходящими переулками». Шут слышал, что самые дорогие амбары и склады находятся в нижней части города, куда не нужно подниматься по полчаса, понукая лошадей и переживая за прочность тележных осей.

Люди из дальних краев частенько возмущались: зачем нужно было строить портовый город в таком неудобном месте. Причина же была проста: когда-то давно залив почти целиком принадлежал сопредельному государству Сурай, обладавшему в ту пору большой мощью. И лишь самый краешек прибрежной земли отхватил дерзкий король Иверн, дальний предок Руальда. Иверн знал, что Закатному Краю нужен порт, и велел построить город на склоне холма. Тем более что небольшое поселение там уже имелось. Король нанял умных зодчих, и те распланировали улицы наиболее удобным образом: приливы не касались даже самых нижних кварталов, а узкие лабиринты внутренних переулков, где находились склады, служили надежной защитой от внезапных вторжений соседей-сурайцев, охочих до легкой добычи. Улей не нуждался в охранной стене, он сам по себе был преградой ретивым захватчикам. Даже кухарки могли стоять на защите своих стен, крутым кипятком поливая из окон воинов неприятеля. В узких улицах трудно нападать, зато удобно держать оборону. Каменный Улей стал обидной занозой в заду у сурайского короля, занозой, которую он не смог вовремя вытащить. Выход к морю открыл Закатному Краю небывалые до того возможности: королевство за пару веков окрепло и возросло многократно, отбросив, в конце концов, жителей Сурая далеко за границы их родины (а после они и вовсе исчезли как отдельное государство). Залив был покорен Крылатым троном, король Дан основал Золотую Гавань, а Улей остался запасным портом. Но его не коснулась судьба медленно нищающих городов на задворках королевства. Прекрасный порт Золотой стал парадными воротами, а Улей – очень полезным черным ходом, где во множестве имелись блудные дома, многочисленные постоялые дворы, винные лавки, игорные заведения. Улей был самым злачным городом королевства, не лишенным притом своей особой красоты и очарования.

Следом за королевой Шут и сам засмотрелся на необычный быт местных жителей: бельевые веревки, натянутые между окнами соседних домов в переулке… стайку детей, одетых в живописнейшие разноцветные лохмотья… подъемные платформы, на которых за плату можно было доставить товар к верхним уровням города или прокатиться самому, любуясь на Улей с высоты. Шуту вдруг страстно захотелось узнать, сколько стоит такой проезд, но он лишь вздохнул и направил своего уставшего гнедого жеребца прямиком к центральной площади. Он знал, что именно возле нее сосредоточены самые приличные постоялые дворы.

16

Заведение называлось «Дубовый корень». Этот постоялый двор уютно примостился в полуквартале от площади, из верхних окон открывался вид на море, а на нижнем этаже, как водится, имелась харчевня. Оставив королеву приводить себя в порядок, Шут стремительно спустился вниз и велел подать завтрак в комнату.

Народу в зале было немного: кто-то уже давно проснулся и ушел по делам, другие, наоборот, отсыпались после ночных гуляний. Впрочем, в Улье праздник Начала Осени не имел такого размаха, как в Золотой: здесь предпочитали более поздний Праздник урожая. Жизнь кипела, дела делались. Задерживаться в харчевне Шут не собирался – времени не было.

– Сиди тут пока, – сказал он Хирге, – слушай, о чем люди говорят. Как завтрак наверх понесут, ступай к королеве. За столом прислуживать умеешь?

- Немного… А вы что же?

– А я – в порт! – Шут расплатился с хозяином за еду и, оставив мальчишку глазеть на чужестранцев у соседних столов, быстро спустился по узким улочкам к причалу. Шел он пешком: лошади слишком устали, чтобы снова седлать их.

Кораблей было много, бок о бок они покачивались на волнах, скрипя швартовами, и казались живыми. Шут закрутил головой, ища к кому обратиться с вопросом. Людей вокруг хватало, но все выглядели такими занятыми, что не подступишься. Шут прошел мимо хмурых грузчиков, крикливых торговок пирожками, детей, играющих в убегалки, и деловитых моряков из разных стран. Одни были смуглы, точно орех, другие красили бороды в яркие цвета, третьи походили на сказочных воителей, а четвертые вызывали оторопь уродливыми чертами лиц. Но все моряки имели неуловимую схожесть, как разные фигуры с одной игровой доски. На Шута они внимания не обращали, зато к нему вдруг подскочила вертлявая девчонка с длинными тощими косицами и шустрыми, точно два мышонка, глазами.

– Господин, господин, купите креветок! Свежие, сегодня наловили! Только понюхайте, как пахнут! – Запах от креветок, запеченных над углями и нанизанных на тонкие деревянные прутики, и впрямь был такой, что у голодного Шута громко заурчало в животе. Девчонка прыснула в кулак и выбрала из лотка палочку с самыми крупными. – Возьмите, не пожалеете! Всего пятнадцать «подков».

Медяков у Шута не было, он достал из кошеля серебряного «всадника».

– Сдачу имеешь? – Девчонка засопела, запустив руки поглубже в торбу на боку. И с грустной мордашкой вытащила оттуда лишь несколько медных «подковок». – Ну ладно, – решил Шут, – я отдам тебе монету целиком, если покажешь мне корабль, который идет к Белым Островам.

Это, конечно, было слишком щедро, но ему вдруг захотелось задобрить судьбу, да и девчонка понравилась… Чем-то она походила на Вейку, старшую дочку Далы.

– А не брешете? – по настороженным глазам юной разносчицы Шут увидел, как борются в ней два чувства – страх быть обманутой и желание разом заработать столько, сколько она обычно выручала за неделю.

– Зуб даю, – Шут ловко ухватил прутик с креветками и жадно вцепился в самую аппетитную. – Ну, веди же!

Возле одного из кораблей тощие косицы мелькнули за чьей-то спиной и исчезли. Пока Шут, хмурясь, озирался по сторонам, отыскивая креветочницу, к нему подошел высокий бородач в дорогом ярко-синем камзоле нараспашку. С пояса у него свисала диковинная заморская сабля, а голова была по-матросски обвязана пестрой косынкой.

– Это ты, что ли, на Белые Острова собрался? – прищуренные зеленые глаза под кустистыми бровями скользнули по Шуту так, словно он здесь сам был на продажу. Из-за спины бородатого выглянула давешняя девчонка и знаками дала понять: этот хмурый тип – именно то, что искал господин.

- Ну я, – Шут ответил бородатому не менее дерзким взглядом.

– Меня зовут капитаном Улиткой, – бородач широко ухмыльнулся. – И я дорого возьму за место на судне. Среди этих шлепунов ты сейчас не найдешь больше никого, кто согласится плыть на Острова.

Шут удивился.

– Почему?

– Не местный. Сразу видно. Во-о-он в той башенке, – капитан кивнул куда-то на верхние ярусы Улья, – напророчили нам крепкий шторм, парень. И теперь все сидят, прижав хвосты, надеются переждать.

– А ты чего же не следуешь советам ведунов? – Шут не раз слышал про штормовых прорицателей, живущих в монастыре над городом. Если верить молве, они редко ошибались в своих предсказаниях.

– Недосуг мне сидеть лягушкой в крынке! Товар не таков, чтобы ждать. Да и погода теперь до зимы будет чудовать, еще пара-тройка недель – и такая начнется свистопляска, что даже я не рискну выйти в море. Так что отчаливаю сегодня. Если кишка не тонка – милости просим!

Шуту вовсе не улыбалось попасть в шторм, тем более подвергать такому риску королеву. Но и оставаться было нельзя. Он уже чувствовал, как захлестывает Руальда гнев и как спешат во все концы его соглядатаи. Ищут, ищут… Шут тряхнул головой, чтобы отогнать мрачное видение. Капитан, конечно же, принял это на свой счет.

– Что? Денег жалко? Или боишься?

Шут пожал плечами.

– Боюсь. За жену. Она у меня на сносях, – врать во дворце приходилось часто, так что делал он это виртуозно и даже не задумываясь.

Капитан поскреб бороду:

– «Болтунья» – хороший корабль. И команда у меня слаженная. А сам я слыву везунчиком. Впрочем, решай сам. Мы выходим через пару часов. Ждать не буду.

Решать тут было нечего. Шут вытащил кошель с монетами и отсчитал, не торгуясь, нужное число золотых. Он чувствовал, как тревога кусает за пятки, заставляя сердце биться все чаще. На раздумья времени не было.

17

Подъезжая к постоялому двору, Шут увидел возле дверей скопление народа. В груди точно огнем полыхнуло, но когда он приблизился, то выдохнул с облегчением: оказалось, какой-то незадачливый малый уронил на мостовую крынку с цыплятами. Резвые птенцы брызнули во все стороны, и теперь парень пытался собрать их в подол фартука, потому что крынка разлетелась вдребезги. Однако, когда он нагибался за одним цыпленком, другой вываливался обратно на мостовую. Люди вокруг икали от смеха, только одна сердобольная тетушка расщедрилась и вручила парню высокую корзину с непременным наказом вернуть.

Шуту было совсем не смешно. Утерев выступивший на висках пот, он метнулся к лестнице на второй этаж. Ступени громко скрипели под ногами, выдавая возраст заведения.

Элея встретила его с тревогой на лице. Хирга тоже выглядел взволнованным.

– Я нашел судно, – сказал Шут, на ходу скидывая плащ и доставая из походного мешка запасные штаны. – Уходим немедленно. Только прежде сыграем в одну игру... Я стану вами. А вы должны обернуться парнем, который ничем не похож на королеву. Снимайте свое платье, его надену я. Только быстро! Хирга, быстро иди седлай лошадей!

Не дожидаясь, пока Элея что-то скажет, Шут вручил ей штаны с курткой, подтолкнул Хиргу к двери и уже хотел сам выйти следом, когда услышал жалобный окрик:

– Патрик! Я не смогу расшнуровать его сзади...

Шут коротко зажмурился и закусил губу. Но колебаться и смущаться времени не оставалось. Он не был большим мастером по части дамских туалетов, но довольно споро сумел сделать то, что требовалось, а потом все же скользнул за дверь, позволив королеве переодеться без лишних глаз.

Она справилась быстро: спустя пару минут уже вышла в коридор, смущенно оправляя непривычный мужской наряд. Шут посмотрел на то, как куртка с плащом скрадывают женскую фигуру, и решил, что сойдет. Вот только волосы... слишком длинные.

Вернувшись в комнату, Элея попыталась спрятать косу под капюшоном, но сразу же стало ясно, что она наверняка выскользнет в самый неподходящий момент.

– Наверное, лучше обрезать, – сказал Шут с сожалением. – Я сбегаю за ножом.

Стремительно и тихо он умыкнул с кухни короткий тупой резак и вернулся обратно так быстро, что Элея удивленно ахнула.

– Давай это сделаешь ты… – попросила она тихо. – У меня рука не поднимается… Последний раз меня стригла мама, когда я приносила обет верности нашему народу...

Шут кивнул и одним движением укоротил косу, доходившую до пояса, на целый локоть. Теперь ее без труда можно было укрыть под плащом.

– Как легко… – промолвила Элея, осторожно проводя рукой по голове. – Даже приятно... Что ж, все к лучшему: у меня теперь нет служанок, чтобы мыть и чесать такую гриву.

– Ага, – сказал Шут, а про себя подумал: «Зато у новой "королевы" будут волосы что надо!» С помощью Элеи он споро надел платье, а косу прицепил под капюшоном так, чтобы она свисала спереди и сразу же бросалась в глаза. В опасной ситуации это позволит отвлечь внимание на себя.

Уходили они тихо, через черный ход в задней части гостиницы, который вел прямиком к конюшням. Хирга уже выводил лошадей, и те тревожно фыркали – им передалось волнение людей.

В мужском костюме Элея с легкостью оседлала свою кобылу, Шут же, напротив, изрядно повозился, прежде чем смог управиться с многочисленными юбками королевского платья. «И как дамы их носят, – думал он, расправляя подол, чтобы не было штанов под ним. – Это же с ума сойти – всю жизнь таскать на себе столько лишних тряпок!» Вдобавок платье было ему порядком узко в плечах и груди, едва вдохнешь в таком.

С постоялого двора вышли цепочкой: сначала Шут, потом королева, Хирга замыкал их маленький отряд. Когда до причала осталось миновать лишь пару домов в переулке, Шут знаком велел своим спутникам остановиться. Поманил к себе Хиргу.

– Оставь лошадь здесь и ступай вперед, – велел он шепотом, – тебя никто не знает. Проверь все ли спокойно, нет ли засады… – Шут проводил мальчика глазами, пока тот не исчез за поворотом, затем перевел взгляд на королеву. Элея была бледна, но держалась решительно. Упрямо сжала губы, высоко подняв голову. Перед самым выходом из комнаты на постоялом дворе Шут, блеснув своим балаганным опытом, основательно изменил лицо королевы: используя одну только каминную золу, превратил ее в хмурого южанина вроде Хирги. Нарисовал угольные брови и синяк под глазом, заострил скулы и подбородок. По его мнению, Элея выглядела великолепно, никто не признал бы в ней сейчас королеву.

– Ваше Величество… – негромко попросил он, – будет лучше, если вы перестанете сидеть так ровно и держать голову столь гордо… Это не свойственно простолюдинам… – Сам он, наоборот, постарался перенять осанку и манеры королевы: если им все же не повезет и у причала будет засада, никто не должен усомниться который из всадников – Элея.

Время тянулось, точно налипшая на зуб карамель. Медленно и невыносимо. Шут успел проводить взглядом несколько крыс, перебегавших от дома к дому, и тощую кошку с отвисшими сосками, что кралась вдоль канавы.

Хирга возник, как всегда, неожиданно и вовсе не там, где его ждали: выскочил из какого-то темного переулка за спиной у Шута. Глаза – что две плошки, полные страха.

– Они ждут! Господин Патрик, они там! Стражники! Много! – мальчик вцепился в сбрую своей пегой лошадки, пытаясь унять дрожь в руках.

Шут сжал челюсти, так что желваки заходили на скулах.

Значит, все-таки погоня успела за ними...

– Сколько? Говори!

Но Хирга так переволновался, что едва мог совладать с собой.

– Ну… Там… Десять! Не меньше!..

– Точнее, болван! Подумай! Тебя учили считать или нет?! – Шут редко бранился, но им тоже овладел страх.

Мальчишка беззвучно задвигал губами, вспоминая.

– Восемь! Я насчитал восемь. Все того… при мечах… и один лучник. Стоят там у самого причала, где корабль, про который вы сказали, господин… – Постепенно Хирга взял себя в руки, и тихий голос его зазвучал ровнее. – Я… того… на него прошел, ну, как юнга… капитана спросил… Он говорит, чхать хотел на стражу, не указ они ему, коли заплатим, как договорено было. Только он теперь еще сверху требует. За риск. Пять золотых… И сразу сходни поднимет. Мы спрячемся, а в матросов лучник не посмеет стрелять. Он местный, его потом того… на полоски порубают. Только… как мимо вам проскочить… не знаю…

Шут вздохнул поглубже и прикрыл глаза.

Хотелось прочесть какую-нибудь хорошую молитву, но все они вдруг позабылись, только песенка Далы крутилась в голове. Еще один глубокий вдох.

Не бояться. Не бояться!

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Все. Пора.

Он снял с плеча свой мешок, протянул мальчишке.

– Тут деньги. Бери. Ты первый поскачешь. – Шут обернулся к Элее. – А вы, Ваше Величество, следом. Только быстро. Очень быстро. Стрелять они не будут, а задержать вас не успеют. Только не медлите на сходнях. Они попытаются загородить – скачите не глядя, умоляю вас! Отбегут, когда поймут, что вы не остановитесь.

Королева нахмурилась.

– Патрик, а ты?.. Что ты задумал?

– Да как и прежде решили, – Шут улыбнулся ей, скрутив страх в тугой жгут. – Прорываемся. Все будет хорошо! Хирга, пошел! – и он что было силы хлопнул обеих кобыл по крупам. А потом – спустя два удара сердца – рванул следом.

Выскочив на набережную, Шут сразу увидел этих стражников. Они стояли почти у самых мостков. Вернее, уже не стояли, а пытались последовать на корабль за королевой и мальчиком, что стремительным галопом ворвались на палубу «Болтуньи», не промедлив – хвала богам! – у сходней. Отскочившие в сторону от копыт лошадей, стражники уже ринулись на деревянный трап, выхватывая свои мечи, чтобы отпугнуть матросов, пытавшихся втащить сходни.

И тогда Шут завизжал.

Так громко и пронзительно, точно ему в штаны упала большая жирная мокрица. Стражники разом обернулись на этот истошный визг и сами взревели от радости:

– Да вот же она! Вот она! Держи! – Они забыли о паре «парней», уже скрывшихся в глубине корабля. Перед ними была королева.

А Шут стрелой летел через набережную и кричал дурным бабьим голосом:

– Отдавай концы! Отчаливай! Уходите! Уходите скорее! – Его уже окружили со всех сторон, кто-то схватил коня под уздцы, и гнедой, почуяв беду, отчаянно бил копытами, стараясь вырваться. Шут видел за спинами стражников, как медленно начал отходить от причала большой неповоротливый корабль капитана Улитки. Как несколько человек с оружием запоздало попытались остановить его… Увидел он и две фигурки на палубе, одна из них застыла у перил:

– Патрик! Пат… – А парусник, между тем, набирая скорость, все больше отдалялся от берега. Кому-то из матросов хватило ума увлечь королеву прочь с палубы, когда лучник на берегу уже натянул тетиву.

Шута стащили с коня, не грубо, но решительно. Заломили руки за спину. Стражники были незнакомые, не из королевской гвардии. Наверняка местные, ульевские. Но возглавлял их парень из тайкуров в традиционном черном наряде.

– Ишь ты! – бормотали вокруг Шута.– Бежать хотела!

– Да ты полегче! Королева все же!

– Какая она теперь королева...

– Пэм, куда ты веревку дел? Вяжи, да гляди не порань руки-то!

– Эй, братцы! Глянь, а чего руки-то такие странные?

– Ба! И впрямь! Да она ли это?

В следующий миг Шут лишился своего плаща вместе с косой. Треснуло по швам платье, раздираемое десятком рук.

– Это парень! Вот же ж демоны треклятые!!! А королева-то где?! – Восемь пар глаз уставились на него. И не было в этих глазах ничего хорошего… – Да кто ты такой?! А?!

Шут стоял среди разъяренных мужчин и глядел вслед уходящему кораблю… Кто-то толкнул его, другой стражник наотмашь ударил по лицу, разбив губу. Еще миг – и Шут оказался на земле, но преследователи королевы уже потеряли к нему интерес: поняв свою роковую ошибку, они бросились искать любое судно, чтобы плыть вдогонку настоящей Элее. Только один остался затянуть веревки на руках и ногах пленника. Невероятная суета захлестнула, казалось, всю набережную: кто-то кричал, кто-то бежал, искали капитанов, требовали отчалить немедленно. А Шуту – избитому и связанному королевскому дураку, лежащему с окровавленным лицом на холодных камнях набережной, – было спокойно, как в лоне матери. Он почему-то твердо знал, что никто не догонит его королеву.

Когда и стражники осознали это, когда они, отчаявшись найти поддержку среди моряков, вновь собрались вместе, Шут понял, что сейчас его будут бить. Нет, не до смерти, может даже не покалечат, но зло выместят хорошенько и без зубов оставят наверняка. Лежа лицом вниз и не в силах пошевелиться, он лишь молча смотрел на сапоги приближающихся стражников. Один из них пнул брошенные кучей обрывки платья. Другой в это время уже занес ногу, чтобы «приласкать» самого хозяина одежды – виновника всех проблем. Однако тайкурский воин остановил его жестом.

– Нет. Не надо. Что толку? Кости пусть палач пересчитает. Отвезем к королю. Может, это смягчит его гнев.

– Надо бы этого уродца к кобыле привязать и волоком в Золотую…

– Да? Потом сами будете за его башку отвечать? – Тайкур отвернулся от Шута и плюнул.

Ульевские все-таки попинали пленника немного, для острастки, но зубов не тронули. А он даже не пытался увернуться от тяжелых сапог, только закрывал лицо связанными руками.

21

Обратно к Золотой Гавани Шут ехал на своем же гнедом, который едва шагал от усталости. Руки были накрепко связаны спереди, а веревку, стянувшую их, стражники прикрепили к луке седла. При каждом движении коня грубая пенька дергалась, стирая кожу на запястьях.

Поводья Шутова коня держал тот самый тайкурский воин. По бокам от него ехали еще двое таких же бритоголовых степных чужаков с саблями. Они не отличались многословностью и ничем не напоминали королевских гвардейцев. Все трое были молоды, но в их движениях сквозила скрытая сила опытных бойцов.

Лошадей не гнали. Куда теперь спешить? Главная добыча ушла, охотникам досталась только мелкая рыбешка. Один раз сделали остановку в небольшой деревне, мимо которой проходил тракт. Пока тайкуры ужинали в придорожном трактире, Шут сидел снаружи. По-прежнему связанный по рукам и ногам, он только и мог, что смотреть по сторонам. Впрочем, разглядывать здесь было нечего: унылый скотный двор, пара старух на лавочке, голый ребенок, играющий в пыли с деревянной гремушкой… Вскоре младенца унесла в дом худая замученная баба. Ушли и старухи – вечерело, изо всех щелей повылетели голодные комары. Морщась от их настойчивого визга, Шут тосковал по своей куртке. Мысли сами собой вернулись к прежней жизни в Солнечном Чертоге… к жизни, где было место для разноцветных нарядов с бубенцами, для пустяшных тревог о новом костюме и для странной Госпожи Иголки… Ведь она как будто предвидела все, что случится с ним! Может, и вправду колдунья?

Шут загрустил. Руки у него болели, в животе было пусто, на душе – тоскливо. И он ничуть не удивился, когда вдобавок ко всему с неба начал сыпать мелкий колючий дождь. Шут съежился и закрыл глаза.

«Светлая Матерь, как я устал… Пусть это все кончится поскорее…»

– Эй! Уснул там? Вставай! – без лишних церемоний его дернули с земли и развязали, чтобы пленник смог взобраться на лошадь. – Лезь давай!

Кое-как цепляясь занемевшими руками, Шут втащил себя в седло. Мучительно было думать о том, что сейчас его запястья опять стянут толстой лохматой веревкой. Один из тайкуров, бледный парень с поломанным носом, уже держал ее наготове. Он был младше других, узкую длинную физиономию сплошь покрывали крупные багровые прыщи.

– Пожалуйста… Не надо… – не удержавшись, попросил Шут.

Бледный дернул щекой и презрительно сплюнул:

– Молчи, убожество! Баба в юбке… – добавив еще что-то на своем языке, он грубо сцапал руки Шута и обмотал их крепче прежнего. Воспаленная кожа под веревкой натянулась и побелела до синевы. Шут лишь скрипнул зубами и одарил своего мучителя полным ненависти взглядом. За это ему вдобавок прилетела увесистая оплеуха. – Будет он тут выступать еще! Задница овечья!..

Остаток пути Шут уже не думал ни о королеве, ни о дворце, ни о тайкурах. Только о пульсирующей боли в руках, только о том, чтобы не упасть.

– Патрик, ну как ты мог? – голос Руальда прозвучал горько. Король, как положено, восседал на троне, когда поутру гвардейцы привели к нему на суд главного государственного преступника, соучастника похищения королевы. – Вот не думал, что дождусь от тебя такой измены…

Шут, полночи проведший в каменном мешке дворцовых подземелий, стоял перед ним, слегка покачиваясь от слабости. Все руки у него были в кровавых потеках, кровь засохла и на лице, прочертив темную линию от губ до самого ворота. Звуки доносились как сквозь ватное одеяло.

Они прибыли в Золотую глубоко за полночь, но уснуть Шуту так и не удалось: в темнице было слишком сыро и холодно, а в углах, мерзко пища, сновали крысы. Весь остаток ночи он провел, пытаясь хоть ненадолго задремать, но каждый раз, когда сон касался его сознания, что-нибудь отгоняло желанное забытье прочь – крысиная возня у самых ног, боль или пронизывающий холод каменного пола, едва покрытого тонким слоем соломы…

– Что же ты молчишь, Пат? – Руальд подался вперед, вцепившись в подлокотники трона. – Ты ведь всегда говорил мне правду!

Шут медленно опустился на пол, не обращая внимания на алебарды гвардейцев, испуганно взметнувшиеся к самому его носу. По рядам придворной знати прокатилась волна возмущенных возгласов: никто не смел сидеть в присутствие короля без его позволения, да еще и будучи обвиняемым!

– Сил нет говорить, Ваше Величество, – Шут не узнал свой голос, хриплый и бесцветный. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на свои перепачканные в грязи и навозе штаны. На короля ему глядеть вовсе не хотелось. Слишком страшно было видеть чужака в теле друга. Растрепанные волосы упали Шуту на глаза, занавесив весь мир, который стал таким враждебным. Внезапно в поле его зрения возникли сверкающие золотой отделкой сапоги Руальда.

– Патрик… – большие руки короля крепко ухватили его за плечи, легко подняв над полом. Сильные пальцы, без труда вращающие двуручный меч, взяли Шута за подбородок, и ему все-таки пришлось посмотреть в лицо Руальду.

Это был его король. Настоящий, живой, с непритворной болью во взгляде!

Шут распахнул глаза, чувствуя, как гремучим тараном ударилось о ребра сердце и застучало, заколотилось…

«Что это? Что с ним? Он опять прежний? – мысли метались в голове, точно дикие птицы. – Но тогда ведь это значит, что все еще можно вернуть, наладить?..»

– Оставьте нас все! – рявкнул король. Слуги и гвардейцы, придворные дамы и рыцари спешно устремились к дверям. Через минуту тронный зал опустел. Руальд кивнул Шуту на высокое кресло у окна, сам сел рядом. – Рассказывай, Пат. Зачем ты помог ей бежать? Разве не ты предупреждал меня, что будет война? Теперь она действительно будет. А ты хоть задумался, что это такое? Ты подумал о том, сколько людей пострадает в этой мясорубке?

Шут пожал плечами. Он плохо соображал, глаза сами собой закрывались от усталости, и комната вокруг тихонько плыла, пытаясь опрокинуться куда-то.

– Я не мог иначе… Это ты должен был думать, прежде чем выбирать себе новую жену… Да и все равно Давиан узнал бы рано или поздно.

«Теперь точно взбесится», – подумал он, невольно сжавшись в ожидании удара. Но король сидел не двигаясь, подперев голову руками, и с тоской глядел куда-то в пустоту. Шуту вдруг показалось, что Руальд вообще не здесь. Ему захотелось вскочить, как раньше обнять короля, сказать: «Прости меня, прости, пожалуйста! Я правда не мог иначе. Позволь мне остаться твоим другом…» Но Шут не смел. Боялся. Когда же взгляд монарха вновь стал осмысленным, в нем больше не было ни теплоты, ни дружелюбия.

– Ступай прочь, Пат. Не желаю больше видеть тебя. – Шут вздрогнул. Ему захотелось рассмеяться и заплакать одновременно. Значит, не будет темницы? Тугих веревок и крыс? Нет, не будет… Но и друзьями им теперь не бывать. Король лишь коротко отмахнулся от Шута. – Да, мне нужно бы упрятать тебя в подвалы этого проклятого замка, но какой прок? Ты ведь не Элея. Живой ли, мертвый – кому ты нужен? Я отпущу тебя… в память о нашей дружбе. Чтобы ты не думал, будто твой король и вправду превратился в чудовище.

«Но ведь я и теперь твой преданный друг! Я верен тебе…» – хотел крикнуть Шут и снова смолчал, запоздало понимая, что о дружбе поминать стоило чуть раньше, когда король еще был собой, когда поднимал его с пола, разгонял придворных, мучительно ждал ответа от своего любимца. А теперь… никакие слова уже не отвратят грядущих перемен.

– Уходи из дворца, уходи куда хочешь, – с этими словами Руальд встал и, тяжело ступая, покинул тронный зал.

Ничего вокруг не замечая, Шут добрался до своей комнаты. Она ничуть не изменилась, да право – ведь и трех дней не минуло с того момента, как он покинул ее.

Оказавшись в знакомой обстановке, Шут по привычке хотел позвонить в колокольчик для слуг и просить, чтоб подали горячую ванну. Но, едва увидев свою кровать, лишь скинул грязные штаны и ничком упал на простыни, что все эти дни хранили складки и примятости, оставленные им еще в последнюю ночь, проведенную под крышей Солнечного Чертога.

Неужели это было так недавно?..

Шут со стоном потянулся и закрыл глаза. Как мало, оказывается, нужно для счастья – всего-то ровная кровать и мягкая подушка. Твердая постель напоминала ему о ночах, проведенных с бродячими артистами… Вот и на сей раз, едва он закрыл глаза, как усталому телу почудилось мерное покачивание их фургона, влекомого парой лошадей. Скрип деревянных осей… Тихое дыхание Вейки на нижней лежанке. Маленький Шут всегда спал наверху, Виртуоз считал, что там ему самое место. Верхняя полка была уже и трясло ее сильнее, но Шуту она нравилась… Ему вообще все нравилось – до тех пор, пока Виртуоз не начинал сердиться.

Шут засыпал, покачиваясь в такт лошадиным шагам, и, погружаясь в мир грез, мечтал о том, что завтра не уронит ни одного мяча, и Виртуоз похвалит его и позволит сидеть с ним рядом на козлах фургона, слушать удивительные песни про дальние страны. А Вейка прижмется к отцу с другой стороны и станет тихонько подпевать. И еще Шут мечтал о невозможном: о том, что однажды его найдет мама. Обнимет крепко-крепко и никогда, никогда больше не оставит одного…

19

Шутом назвала его Дала. Точнее, он сам решил, что его так будут звать, но первой поняла это именно она.

В то время жене Виртуоза было не больше двадцати с лишком, а про Шута святой брат Бареон сказал, что тому уже наверняка минуло шесть годов. Монах привел его прямо к лагерю бродячих артистов и спросил хозяина труппы, который упражнялся, кидая в воздух пяток шаров, не надобно ли добрым господам хорошего ученика. За умеренную плату, разумеется.

Виртуоз – темноволосый, высокий и смуглый, с грубым шрамом на выразительном лице – мельком взглянул на предлагаемый «товар» и пожал плечами. Равнодушного презрения во взгляде этого странного чужого человека было гораздо больше, нежели интереса. Виртуоз мало кого так не любил, как священников и всего, что с ними связанно.

– На кой мне нужен этот заморыш? – спросил он, продолжая лениво перебрасывать деревянные шары, сбавив их количество до трех. Шут смотрел на него завороженно, ловил взглядом каждое движение. Слова жонглера прозвучали как удар погребального колокола. Он ведь, хоть и маленький, прекрасно понимал, что в этот момент решается его судьба. И тогда Шут страстно, всем сердцем устремился навстречу этому мужчине, от которого так диковинно пахло потом, лошадьми, табаком и еще множеством непонятных вещей.

«Ну пожалуйста! – беззвучно, одними глазами умолял он. – Пожалуйста, забери меня!» Виртуоз же, казалось, не замечал ничего, кроме своих шаров. Брат Бареон осторожно подтолкнул Шута в спину, чтобы хозяину труппы было сподручней разглядеть предмет сделки.

– А вы не смотрите, господин артист, что он не вышел ростом, – елейно произнес святой брат. – Мальчик крепкий, для своих лет очень силен, а уж ловок – точно ящерица. Он обучен грамоте и счету, к тому же у него очень красивый голос. Он пел в храмовой капелле. А эти волосы… Поглядите только! – Бареон снял с Шута серую монашескую шапку, позволив легким светлым локонам свободно рассыпаться по плечам. Виртуоз тихонько присвистнул. – Да одно только это диво соберет вам целую площадь зрителей! Ну гляньте, они же почти светятся! И на мордашку вполне хорош. А главное – как улыбается!

И Шут улыбнулся… Он вложил в это все свои чувства, всю жажду иной, удивительной жизни, весь огонь души…

Позже Виртуоз сердито жаловался жене, что жадный монах взял с него целых два серебряных за «этого задохлика». А Дала, заплетавшая косички маленькой Вейке, резонно заметила, что, видимо, «задохлик» того стоил, раз деньги уплачены. Она спустила девочку с колен и протянула руки к Шуту.

– Подойди сюда. – Женщина осторожно убрала с его лица растрепавшиеся на ветру льняные пряди. У самой Далы волосы были длинные и такие же темные, как у ее мужа, они мягко спадали на плечи, покрытые узорчатым платком. И теплые ладони… такие нежные… Боги, ему показалось, что он в жизни не испытывал большего блаженства от простого прикосновения!

Легонько взяв его за плечи, она поворачивала Шута из стороны в сторону, рассматривая:

– Ишь ты, какие у нас ресницы! Подрастешь – все девки твои будут. И фигурка складная, в самый раз для акробата. Ну, а как же тебя зовут? А?

Имя, которое дали ему в монастыре, было ужасно длинным и совершенно бессмысленным. Шут едва вспомнил его целиком. В ответ Дала звонко рассмеялась:

– Ну и ну! Так назвать ребенка! Но почему же монахи отдали тебя? А? Сознавайся, что натворил.

И он сознался. Честно рассказал, как нашел в библиотеке красивую книжку с картинками, как увидел на ее страницах чудесного человека в ярких одеждах, ничуть не напоминающих серые монастырские робы. Рассказал, что после долгих настойчивых просьб брат Лиоран все-таки поведал ему о том, кто такие шуты и чем они занимаются. Пришлось сознаться и о последней беседе с отцом-настоятелем, который оказался огорчен до глубины души, узнав, что воспитанник его монастыря накрепко решил стать шутом…

– Значит ты – Шут? Шутенок? – спросила Дала, пристально вглядываясь в его лицо.

– Да! – он и сам не понял, отчего вдруг ему стало так радостно, когда он услышал это имя. То имя, которым он называл себя, узнав тайну человека с цветной картинки. И как она угадала? – Да, Шут…

Он спал крепко, но тревожно: тягостные темные видения преследовали его до тех пор, пока он вновь не оказался в темнице, только на сей раз над ним стоял палач. Он держал в руке страшный кривой нож, а на полу валялась окровавленная кисть Шута. По обрубку левой руки стекала кровь, и это было так невыносимо, что Шут проснулся. Он широко распахнул глаза и тихо вскрикнул, увидев над собой чей-то силуэт. Лишь мгновением позже Шут узнал старика-лекаря. Архан сидел на краю постели и осторожно обмывал его истерзанное запястье над маленьким фарфоровым тазом. Увидев страх в глазах Шута, лекарь виновато улыбнулся:

– Простите, господин Патрик. Я знаю, что сон лучшее лекарство, но не дело оставлять раны грязными. Вы ведь не хотите лишиться рук?

Шут вздрогнул, все еще находясь в плену страшного видения:

– Нет!.. Нет…

– Тогда лежите смирно, я почти закончил. – Шут скосил глаза вниз и с удивлением увидел, что правое запястье уже перевязано чистыми бинтами. Архан поймал его взгляд:

– Вы крепко спали, а я старался вас не потревожить.

Постепенно приходя в себя, Шут вспомнил, что имеет к лекарю множество вопросов, но едва только он открыл рот, как старик приложил палец к губам и отрицательно покачал головой.

«Ах да… Ведь Дени предупреждал меня… Во дворце полно слухачей. Старик прав, лучше не давать им лишней пищи для разговоров».

Он спросил совсем другое:

– Как вы оказались здесь?

Лекарь рассмеялся неожиданно звонко и молодо:

– Друг мой, у меня есть ноги, чтобы ходить, глаза, чтобы видеть дорогу, да и память еще не отказала. Я не был в тронном зале, когда вас привели туда, но, имея уши в этом дворце, можно узнать очень многое. Ваши поклонницы – прекрасный источник информации. Их даже не нужно ни о чем спрашивать. Они так шумно обсуждали ваше бедственное состояние, что только глухой мог бы этого не услышать. Ну вот, теперь позвольте я оберну руку. – Архан осторожно наложил повязку, предварительно покрыв кровоточащее запястье Шута какой-то пахучей мазью. – Вы, наверное, появились на свет под счастливой звездой, господин Патрик. Когда вы празднуете годовщину своего рождения? – Достав свежую тряпицу, лекарь пропитал ее очищающим бальзамом и подал Шуту. – Оботрите этим губы.

Шут задумчиво взял мокрый комок и промокнул засохшую кровь на лице. Потрогал упомянутые губы, проверяя, сильно ли распухли. По всему выходило, что еще несколько дней его физиономией можно будет пугать детишек.

– Я не знаю, когда родился, – промолвил он, наконец. – Меня воспитывали в монастыре, и там никто не имел представления, откуда я и кто мои родители. Монахи говорили, какой-то крестьянин нашел меняв лесу у реки и привез к ним. Вот и все, что мне известно. Отец-настоятель полагал, мне было около двух лет, когда я попал в монастырь, но так ли это на самом деле, спросить не у кого... – Шут вернул лекарю побуревший кусок материи и поднял руки, чтобы рассмотреть свежие повязки.

– Не печальтесь, друг мой, – ободрил его лекарь, – раны несерьезны. Вам все-таки очень повезло… – с этими словами Архан поднялся и начал собирать свои принадлежности. – Полагаю, уже завтра вам стоит подышать свежим воздухом.

Но Шут не разделил его веселья.

– Не уверен, что захочу высовывать нос из этой комнаты. Король велел мне проваливать на все четыре стороны. Так что я лишь отлежусь немного и… прощай, Солнечный Чертог!

Лекарь покачал головой:

– Я бы на вашем месте не спешил. Как вы могли заметить, король не вполне… мм…

– Не вполне нормален, – грустно усмехнувшись, подсказал Шут.

– Да, – вздохнул Архан, – именно так. И, полагаю, от вас не укрылся тот факт, что его сознание раздваивается… – Шут кивнул. Именно об этом он думал, когда уходил из тронного зала. – Его Величество принимает решения, а потом отменяет их. Передумывает.

– Вот-вот! Потому-то мне лучше здесь не задерживаться. А то, как знать, может, он таки решит засадить меня под замок. – Шут передернулся, вспомнив гнилое подземелье, где провел минувшую ночь. – Нет, я ушел бы хоть сейчас… Но очень уж спать хочется, – он солгал: на самом деле просто не представлял, куда ему идти и как жить дальше.

– Тогда спите, – Архан улыбнулся. – Я пошлю вам куньего отвара: он прогонит кошмары и поможет погрузиться в глубокий сон до самого утра. Однако перед этим я советую вам хоть немного поесть.

Судя по всему, лекарь не стал полагаться на ответственность Шута, потому что вскоре слуги принесли в комнату не только целебный отвар, но и горячий ужин, который пришелся как нельзя кстати.

***

Конец ознакомительного фрагмента Полный текст в электронной версии ищите здесь: https://litexit.ru/u/Lennwell/books/ Бумажную книгу можно купить в магазинах: https://vk.com/wall-200638031_62

Часть вторая. Колдунья

1

Архан оказался прав: Шут остался во дворце. По велению самого короля... Однако никто из обитателей Солнечного Чертога не узнавал его теперь. Вечный шутник и балагур, дерзец и дамский угодник, господин Патрик изменился так, что придворные меж собой дружно укрепились во мнении, будто и на него перекинулось странное проклятие, поразившее короля. Шут сторонился людей, редко показывался в обществе и большую часть времени проводил наедине с самим собой.

От его прекрасного нового наряда не осталось ничего, кроме испорченных штанов, но Шут не попросил мадам Сирень сделать для него новый. После побега он потерял всякий интерес к своему внешнему виду и надевал обычную суконную куртку лишь немногим нарядней тех, что носят простые горожане. Иногда по нескольку дней ходил нечесаным, а про ванну вспоминал, когда под рубашкой начинало зудеть от грязи. В комнате своей он почти не бывал и, уходя, оставлял створки окна нараспашку. Пол усеяли сухие листья – осень окончательно вступила в свои права. С каждым днем становилось все холоднее, и в конце концов Шуту приходилось закрывать окно, а взамен разжигать камин, ища тепла, которое, увы, не могло согреть его душу.

Неоднократно он пытался встретиться со старым лекарем, но странно закономерные случайности всякий раз препятствовали этому, так что очень скоро Шут смирился и решил не перечить судьбе. Им овладело глубокое безразличие.

Близилась зима, и ожидание войны тягостно нависло над городом. Воду в шапке не удержишь: новость о бегстве Элеи в первые же дни разлетелась по королевству быстрее дождевых туч. Уже каждой торговке было известно, что Белые Острова снаряжают свой флот и ждут только конца штормового сезона. Люди выглядели напуганными, но их больше страшил не столько сам факт надвигающейся угрозы, сколько внешнее бездействие короля. Регулярная армия была невелика, а поголовное рекрутирование, характерное предвоенному времени, все не начиналось. Глупые женщины этому лишь радовались и твердили, что, значит, никакой войны и не будет. Дескать, домыслы это все и слухи. Но мужчины острили свое оружие, а кто не имел такового – спешили обзавестись сталью понадежней. В моду вошли темные цвета и скупые украшения. В трактирах по вечерам обсуждали не объемы урожая, а виды клинков, прочность оконных решеток и очередную странность в поведении короля. Стремительно росли цены на железо и зерно.

А еще все ждали ее. Принцессу тайкуров.

Шут тоже ждал. Хотел увидеть ту, ради которой повелитель Закатного Края простился со своим разумом. В грядущей встрече с принцессой Шут видел единственную возможность найти ключ к исцелению короля. Он все еще надеялся, что прежнего Руальда можно вернуть.

Прибытие тайкурской невесты было запланировано на конец осени, и грядущая война ничуть не пугала эту дикую степнячку. Более того, Шут знал, что именно она приведет с собой армию, достаточную для противостояния Белым Островам. Свадебный подарок…

Люди в Золотой о чем только ни шептались, хотя официально было объявлено, что истинные причины этого союза – наследник и укрепление отношений с сильным соседом.

Эх, Руальд, Руальд… что же она сделала с тобой? Чем околдовала?

Шут часто думал о короле. И скучал. Руальд почти пять лет оставался его единственным близким другом, пусть дружба эта и не была равной. В их паре король всегда был старшим, сильнейшим: он принимал решения и делал выбор за них обоих, ему принадлежало право казнить и миловать. В том числе и самого Шута.

С момента их последней встречи Руальд избегал общества своего бывшего любимца: он больше не звал господина Патрика на ужины и не просил развлекать дворян, не посылал за ним слуг, чтобы вместе выехать на конную прогулку или просто посидеть у камина за партией «Престолов». Что ж… Шут принял это как должное, но не проходило и дня, чтобы он не терзал себя вопросом, как помочь Руальду. Как вернуть короля? Ну как?

Ни книги, ни разговоры со знающими людьми не давали ответа на эти вопросы. Лишь бессмысленные слова «проклятие» и «приворот» довлели над всем, не имея под собой ничего конкретного. Знахари, кого ни спроси, разводили руками, честно признавая, что подобные силы вне их компетенции. Мол, да, приворот. Только как с ним быть? Тайкурское колдовство – темная штука… Сначала Шут опасался открыто спрашивать ведунов, но вскоре понял, что является далеко не единственным их посетителем, обеспокоенным судьбой короля. Он не знал, конечно, кем были другие гости, но догадывался, что среди них имелись как преданные Руальду люди, так и его недруги. Постепенно Шут обошел всех хоть сколько-нибудь сведущих в ворожбе лекарей Золотой, ходил даже в Красную башню, где обитали сильнейшие из них. Очень скоро он знал всех наперечет и мог на глаз определить, кому можно верить, а кто лишь трясет с наивных горожан медяки, благополучно сватая им обыкновенные глиняные черепки под видом амулетов на все случаи жизни. Но и от тех, и от других проку было одинаково мало. Шарлатаны все обещали, но ничего не могли, а настоящие лекари даже браться не хотели за чужеродное колдовство. Ну ее, дескать, эту дикую магию: влезешь так незнамо во что, потом сам не рад будешь. Шаманы тайкурские на крови заклятья крепят…

Часто думал Шут и о королеве.

О том, как она там живет на своем снежном острове, как справляется с обидой, которую невозможно забыть. И было ему от этих дум тревожно и больно, хотя теперь Шут знал наверняка, что Элея в безопасности, что корабль доплыл благополучно и Давиан встретил дочь с распахнутыми объятиями. Все это он услышал, околачиваясь в припортовых тавернах, где столовались иноземные купцы да разные матросы. В том числе и с Белых Островов. Только вот известие о благополучном прибытии королевы домой не возвратило Шуту прежней радости. Очень скоро он осознал – без Элеи дворец будто лишился сердца: все было как и прежде, но не стало чего-то очень важного. Чего-то, что нельзя выразить словами. Придворные ходили с озабоченными лицами, смех все реже звучал в Солнечном Чертоге. Да и сам Шут жил теперь лишь наполовину, беспрестанно борясь с острым чувством потери. Оно пронзало душу ядовитым шипом, проникая все глубже и глубже.

Когда тоска по прежним временам накатывала слишком сильно, он уходил к пустому берегу и часами сидел на сухой коряге, глядя, как волны разбиваются о скалу. Вода потемнела от грязи, поднятой непрерывным прибоем. То и дело на песок выносило обломки деревянных досок, спутанные обрывки старых сетей, пучки бурых водорослей и еще много другого обычного для штормов мусора. Укрытые промасленным полотном рыбацкие лодки лежали кверху килями высоко на берегу, куда не доходила ни одна волна. Но каждая из них знала: кончится период дождей и ветров, и они снова будут спущены на воду, чтобы делать свое дело – то единственное, ради которого их создали. Хотелось бы и Шуту также уверенно смотреть в свое будущее.

Ему было известно, о чем шепчутся придворные у него за спиной. О том, что Солнечному Чертогу нужен новый шут, ибо старый, похоже, и впрямь подвинулся рассудком после выпавших на его долю испытаний. Мол, неудивительно: темница да побои сломали этого чудака, который и прежде-то был не вполне нормален... Однако Руальд не искал ему замены. От слуг Шуту стало известно про одну из попыток дворян убедить короля найти нового дурака для увеселений: если верить рассказам горничных, когда господин Вайда подошел к королю с этой просьбой, Руальд разгневался так, что до полусмерти напугал вельможу. «Довольно с вас новой королевы, шут останется прежним!» – кричал он побледневшему господину Вайде. И это было странно, но почему-то не удивило Шута.

Пару раз он беседовал с Дени. Капитан тоже не выглядел счастливым, но он-то исправно нес свою службу, мирясь с наличием новой охраны у короля. Руальд привел с собой два десятка наемных воинов из Тайкурдана, все они были, как те трое, что встретились Шуту во время побега королевы, – поджарые, дикоглазые, непонятно-чужие… Неизменно носили свои кожаные штаны и куртки, предпочитая их привычным для Закатного Края нарядам, и, если Шуту случалось столкнуться с ними, тайкуры смотрели на него так, точно он был предметом мебели. Шут отвечал им тем же. Он не держал зла на этих людей, но и знать их не желал вовсе. На запястьях его кожа приобрела синевато-красный оттенок и оставалась болезненно тонкой.

2

Дни сменялись неделями, зима приблизилась вплотную. Шут уже не открывал окно: тепло стало главной ценностью. Камин в его покоях горел постоянно, но этого было недостаточно, чтобы прогреть комнату. От каменных стен несло холодом, и Шут радовался, что они по большей части завешены плотными гобеленами, помогающими сохранить тепло. Этой осенью, вопреки обычному, он все время мерз.

Томительное ожидание перемен близилось к завершению: Золотую Гавань и в особенности Внутренний Город наводнили воины передового отряда тайкуров. Со дня на день должны были появиться и основные силы тайкурской армии во главе с принцессой.

Тайкурдан всегда был трудным соседом для Закатного Края. Неизменным признаком этого соседства были мелкие стычки и набеги, продолжавшиеся вплоть до восшествия короля Вийона. Дед Руальда сумел внушить тайкурским варварам, что правильные торговые отношения гораздо эффективней вражды, но нельзя сказать, что после этого два народа в полной мере признали друг друга. Тайкуры на все смотрели иначе, как-то вывернуто. Жителям королевства их способ мышления зачастую казался совершенно диким. Взять, к примеру, хоть тайкурские законы, позволяющие приносить в жертву младенцев, но запрещающие насиловать женщин – даже нищих бродяжек! – под страхом жесточайшей казни. Или это безумное правило: на четыре года отдавать детей правителя – таргала, как они говорили, – в жизнь к простолюдинам! А еще тайкурские воины презирали тяжелые латы, предпочитая свободу движений, поэтому мало кто мог состязаться с ними в ловкости. Они почти не знали спокойной жизни, ибо постоянно враждовали с остальными своими соседями – многочисленными дикими народами, очень похожими на самих тайкуров. Жители Закатного Края язвили меж собой: «Было бы из-за чего!». Земли тайкуров и их соседей – лишь горы да степи, засеянные камнями. И люди в этих землях рождались под стать – сильные, безжалостные, не знающие страха. И по-своему красивые. Уж сколько легенд было сложено о тайкурских девах, похищавших сердца рыцарей... Кто же думал, что однажды сказка станет страшной действительностью?

3

Процессия была впечатляющей. Шеренгам конных воинов, казалось, не будет конца. Жители Золотой смотрели на них мрачно, предвидя все те неприятности, какие обычно приходят в город вместе с войсками, – грабежи, насилие, пьяные драки… Но вместе с тем во взглядах горожан невольно сквозило и восхищение: тайкурские воины двигались так слаженно и красиво, что вместе походили на единое живое существо.

Принцесса ехала во главе процессии. К величайшему огорчению зрителей составить своего мнения о внешности «дикарки» им так и не удалось: лицо девушки было скрыто плотной вуалью, а волосы – большой островерхой шапкой на меху, поди догадайся, какие они на самом деле. Фигуру принцессы таил длинный тяжелый плащ, также подбитый мехом.

Процессия не спеша двигалась к Солнечному Чертогу, и на этот раз не было ни цветов, ни восторженных криков. Впрочем, тайкуров холодный прием, похоже, ничуть не волновал.

Шут всего этого не видел. За пару недель до прихода чужаков он с вечера почувствовал себя неважно, а к утру уже опять не мог поднять головы с подушки. Холод таки добрался до него и превратил все последующие дни в утомительную борьбу с болезнью. Шут много спал, почти не ел и почти не думал – от мыслей у него начинались такие видения, что никакими словами не описать. На этот раз, однако, ему не дали вкусить одиночества: в первый же день одна из горничных обнаружила, что господин Патрик срочно нуждается в лекаре. Архан потчевал Шута своими порошками и настоями, от которых во рту подолгу сохранялась горечь. Иногда слуги обтирали его влажными тряпками, отгоняя жар и смывая едкий пот, а потом меняли насквозь мокрые простыни. Однажды откуда-то появилось богатое белое одеяло из мягких теплых шкур. От него исходило удивительное тепло и благодать. Трясущийся от озноба Шут укутывался в это тепло с головой и проваливался в неспокойные сны.

Когда он, наконец, снова почувствовал себя способным воспринимать окружающий мир, оказалось, что зима уже окутала Золотую долгожданным снегом. Пошатываясь от слабости, Шут вылез из постели и, завернувшись в белые шкуры, подошел к полузамерзшему окну. Улыбка невольно тронула его лицо: дворцовый сад преобразился. Окутанный снегом, он стал похож на сказку. Пушистые хлопья медленно падали с неба, и Шут удовлетворенно подумал, что теперь вся городская грязь на какое-то время станет не так заметна. К сожалению, он знал – долго красота не продержится: помои, выливаемые горожанами на улицы, очень скоро превратят белые сугробы в бурые наледи, весьма способствующие ломанию ног. Одно хорошо: лед хоть не воняет так, как лужи.

Шут со вздохом отвернулся от окна, любоваться пейзажами он будет потом. Когда приведет себя в порядок. Когда узнает, что творится во дворце и в королевстве. Не исключено, что армия Белых Островов уже высадилась и начала наступление.

По-прежнему кутаясь в одеяло, он двинулся к шкафу – отыскать наряд потеплее. Но долго выбирать не пришлось: прямо на дверце висел новый костюм. Шуту хватило мгновения, чтобы понять, кем и для кого он был сшит. Зима наступила, Госпожа Иголка помнила их уговор… Уговор лучшей в королевстве портнихи и шута. Да, именно шута, а не того мрачного затворника, который вернулся из Улья.

Кончики длинных рукавов угольно-черного наряда украшали золотые бубенцы, но их было совсем мало... Строгий высокий ворот с острыми отворотами, изящная вышивка серебром на груди, тонкий пояс с серебряной пряжкой – новый костюм шута не был смешным, он лишь давал понять, кем является его владелец. Не более. На ощупь ткань оказалась мягкой и ворсистой – шерсть великолепной выделки, теплая и плотная. Не забыла мадам Сирень и про новую рубашку: снежно-белая, она лишь подчеркивала непроницаемую черноту дублета.

Одеваясь, Шут подумал, что надо все-таки спросить портниху, как ей удается так чутко угадывать желания заказчика. Которые он, возможно, и сам вполне не осознает.

Он подумал также, что нужно поскорей пойти в главную дворцовую баню и смыть с себя этот противный липкий запах болезни, пропитавший кожу. Посидеть в парной комнате, потом залезть в горячую купальню… И еще остричь свалявшиеся колтуны с волос. И побриться. Обычно Шут натирал лицо едким соком травы кру, который останавливал рост щетины, но для начала нужно свести ту, которая уже успела покрыть его подбородок и щеки.

Поразмыслив, он решил, что новости важнее бритья, и отправился за свежими слухами на кухню. И за хорошей едой тоже. Ведь во время болезни ничего плотнее бульонов не попадало в его нутро, да и те лекарь вливал почти насильно.

Кухарки встретили Шута с теплотой: здесь его любили за простой нрав и отсутствие чванливости, свойственной придворным. Дородная матушка Тарна сразу отложила в сторону мялку для теста и придирчиво поглядела на гостя. По полному сочувствия взгляду Шут понял, что выглядит как тень прежнего господина Патрика.

– Ох, парень, и скверный же у тебя вид, – промолвила главная помощница матушки Тарны, такая же пышнотелая, но низенькая и суетливая тетушка Ларета. Она сокрушенно покачала головой и прогнала с лавки одну из младших дочек, чтобы Шуту было куда присесть. Он частенько обедал на кухне или рядом в людской, где слуги собирались, чтобы передохнуть и пропустить кружку-другую горячего чая.

Рыжая Перепелка вручила ему полную миску каши, а сама матушка Тарна отрезала от свиной туши, крутящейся над очагом, солидный ломоть и подала на столь же большом куске каравая. Шут с радостью вцепился в сочное, истекающее жиром мясо и, пока не проглотил все, даже не вспомнил о первоначальной цели своего визита. Только слизав с пальцев последние капли жаркого и запив съеденное приличным количеством молодого вина, он спросил у матушки Тарны, как нынче обстоят дела.

– Да какие дела, господин Патрик… – повариха махнула рукой и со вздохом вернулась к своему тесту. – Все только и делают, что говорят о войне. Королевские солдаты гавань заполонили. А эти варвары! Шныряют по городу, точно стая волков. И кто их поймет, что у дикарей на уме! – Матушка так отчаянно принялась орудовать мялкой – глубокая деревянная кадушка аж ходуном заходила.

– А принцесса? Вы видели ее? – Шут едва скрывал внезапно накатившее волнение.

– Никто ее не видел… – Налегая на рукоять своего нехитрого инструмента, повариха в красках рассказала Шуту о прибытии армии тайкуров. – Только два дня как они явились… Воины у нее свои, лекари свои, слуги тоже! Наших-то теперь вовсе не пускают в королевские комнаты. Сама она там сидит, что твоя устрица в ракушке. Только в том закрытом палисаде гуляет, да туда ведь не заглянешь! – Шут понял, о чем идет речь. Ему неоднократно доводилось бывать в этом дивном маленьком саду, разбитом прямо на крыше за окнами королевских апартаментов. Попасть туда можно было только из этих комнат, ибо остальные три стены, окружающие сад, являлись глухими. На территории небольшого пространства мастерам-садовникам удалось создать настоящее чудо –там росли деревья. Они сплетались корнями в невидимых глазу сообщающихся резервуарах с землей, спрятанных под каменным полом. Сверху гранитные плиты были покрыты почвой, и еще сотни лет назад поросли ковром душистых трав. Чего только не было в этом саду: и целебные растения, и цветы, даже ягодные кусты. Высокие стены, окружающие сад, надежно скрывали его от взглядов обитателей Чертога. А с башен удалось бы рассмотреть только сплетение ветвей вьющейся жимолости меж древесных крон. Это место по праву считалось самым укромным во дворце. Бывало, Элея и Руальд проводили там вместе долгие часы, и никто не знал, чем они занимали свое время. Летом в саду было чудесно. Но теперь?!

– Да верьте вы больше, матушка! Что там делать, в саду зимой-то? – Шут насмешливо приподнял бровь.

Кухарка быстро огляделась и, убедившись, что поблизости никто не стоит, наклонилась к самому Шутову уху и горячо зашептала:

– Да говорят, она голышом на снегу танцует! – матушка Тарна часто закивала. – Да-да! Не смейтесь, господин Патрик!

Шут и впрямь едва не сполз со скамьи, когда представил себе, как посиневшая от холода принцесса, примерзая ножками к ледяным сугробам, пытается исполнить ритуальный танец тайкуров.

– Матушка Тарна, да ведь вы сами сказали: никто не видел ее! Откуда ж вам знать такие подробности?

Повариха пожала плечами:

– Так-то оно так… Да только кажется мне, что это не вранье, – тыльной стороной ладони, перепачканной в муке, она оправила вылезший из-под чепца седой локон. – Нынче все у нас не так… – И, вздохнув, принялась сметать со стола крошки. – А вы, господин Патрик, заходите почаще, вон какой тощий стали, я вам лучшие кусочки приберегу. А то глядеть на вас страшно.

4

В баню Шут направился, как только жаркое перестало колобродить в животе. Располагалась она в большой пристройке позади дворца, куда, не выходя на улицу, можно было попасть через два входа – для господ и для слуг. Это была купальня, предназначенная для всех дворцовых мужчин, вне зависимости от их сословия. Разница была лишь в том, что титулованные особы мылись в окружении мрамора и позолоты, а простые мужики – в обычной купальне, не менее просторной, но без каких-либо особых украшений. Шут, как правило, выбирал именно ее. Во время мытья он предпочитал именно мыться, а не отбивать словесные выпады господ, полагающих, что господин Патрик должен веселить их где угодно и когда угодно.

Почти до вечера он наслаждался жарким паром и отмокал в горячих ваннах, думая о том, как хорошо снова воспринимать мир целостным, а не раздробленным на осколки непонятных пугающих видений. Брадобрей привел в порядок его лицо и волосы, банщик как следует отходил дубовым веником. Шут чувствовал, что жизнь медленно возвращается в его тело.

Он думал провести вечер у камина с бутылочкой хорошего вина и в одиночестве, но на обратном пути имел неосторожность пройти мимо парадной лестницы. Там-то, у ее подножия, они и встретились с Руальдом, который только вернулся во дворец, роняя на пол снежинки.

Минута – на молчание. Глаза в глаза. И вся глубина понимания друг друга. Потому что многолетние узы братства все так же прочны, как и прежде…

– Пат.

– Ваше Величество.

Тяжелая ладонь легла Шуту на плечо:

– Идем, я познакомлю тебя с ней.

Он даже не кивнул – опустил ресницы, но Руальду этого было довольно, рука направила Шута вверх по ступеням, в сторону королевских апартаментов. Они шли молча, и лестница казалась бесконечной.

– Ее зовут Нар. Она давно хотела увидеть тебя, – промолвил Руальд у самой двери в свои покои. На страже здесь теперь стояли два тайкурских воина со своими кривыми саблями. На Шута они не взглянули, а перед королем низко склонили бритые головы.

«Нар… Какое странное имя…»

– Чем я снискал такое внимание? – спросил он с легкой усмешкой.

Король бросил на Шута странный взгляд и просто ответил:

– Я рассказывал о тебе.

Шут удивился, но виду не подал. Предстоящая встреча одновременно будоражила его и пугала. Он не представлял, как нужно вести себя с невестой короля. Как не показать ей всю глубину своего презрения? Как разглядеть в чужеземной колдунье спасение для короля?

В кабинете Руальда он, по обыкновению, сел в кресло у камина. Нервозная дрожь сотрясала нутро, и Шут очень надеялся, что это ничуть не заметно со стороны.

– Хочешь горячего вина? – спросил король, роняя на пол плащ и подкидывая в огонь полено.

– С кимином? – Шут очень любил вино с этой приправкой, которую везли с Белых Островов. Стоила она, к сожалению, слишком дорого, чтобы часто баловать себя.

Руальд рассмеялся:

– Ну конечно! – казалось, он готов на все, лишь бы порадовать своего забытого любимца.

«Как давно я не слышал его смеха, – с грустью осознал Шут, – как давно я вообще не видел улыбки на его лице».

– Кулан! – голос короля раскатисто пролетел через анфиладу комнат и почти тут же перед ним возник невысокий поджарый тайкур. Сабли у него на поясе Шут не увидел, но по разрисованному шрамами лицу все равно понял, что малый этот не дурак помахать острым железом. Подобно многим своим родичам, он наголо брил голову, оставляя лишь длинные, заплетенные в косицы пряди перед ушами. – Вели подать нам горячего вина с кимином. Феррестрийского. Да пусть хорошенько согреют. Холодно.

Тайкурский слуга, больше похожий на воина, исчез так же быстро, как и появился. Но едва король, следуя примеру Шута, сел и вытянул ноги к огню, в кабинет осторожно постучали.

– Ваше Величество, к вам советник, – донеслось из-за двери.

– Ах ты! Только думал спокойно отдохнуть… – Король нехотя встал из кресла, бросив сожалеющий взгляд на камин. – Подожди тут, Патрик. Я знаю, с чем пожаловал старик, это не займет много времени, – и он со вздохом покинул комнату, прихватив со стола какие-то свитки.

Оставшись один, Шут придвинулся ближе к огню и, ни о чем особо не думая, просто грелся у его тепла. Он был рад снова оказаться в этой комнате, где столько разговоров переговорено, столько дум передумано вместе… Потом подали вино, оно, конечно, оказалось восхитительным. Шут как мог растягивал удовольствие, подолгу смакуя каждый глоток – в Феррестре умели готовить этот божественный напиток… Но потом кубок все же опустел. А Руальд не возвращался. И тогда Шут, повинуясь внезапному порыву, сделал то, чего делать не следовало. Он набросил на плечи меховой плащ короля и отворил дверь в сад.

Луна светила сквозь густое покрывало облаков – то показываясь в случайном разрыве, то снова скрываясь за белесой пеленой. Снег уже перестал падать, но ветер, легко колыхая ветви деревьев, рассеивал по саду мерцающие серебряные искры. Шут плотнее запахнул плащ и, прикрыв за собой дверь, осторожно ступил на сверкающий белый покров. Мелодичный звон бубенцов и поскрипывание снега сопровождали каждый его шаг, вплетаясь в безмолвную музыку сада.

Он увидел ее не сразу, ибо принцесса двигалась так тихо, точно ее тело было соткано из воздуха. На фоне темных деревьев тонкие руки будто вплетались в узоры ветвей. Матушка Тарна ошибалась: принцесса не танцевала нагой, лишь ступни ее были босы, тело же скрывал облегающий светлый костюм – столь тонкий, что издали казалось, его и нет вовсе.

Едва Шут заметил ее, тайкурянка плавно завершила удивительной красоты движение и, опустив руки, шагнула ему навстречу.

– Здравствуй, королевский любимчик.

В бледном свете луны он с трудом различал черты лица чужеземки, но одно было неоспоримо – перед ним стояла не взрослая женщина, но юная девчонка. Ростом она едва доставала невысокому Шуту до переносицы. Однако глаза глядели на него с мудростью, отнюдь не свойственной детям. И эта маленькая ведьма на диво хорошо владела речью Закатного Края.

Шут молча разглядывал ее. Штаны и длинная, до колен узкая рубаха принцессы были сшиты из тонкой кожи и украшены непонятной вышивкой. А черные волосы оказались короткими, как у мальчишки: неровно остриженные, в мелких завитках, сзади они едва касались тонкой шеи.

– Королевский шут… – нараспев повторила принцесса, обходя его кругом. Ее голос, отрывистый и с придыханием, походил на шелест листьев или всплеск ручья. – Как тебя зовут, королевский шут?

– Зовите меня Патриком, – он с трудом вытолкнул эти слова, сражаясь с желанием развернуться и уйти, оставив проклятую ведьму дальше танцевать ее колдовской танец. Уйти как можно дальше. Не видеть ее и не слышать чужеземную змею...

Степнячка улыбнулась насмешливо, снисходительно, как ребенку:

– Твое настоящее имя слишком дорого тебе?

Шут не ответил. Вместо этого он спросил сам:

– Зачем вы желали видеть меня? – прозвучало это совсем не так, как он хотел. Слишком резко и отрывисто. Слишком нервно.

Принцесса тихонько рассмеялась.

– Всего лишь хотела отблагодарить!

– За что? – Шут насторожился еще больше, почувствовав в ее ответе подвох.

– Ты очень помог мне! – глаза тайкурянки остро сверкнули в свете показавшейся луны. – Не будь ты столь предан своей королеве, я не смогла бы привести армию в Золотую Гавань так скоро. – Увидев недоумение во взгляде Шута, она засмеялась вновь, еще звонче. – Подумай сам: не убеги она на свои острова, о какой войне была бы речь? Руальд едва не загубил мой план… А ты все сделал верно – увел ее, не дал поймать. Получилось, как я и хотела!

– Война? Ты хотела войны? – Шуту показалось, он опять падает в бездну.

– Я хотела, чтобы мои люди пришли на вашу землю. Мне нужен был повод.

– Но… почему ты говоришь это мне? – воскликнул он, ожидая чего угодно, даже стремительного удара коротким кинжалом, который был пристегнут к бедру принцессы.

– Потому, что ты ничего не решаешь, шут, прячущий свое имя, – в ее словах не было ни насмешки, ни злорадства, а мерцающая на губах улыбка казалась даже ласковой. – Твои слова – что звон ветра в степной траве. Кто их услышит? Ты утратил свою силу, твой язык лишился своего яда. Кто поверит дураку?

Откуда она все знала? Откуда знала, что он потерял способность не только смешить, но и высмеивать?

– Ведьма… – глухо произнес Шут и вдруг почувствовал, как – не кинжал, нет – маленькая теплая ладонь коснулась его щеки. Пальцы принцессы, твердые и шершавые от частых упражнений с мечом, скользнули по лицу – словно Нар была слепой и изучала его наощупь. Вздрогнув, он отшатнулся в сторону и посмотрел на нее с недоумением, едва сдерживая гнев.

«А ведь она вовсе не замерзла», - понял вдруг совсем без удивления. Сам Шут уже давно продрог, несмотря на теплый плащ.

– Глупенький, несчастный королевский дурачок… Ты совсем холодный, – внезапно она широко развела руки и резко вскинула их снизу вверх так, что Шута ударило потоком воздуха. Теплого воздуха. От неожиданности он зажмурился, чувствуя, как исчезает холод, а когда открыл глаза, увидел лицо принцессы тайкуров совсем близко у своего. Она заговорила, глядя ему в самые зрачки: – Я не ведьма. Я просто дитя своего народа. Наш народ сберег свою Силу. А вы ее растеряли. Те люди, что у вас называют себя целителями и ведунами, – это жалкое подобие ваших прежних колдунов. Вы позабыли все. Ваша колдовская сила почти умерла. Даже ты, ты, рожденный с этим даром, похоронил его в себе. Не хлопай ресницами, глупый шут, это так! И ты знаешь это. Пользуешься им, когда тебе очень нужно. Только слишком мало, и никто не научил тебя, как это делать по-настоящему. А ведь ты отмеченный, ты избранник Небесного Повелителя. Но ваш народ забыл свои знаки!

– Знаки? – Шут с трудом преодолел немоту. – О чем ты?

Теперь его бросило в жар, так что дыхание пресекалось в груди.

– Об этом! – колдунья больно дернула Шута за длинную прядь над ухом, выдрав пару волосков. – Об этом, не знающий своей судьбы! Взгляни – что это такое?

– Мои волосы, – сердито ответил он, потирая висок.

– Ты много таких видел, а?

– Нет…

– И я не видела! А мой отец встречал как-то человека с такими волосами. И мне потом рассказывал, что не случалось в его жизни ничего волшебней этой встречи. Тот человек был колуном. Настоящим, отмеченным, как и ты.

Шут растерянно смотрел на тонкую светлую прядь в маленьких пальцах.

– Я не колдун, – произнес он удрученно. – Хвала богам... Не хотелось бы мне всю жизнь бояться, что меня закидают камнями или я утрачу разум.

– Конечно, нет. Ты просто королевский шут, прячущий свое имя и потерявший свою судьбу, – принцесса устало вздохнула и хлопнула в ладони. Тепло, окутавшее их, точно незримое покрывало, почти тут же растащил на клочки порыв ветра. – И твой король – лишь слабая тень ваших прежних повелителей. Поэтому его и постигла такая судьба. Он слабый. Он сам позволил смутить его разум. Сильный воин не допустил бы такого.

У Шута голова шла кругом от слов этой странной девочки-ведьмы. А может, и не только от них. Он все еще был болен и слаб. Заметив это, принцесса сердито толкнула его обеими руками:

– Иди же в дом, глупый шут. Залезь в постель и выпей вина. Я велю подать твоего любимого феррестрийского. Мы еще поговорим. Потом. Когда ты перестанешь качаться, точно лист на ветру.

5

Шут проснулся поздно. Выпитое накануне вино подействовало лучше всякого снотворного снадобья. Вчерашний вечер он помнил как сквозь дымку: обжигающий напиток с кимином, странные речи маленькой ведьмы, тепло, окутавшее их в саду. Шуту казалось, он прикоснулся к диковинному миру, скрытому от обычных людей. И вместе с тем его снедала мучительная тревога, ибо все, что он услышал вчера, было слишком неожиданно и трудно для осознания.

Открыв глаза, он не стал соскакивать тотчас, долго лежал, прислушиваясь к своим чувствам. Силы еще не вернулась в его тело до конца, но и прежней слабости больше не было. Болезнь отступила окончательно, и тело его спешило радоваться жизни – крепкому сну, уютной постели, новому одеялу... Мягкое и пушистое, оно было таким чудесно теплым, что не хотелось выбираться наружу, где гуляли по каменному полу холодные сквозняки. Шут задумался, наконец, откуда это одеяло взялось, но ненадолго. Гораздо больше его ум занимали мысли о невесте короля. Он сам себе удивлялся: прежде был уверен, что с первого же мгновения их встречи проникнется отчаянной неприязнью к чужеземке, однако чувства, вызванные ею, оказались во много крат сложней...

Вопреки ожиданиям, Шут не ощутил в степной колдунье того зла, к которому был готов. А ведь должен, должен был! Ведь она разрушила все... просто все... Из-за нее Руальд утратил свой рассудок. Из-за нее Элея навсегда покинула Золотую гавань, а сам Шут превратился в молчаливого затворника. Ненависть должна была сжигать его сердце, но ее не было...

А эти странные речи

Как больно было Шуту осознавать, что его преданность королеве действительно стала причиной, породившей грядущую войну. Он понимал это и раньше, но слова принцессы полоснули по свежей ране. Только вот… разве был у него выбор? Разве мог он поступить иначе? Шут снова и снова возвращался мысленно в тот день, когда узнал о ловушке для Элеи и принял решение нарушить Руальдовы планы. Как ни старался, он не мог представить себе иного выбора.

А понимал ли сам король, кого привез в свой дом? Видел ли он ее как есть, эту расчетливую маленькую воительницу, которая, оказывается, не только околдовала его самого, но еще и возжелала притащить в Закатный Край тайкурскую армию? Неужели он не чувствовал опасности, исходящей от нее? Неужели не сознавал, сколь сильно эта ведьма подчинила себе его разум? Шуту хотелось сорваться с места и бежать к Руальду, раскрыть ему глаза на все происходящее, но он лишь бессильно стискивал края одеяла и, закусив губу, в сотый раз напоминал себе, что больше не имеет ни права голоса, ни права шепота.

Это было больно, однако еще больше волновали его ум слова принцессы про скрытый в нем самом колдовской дар.

Какая нелепость… Сущий вздор! Выдумка, в которую так соблазнительно и так безумно верить...

Всем известно, что магов давно нет. Есть только колдуны в степи, дикие шаманы да ведьмы вроде этой вот девчонки. А жители Закатного Края о настоящих магах уж несколько сотен лет, как позабыли. Они разве что в песнях да сказках остались.

Шут тряхнул головой, будто это могло помочь избавиться от назойливых мыслей, и решил не потакать бессмысленным глупостям.

Магов нет. И точка. Тайкурянка просто его обманула, проклятая ведьма!

Путаясь в ночной сорочке, неизменной спутнице холодных ночей, он выбрался из-под одеяла и отодвинул занавесь балдахина. День был давно в разгаре: бледный свет озарил комнату, с трудом пробиваясь сквозь корку льда, что почти целиком затянула стекла минувшей ночью. Зябко поджимая пальцы ног, Шут подошел к окну и попытался разглядеть что-нибудь сквозь морозные узоры. Бесполезно – зима пришла.

В дверь тихо постучали. Когда Шут коротко крикнул «да», она отворилась и в комнату бесшумно скользнула служанка с завтраком и свежей порцией лечебного отвара от Архана. Шут догадался, что сам старик не почтит его вниманием в это утро.

«Лекарь избегает меня… – подумал он, – он опасается расспросов… Странный старик!»

Служанка осторожно накрывала завтрак на небольшом столике у кровати. Приглядевшись, Шут узнал в ней ту самую девицу, которая так испугалась его в первый раз. Сейчас в ее движениях не было прежней суетливости, но и глаз на господина она не поднимала.

«Все равно боится, – подумал Шут. – Хотя не исключено, что я просто неприятен ей…»

– Здравствуй, скромница… – Он отошел от окна и попробовал заглянуть служанке в глаза. Бесполезно. Спрятаны за оборками чепца, надвинутого так низко, что из-под белых рюш видно только маленький нос и остренький подбородок. – Ну и как же тебя зовут?

– Мирта, господин, – голос, как шелест ветра.

– Ты боишься меня, Мирта?

К господину Патрику люди относились по-разному, но страха он точно ни у кого не вызывал, кроме этой глупышки.

Девушка едва заметно качнула головой, теребя край передника:

-– Нет, господин.

– Отчего же тогда в пол глядишь? – Шут мягко тронул ее за руку. – Ну же, Мирта. Я не кусаюсь.

Глаза у нее оказались темные, как отвар дубовой коры, и в глубине их, точно у бездомной собаки, плескалось скрытое ожидание удара.

– Неужели я так не нравлюсь тебе? – грустно спросил Шут.

– Нет, господин… – отчаянно затрясла головой и опять уткнулась рассматривать ковер под ногами.

- М-да… не получается у нас с тобой разговора. – Он взял со столика при кровати большое блюдо с сыром и отправил в рот сразу несколько тонких пластиков. – Нарезали, как для королевы… Проглотишь – не заметишь. – Сыр был мягкий и жирный. Очень вкусный. – Хочешь попробовать? На кухне тебя вряд ли таким угостят.

Служанка опять замотала головой.

– Ну, нет так нет, – он облизал пальцы. – А вина не послали?

– Нет, господин. Велите подать?

– Не нужно… Полагаю, лекарь был бы недоволен. – Шут отпил горячего Арханова зелья и скривился, высунув язык. – Какая все же гадость! Вино было бы лучше…

Девушка стояла, по-прежнему глядя в пол. Наверное, заждалась уже, когда господин позволит уйти. На ней было простое платье из светло-серой шерсти, какие носили все служанки, и белый передник. Во дворце таких, как эта Мирта, насчитывалась не одна сотня. Всех не упомнишь, да и менялись они частенько – то одна округлится животом, то другую на воровстве поймают. И все же Шут многих слуг знал лично, за что над ним порой потешался Руальд: тянет, мол, тебя, господин Патрик, к низкому сословию, видать тоскуешь по прежней жизни.

Но Шут не тосковал. Хотя годы, проведенные в пути с труппой Виртуоза, были далеко не так плохи, как ему порой казалось в детстве. А со слугами общаться Шуту действительно нравилось. И когда он расспрашивал кухарку или свечницу о делах, то не думал о том, чтобы завоевать их доверие, – ему было просто интересно. Особенно после общения с манерными господами дворянами. И Шут всегда мог сказать, кто из слуг нечист на руку, кто лжив, кто подлиза, а у кого и впрямь душа лежит к делу.

Девушка, стоящая перед ним сейчас, была из тех, что искренне трудятся с утра до вечера, но чьи старания почему-то всегда остаются незамеченными. В отличие от промахов и ошибок. Обидно так жить, но изменить это очень трудно.

– Мирта, Мирта… Красивое у тебя имя… – Шут сел на кровать, подобрав под себя замерзшие ноги. Он доел сыр и потянулся к столику за кашей. Ложка стоймя стояла в густом вареве. Одно неловкое движение, и половина содержимого миски – на постели. – Ах ты!.. Совсем руки не держат…

Шут искоса бросил взгляд на служаночку. Она, наконец, подняла глаза от пола и теперь стояла, уставившись на испорченную простыню. В глазах у бедняжки отразилось такое отчаяние, как будто она сама размазала кашу по господскому ложу. Шут с грустью понял, что неприятности и в самом деле являются неотъемлемой частью Миртиной службы во дворце. Равно как и нагоняи за то, по сути, что просто не вовремя оказалась рядом с очередным разгневанным вельможей. Уж Шут-то хорошо знал, каково это – попасть под горячую руку и схлопотать ни за что... Сколько раз пытался навсегда убежать от Виртуоза за несправедливые колотушки. И как только Дала умудрялась его каждый раз остановить?.. «Ну куда же ты, Шутенок, опять? Голодный не ходил? У храмов милостыню не клянчил? Поди ко мне, я синяки заговорю...»

– Ведь ты принесешь мне чистую простыню, Мирта? – Она закивала так, что голова того и гляди отвалится. – Принеси, будь добра. Да скажи старшей горничной, мол, сегодня ты до вечера нужна господину Патрику. Наведешь мне тут порядок, хорошо? А то и правда: не спальня, а чулан какой. Надоело. – Шут старательно доел остатки каши из миски и вручил ее девушке. Похоже, та была очень удивлена, что скандал по поводу испорченной простыни так и не состоялся.

Когда Мирта вернулась с чистым бельем, ведром и тряпками, Шут уже умылся, переоделся и пытался привести в порядок свои непослушные волосы. Брадобрей изрядно укоротил их, сочтя невозможным распутать многочисленные колтуны. Остриженные кончики теперь щекотали плечи и лезли в глаза, мешая. Когда служанка, робко стукнув, появилась на пороге, Шут как раз пытался завязать хвост из остатков былой шевелюры, но легкие, чистые после вчерашнего мытья волосы неизменно рассыпались, выскальзывая из-под тонкой ленты. Шут рычал и корчил своему отражению зверские рожи, однако это ничуть не помогало. В конце концов он сердито бросил веревочку на пол и устало сел там же.

– Демоны забрали бы этого брадобрея! – Шут обернулся к служанке. – Ну, что же ты стоишь, Мирта! Помоги! – Девушка отложила в сторону испачканную простыню и робко шагнула к странному господину, сидящему на ковре посредь комнаты, точно капризный инфант. – Полагаю, тебе ловчей будет, да и с прическами вы, девушки, почаще возитесь…

Она, робея, подняла ленту и, склонившись над Шутом, аккуратно собрала одной рукой его волосы, а второй споро связала их в крепкий пучок. Пальцы ее чуть заметно дрожали. Но, едва только ладонь служанки скользнула прочь, Шут развернулся, стремительно перехватил ее и легонько сжал. Эти пальчики были грубыми от частых работ по хозяйству, с коротко остриженными ногтями в заусенцах, с мозолями и трещинками. Девушка испуганно вскрикнула, но Шут уже отпустил ее, лукаво улыбаясь. В ладони у Мирты остался хрупкий соломенный цветок. Пока она удивленно смотрела на розочку, Шут позволил себе еще одну шалость: развязал тесемки ее дурацкого чепчика, позволив ему упасть на пол. Волосы у Мирты оказались самые обычные – темно-русые, с легкой рыжинкой, свойственной жителям западных земель королевства. Они рассыпались по плечам, мгновенно превратив серенькую служанку в милую девушку. Шут ласково провел ладонью по ее щеке и неожиданно для себя подумал, что такую фею даже поцеловать не грех. Вместо этого он осторожно взял служанку за подбородок и поднял ее личико так, чтобы были видны глаза.

– Погляди на меня, Мирта. Вот так. А теперь слушай. Я скажу лишь раз, и в твоей воле думать, будто я лгу. Здесь все так делают, и это даже к лучшему… – Он усмехнулся и, наклонившись, шепнул ей прямо в порозовевшее ушко: – Я никогда не причинял вреда женщинам. Никогда. Я не надувал им животы и не затаскивал к себе в постель. Я не устраиваю оргии в королевской спальне и даже не соблазняю служанок за портьерами, – он сделал паузу. – И я не велю пороть их за то, что сам опрокинул кашу на кровать. – Шут опустил руку и грустно подмигнул девушке. – Но ты об этом никому не скажешь, потому что тогда тебя обсмеют и точно сочтут моей любовницей. Хотя, видят боги, может, тебе бы это даже на пользу пошло. Спасибо за ленточку, Мирта... А теперь я тебя оставлю, пожалуй. Ты пока собери тут все, что на полу лежит, и снеси куда хочешь. Мне оно уже без надобности.

Он знал, что ему будет недоставать тех забавных вещиц, с которыми так славно развлекать господ за вечерней трапезой – всех этих дудочек, кукол, деревянных булав и бутафорских игрушек. Но… На кой они теперь?

«Колдунья права, – думал он с горечью, выходя из комнаты, – я больше не способен делать то, ради чего, как мне казалось, родился и жил… Никакой я не шут. Просто дурак… Какой от меня теперь толк?..»

Эти мысли были мучительны, но он никуда не мог от них деться – ни в комнате, ни в саду, куда отправился погулять. И неизменно они приводили лишь к одному вопросу: «А если… если тайкурская ведьма не обманула?..»

6

Лестницы в северной башне были крутые и старые, местами камень раскрошился, и ступени давно требовали замены. Шут бежал наверх быстро, мелкие песчинки сыпались у него из-под ног. Северная башня уже много лет стояла необитаемой – с тех пор, как здесь случился пожар и в его огне погиб наследный принц Нивуальд, мальчик семи лет. Многие после того считали башню проклятой. Но Шута эти байки мало занимали, он внимательно изучал историю Крылатой династии и прекрасно знал, что поджог был делом рук человеческих, а именно – старшей сестры бедного принца, полагавшей, будто корона должна лежать на ее чудных, белых, как снег, локонах. Золотой обруч ей достался, разумеется, а вместе с ними пожизненный страх быть отравленной. Королева Дарея умерла в возрасте тридцати четырех лет от истощения: она ела очень мало и требовала рвотное средство при малейшем признаке дискомфорта в желудке. Словом, башня была ни при чем, а вид с ее обзорной площадки открывался просто великолепный. В теплые дни Шут частенько бывал тут, любуясь морем на закате. И иногда… иногда с ним происходило то, что он называл вспышками. Как будто мир вдруг раздвигался, распахивался, как если бы с глаз неожиданно сняли шоры. Он становился таким необъятным и в то же время почти постижимым… И лишь вдох отделял от чего-то невероятного, того, что навеки изменило бы все вокруг. От понимания и осознания всего сущего. Каждой крошечной частички бытия.

Вспышки случались нечасто. И их нельзя было вызвать специально. И Шут был почти уверен, что ничего такого в этот раз не произойдет.

Но… вдруг?

Он знал, это глупо. И все равно спешил наверх, запинаясь о щербатые ступени, путаясь в плаще, кляня принцессу тайкуров, демоны бы ее побрали! Ну зачем она это сказала? Неправда, что он ничего не понимал. Понимал, наверное… Где-то в самой глубине сознания. А вот Дала знала про его странные склонности наверняка! Именно она накрепко запретила Шуту делать «эти штуки». Надо полагать, у нее были для того веские основания... Про волосы, правда, ничего не говорила, и сам бы он не подумал никогда, что они могут нести в себе нечто большее, чем возможность потешить зевак.

Да, он догадывался… конечно. Но будто что-то закрывало его от этих мыслей, не давало их думать. Когда-то давно, в детстве, он даже всерьез возомнил себя особенным, не таким как все. Однако Виртуоз быстро выбил из него эту блажь. Шут понял, что быть обычным гораздо проще и безопасней. И только здесь, на верху этой башни, он как будто вновь возвращался к себе изначальному. К тому мальчишке, который верил, что если очень сильно захотеть, то можно оторваться от земли, раздвинуть мир…

Ступени кончились неожиданно. Он выскочил на обзорную площадку башни, навстречу морозному ветру и… точно от тяжелого удара под ребра, упал на колени, сраженный пронзительной болью, внезапно заполнившей все.

Чувство потери...

Оно было так громадно, что Шуту показалось, он сейчас просто задохнется. Ледяной ветер зло трепал плащ, сорвав капюшон с головы, но Шут не чувствовал холода, только пустоту в груди. Воспоминания обрушились на него водопадом.

Сколько ему было тогда? Три? Четыре? Едва доставал до алтаря. Отец Адол разгневался на подкидыша за то, что тот случайно опрокинул молитвенный кород – высокий бронзовый шест с плоским навершием-блюдом, где крепилось множество маленьких подсвечников. Раскатившись по углам молельной и забрызгав все воском, свечи погасли. Служба была испорчена.

Пороть его не стали, ибо грех трогать малое дитя. Заперли в келье для аскетов на три дня. Давали только хлеб и воду, чтобы прочувствовал вину. Келья была темная, холодная, по углам – мыши и паутина. Он не плакал, только очень тосковал по свету да привычному запаху свечей и благовоний. Этот запах был всегда, сколько он себя помнил, тонкий аромат пропитал весь монастырь. Но в тесной келье пахло мышиным пометом и плесенью. Маленькое узкое окно – высоко, ни за что не дотянуться, даже днем оно почти не пропускало свет, а ночью и подавно… и огня кто ему принесет? Он сидел в темноте, кутаясь в грубое колючее одеяло, и молился. Но не так, как отец Адол и другие братья в монастыре. У него была своя бесхитростная детская молитва. Когда становилось совсем невмоготу от тьмы, поглощающей все кругом, он закрывал глаза и открывал их по-другому… И смотрел на мерцающие звезды, потому что потолка больше не было. А затем убегал вслед за ветром в лес, к озеру. Это было совсем нетрудно. Только поутру он никак не мог проснуться, сны затягивали и не отпускали – красочные сны, ничуть не похожие на реальность.

…А потом он уже был постарше. Уже умел стоять на руках, уже сам взбирался на лошадь. Виртуоз вырезал ему дудочку из дерева. Обычную флейту, какие есть почти у всякого мальчишки в Закатном Крае. Вручил и, видать, от нечего делать сказал, что флейта волшебная: если сыграть на ней одну мелодию, то можно вызвать дождь, другую – ветер, третью – разогнать тучи.

Конечно же, он поверил… Несколько дней перебирал все песенки, что знал, но они не имели никакой силы. И тогда он придумал нужные мелодии сам. Одну для дождя, одну для ветра и еще одну для ясной погоды. И волшебство дудочки стало ему подвластно… До тех пор, пока Дала не поняла, какие фокусы вытворяет с погодой маленький ученик ее мужа, и не закатила Виртуозу такой скандал, что Вейка от страха залезла под фургон. О чем спорили взрослые, было непонятно, но ругались они ужасно.

Свирельку у него не отобрали. Виртуоз просто признался, что все выдумал про волшебные песенки.

После этого уже никакие мелодии не имели силу над ветрами…

В другой раз Дала поймала его на лугу за игрой в кузнечика.

Это была восхитительная забава. Для нее нужно было поле, широкое поле, по которому можно бежать и бежать. И он бежал, вернее, отталкивался ногами от земли, каждый раз делая шаги все дольше и шире, пока, наконец, пальцы ног не начинали цеплять лишь верхушки трав… Он бежал над полем, босыми ногами задевая головки одуванчиков и думая только о том, чтобы никто не нарушил чуда. Потому что играть так можно было лишь тогда, когда этого никто не видит. А если рядом люди, то и пытаться не стоит – хоть все поле обеги, толку никакого. Дивная легкость не наполнит тело, земная твердь не позволит оторваться от нее ни на полпальца.

И он уходил подальше. Когда фургоны вставали лагерем в стороне от многолюдных городов и деревень, убегал в поля на целый день, прихватив только кусок хлеба. Ищи-свищи. Но Дала была умная. Однажды она отправилась за ним и нашла в тот миг, когда его ноги уже отталкивались от воздуха. Услышав ее изумленный вскрик, он тотчас же почувствовал, как земля ринулась навстречу. Больно ударившись коленками о каменистую почву, не сдержал слез – это было так обидно. Но, пока Дала бежала к нему, торопливо утер лицо и встретил ее с сухими сердитыми глазами. «Шутенок… да что с тобой?! – Никогда прежде он не смотрел на нее так. Но и Дала не вторгалась раньше в его скрытый, тайный мир. – Ты хоть понимаешь, что ты делал сейчас?» И она долго еще сидела с ним посреди густой травы, среди стрекота кузнечиков и шелеста ветра, рассказывая, как опасно делать такие вещи. Она не объясняла почему, зато красочно живописала безумие, которое непременно овладеет теми, кто бегает над полями и открывает глаза по-другому.

Он был маленький и доверчивый. Он поверил ей и испугался. Испугался так сильно, что и вправду почти перестал делать «эти штуки». И только очень редко, когда и впрямь не оставалось выхода, странный дар прорывался наружу, давая о себе знать. Как в тот раз, в каменном лабиринте… И еще на вершине башни… Вот только в детстве это случалось гораздо чаще! Очень часто! Воспоминания одно за другим всплывали в памяти Шута. Удивительные моменты, которые он успел прочно позабыть, вспышками озаряли сознание. И будто спадала завеса с реальности, которая могла бы быть такой удивительной, а получилась серой и обыденной. Без чудес, без волшебства, без Силы…

Шут тихонько скулил, раненным зверем свернувшись на каменном полу. Почему? Почему его лишили этого? И почему теперь – вернули… Теперь, когда уже поздно…

«Ты просто королевский шут, прячущий свое имя и потерявший свою судьбу».

7

Было еще раннее утро и он крепко спал, когда в дверь постучали. Этот монотонный вежливый стук продолжался до тех пор, пока господин Патрик не изволил проснуться и сердито крикнуть: «Да войдите уже!». На пороге возник Кулан, новый слуга Руальда. Лицо – бесстрастное, точно камень. Шут вообще не понимал, как такие люди, как этот воин, могут прислуживать кому-то. Кулан словно ощупал его в единый миг своим кинжальным взглядом и коротко доложил, что Его Величество желают видеть своего шута немедленно.

Пришлось вставать и одеваться, спросонья путаясь в исподнем, роняя пустые подсвечники и вздрагивая от холода. Несколько минут Шут вспоминал, куда бросил штаны, пока не увидел их на спинке кресла. Потом долго шарил под кроватью в поисках сапог. Умываться он не стал: Кулан был не из тех слуг, которые приносят теплую воду, а та, что имелась в умывальнике, за ночь – как всегда зимой – стала невыносимо холодной. И камин, конечно, потух.

За окном еще не рассвело, зимнее утро только-только начало пробираться в город. Шут вздохнул, поправил манжеты рубашки и даже застегнул несколько петель на своем черном дублете. Кулан уже покинул комнату, оставив на каминной полке подсвечник с парой горящих свечей. Шут прихватил тяжелый бронзовый канделябр и, широко зевая, зашагал к покоям короля.

В кабинете, небрежно поигрывая фамильным кинжалом Руальда, сидела колдунья.

Увидев ее, он скривился:

– Я так понимаю, Его Величество спит и обо мне даже не поминал, – не столько спросил, сколько утвердил Шут и недружелюбно уставился на невесту короля.

Маленькая, коротко стриженная, с черными, будто уголья, глазами, способными вывернуть всю душу наизнанку. При свете она оказалась еще больше похожа на мальчишку. Обычного тайкурского сорванца, что еще не носит кос перед ушами и не бреет лицо. Она и одета сейчас была как мальчишка – в те самые черные кожаные штаны и куртку, что выделяли ее воинов из любой толпы. На шее – тонкая серебряная цепь с непонятным кулоном, из-под неровно обрезанных завитков волос свисали серьги-полумесяцы.

Шут без зазрения совести разглядывал принцессу. Нар не была красива: слишком широко посаженные миндалевидные глаза, тонкий нос с едва заметной горбинкой, угловатые скулы. Но, боги… какая же кипучая сила сквозила в каждом ее взгляде, в каждом слове! Шут кожей чувствовал неудержимую энергию, наполняющую пространство вокруг принцессы. И он понимал… да, понимал, что нашел Руальд в этой девочке, едва ли достигшей возраста свадеб. Понимал теперь и смысл слов этой маленькой ведьмы – в сравнении с ней великий король Закатного Края и впрямь словно бледнел, теряя свое сияние. Неправильное, ненормальное ощущение. Пугающее. Окажись принцесса зрелой красавицей в шелках, было бы проще. А так… Кто прогнал королеву? Кто развязал войну? Кто сделал из короля куклу на веревочках?

Девчонка…

Принцесса странно улыбалась ему.

– О! Да ты изменился… – Она снова, как и в прошлый раз, обошла Шута кругом. – Думал о моих словах, королевский любимчик? – Нар легко, будто невзначай, намотала на палец прядь его волос. – Нет! Молчи! – маленькая ладонь скользнула по его лицу, накрыв губы. – Молчи. Не время тебе говорить, глупый шут. – Принцесса сделала шаг назад. – Сегодня ты покажешь мне город.

Уязвленный ее уверенностью и этим непрошенным прикосновением, он лишь усмехнулся и небрежно приподнял бровь.

– Да ну? – Шут вовсе не собирался ничего делать для этой самоуверенной ведьмы. Как и в первый раз, он хотел лишь одного – уйти побыстрей и не видеть ее слишком пристальных черных глаз.

Нар опустилась в любимое кресло Элеи у камина и оттуда ответила ему точно такой же гримаской.

– А почему нет? Я хочу увидеть свои владения.

– Свои владения… – с горечью хмыкнул он. – Не боишься, что горожане тебя на лоскутки порвут? – Шут сейчас был бы даже рад такому исходу.

– А кто узнает? Ты скажешь? – она презрительно фыркнула. – Так ведь засмеют. Разве я похожа на принцессу? А? Иди, одевайся, любимчик. Мои люди дадут тебе плащ и шапку. Спрячь под нее свои колдовские лохмы. Да получше. Кулан, найди для господина шута что нужно.

Нар была права. Никто не подумал бы, что она и есть та самая роскошная всадница, гордо въехавшая в Золотую несколько дней назад. Оставив во дворце богатую шубу и великолепного, чистейших кровей коня, принцесса могла спокойно изучать Золотую Гавань, не страшась быть узнанной. Мало ли тайкурских мальчишек шныряет тут в последнее время…

Шута, который вовсе не собирался никуда ехать, но, скрипя зубами, все же сделал это, тоже принарядили в излюбленную этим народом черную кожу и меховую шапку, пошитую широким острым конусом. Чужая одежда сидела неловко, только плащ пришелся впору – все остальное было явно скроено на парня повыше и покрепче.

Шут и сам не знал, почему он все-таки согласился поехать со степной ведьмой. Оправдывал себя тем, что это хороший шанс узнать ее поближе, разгадать, чем она короля приворотила. Но знал – не только поэтому...

Когда они выехали за Небесную стену, над крышами уже брезжил сумрачный рассвет. Со всех сторон доносились обычные городские запахи и звуки: лаяли псы, кричали торговки, дразня ароматами пирожков и жареных кур, цокали копыта лошадей, роняющих горячие «каштаны» на скользкую булыжную мостовую. Всюду пахло печным дымом, углем, морем и рыбой, а зачастую еще и помоями.

Говорить Шуту не хотелось, но молчать было еще противней.

- Зачем ты скрываешь свой облик от людей, – небрежно спросил он, направляя коня в сторону причалов. – Просто чтобы гулять по Золотой? Но это ведь не может продолжаться вечно. Рано или поздно тебе придется показать нашему народу свое лицо.

– А ты подумай сам, - Нар посмотрела на него, как на малого ребенка: -. Я собралась вести войско на битву. Я встану во главе моих воинов. И люди твоего народа должны верить, что предводитель тайкуров силен и отважен. Если они увидят меня такой, какая я есть, их вера будет разрушена, я знаю это точно. У вас даже взрослая женщина никогда не возглавит армию. Нет, доколе битва не будет выиграна, не нужно им знать, какова я на самом деле.

– Можно подумать, твоим воинам это как-то помешает махать своими мечами... – мрачно обронил Шут.

– Это помешает мне. Мысли людей могут испортить мое намерение. Если этих мыслей будет слишком много, то я и сама поверю, будто стала маленькой беспомощной девочкой. Как это кажется тебе, например.

Шут подумал, что ему вовсе так не кажется, но сказал другое:

– А как же твои люди? Они-то прекрасно знают, что ты из себя представляешь. – Мимо грохоча проехала телега, в нос ударил запах подтухшей рыбы.

- Ну и вонища тут у вас, – Нар прикрыла лицо рукавом. Шут лишь плечами пожал, он давно привык к тяжелым городским ароматам. – Мои воины действительно знают, кто я. И знают, что я могу. Их не смущает мой внешний вид. Я – их таргано, кровь от крови великих таргалов. Мое решение – закон для них.

Шуту очень хотелось напомнить принцессе, что у нее еще есть младший брат, который, собственно, и наследует всем этим великим таргалам. Но он смолчал. В конце концов, те воины, которые пришли с Нар в Золотую, в самом деле были преданы ей. И, возможно, их было вполне достаточно, чтобы взять Золотую, тем более что Солнечный Чертог – сердце города – давно пал перед колдовской силой принцессы.

Они выехали к рыночной площади, где, как обычно, несмотря на ранний час, стоял несмолкаемый гомон: здесь продавали и покупали почти все, что можно было найти в Золотой. Поговаривали, даже людей, хотя никаких доказательств королевские соглядатаи не могли найти. Но… воду в шапке не удержать, раз слухи ходят, значит, и основание для них имеется.

Мимо прошел мужичок с двумя козами на веревке, а следом за ним – закутанная в платок молодая крестьянка, несущая корзину яиц. Нар проводила ее небрежным взглядом, вероятно, сравнила с собой и нашла недостойной. Кто их разберет, этих тайкуров, что они думают о других…

– Обойдем стороной, – сказал Шут, – а то знаю я вас, женщин, потом до конца дня не выйдем из этой толкучки.

– Твоя правда, – вздохнула Нар. Сейчас она действительно казалась просто девчонкой, и Шуту сложно было представить, что уже, возможно, завтра под ее боевой клич взовьются в небо черные тайкурские знамена и сотни воинов, как один, ринутся в атаку на людей, которые уже давно стали на роду Закатного Края как братья. Белые Острова… Воплощение чести и совести… – Но давай заглянем хоть в оружейный ряд, – не удержалась она. – У тебя, я заметила, нет доброго клинка. Или ты его прячешь в своих покоях? Наверняка Руальд давно подарил тебе какой-нибудь славный меч. А я подарю кинжал. Хочешь? Я знаю толк в стали, умею выбирать.

– Нет! – ответ сорвался прежде, чем он успел подумать.

Шут сам не знал, отчего так отчаянно не выносил оружия. Но одна мысль о том, чтобы владеть им вызывала у него отвращение. И подачки маленькой ведьмы ему вовсе не нужны! Чего доброго, так она скоро решит, что и королевского шута приручила, подобно Руальду. Не бывать этому!

На миг ему стало жутковато. А вдруг – правда? Вдруг она уже околдовала его?

Шут сердито тряхнул головой, так что мохнатая шапка съехала до самого носа. Нет! Он еще в своем уме. Он по-прежнему предан королю и королеве. И будь проклята эта девчонка! Пусть выбирается обратно сама, мерзкое отродье демонов!

– Пошел! – Шут что есть силы ударил пятками коня и, не оглядываясь, ринулся в одну из узких улочек, убегающих от площади в сторону моря.

Он гнал, не разбирая дороги, забыв о коварных наледях, на которых безымянный серый жеребец из королевских конюшен лишь чудом не оскользнулся.

На берегу Шут спешился и устало сел на камни. Море бушевало, швыряя на берег грязные клочья пены. Нар не отстала от него. Выскочив из переулка, она спрыгнула со своей кобылы и налетела, точно ураган:

– Что с тобой случилось, шут? Ты решил переломать нашим лошадям ноги? Какие бесы вселились в тебя?! Или ты обезумел? Ваш дрянной город не создан для таких скачек!

«Нет, я не обезумел… Я пока еще хозяин своего ума. И тебе не лишить меня моей воли… – Шут не смотрел на принцессу. Нелепая тайкурская шапка опять сползла до самых глаз, и он сорвал ее с головы, отбросив в сторону. Запоздало подумал, что сглупил: – Проклятье! Я опять простужусь…»

Нар молча подняла шапку, напялила ее на Шута.

– Глупец. – И села рядом. Близко.

– Я ненавижу тебя, - глухо сказал он.

Там, на башне, с ним случилось нечто, не поддающееся описанию. Как будто кто-то со всего размаха вдребезги сломал стену, отделявшую его от целого мира. Мира, который всегда был рядом, но оставался невидимым, непознаваемым. Кое-как собрав себя обратно в привычные рамки осознания, Шут вернулся в спальню и до вечера сидел, уставясь на огонь в камине. Мирта принесла ему горячей похлебки с кухни и, как обычно, без единого слова поставила рядом. Она развесила мокрый от снега плащ и подтерла лужи, набежавшие с сапог. А потом, стараясь не попадаться хозяину комнаты на глаза, до темноты вдохновенно выгребала пыль из тех углов, где раньше громоздился Шутов хлам.

То-то старшая горничная, наверное, обрадовалась…

Перед уходом Мирта робко спросила, не нужно ли господину еще чем помочь. Шут вздохнул и сказал, чтобы с завтрашнего дня только она приносила ему теплую воду и растапливала камин по утрам. Девушка удивленно подняла брови, но если она и хотела задать какой вопрос, то так и не решилась. Служанка выглядела усталой, волосы выбились из-под чепца, на лице остались подтеки от грязной воды. Однако же она перестала прятать глаза и смотрела на него открыто. Шут улыбнулся ей на прощанье, да только это вряд ли было замечено – Мирта выходила из комнаты, почти ничего не видя за горой грязного белья, что она охапкой держала в руках.

Этой ночью Шут почти не спал. Думал о Нар, об Элее, о Дале. О себе. О том, кто он. Зачем живет. И почему живет именно так, а не иначе. Почему Дала сочла себя в праве выбирать за него? В том, что это было именно ее решение, он ничуть не сомневался. Неужели правда так боялась увидеть его однажды обезумевшим? Или причиной тому была дурная слава колдунов, которых не больно-то любили в Закатном Крае? Шут не раз слышал страшноватые истории про людей, подвергшихся жестоким гонениям за то, что они, якобы вступали в сговор с демонами. Чаще всего такое случалось в глухих провинциях, где вера в темные силы была особенно сильна...

Вопросы и тягостные мысли измотали Шута. Он чувствовал себя обманутым, а такого с ним не случалось с детства.

И во всем была виновата эта черноглазая.

– Ты обещал мне показать город, – напомнила Нар. Будто и не услышала последних слов.

– Ничего я не обещал.

Он смотрел, как волны с грохотом налетают на гранитные валуны и разбиваются каскадом брызг, долетающих до места, где они сидели. Шут знал, что, если облизать губы, на языке останется соль. Он любил море и любил Золотую Гавань.

– Что ты сделала с Руальдом? – Шут не отрывал взгляда от волн.

– То, чего ты делать не умеешь. Знание не даст тебе понимания. Оставь это. С Руальдом все не так плохо, как тебе кажется. – Нар подобрала камешек и запустила его в воду. – Он уже почти собрал себя воедино. Чем дальше, тем меньше он будет выглядеть странным. Его сознание почти приняло меня. Совсем скоро он станет таким, как прежде, и мысли о первой жене перестанут причинять ему боль. Однажды ты спросишь его, как же он мог так поступить с ней, и твой Руальд не рыкнет: «Отвяжись! Поди прочь!», а честно расскажет как. И вы душевно посидите у камина, наслаждаясь вином и возвратившейся дружбой…

Шут стиснул челюсти, желваки заходили под кожей. Вдохнул поглубже. Может, она просто не понимает?

– А Элея? – кто бы мог подумать, что голос у него бывает таким жестким и ледяным…

– Твоя снежная королева? – Нар пожала плечами. – Так всегда – кто-нибудь оказывается лишь фигурой в игре. Это неизбежно.

«Вы не фигура, вы – Королева!»

«Спасибо, Пат».

Медовые глаза, полные печали…

– Будь проклят тот день, когда вы встретились с Руальдом… Век бы тебя не видеть! – крикнул Шут и, сжавшись в пульсирующий комок боли, обхватил голову руками, желая лишь одного – чтобы принцесса тайкуров исчезла. Исчезла из их жизни навсегда.

Но она осталась, где была, лишь вскочила и воскликнула рассержено:

– Да как ты смеешь так говорить со мной?! Ты! Дурак!

– А я дурак и есть, – ответил он устало.

– Да уж, с этим не поспоришь, – ее гнев угас также быстро, как и вспыхнул. Нар, вздохнув, села, оправила плащ, чтобы ветер не трепал его полы, и сказала, глядя на море. – Сколько воды... Никак не привыкну. А ты, похоже, совсем не умеешь думать, королевский любимчик. Хотя мог бы и попробовать. Вбил себе в голову, будто твою ненаглядную королеву тут обидели до смерти, будто жизнь ее испортили и навсегда сделали несчастной. Глупец. Поверь мне, пройдет время – и она будет плакать от счастья, что не осталась с Руальдом.

- Ты лжешь, – Шут с трудом дышал, справляясь с желанием оттолкнуть ведьму и уйти прочь.

- Нет. У нее судьба. Тебе пока не понять, а потому не обвиняй меня в том, что далеко от твоего разумения. Лучше покажи мне город. Я знаю, ты любишь его, видишь совсем иначе, чем я. А королева твоя… Поверь, у нее правда иной путь. Как и у тебя. Но с Руальдом он никак не связан.

- Вздор. Ты просто прикрываешь красивыми словами уродливые дела, - на самом деле он очень хотел бы поверить, но, если позволить себе это, привычный мир, и без того потерявший свою прочность, окончательно перевернется.

– Считай как хочешь. Рано или поздно ты поймешь, кто из нас был прав. А теперь – идем. И… прости меня за оружие. Я не увидела сразу. Такое трудно разглядеть, если не знаешь, что именно нужно искать. Кстати… это поправимо. Я даже сама могу попробовать.

Шут поднялся, отряхнул песок с плаща. Он ничего не ответил, просто подозвал лошадей и мрачно кивнул в сторону пирса.

– Этот город всегда начинался с причалов…

Что толку копить в себе злость? Элею никакая обида не вернет, но Руальду помочь еще можно. И для этого ему придется засунуть свои чувства подальше и научиться терпеть присутствие ведьмы из Тайкурдана.

8

К полудню они побывали в двух садах и трех храмах, на набережной и в порту, а потом прошли всю Улицу Мастеров от кузницы до стекольных рядов. Некоторые лавки были заперты или даже заколочены: люди покидали Золотую, уходили на восток, вглубь королевства – туда, где можно не бояться быть зарезанным в собственном доме. Впрочем, многие горожане продолжали заниматься своими обычными делами, не желая бросать нажитое добро на поживу солдатам – своим и чужим.

Позволив коню неспешно шагать по мостовой, Шут с горечью отмечал признаки надвигающейся войны, Нар же, казалось, вовсе не помнила о ней: она, как дитя, восторгалась изящными работами резчиков по дереву, ювелиров и ткачей, понукая своего жеребца переходить от одного прилавка к другому. Принцесса честно призналась Шуту, что на ее родине редко можно встретить такие вещи. «Мой народ привык воевать и брать все силой. Тем больше меня восхищает умение ваших людей созидать. Тайкурам пора меняться, пришло время научиться чему-то большему, нежели бесконечная вражда с соседними племенами». Особенно понравились ей изделия стекольщиков. Нар долго перебирала разноцветные бусины, крутила в руках тонкие блюда и изящные настенные панно. «Столько вещей создано лишь для услаждения глаз… Мой отец счел бы вас глупцами, ведь все, что нужно человеку, – это еда, оружие и место для сна. Так привыкли считать у нас». Она купила нитку бус с радужными прожилками внутри, намотала ее на запястье и каждый свободный момент любовалась игрой света в стеклянных горошинах. День выдался солнечный…

Когда у Шута живот уже совсем прилип к спине, а ноги окончательно занемели от холода, он выбрал таверну поприятней и сказал, что пора сделать перерыв. Сама-то ведьма, небось, позавтракала, да и мороз ей нипочем…

Заведение было приличное – популярная на весь город «Жаровня». Зимой она всегда пользовалось большим спросом: хозяин не скупился на дрова и от большого камина по всему залу расходилось живительное тепло. Главной изюминкой таверны были, собственно, жаровни –совсем небольшие, они стояли на каждом столе, и посетители, если хотели, могли сами поджаривать над огнем кусочки мяса или овощей. Разумеется, идею пытались заимствовать все, кто посмышленей: то в одном, то в другом районе Золотой появлялись разные «Жаровни у Пима», «Большие жаровни» и тому подобное. Но с оригиналом ни одна из этих вторичных «жаровен» сравниться не могла.

Продрогший Шут сразу заказал горячего вина, а столик хотел выбрать поближе к огню, но Нар, бросив на него сердитый взгляд, потребовала у хозяина отдельную комнату. Трактирщик кивнул в глубину заведения, где тяжелые плотные занавеси отделяли друг от друга несколько «кабинетов».

Мальчишка-подавальщик принес небольшую жаровню и услужливо задернул за ними полог. Никто из обслуги в таверне больше не имел права зайти в кабинет: покуда гости внутри, пищу полагалось оставлять на специально предусмотренном для скрытных посетителей столике снаружи у занавесей.

Нар сбросила плащ на лавку и насмешливо упрекнула Шута:

– Ты что же, господин дурак, собрался на весь зал сверкать своими приметными вихрами? Да, нелегко тебе, должно быть, живется. Куда ни ткнись – всюду узнают.

Шут пожал плечами:

– Не так уж и везде. Я же не принц, чтобы меня в лицо знал каждый горожанин.

Он тоже снял плащ, а следом за ним и злополучную шапку.

– Принц... Руальд мне рассказывал о своем брате. Почему я не видела его?

– Спроси Руальда, – Шут протянул руки к жаровне в центре стола. – Тодрик где-то в Южном Уделе пропадает.

– Спрошу. А это что? – она ткнула пальцем в темную полосу на его запястье.

– Подарочек от твоих… – Он хотел отдернуть руку, но ловкие горячие пальцы неожиданно крепко удержали ее. Нар поймала возмущенный взгляд Шута и довольно ухмыльнулась.

– Не бойся меня, дурень. Я не кусаюсь. Давай лучше и вторую, – перегнувшись через неширокий стол, она обхватила его запястья обеими руками и сжала так сильно, что побелели кисти маленьких детских рук. Шут почувствовал, как горячая волна хлынула из ее ладоней и наполнила его всего от кончиков пальцев до макушки. Стало очень жарко: холод, сковавший тело за долгие часы прогулки, растаял без следа. На лбу у Шута выступили капли пота. Такие же, как у Нар. А потом голова у него закружилась столь сильно, что он вообще перестал понимать, где верх, где низ, где он сам и где принцесса…

– Ну ты и чувствителен до Силы, королевский шут! – Нар тряхнула его за плечи, возвращая к реальности. Несколько мгновений он растерянно хлопал ресницами, пытаясь понять, что произошло. Потом поглядел на руки. Уродливые шрамы поблекли.

– А… Как это? – Шут потрогал кожу. Пергаментно хрупкая прежде, она стала заметно крепче.

– Как-как… Мог бы и сам, если бы захотел. Теперь это заживет очень быстро. – Нар высунулась из-за занавеси наружу: – Эй, малый! А ну неси вино, да получше!

Еще одной из причин популярности «Жаровни» были щедрые порции, Шут уже неоднократно зарекался обедать тут, ибо в конце трапезы всякий раз с трудом вставал из-за стола. Вот и теперь после жаркого и нескольких кружек пива он так осоловел, что никакая сила уже не смогла бы вытащить его снова на мороз. Размякший от тепла и доброй пищи, он сидел, откинувшись на спинку скамьи и ковыряя в зубах щепкой, думал обо всех странных событиях, которые меняли его жизнь последние несколько месяцев. Шут видел, что Нар наблюдает за ним и чувствовал легкое, точно дуновение ветерка, прикосновение ее сознания, но сейчас это не пугало его. После колдовского прикосновения таргано в нем что-то изменилось, словно монолитная стена, отделяющая его от мира Силы, дала легкую трещину. Шут не знал, как именно колдовала Нар, но теперь был совершенно уверен, что мгновенно ощутит любую ее попытку воздействовать на него. Это было новое удивительное чувство. Оно давало ему уверенность и… вселяло надежду.

– О да… ты и впрямь меняешься, королевский шут, – Нар отставила в сторону кружку с вином. На лице ее играла странная улыбка. – Ты ведь стал чувствовать, не так ли?

Он кивнул нерешительно.

– А еще не верил мне! У тебя дар. Не знаю, может быть, даже есть шанс пробудить его по-настоящему. Хотя… – она печально качнула головой, – наверное, поздно… И все же тебе нужно знать, кто ты есть! – Она сверкнула на него черными глазищами, некрасивая девочка с душой древней старицы. – Тебе нужно помнить. Понимаешь? Шут, шут… А у тебя ведь две судьбы! Ты знал это? Нет, конечно…

Две судьбы?

От этих слов ему стало больно, как от удара хлыстом.

– Что же… что ты делаешь со мной?.. – он вскочил из-за стола, едва не опрокинув жаровню. Спокойное умиротворение исчезло без следа. Ну почему речи этой колдуньи всякий раз лишали его равновесия, задевая что-то скрытое глубоко внутри? Каждое новое ее откровение было подобно острому лезвию, заново разрезающему намертво сросшиеся веки.

– О, мой шут… – в глазах принцессы отразилось нечто похожее на жалость. Она тоже поднялась. Набросила плащ на плечи. – Пойдем, раз уж ты встал. Я не буду отвечать на твой вопрос, он лишен смысла. Ты сам все знаешь.

Нар покинула комнату, будучи абсолютно уверенной, что Шут последует за ней.

«С каких это пор я стал ее шутом?», – подумал он, стараясь погасить очередную вспышку болезненного озарения. Когда, наконец, удалось справиться с собой и выйти в общий зал, Нар уже стояла у выхода и забирала сдачу из рук владельца заведения.

– Знаешь, у нас принято, чтобы мужчина платил за даму, – упрекнул он принцессу, неслышно возникнув у нее за спиной.

Нар быстро обернулась и окинула его взглядом, будто ощупала невидимыми пальцами. Убедившись, что Шут уже в порядке, она широко ухмыльнулась в ответ и шепнула ему в ухо:

– А сегодня, если ты помнишь, в роли парня у нас я.

Он приподнял бровь:

– А я кто же?

– А ты – дама. – Она, не сдержавшись, расхохоталась и открыла дверь, пропуская его вперед. Шут потребовал объяснений. – Да все просто, ты одет, как воин, а у нас все взрослые мужчины-воины бреют голову и носят косы на висках, да так, чтоб видно было. И если у воина кос нет, значит, он – женщина.

И Шут вдруг улыбнулся. Лицедейство было у него в крови. Может, кого другого выходка Нар могла оскорбить, но только не его.

– Я знала, что ты не обидишься!

Слуга из трактира подвел им лошадей, и принцесса первой легко вскочила на своего вороного жеребца.

– Ты выходишь из роли, маленький тайкурский воин! – Шут тоже сел верхом. – Мужчина должен сначала помочь даме!

Он толкнул своего коня пятками и галопом помчал по широкой улице. Нар догнала его через пару мгновений. У нее был очень хороший скакун.

– Куда дальше?

– На Ярмарочную площадь.

– А что там?

– Увидишь! Тебе понравится…

На Ярмарочной площади по традиции каждую зиму мастера-плотники возводили для ребятни снежную крепость. Уличные сорванцы собирались в пестрые команды, где сыновья ремесленников стояли бок обок с маленькими попрошайками или детьми купцов, и по очереди штурмовали крепость. Шут остановил своего коня чуть в стороне, в тени узкого переулка, так, чтобы дети их не заметили. Нар встала рядом.

– Они тренируются? – принцесса вытянула тонкую шею, стараясь разглядеть происходящее и вникнуть в его суть.

– Нет. Просто играют. – Шут ждал этого вопроса. Для того он и привел ее сюда.

– Просто? Война на пороге, а ваши дети играют?!

– Конечно. Что им еще остается? – Шут отпустил поводья и спрятал озябшие руки в рукава куртки. – Это глупая война. Белые Острова – не враги нам. Мы всегда сохраняли добрые отношения с тех пор, как Закатный Край расширил свои границы до моря и завязал торговлю с ними. У нас одни боги, один язык и похожие обычаи. С ними наш народ имеет гораздо больше общего, чем с вами. Ученые мужи говорят, у нас с островитянами одни корни. И эта война не нужна никому. Ни им, ни нам. Земель у Белых Островов хватает, это процветающее королевство. Война принесет лишь потери обеим сторонам… Никто не хочет ее. А эти дети – в особенности. Погляди на них! Погляди! Вон на того мальчика. На эту девочку. Славные, правда? Кто из них будет жив через пару дней?.. – Шут резко обернулся к принцессе. – Останови войну, Нар! Я знаю, ты можешь! Останови!

На них заоборачивались прохожие. Один из детей – румяный от мороза мальчик в драном кафтанчике с чужого плеча – остановился и с любопытством стал разглядывать незнакомцев в черных плащах. У него были ясные голубые глаза, в которых не отражалось ни тени страха. Шут без труда представил, как этот ребенок, потеряв разум от ужаса, бежит по горящим улицам в одной рубахе, падает и уже не встает, потому что из спины у него торчит кусок дерева длинной в локоть…

Он зажмурил глаза, чтобы отогнать видение, и услышал тихий голос Нар:

– Нет. Я не могу. Это уже не в моих силах. Судьба вершится, я – лишь ее орудие. Только истинным мастерам Силы удалось бы остановить ход событий и повернуть в другое русло. Тебе удалось бы. Не будь ты просто шутом…

9

Во дворец они возвращались молча, каждый думал о своем. Шут снова замерз, его снедала тревога, ставшая привычной, как мозоль. Уже у самых ворот Нар обернулась к нему, во взгляде – лишь сумрак:

– Если я с добротой отнеслась к тебе, королевский шут, это не значит, что я буду оплакивать каждого ребенка в этом городе.

– А я и не рассчитываю, – ответил он столь же холодно. И с удивлением отметил, как дрогнули губы принцессы: его слова, похоже, задели Нар глубже, чем она полагала.

Оказавшись в своих покоях, Шут с отвращением сорвал с себя одежду тайкуров и только потом вспомнил, что костюм мадам Сирень остался в королевских апартаментах. Идти туда не хотелось, поэтому он просто закутался в теплое меховое одеяло и сел поближе к камину. Зимой слуги постоянно поддерживали тепло в господских комнатах, но, покуда хозяева отсутствовали, пламя обычно едва тлело. Однако на этот раз Шута ожидал жаркий огонь, весело танцующий на крупных сухих поленьях. Кто-то позаботился о нем, кто-то, кто хорошо знал, как сильно нуждается господин Патрик в тепле…

«Мирта… – подумал он с благодарностью, – наверняка она. Больше некому».

Шут знал, что ему надо встать и заняться делом: как следует размять задеревеневшее от холода и многодневного безделья тело, попрыгать и повыкручивать себя, разогнать кровь по жилам. Как бы то ни было, а терять форму, наработанную годами, глупо. Но… мысли эти текли себе мимо, а сам он продолжал сидеть и греться у живительного огня.

«Вот же обленился, хвост собачий, – ругал он себя. – Общение с принцессой явно не идет на пользу… Совсем размазней стал. То-то Виртуоз взялся бы сейчас за меня…»

Шут вздохнул. Виртуоз не терпел лентяйства и не принимал оправданий вроде «я болел, я устал». Он просто смерил бы Шута презрительным взглядом и спросил нерадивого ученика: «Что, опять сопли распустил, как девка?». И Шут бы встал. И сделал бы не один круг упражнений, как обычно, а два. В назидание. А потом еще мыл бы за всеми посуду, чистил лошадей или помогал Дале управиться с младшей дочкой. Тинне была такой болезненной, все время плакала… Иногда только Шуту и удавалось укачать ее, даже Дала разводила руками.

Он сбросил одеяло, встал и расправил плечи. Вдохнул поглубже и вытянул тело в струну, чтобы почувствовать каждую мышцу.

Да… после перерыва всегда так трудно вновь начинать. Ноги – деревяшки, руки – веревки. Ни силы, ни гибкости. Аж самому противно.

Вскоре он порядком вспотел и почувствовал привычное удовольствие от бесконечных растяжек и прыжков, кувырков и отжиманий – удовольствие разгоряченных мышц, поющих от упругого напряжения. Ничто не доставляло Шуту такой радости, как осознание того, что тело ему подвластно.

В какой-то момент беззвучно появилась Мирта с охапкой поленьев. Увидев полураздетого Шута, балансирующего на одной ноге со второй задранной выше макушки, она, как обычно, потупила глаза и сделала попытку так же незаметно исчезнуть. Не теряя равновесия, Шут плавно изогнулся, встал на руки и, быстро переставляя ладони, подсеменил к служанке:

– Добрый вечер, Мирта. Спасибо за огонь.

Он улыбнулся, заметив, как вспыхнули девичьи щеки. Мирта робко улыбнулась ему в ответ – служаночке явно нравились выкрутасы Шута. Он хотел сделать для нее еще какой-нибудь забавный трюк, но ослабшие за время болезни руки подвели, и он мягко шлепнулся на пол, потеряв равновесие. Девушка тихонько вскрикнула и тут же зажала рот ладошкой, испугавшись собственного голоса – слугам не полагалось выказывать эмоций при господах. Шут сел, потирая отбитый зад, и подмигнул ей:

– Вообще-то ты должна бы рассмеяться на этом месте. Все обычно смеются.

Мирта качнула головой, произнесла еле слышно:

– Вам ведь, должно быть, больно, господин… Разве это смешно?..

Шут вздохнул.

– Вообще-то нет, но обычно именно такие фокусы доставляют зрителям особенное удовольствие. Я частенько делал вид, что случайно упал. Господ это очень веселит.

– Так вы специально это сделали? – недоуменно спросила Мирта.

– Ну… нет… На этот раз я на самом деле не удержался. – Шут поднялся и только в этот момент понял, что на нем, кроме узких исподних штанов, ничего нет. – А мой голый торс тебя, похоже, больше не смущает!

Он даже не предполагал, что покраснеть можно так стремительно и густо. И опять – глаза вниз.

– Не обижайся, – осторожно тронул ее за плечо, – на шутов не обижаются, – и подошел к шкафу, чтобы достать рубашку. Все равно на сегодня занятий уже достаточно, а без одежды зимой ходить, да еще мокрым, – нет уж, увольте! Он распахнул тяжелую дверцу и хотел заглянуть внутрь…

Серая тень с шелестом бросилась Шуту в лицо, он и сам не понял, как сумел отшатнуться – должно быть сказалась звериная реакция акробата. Тень дернулась, скользнула мимо, но почти тут же, рассыпавшись в прах, исчезла.

– И как это понимать? – спросил он изумленно.

– Что… что это было? – Мирта смотрела на Шута так, будто он сам превратился в непонятное существо из потустороннего мира.

– Хотелось бы мне знать, – промолвил он растерянно и натянул на лицо улыбку, хотя запоздалый страх сдавил сердце и наполнил грудь холодом. Не желая поддаваться ему, Шут тряхнул головой и все-таки отыскал в шкафу простую льняную рубаху и сухие штаны из плотного синего сукна. Когда он обтерся тряпицей от пота и оделся, Мирта уже пришла в себя.

– Вы теперь похожи на подмастерье, – робко пошутила она.

Шут пожал плечами:

– Почему бы и нет.

Стоя на одной, уже обутой ноге, он нервно натянул сапог на вторую. Да… «тень» порядком напугала его, разве что Шут виду не подал. Не при даме же.

– А как вы думаете, почему это… было в шкафу? Оно… ждало вас?

Шут нахмурился:

– Не знаю. Зачем? – Эта версия ему совсем не понравилась, но она была более чем правдоподобна.

– Ну… может, кто-то сделал это специально…

– Да кому я нужен! – воскликнул Шут сердито. – Игрушка короля…

Мирта пошевелила дрова в камине, помолчала минуту, а потом сказала ни с того ни с сего:

– Его Высочество сегодня прибыли во дворец. Без свиты. Через южные ворота.

Шут скривился. Уж кого-кого, а Тодрика видеть ему вовсе не хотелось. Принц покинул Солнечный Чертог еще до приезда Нар, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Шут знал только, что Руальдов братец околачивается где-то на юге страны, в одной из дальних королевских резиденций. Чем он там занимался, Шут, всецело погруженный в свое мрачное затворничество, даже не пытался узнавать. Хоть бы весь остаток жизни провел подальше от Золотой…

И вот на тебе – вернулся. Повоевать, что ли, захотел? И почему тишком? Никакой этой его обычной помпезности… Ох, не похоже на Тодрика. Темнит принц, крутит какие-то веревочки поганые. Небось, уже голову сломал думать, чем бы Руальду подгадить, пока в городе смута.

– Мне-то какое дело… – ответил Шут вслух, заправляя за ухо непослушные волосы. А про себя подумал, что слуги, в отличие от господ, все всегда знают… И про тот случай на охоте им наверняка известно. – Да! Кстати. Мирта, поди-ка ты к королевским покоям, попроси отдать мой костюм. Только не тряси им на весь дворец. Потихоньку принеси. Да скажи, пожалуйста, кому-нибудь на кухне, чтобы вина прислали пару бутылей, а то у меня все запасы кончились. И еще, если можно, апельсинов побольше.

Девушка кивнула и поспешила покинуть комнату. Когда она скрылась за дверью, Шут несколько минут пристально изучал шкаф и то место, где исчезла странная сущность. До сих пор у него сердце стучало неровно. Сомнений по поводу намерений «тени» он не испытывал. Недобрые они были, ох, недобрые… И не случайно «тень» появилась в этом шкафу.

«Да, господин Патрик, – сказал он себе, – похоже, ты вляпался во что-то очень дрянное».

Шут задумался, в какой момент успел нажить таких врагов. Нар? Да нет… это с ее словами и делами никак не вязалось. И уж точно не змей Тодрик. Колдовство – не рыцарские забавы, для мести придворному дураку слишком серьезно. К тому же принц ничего умней, чем подставлять Шута, до сих пор еще не придумывал. Даже та потеха с ослом наверняка была не его идеей. Может, барон Мелос решил припомнить неудачную шутку с жареным гусем? Он, говорят, водит дружбу с каким-то темным ведуном. Нет… навряд ли. Барон, хоть и гневался сильно, но долго зла не держит…

Шут нервно мерил комнату шагами. После Миртиной уборки в его покоях стало непривычно свободно и как-то даже легче дышалось. И сейчас он был рад, что пол не загроможден хламом, за которым могла бы укрыться еще одна враждебная сущность. На самом деле, Шут никогда особенно не любил эту комнату… Что-то в ней было не так, а что – он понять не мог, поэтому и проводил в ней не так уж много времени. Только спал да самозабвенно предавался тренировкам, благо высокий потолок позволял даже крутить «колесо» на перекладине.

Вскоре осторожный стук возвестил о приходе слуги с вином. Шут отворил дверь: на пороге оказалась все та же Мирта с большой бутылью и корзиной, полной апельсинов. Зимой в Золотую их привозили из далеких южных земель, и стоили оранжевые плоды весьма недешево, но жители Чертога могли позволить себе такую роскошь. Вино же было местное, из Южного Удела, а потому поставлялось ко двору едва ли не бесплатно.

– Вот те на! – воскликнул Шут. – Сама на кухню пошла? А за костюмом когда?

– Он здесь, господин, – девушка подала ему корзинку. Присмотревшись, Шут понял, что замечательных апельсинов в ней не так уж и много – ровно столько, сколько нужно, чтобы скрыть аккуратно уложенный на дно наряд мадам Иголки.

– Да, у тебя голова не репой набита, – рассмеялся он.

Апельсины все были такие, что и королю подать не стыдно – крупные и спелые, не иначе как матушка Тарна сама выбирала. Шут поставил корзину на стол и первым делом откупорил бутыль с вином.

– Будешь? – спросил он служанку. Та лишь головой качнула. – Ну и зря.

Сам Шут с удовольствием сделал большой глоток, позволив вину приятно согреть горло, благодатной горячей волной скатившись до самого нутра. Не феррестрийское, конечно, но весьма хороший сорт. Мирта продолжала нерешительно мяться у двери.

– Что-то не так?

– Там… вас человек какой-то видеть желает.

Шут приподнял бровь:

– Что за человек? Откуда?

– Я не знаю… он не представился. Сказал, что очень важно. – Мирта смущенно теребила край передника. – Он в людской сидит. На дворянина не похож, на слугу тоже. Пришлый какой-то. Из города.

– Ну так позови его сюда, чего сидеть – ждать?

– Он не хочет, – девушка выглядела растерянной. – Говорит, не нужно, чтобы его видели особо. Капюшон на глаза надвинул… Странный.

– Чего ж делать… придется идти. – Шут еще раз глотнул вина, утер рот ладонью и, подхватив один из апельсинов, направился к выходу. – Ах да… – здравая мысль вдруг пришла ему в голову. – Ты уже успела рассказать кому-нибудь о том, что здесь произошло? – он указал на шкаф.

– Нет, господин.

– Точно?

Мирта кивнула.

– И не рассказывай. Очень буду тебе благодарен. – Шут подмигнул ей и вложил в худенькую ладонь апельсин. Набросив на плечи простую темную куртку, он пропустил смущенную подарком девушку вперед, а сам запер дверь и поспешил следом за Миртой.

В людской, где обедали и отдыхали слуги, всегда стоял гомон, звякала посуда, кто-то тренькал на старом восьмиструнном тарфе, сновали туда-сюда неугомонные дети, наполняя комнату перезвоном тоненьких голосков. И в эту привычную музыку простой жизни вплеталось странное, чуждое молчание человека в темном плаще, целиком скрывавшем и лицо, и фигуру. Завидев Шута в обществе Мирты, незнакомец все так же безмолвно встал и вышел на хозяйственный двор, не затворив за собой дверь до конца. Шут скользнул за ним, оставив девушку выслушивать нетерпеливые расспросы других слуг.

10

Странный гость ждал в тени амбара. Едва Шут приблизился, мужчина взмахнул рукой, и в воздухе свистнул небольшой округлый предмет. Шут поймал его не задумываясь.

Обычная луковица.

– Похоже, вы и впрямь тот, кому я должен передать это послание, – загадочный человек извлек из складок плаща какую-то вещицу размером с мизинец. Он уже почти протянул ее Шуту, но в последний момент отдернул руку. – Только почему вы одеты так неподобающе? – цепкие глаза смерили его с головы до ног. – Ответьте мне на один вопрос, и я пойму, действительно ли вы королевский шут. Кто обрезал косу королевы в Улье?

«Похоже, этот малый не намерен терять время на окольные разговоры», – подумал Шут с уважением.

– Я, – едва заметно улыбнулся он. – У меня не было выбора.

– Что ж… это так. Держите. – Небольшой легкий предмет лег ему в ладонь, а мигом позже незнакомец растворился в темноте, канув куда-то между сараями. Шут порядком продрог без плаща, поэтому, не задерживаясь, поспешил обратно в людскую, а оттуда – к себе. Только заперев дверь на засов, он раскрыл ладонь, чтобы разглядеть то, что вручил ему таинственный гость, так и не показавший своего лица.

Тугой узкий сверток из плотной холстины. Шут развернул его, обнаружив внутри полоску огненно-алой ткани с бубенчиком на конце. Обрывок манжета с его осеннего костюма… Он расправил кусочек материи в поисках послания и нашел его тут же: тонкие изящные буквы стремительно прочертили короткую строку: «Прибудь как можно скорее. Ждем с кораблями. Ты очень нужен».

Шут медленно опустился на край постели.

Элея.

Можно даже не сомневаться, что послание – от нее. Шут почувствовал, как остро защемило у него сердце, как неожиданно сильно застучало о ребра. Он прижал обрывочек к груди, пытаясь справиться с непонятно откуда накатившим волнением.

Элея, Элея… Королева… Как она там? Что случилось? С какими кораблями он должен приплыть? С военными судами Белых Островов?.. Она ждет его. Это главное. Ждет, уж верно, не для того, чтобы посидеть вечерком у камина, предаваясь воспоминаниям о жизни в Золотой. Что-то произошло… Не беда ли какая?

Когда Шут погасил свечи и лег в постель, сон никак не желал забрать его в свои объятия. Мысли, разные мысли, одна другой беспокойнее, терзали ум. Элея, Элея… Как добраться до нее поскорее? Как покинуть Руальда сейчас, когда война на пороге? Где взять денег на дорогу? Все его сбережения остались в походном мешке у Хирги… А с момента возвращения в Солнечный Чертог он не считал себя в праве заявится к рачительному господину Верлею и попросить расчета за последние месяцы. Мрачной своей физиономией и нелюдимостью он разве что пару медяков мог заслужить. Да и то навряд ли. Кое-какие деньги у Шута, разумеется, были – как без них? Но для того, чтобы не задумываться о ценах за пределами дворца, ему пришлось перетрясти все свои вещи. И даже продать кое-что, ибо мысль о возвращении на должность веселого дурака претила неимоверно.

«Впрочем… – подумал Шут, – кажется, период затворничества подходит к концу. – Он почувствовал, что устал от своей тоски, что она противна ему. – Где твое чувство юмора, а, господин Патрик? Сколько можно себя жалеть? Ну уехала Элея, ну сдурел Руальд… Жизнь-то не кончена. Не пора ли посмеяться над собой и вспомнить, кто ты есть?»

Он понял, что снова начинает походить на себя прежнего.

Взволнованный этим осознанием, Шут крутился, безнадежно пытаясь уснуть, но вместо того перед его глазами одна за другой вдруг стали возникать картины прошлого. Сначала недавнего, а потом все более и более отдаленного…

Он вспоминал последние дни с королевой: как они неслись по ночной дороге, как ветер растрепал ее длинные волосы… как сверкнули ножницы – и вот уже чудесная коса превратилась в театральную уловку…

Шут вспоминал, как весенним днем Их Величества прогуливались по цветущему саду… Элея смеялась и походила на Девушку-Весну с гобелена в королевской гостиной, а Руальд был такой галантный и рыцарственный, каким самому Шуту быть вообще на роду не написано. Тонкий золотой обруч сверкал на его белых волосах, сверкали их глаза и драгоценные камни в колье королевы. И, казалось, весь мир вращается вокруг этих двоих. Казалось, они созданы друг для друга…

А потом Шут, как наяву, вновь увидел королевскую свадьбу. Элея – в золотом парчовом платье, Руальд – в роскошном белом камзоле... искрящие бриллиантами короны на их головах. И цветы, падающие под копыта пятерки белых лошадей, влекущих за собой открытую карету. И восторженные горожане, поднимающие на плечи ребятишек, ведь это такое прекрасное зрелище – свадьба короля! Редкое зрелище, о котором даже долгие годы спустя можно рассказывать детям и внукам.

Воспоминания, воспоминания… они увлекли, наконец, Шута в тот зыбкий мир, что граничит между сном и явью. Он медленно погружался в тревожное забытье, все глубже соскальзывая в прошлое… И вот уже ни Элеи, ни короля – только длинная дорога по бескрайнему полю. Только стук колес по высохшей колее, шелест ветра в траве, запах полыни, туканье лошадиных копыт и негромкий рассказ Виртуоза о небывалом острове, где люди, черные, как уголь, ездят верхом на огромных свирепых кошках…

Настоящее имя этого человека было Ларс. А прозвище свое он получил за удивительный, граничащий с волшебством дар управляться с марионетками. Вообще-то Ларс Виртуоз много чего умел делать бесподобно хорошо – петь, жонглировать, показывать акробатические трюки и чудесные фокусы, – но куклы являлись его главным талантом, дарованным небесами. В руках Шутова хозяина они не просто казались живыми, они были живыми. Все, кто видел представления Виртуоза, сходились во мнении: этот бродячий артист мог бы выступать перед самим королем. Но Виртуоз не был тщеславен до такой степени, чтобы соваться во дворец. Ему вполне хватало приличных заработков от выступлений на улицах. Сколько городов и стран объехал он со своими артистами – иной человек и пять жизней проживет, столько не увидит. Но к тому моменту, когда Шут попал в ученики к Виртуозу, тот все реже стал выезжать за пределы Закатного Края: что-то там ему напророчили недоброе на чужбине и он перестал гоняться за новыми впечатлениями дальних странствий.

Виртуоз не был ни злым, ни добрым. Просто хозяином. Хозяином жизни. Своей и еще десятка людей, что неизменно следовали за ним с места на место, из города в город. У них было три фургона. В самом большом жил сам Виртуоз с семьей, к которой причислялся и Шут. Во втором – силач, его жена-дрессировщица и их уже почти взрослый сын-акробат Дейра, лучший друг Шута. Именно этот парень стал его первым наставником, научил ходить на руках и не бояться падать. Обычно Дейра выступал в паре с милой девушкой по имени Фей, обитательницей третьего фургона. По молодости лет Шут не задумывался, почему Фей делит этот фургон с двумя братьями-жонглерами, а когда стал постарше, то уже так привык к особенностям их взаимоотношений, что иначе эту семейку и не представлял.

Все артисты были разными: по возрасту, по складу ума и опыту, но объединяло их одно – безусловное признание Виртуозова главенства. Его авторитет являлся непререкаемым и прочным, как скала, для всех, включая двух дрессированных псов. Впрочем, надо отдать должное, и сам хозяин труппы относился к своим людям с уважением. Ко всем, кроме Шута, который казался ему, такому мужественному и сильному, нелепой ошибкой природы. Виртуоз просто не понимал, как можно оставаться столь мягким, доверчивым и беззащитным. Слезы маленького Шута были для него, что запах крови для дикой собаки. А плакать тому приходилось нередко, ибо работать в труппе Ларса Виртуоза оказалось совсем не то же самое, что есть медовые пряники. Виртуоз со всех спрашивал наравне. И Шута он гонял до седьмого пота, добиваясь от него такой же безупречности, как и от остальных артистов. Перетруженные мышцы, мозоли на руках, редкие часы отдыха и бесконечные упражнения были неизменными спутниками Шутова детства. Хотя главная беда заключалась не в этом. Просто Шут не мог, ну никак не мог стать таким, каким хотел видеть его хозяин. Тот же полагал, что колотушки – лучший способ исправить дурного мальчишку, сделать из него настоящего мужчину. Так что попадало Шуту часто. За нерешительность, за излишнюю мечтательность, за неумение (а главное – нежелание!) постигать суровую науку жизни, которая, по мнению Виртуоза, в первую очередь подразумевала умение постоять за себя. Именно последнее злило его особенно. «Ты же парень! – кричал Виртуоз. – Возьми этот проклятый меч и защищайся!» Клинок, конечно, был деревянный, но это ничего не меняло: Шут просто отказывался брать его в руки и учиться фехтованию. Это казалось… все равно, что пить гнилую воду из отравленной чашки.

Обычно в своих воспитательных мерах Виртуоз ограничивался крепкими тумаками и затрещинами, но порой он доставал кожаную плетку с короткой рукоятью… Хвост у нее был всего один, но и его хватало, чтобы как следует располосовать Шутову спину. До такой крайней меры дело обычно доходило в тех случаях, когда непутевый ученик «позорил» хозяина при других, проявляя то, что Виртуоз называл слабостью. Этого стерпеть Ларс уже не мог: по его мужским понятиям позор можно было смыть только кровью.

В первое время Шут рыдал до судорог, но, став постарше, научился терпеть боль молча. Только потом, отпущенный на все четыре стороны, прятался где-нибудь и позволял горькой обиде выйти наружу вместе со слезами. Иногда его находила Дала. И в такие минуты она, в отличие от мужа, была особенно добра к нему: утирала заплаканное лицо, обнимала нежно, как настоящая мама, прижимая его лохматую голову к груди, и говорила, что он все равно хороший и для нее – лучше всех мальчишек в мире… А потом мазала окровавленную спину каким-то целебным зельем. Лишь став взрослым, Шут понял, какое невыносимое чувство вины за выходки мужа испытывала эта добрая женщина, ибо сама она всегда имела другое мнение относительно приемыша. Но перечить вспыльчивому самолюбивому супругу Дала не смела, как, впрочем, и все остальные.

К счастью, такие порки случались редко. Виртуоз вовсе не был жестоким, он просто очень хотел переделать Шута. Никакого удовольствия от насилия над маленьким слабым учеником он не испытывал и после каждой воспитательной процедуры становился мрачен так, будто выпороли его самого.

Шут же и сам не сумел бы сказать, чего имел больше в отношении к хозяину – страха или уважения, любви или ненависти. Виртуоз был для него всем, он был почти богом.

11

Поутру Шут, наконец, сделал то, что давно уже следовало бы: заглянул в гости к мадам Сирень. У портнихи в мастерской, как всегда, было уютно и по-домашнему тепло. Ее тихие трудолюбивые ученицы приветливо кивнули Шуту, но ни одна не прервала своей работы: должность придворной швеи считалась весьма почетной и хлебной, заполучив ее, женщины трудились с полной отдачей, опасаясь потерять свое место. Госпожа Иголка держала своих подопечных в строгости. Лентяек на дух не выносила, выгоняла без сожаления, даже если они имели большой талант. Сама она была первой, кто утром приходил в мастерскую, и последней, кто оставлял ее вечером.

Шут огляделся, ища свою самую бесценную оппонентку в словесных дуэлях, но нигде не увидел ее. Опережая его вопрос, одна из портних, вероятно, оставленная за старшую, сказала:

– Мадам Сирень сегодня не придет, господин. Можем ли мы чем-нибудь помочь вам?

Шут покачал головой.

– А почему ее нет? – спросил он, уже чувствуя, что причина не в срочном выезде на дом к клиенту…

– Лекарь не велел ей работать несколько дней. У нее опять неладно с сердцем.

– С сердцем? Разве она больна? – Шут удивился, хотя что тут странного – возраст…

– А вы не знали?

– Нет… – Шут сел на ближайший табурет и с тревогой уставился на свою собеседницу. Сам он, как и все молодые люди, редко вспоминал, что такое настоящие болезни, и еще реже задумывался о здоровье других.

– Это давно уже… – молодая женщина вздохнула. – А намедни ей совсем нехорошо стало, прямо тут, в мастерской… Господин Архан сказал, дескать, мадам Сирень нужно отдохнуть несколько дней.

– Понятно… – Шут растерянно крутил бубенчик на отвороте куртки. – А… где я могу найти ее? – Он знал, что портниха живет где-то во Внутреннем Городе. Но где именно?

– Небольшой дом сразу за лавкой сладостей.

Да, как и все дворцовые лакомки, он прекрасно знал эту чудную кондитерскую, где всегда можно было найти самые восхитительные во всей Золотой пирожные и конфеты.

Шут поблагодарил швею и оставил мастерскую, подарив женщине на прощанье ободряющую улыбку. Очень уж та была печальна…

По дороге к дому Госпожи Иголки он со смутной тоской думал о том, как на самом деле хрупка человеческая жизнь. Как многое можно не успеть сделать и сказать… Поначалу Шут собирался просто поблагодарить портниху за новый костюм, но теперь понял, что давно уже хотел поговорить с ней: не сражаться словами, как это бывало обычно, а узнать, наконец, откуда же у этой женщины такой удивительный талант. Быть может, и она по-своему наделена Силой?

Нужный дом он приметил сразу, но перед тем, как направиться к нему, заглянул в лавку сладостей. Шут не знал, любит ли мадам Сирень пирожные, однако полагал, что, подобно всем женщинам, она должна обрадоваться такому гостинцу.

Уже стоя у дверей портнихиного дома, он вдруг сильно оробел: подумал – вдруг его визит окажется неуместным. Но, пересилив сомнения, все же дернул шнурок звонка.

Открыла сама хозяйка. Вопреки опасениям Шута, выглядела она вполне бодро и даже боевито, как будто только что задала трепку кому-то из домашних. Однако при виде гостя растерялась, взглянула на него с неподдельным изумлением.

– Патрик? Это какими же судьбами?

Шут широко ухмыльнулся, пряча за бравадой смущение, и протянул мадам Сирень свой скромный подарок – плетеную тарелочку со сладостями.

– Да вот… Узнал, что вы захворали… Решил заглянуть.

– Чудно, – промолвила она, все еще не скрывая удивления. – Вот уж кого-кого, а тебя, господин насмешник, увидеть не ожидала.

Портниха взяла подношение и посторонилась, пропуская его в дом. Шут вошел и замялся у двери, не зная, куда себя девать.

– Чего это ты заскромничал вдруг? – продолжала удивляться мадам Сирень. – Проходи давай. Плащ на вешалку повесь. Коль уж принес сладости, пойду согрею вина. Угостишься с нами, а то вон какой тощий опять. Не успевает тебя матушка Тарна откормить…

Пока хозяйка гремела посудой на кухне, Шут с любопытством оглядывал ее скромное, но столь же уютное, как и мастерская, жилище. Стены маленькой гостиной были щедро украшены вышивками, а мебель – кружевными салфетками. И все выглядело так аккуратно… только вот посреди комнаты красовалась кучка глиняных осколков. Тут явно что-то разбили несколько минут назад.

– А ты правда принес конфет? – услышал Шут веселый тонкий голосок и, обернувшись, увидел, что в щелку из-за двери соседней комнаты на него смотрят два лукавых синих глаза.

– Правда, – ответил Шут, расплываясь в улыбке. – Иди сюда, познакомимся.

– Не… я потом… – Щель была узкая, но Шуту удалось рассмотреть синеглазого сладкоежку: это оказался мальчишка, едва ли старше четырех лет, пухлощекий, но худенький, со светлыми льняными волосами. – Меня бабушка поймает и трепку задаст… Я разбил кружку, – важно сообщил он гостю.

– А! Выбрался? Плюшек, небось, захотел? – мадам Сирень, усмехаясь, вошла в гостиную с подносом, на котором стояли пузатые глиняные чашки. Такие же, как та, осколки которой лежали на полу. – Это внук мой. Слент. Тот еще выдумщик… Почуял, видать, родственную душу. Иди уж сюда, – позвала она мальчика. – Дам тебе пирожных, хоть и не следовало бы…

Спустя несколько минут они уже сидели втроем за небольшим круглым столом, и Шут с огромным интересом слушал историю о том, как мадам Сирень стала Госпожой Иголкой. Он так и не спросил ее про Силу, без того понял, что портниха ею обладала. Сила ее была не такая, как у лекарей, но все-таки схожая. Мадам Сирень, за глаза называемая колдуньей, как оказалось, вовсе не скрывала умение чувствовать людей особым образом. Но она сразу же сказала, что объяснить это едва ли сумеет.

– Я швея, Патрик, а не поэт. Видеть вижу, а передать словами… нет, мне проще сшить что-нибудь. Каждый мой наряд – рассказ о человеке. Более правдивый, чем любые речи. Только я никогда не понимала людей, которые завидуют мне… Они думают – у меня просто талант. Не знают, что значит видеть суть заказчика… А это порой вовсе не так радостно, как им кажется. Кабы не этот дар, не пришлось бы и сердечные капли принимать… Впрочем, я не жалею, что он мне достался. –Мадам Сирень утерла салфеткой перепачканную кремом мордашку внука. – А ты заходи еще, Патрик, если захочешь. Вон как Слент на тебя смотрит, понравился ты ему, – она улыбнулась печально. – Отца-то у парнишки нет, погиб мой сын вместе с женой… А ребенку мужской ласки не достает… - женщина горестно качнула головой. – Ох, война еще эта окаянная… сколько молодых унесет…

12

Война началась через два дня. Рано утром, когда еще даже повара не приступили к своим делам, раздался тревожный сигнал боевых рогов: в бледном свете луны дозорные из Уступов увидели паруса и по сигнальной цепочке передали весть в Золотую.

Флот Руальда был невелик – потребность защищать королевство с моря отпала уже давно. Зато наземная армия стараниями принцессы тайкуров имела теперь внушительные размеры. Посему было решено позволить врагам беспрепятственно войти в гавань и атаковать их непосредственно на берегу. Генерал армии Закатного Края и его военные стратеги рассчитали, что высадка противника должна быть спланирована в районе деревушки Уступы. Дно там глубокое почти до самого берега, а королевский тракт совсем рядом – рукой подать. Сутки перехода – и армия в Золотой. Именно так рассуждал бы любой на месте короля Белых Островов. Именно к Уступам был выслан один из передовых отрядов.

Шут проснулся от первых же звуков, возвестивших боевую тревогу. Он широко распахнул глаза и сразу почувствовал, как торопливо застучало сердце. Стремительно сорвавшись с кровати, кое-как натянув штаны и рубаху, он выскочил в коридор. Двери других покоев распахивались одна за другой: испуганные люди желали удостовериться, что им пока еще ничего не грозит. В основном крыло дворца, где жил Шут, населяли неродовитые, но уважаемые при дворе господа вроде казначея, библиотекаря, музыкантов и писарей. Все они были так же далеки от военных дел, как и он сам.

Вежливо кивая им на бегу, Шут, не теряя времени, поспешил к Руальду.

Как это ни странно, в королевские покои его пропустили, не чиня никаких препятствий. Вероятно, новым своим стражам Руальд тоже объяснил, что господину Патрику дозволяется приходить в любое время… Когда Шут вошел в его кабинет, король был одет и абсолютно собран. Казалось, он вовсе не ложился спать. Возможно даже, Руальд знал, когда ждать гостей и в самом деле обошелся в эту ночь без сна. В тот момент, когда Шут возник на пороге, он стоял над картой, что-то отмечая для себя. Рядом сидели бритый командующий тайкурской армией и министр безопасности господин Торья Маарги, весьма пугающий человек с неизменным холодным взглядом хищника, завидевшего добычу. Оба они не обратили на Шута никакого внимания, только сам Руальд коротко кивнул своему любимцу.

– А! Патрик. Тебе тоже хочется повоевать? – король шутил, конечно, но голос его не был веселым. Шут услышал в нем тревогу и напряжение. С внезапным озарением он понял, что Руальд боится. Но почему? У него такая сильная армия, хорошие командиры… В конце концов, Солнечный Чертог вообще неприступен.

Что страшит короля?

– А где Нар? – спросил он, игнорируя глупый вопрос Руальда.

– Со своими людьми.

– Почему же не с вами, Ваше Величество?

– По-твоему, мне нужна нянька?

– По-моему, нянька нужна ей, – невесело хмыкнул Шут, усаживаясь в кресло у камина. Он отпил глоток из стоящей рядом бутыли с вином и выразительно уставился на Руальда.

– Оставь, Пат. Без твоих дерзостей тошно.

Ого! Оказывается, королю тошно. И то верно… Не страшно, а просто противно. Стыдно. Как-никак ему, скорее всего, придется встретиться с Давианом и, возможно, даже взглянуть ему в глаза.

Не успел Шут ничего ответить, как дверь отворилась и в кабинет шагнул генерал Гиро. Он коротко доложил королю о полнейшей боевой готовности войск. Руальд молча выслушал его.

– Значит, действуем, как запланировали, – подытожил он.

Но это было не все, что пожелал сказать генерал.

– Ваше Величество… я все-таки настоятельно рекомендую вам не покидать пределы замка. Давиану нужны не земли, а ваша голова. Для вас было бы крайне неосмотрительно подвергать себя опасности.

– Мы уже обсуждали это, Гиро. До тех пор, пока действия не развернутся по третьему варианту, я всецело доверяю командование тебе. Еще вопросы?

– Да, Ваша Светлость. Если позволите. У меня есть некоторые соображения, которые я хотел бы изложить вам лично. Без посторонних.

По выразительному взгляду короля Шут понял, что посторонние – это он. Со вздохом выбравшись из кресла, он подошел к Руальду и, заглянув королю в глаза, вдруг порывисто обнял его.

– Береги себя, – прошептал он еле слышно и, развернувшись, быстро покинул комнату.

Чтобы за дверью нос к носу столкнуться с Тодриком.

Принц, следуя моде, был одет во все темное: бархат и атлас цвета зимней ночи подчеркивали угольную черноту волос наследника, а сапфиры на пуговицах – цвет глаз. Ледяных, непроницаемо бездушных… Тодрик широко ухмыльнулся. Он был не особенно силен и ловок, но над Шутом возвышался как минимум на полголовы, да и в плечах казался значительно шире. Принц знал, что любимчик его брата не способен оказать ни малейшего сопротивления, случись ему невзначай налететь на кулак наследника. Тодрик скрестил руки на груди и встал так, чтобы Шуту невозможно было обогнуть внезапную преграду. Кривая усмешка гуляла по его красивой лощеной физиономии: попался, мол, дурак!

Несколько мгновений Шут смотрел в лицо своего давнего обидчика. Вопреки ожиданиям Тодрика, он не испытывал страха. Страх умер в темнице. Или даже еще раньше – в порту Улья. А в этот миг Шуту вдруг отчаянно захотелось увидеть в принце хоть что-то доброе. Ну хоть что-нибудь!

Нет…

Пустота.

Шут не стал беспомощно тыкаться влево или вправо от Тодрика, пытаясь его обогнуть. Он просто брякнулся на колени и ловко проскочил между ног Руальдова братца. Красиво перекатившись через голову, снова встал на ноги и наклонился так, что лицо оказалось между коленей. Он махнул руками, точно крыльями, скорчил противную рожу и, высунув язык, издал громкий неприличный звук. Принц оскалился, но даже сказать ничего не успел – разогнувшись, Шут со смехом выбежал прочь. На душе у него по-прежнему было скверно и веселиться не хотелось вовсе, но в этот момент он окончательно понял, что его шутовской дар таки не исчез безвозвратно.

Армия выступила с рассветом. А Шут провел остаток дня в непрерывной тревоге: ему казалось, темные тучи над головой Руальда видны почти наяву.

13

О том, что случилось ночью, он узнал лишь со слов других. Сам Шут все время находился во дворце, в то время как основные события развернулись за его пределами. И совсем не там, где предполагалось…

Король Давиан все-таки избрал другой способ привести свою армию в земли Закатного Края. Корабли, увиденные дозорными, были лишь отманкой. Как только неприятель убедился, что почти все силы Руальдовой армии брошены к Уступам, он нанес основной удар прямо по Золотой… Это было неожиданно и нелогично, никто не оказался готов к подобному повороту событий.

Корабли вошли в гавань глубоко за полночь, и уже к утру все было кончено. Давиан получил то, за чем пришел… Город же почти не пострадал. Лишь несколько улиц зияли черными дырами сожженных дотла домов, да люди были напуганы до полусмерти. Основной удар приняли на себя городские стражники и гвардейцы: из двух сотен храбрых воспитанников Дени в живых осталось меньше трети…

Говорили, что король Белых Островов продал душу демонам, а взамен получил силу делать видимое невидимым. Как иначе объяснить неожиданное появление кораблей в гавани? Каким образом они до последнего оставались незаметными для дозорных?

Шут так и не узнал, что случилось с Руальдом и почему король решил встретить врага силами одних лишь резервных войск. Какое помрачение заставило его покинуть неприступный замок и возглавить атаку?.. Почему он не дождался подкрепления? Когда улицы города озарились огненными вспышками и наполнились криками горожан да лязгом оружия, король выступил с остатками армии, покинув замок через северные ворота. Шут даже не успел увидеться с ним перед боем.

Поняв, что Руальд все-таки совершил глупость, от которой его предостерегали все верные подданные и друзья, Шут поднялся на восточную башню и оттуда пытался разглядеть происходящее. Но что можно увидеть в темноте? Едва только он оказался на обзорной площадке башни, уже знакомое предчувствие беды накрыло его ледяной волной, распахнувшись до размеров животного ужаса и почти лишив возможности думать. Шут и сам не ожидал, что с ним может произойти такое. В последний раз подобный страх он испытал, когда смотрел на пылающий фургон, в котором провел свое детство. И теперь ужас той ночи наложился на сегодняшний и еще какой-то совсем давний, с которым он жил всю жизнь. Помноженный многократно, этот ужас будто снова превратил Шута в беспомощного мальчишку. Он не понимал, что происходит, не знал, чем кончится эта ночь… Шуту понадобилась вся его воля, чтобы вспомнить – он давно уже взрослый, а вокруг не дикий лес, а мощные стены, которые еще никому не удавалось взять.

Не были взяты они и на этот раз. Руальд сам вышел за территорию замка…

Услышав победные крики, Шут сразу понял, что случилась беда. Отчаяние, наконец, пересилило страх, и он опрометью ринулся туда, где утихали звуки битвы. А когда добрался до главных ворот, горестная весть уже облетела Внутренний город: король пропал.

Спустя пару часов Шут сидел в кабинете Руальда и бесцельно двигал по доске для «Престолов» игровые фигуры. В другом конце комнаты капитан Дени нервно крутил в руках пустую чашу. Он стоял у окна и смотрел, как медленно занимается над городом бледный рассвет. Рядом с капитаном в высоком кресле сидел угрюмый помощник генерала. Советник Пелья горестно скрючился у большого стола для бесед с подданными. И без того уже очень немолодой, он в этот момент вовсе казался дряхлым стариком. Губы у советника дрожали, руки тоже. Он расплескал вино из чаши, что налил ему Дени, на дорогой халат, но даже не заметил этого. Капитан, впрочем, выглядел ненамного лучше. Только министр Торья, как всегда, хищно поблескивал своими птичьими глазами, в каждом пытаясь разглядеть виноватого.

В комнате висела тяжелая, как угарный дым, тишина, нарушаемая только стуком костяных фигур по золотой доске. Все слова уже были сказаны, все итоги подведены.

Большая часть флота Белых Островов покинула гавань к этому часу. Враги не увезли пленных, не нагрузили трюмы золотом и дорогой утварью. Давиан заполучил нечто большее: то единственное, чего жаждал, – Руальда. Никто не знал, жив ли король, но всем уже было доподлинно известно, что его действительно захватили солдаты противника. Это видели те немногие гвардейцы Дени, которые остались в живых. К сожалению, ни один из них не смог внятно объяснить, в какой момент Руальд, окруженный плотным кольцом охраны, вдруг оказался в руках островитян. Причина же, заставившая короля покинуть стены Солнечного Чертога, была до безобразия простой и глупой. Как и предполагал Шут, Руальду, что называется, вожжа под хвост попала… Не смог он, великий и могучий повелитель Закатного Края, оставаться в безопасных покоях, когда улицы его города заполыхали, точно бочонок с маслом. Правда, по словам советника, король уже почти согласился дождаться Нар с ее тайкурами. Какая-то неясная причина заставила его изменить решение в последний момент… Или кто-то. Кто-то, кому это очень выгодно. Имя принца никто не назвал, но думали все о нем. Тодрик на собрании не присутствовал: едва узнав о беде, постигшей брата, он затворился в дворцовой часовне и якобы неистово молился о спасении короля. Да только Шут очень хорошо помнил, что одна из дверей каменного лабиринта открывается именно в эту часовенку, расположенную в самом сердце дворца… Сообщать об этом остальным он не собирался: Руальду его слова уже не помогут, а на себя беду накликать можно запросто. Торья не преминет поинтересоваться, откуда у господина Патрика такие любопытные сведения.

Шут думал о другом. О Нар. Пытался понять, что чувствует сейчас маленькая колдунья, разом лишившись жениха и короны, которая уже почти коснулась ее мальчишеской головки. Теперь у принцессы не оставалось никаких причин находиться во дворце и претендовать на что-либо. Конечно, у нее внушительная армия, но, если уж дело дойдет до силовых решений… Нар все-таки не удастся получить Золотую. Командование примет Тодрик… А принц хоть и тихоня, но не дурак, несмотря на скудную фантазию. Он сумеет использовать Дени и Гиро нужным образом. Продолжительная война за земли – это вам не карательная вылазка разгневанного Давиана. С тайкурами жители Закатного Края воевать умели, обороняться от них тоже. Армию Руальдов папаша, конечно, развалил, да и наследник его не очень-то интересовался этим вопросом… Привыкли к спокойной жизни… Но, в конце концов, оставался еще рыцарский орден. Все эти любители тяжелого железа давно продались Тодрику с потрохами, и, коли уж принц загребет власть в свои руки, благородные сэры не дадут его в обиду. Им невыгодно кормушку терять.

Шут с горечью подумал, что если бы рыцарский отряд был в Золотой в эту ночь, то, возможно, все сложилось бы иначе… Но какой прок сетовать о том, чего не изменишь? Уверенный в тайкурах своей любимой невесты, Руальд позволил принцу увести почти всех рыцарей на юг, где те якобы охраняли Тодрика и наводили порядок в районе границы. А обратно наследничек почему-то вернулся без своих верных псов… Оставил решать там какие-то мелкие приграничные конфликты.

Как бы то ни было, а Нар вряд ли захочет силой захватывать власть в Золотой. У нее есть только один способ удержать свои позиции – вернуть Руальда.

Но как?

Это ей предстояло решить с верными людьми короля, которые были ничуть не меньше заинтересованы в его возвращении.

Внезапно Шут понял, что ему нет смысла вместе с остальными собравшимися в королевском кабинете ждать приезда Нар и Гиро. Его присутствие в Золотой ничего не решит и не определит. А в гавани еще стоят последние корабли с Белых Островов…

Чего же он ждет?

14

На сборы Шут потратил считаные минуты. Много ли надо времени, чтобы достать кошель с монетами и набросить на плечи теплый плащ…

Сначала он хотел попрощаться с теми, кто всегда был добр к нему, ибо не знал, вернется ли когда-нибудь назад. Но в последний момент передумал. Махнул на все рукой. Кому сейчас до него?

Брать себе лошадь в королевской конюшне Шут тоже счел излишним: на море ему конь не понадобится, только матросам лишние хлопоты. Он решил спуститься до гавани пешком. Внутреннее чутье безошибочно подсказывало Шуту, что на одном из кораблей его все равно обязательно дождутся. А перед отъездом он желал своими глазами взглянуть на город, истерзанный событиями минувшей ночи. Почему-то полагал, что должен увидеть и запомнить страшные следы, оставленные глупой, никому не нужной войной.

Золотая Гавань казалась не то мертвой, не то погруженной в глубокое беспамятство. Невзирая на относительно поздний – по крайней мере, для утренних дел – час, на улицах почти не было людей. И никаких обычных звуков… даже собаки лаяли лишь изредка. Все горожане, кого Шут встретил по дороге, выглядели или убитыми горем, или просто оцепеневшими от ужаса. Они еще не поняли, что все кончилось, не поверили до конца. Шут понимал: испуганные люди начнут приходить в себя, только когда солнце дойдет до полуденной черты и станет окончательно ясно, что вражеские корабли покинули залив.

Дома через один стояли заколоченными, в большинстве своем – наскоро, кое-как. Горожане, до последнего момента уверенные в своей безопасности, спасались бегством, когда корабли Белых Островов уже подошли почти вплотную к причалам. Шут знал, что со сторожевых башен на врага обрушили целый каскад огненных стрел, но ни одна из них не воспламенила вражескую флотилию. Люди поминали магию и все тех же демонов, которым якобы продался Давиан, но Шут понимал: предусмотрительный король Островов просто нашел, чем обработать и сами корабли, и их снасти.

Дорога до причалов была не так чтоб очень длинной, однако Шут успел увидеть и выгоревшие дворы, и неподвижные тела на мостовой, и многочисленные потеки замерзшей крови. Среди убитых были в основном островитяне, но он не обольщался насчет ратной силы Закатного Края. Просто почти всех своих мертвых люди Золотой уже унесли. Шут вспомнил мальчиков-гвардейцев, которых Дени готовил к принятию присяги незадолго до приезда Руальда из тайкурских земель. Кто из них остался в живых?

Какая-то женщина сидела на земле и монотонно раскачивалась из стороны в сторону. Глаза у нее были настолько безумные, что Шут даже не увидел смысла пытаться помочь. Скорее всего, несчастная потеряла кого-то из близких. Возможно, ее ребенок сгорел в одном из тех домов, которые оказались на пути захватчиков. На пепелище неподалеку воровато копошились два подростка, одетых в такую рванину, что у Шута не достало решимости осудить их. Двумя кварталами ранее он видел еще одного мародера: тот, оскалившись, издалека пригрозил Шуту кривым ножом и продолжил рыться в куче прогоревших бревен.

Несколько раз он останавливался, чтобы хоть на миг прикрыть глаза. Идти было страшно. Очень страшно. До тошноты. Еще никогда в жизни Шут не видел столько боли, крови и смерти. Ужас подкатывал к горлу горячим комом, и снова хотелось просто исчезнуть, спрятаться...

«Ох боги… Сколько мертвых… сколько крови… Светлая Матерь… Может, оно и к лучшему, что Руальда схватили так быстро…» – думал Шут, в очередной раз стиснув веки и с дрожью обходя еще одно тело, лежащее на побуревшем снегу. Он понимал, что Золотая отделалась легким испугом. Погибших было бы гораздо больше, останься король во дворце. Так ли безумен был его поступок? Может быть, это и есть истинно королевский выбор – пожертвовать собой ради своего народа?

Ветер нес по пустым улицам мелкую холодную крупу, снег уже частично замел изувеченные тела, но того мальчишку он узнал сразу… Парнишка так и лежал, как привиделось Шуту три дня назад, – с длинной черной стрелой в спине, кровь впиталась в утоптанный снег обочины. Наверное, в него попали случайно… кому нужен нищий ребенок… Просто не повезло…

Борясь с тошнотой, Шут медленно присел рядом и дрожащими руками обломал древко, не надеясь выдернуть стрелу из окостеневшей плоти. Он перевернул легкое тело и заглянул мальчишке в лицо. Ужас... это было последнее, что почувствовал ребенок, которого до сих пор никто не хватился и не нашел среди мертвецов. Шут хотел закрыть ему глаза, но не смог этого сделать – кожа век заледенела. Тогда он просто накрыл лицо мальчика шапкой, лежавшей рядом, и, тяжело поднявшись, пошел дальше. На душе было пусто и стыло. Даже страха не осталось. Мысли и чувства будто подернуло изморозью.

Корабль Белых Островов Шут увидел сразу. Это крутобокое изящное судно ничем не напоминало ни привычные глазу «торговые бочонки», которые в основном швартовались в гавани, ни нарядные вычурные корыта местных вельмож. Корабль стоял чуть поодаль от причалов, на достаточном расстоянии, чтобы не долетали стрелы. Шут ни мгновения не сомневался – боевой красавец ждет именно его. Навряд ли у капитана были другие причины задерживаться.

Но как подать ему знак?

Шут огляделся, ища лодку. Как назло, все они были либо без весел, либо болтались на волнах вне пределов досягаемости, иные – вовсе кверху килем. Однако долго вертеть головой не пришлось. Непонятно откуда возник тот самый человек, что принес ему послание от Элеи. Шут почти сразу узнал его по походке – стремительной и плавной, точно у хищника. Мужчина не стал подходить близко, он просто поднял над головой факел и сделал лишь одно короткое отточенное движение. Шут бросил взгляд на корабль и тотчас заметил ответный сигнал. Когда он вновь обернулся к незнакомцу, тот уже исчез… А от корабля почти сразу же отделилась небольшая шлюпка с двумя гребцами. Несколько минут – и она уткнулась носом в причал.

– Вы – господин Патрик? – спросил один из мужчин, почти седой, но вовсе не старый. Шут кивнул. – Нам приказано доставить вас на Острова. Вы готовы?

– Вполне. – Он почувствовал волнение, жизнь его в очередной раз делала странный непредсказуемый кульбит.

– Тогда поторапливайтесь. Нам не хотелось бы застать здесь вашу ведьму.

– Она не моя, – ответил Шут, перебираясь через борт. Лодка закачалась, когда он ступил на дно.

– Ваша, не ваша… нам до этого дела нет. Ступайте на корму. – Седой взялся за весла, а следом за ним принялся грести и второй парень. Лодка сначала рывками, а потом все более плавно заскользила по спокойной темной воде.

Выбираясь из туч, над гаванью медленно всходило тусклое зимнее солнце.

15

Каюта, куда поселили Шута, предназначалась, судя по всему, как минимум для генерала: она была просто роскошна. Ковер на полу, письменный стол, широкая койка, а главное – небольшое застекленное окно, пропускающее настоящий дневной свет...

Сначала Шут даже растерялся. Еще никогда ему не оказывали таких почестей. Одной каютой дело не ограничилось: почти сразу же к нему прислали юнгу в качестве личного слуги. Расторопный юноша споро накрыл завтрак на белой скатерти, а вино, что он подал к столу, явно было из личных капитанских запасов. Шут безошибочно определил сувартийское.

Элея.

Шут не испытывал ни малейшего сомнения, кому обязан столь щедрым приемом. Окажись он на корабле по своей воле, капитан не потратил бы на чудака в бубенцах и пяти минут своего драгоценного времени – от Шута не укрылся взгляд, которым коротко смерил его этот человек. Вероятно, капитан Дужет ожидал от своего почетного пассажира чего-то большего. Впрочем, Шуту на это было наплевать, а капитан больше ничем своего мнения не выказал. Даже пару раз приглашал гостя на ужин в свою каюту.

«Стремительный» – их корабль очень быстро оправдал свое название, догнав остальную флотилию. Однако Шуту так и не удалось увидеть Руальда: они шли без остановок, прямиком к Белым Островам.

Дни тянулись монотонно и безрадостно. Шут не мог отделаться от мыслей о короле, чья жизнь висела на ниточке столь тонкой, что впору вспомнить про наследника… Как-то раз он спросил капитана, что ждет Руальда на Белых Островах, и увидел удивление в глазах Дужета: разумеется, его казнят. Неужели это не понятно?

Думать о том, что Руальд может лишиться головы, было невыносимо. Шут слишком любил короля. Кроме того, он понимал, каких дел натворит Тодрик, заняв престол.

«О, Руальд, Руальд, как же ты сумел так вляпаться?!»

Шут не страдал морской болезнью, но от мыслей о плахе, уже установленной для короля на Островах, ему становилось так тошно, что юнга частенько уносил еду обратно на кухню нетронутой. Шут не знал, как помочь Руальду, он понимал лишь одно: нельзя допустить, чтобы смерть короля воплотилась в реальность. Это будет конец всему. Конец Закатного Края. Конец мирным отношениям и торговле. Единственный выход – убедить Элею отменить казнь. Едва ли ей самой это нужно. Вот Давиан – этот да, все сделает, лишь бы свершить правосудие… Но мнения дочери он послушается. Должен послушаться! Только бы Элея сама не потеряла разум от обиды. Впрочем, ей это не свойственно, а значит, надежда еще есть.

Мальчик-юнга неизменно торчал поблизости от Шутовой каюты, он готов был выполнять любые прихоти господина, буде они окажутся возможными в условиях аскетичной корабельной жизни. Но Шут почти ничего не просил и не требовал, довольствуясь малым. Он вообще старался лишний раз не выходить на палубу, где моряки начинали разглядывать его, точно диковинную игрушку, неведомо как попавшую на боевой корабль. Разумеется, ни посмеяться над ним, ни обидеть почетного гостя никто даже и не подумал бы. К Шуту относились с уважением, но сам он полностью осознавал свою чуждость их миру. Он был слишком другим, слишком не похожим на этих суровых воинов, что наверняка меж собой посмеивались над странным пассажиром, который в военное время даже кинжала при себе не носит. Хотя… эти мысли оставались лишь догадками, а Шут не любил скверно думать о людях, не будучи уверенным в своей правоте. Как знать, может, им вовсе не было до него дела. Ну ходит господин с бубенчиками по судну – ну и пусть себе ходит… В другое время Шут, может, и захотел бы стать своим в этой компании, блеснув талантами, завоевать расположение воинов-моряков. Но не теперь.

В его каюте нашлась неплохая коллекция книг о путешествиях и разных странах, многие из них Шут увидел впервые. Было здесь, например, полное собрание сочинений о Серединных Королевствах, к которым относился и Закатный Край, были описания Южных земель и даже иллюстрированный путеводник по Диким Землям – вещь действительно редкая и ценная. Шут любил такие книги. В Солнечном Чертоге он прочел немало трактатов о разных странах. И всегда мечтал увидеть их своими глазами… Увидеть снежные вершины Герны, где люди столь же холодны и безжалостны, как лютая стужа… Увидеть солнечные виноградники Феррестре, которые были воспеты не одним поэтом. Мечтал о знойном Суварте, где лошади горбаты, а женщины покрывают лица вуалями, пряча их от палящего солнца и таких же горячих мужских глаз… С труппой Виртуоза Шут изъездил все дороги Закатного Края, но за его пределами никогда не бывал.

Так что короткие зимние дни на корабле он проводил за чтением, а по вечерам, когда от тусклого света лампы уставали глаза, безжалостно гонял себя, выполняя по два-три круга упражнений. Только так и можно было отвлечься от тягостных мыслей, которые ему вконец надоели. Когда на горизонте показались укутанные снегом внешние острова Белого архипелага, Шут уже неплохо разбирался в истории Заморья, а руки и ноги его налились привычной упругой силой.

Обитаемых островов в Белом архипелаге насчитывалось семь. Таан, самый большой, был наиболее заселенным: само собой, там находилась и столица – Таура. Два меньших острова образовывали с ним почти идеально ровный треугольник, а три совсем маленьких цепочкой тянулись от Таана на север. Товары, вывозимые с них, имели большой спрос в Золотой. Но настоящей сокровищницей был самый маленький островок архипелага – Литто, что означало «одуванчик». Это смешное детское название он получил за большое количество одноименных цветов, растущих по всей его территории. К счастью, удивительная земля Литто давала жизнь не только цветам, но и той самой травке, которую Шут так любил добавлять в вино. Кимин. Приправа, цена которой всегда измерялась исключительно золотом. Кулинары добавляли ее в пищу, врачеватели же готовили из кимина лекарства, что исцеляют неизлечимые подчас болезни. Собирать эту траву было непросто: она росла только высоко в горах, а в срезанном виде очень быстро портилась, не будучи обработанной должным образом. Искусственно высаженный кимин не приживался ни на Белых Островах, ни в Закатном Крае. Считалось, что он продлевает жизнь, поэтому, желая выказать особое почтение, его нередко дарили королям и другим высокопоставленным лицам. Золотой сундучок с этой чудесной травкой был свадебным подарком короля Давиана Руальду…

Остальные острова архипелага являлись, по сути, просто голыми скалистыми утесами, почти непригодными для жизни. Именно их увидел Шут, когда поднялся на палубу, услышав радостные крики: «Земля!». Зима намела над пустынными выступами суши пышные белые шапки, которые искристо сверкали на солнце, слепя глаза. Учитывая, что снег на Белых Островах шел по полгода, становилось совершенно понятным происхождение их названия.

«Стремительный» подошел к пирсу одним из первых, и Шут сразу понял: ни помпезных процессий, ни отчаянного ликования здесь не будет. Да, их встречали с радостью, но сдержанно и торжественно. Жители столицы точно по команде склонили головы, когда с королевского корабля опустили сходни. Но, едва только Давиан ступил на широкие доски причала, люди вновь распрямились, на их лицах Шут увидел искренние, полные любви улыбки. Он знал из рассказов Элеи, что на Островах король – не просто повелитель. Это отец. Справедливый добрый родитель для каждого. Островитяне воспитывались с этим знанием. Такое отношение накладывало особую ответственность как на подданных, так и на монарха, ибо отец должен гордиться детьми, равно как и они им. Возможно, именно поэтому на троне Островов никогда не процветали тирания, глупость и бессмысленная жестокость. Если наследник по какой-либо причине не соответствовал «родительской» роли, Советом Мудрых всегда выбирали более подходящего, как бы далеко ни отстояли его родовые связи с правящей династией. Из книг по истории Шут знал, что несколько раз королями Островов становились бастарды, причем иногда даже женщины. У Давиана не было детей, кроме Элеи, и, не выйди она замуж за Руальда, Белый трон достался бы ей, как единственной принцессе. Но сразу после свадьбы Совет выбрал нового первого наследника –какого-то Элеиного троюродного брата, еще совсем мальчика, но с хорошими задатками.

Элея…

Она тоже встречала отца. «Стремительный» встал на якорь бок обок с королевским кораблем, и Шут смотрел на Ее Величество с такого близкого расстояния, что мог разглядеть даже украшения в волосах. Она подошла к королю первой, крепко обняла его и что-то негромко сказала. Тот кивнул в ответ и махнул рукой в сторону «Стремительного», к которому уже подтащили сходни. Взгляд Элеи метнулся вверх и встретился со взглядом Шута...

И, невзирая на все печали, эти медовые глаза до краев наполнили его душу светом, и Шут почувствовал, как неудержимо расплываются губы в улыбке, как оттаивает давно застывшее сердце.

Боги, он ведь так скучал! Ему, оказывается, так не хватало этого света…

16

Замок Брингалин, родовое гнездо Белых королей, являлся настоящей морской крепостью. Частично вырубленный прямо в скале, он возвышался над столицей, точно безмолвный страж, прекрасный своим изяществом и лаконичностью линий. Каждая деталь замка была продумана и несла конкретный практический смысл. Сдержанностью отличались и внутренние помещения, где простота и гармоничность обустройства недвусмысленно указывали на отсутствие у хозяев замка стремлений к излишней роскоши. Шагая по просторным светлым лестницам Брингалина, Шут подумал, что Руальду, пожалуй, не очень понравилось бы здесь – слишком мало позолоты и дорогих гобеленов.

«Хотя… какие глупости! – одернул он себя, – королю сейчас понравится все, что угодно… В сравнении с темницей даже лачуга бедняка – сказочные хоромы…»

Шут представил себе, как в этот самый момент Руальд отмеряет шаги по темным коридорам подземелья, и тихо содрогнулся от ужасных воспоминаний о холоде, крысах и боли… К счастью, никто этого не заметил: человек, сопровождавший Шута к отведенным ему покоям, был погружен в свои мысли.

На пирсе, когда все корабли пришвартовались, Шуту удалось, наконец, увидеть Руальда… Король сильно осунулся, его всегда гладко выбритое лицо покрыла густая щетина, а снежные волосы поблекли и свисали серыми колтунами.

– Да, дорогой мой король, похоже, тебя держали не в лучших условиях, – тихо пробормотал Шут себе под нос. В образовавшейся суете он незаметно покинул корабль и теперь пытался пробиться сквозь толпу, чтобы подойти к Руальду поближе. Увы, это оказалось совершенно невозможно: народу было слишком много, к тому же короля плотным кольцом окружила стража. Один из воинов Давиана, также пролагавший себе путь к выходу с причала, услышал последние слова Шута и обернулся:

– Вы неправы, господин Патрик, – возразил он. – С королем обращались соответственно его положению. Я хорошо это знаю, ибо сам с того корабля, на котором плыл ваш властитель.

Шут внимательно вгляделся в лицо этого человека – обветренное, суровое, но не лишенное того особого обаяния, что свойственно людям искренним, живущим в ладу со своей душой. Воин не врал, это было совершенно очевидно.

– Вы знаете, кто я? – спросил Шут удивленно.

– Ваш костюм говорит за вас.

Шут кивнул, коря себя за недогадливость.

– Отчего же король выглядит так ужасно? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Страх, – подтвердил его догадку собеседник. – Полагаю, их величество очень не хотят умирать.

Шут отвел глаза. Ему хорошо было знакомо, что такое отчаяние.

– Но разве Руальд не имеет права на помилование? – Он даже дышать перестал, ожидая ответа на свой вопрос. И с облегчением увидел, как разговорчивый воин медленно кивнул.

– Имеет. И если вы меня спросите, то, думаю, у него неплохие шансы остаться в живых. Королева Элея наверняка пожалеет супруга. Добрая у нее душа... Хотя я, конечно, не возьмусь утверждать, что Давиан послушает дочь. Уж очень ваш Руальд обидел ее.

– Я знаю… – не удержал вздоха Шут. – Я ведь был там.

– Ну, тогда не исключено, что вам придется выступить на суде. – Воин с трудом обогнул какую-то беременную бабу с усталым лицом и вновь оказался рядом с Шутом. Тот кивнул и подумал, не за этим ли его позвала королева. Но, несмотря на логичность догадки, интуиция ему подсказывала, что причина в другом.

– Руальда околдовали, – зачем-то сказал Шут, хотя собеседник его, скорее всего, был в курсе такого очевидного факта, да и на судью вовсе не походил…

– Как бы то ни было, а оскорбление нанесено, – услышал он. И это, к сожалению, была правда, с которой не поспоришь. Оскорбление нанесено. А свои ошибки мужчина смывает кровью… Эту истину он знал хорошо – спасибо Виртуозу.

Сердце у Шута разрывалось от тоски, как в тот день, когда он услышал об измене короля. Но, как и тогда, он не в силах был изменить содеянное. Только надеяться…

Возле выхода на главную улицу его окликнули:

– Господин Патрик! Вот вы где! Куда же вы пропали? Идемте скорее, экипаж давно ждет.

Шут обернулся на голос, но прежде, чем уйти, коротко кивнул новому знакомцу в знак прощанья. Воин ответил ему таким же легким поклоном и улыбкой, полной понимания и дружелюбия.

Эта мелочь удивила Шута: мужчины, в отличие от женщин, редко относились к нему с симпатией. Обычно они предпочитали видеть в нем просто убогого дурака – может, и наделенного какой мистической силой, но уж точно не достойного быть равным собеседником и тем более товарищем. Шут давно научился не обращать на это внимания и даже с выгодой использовал такое к себе отношение. Во дворце жить подобным образом было совсем нетрудно. Однако за его пределами… Шут понимал: теперь многому придется учиться заново.

Когда он был еще ребенком, Дала взяла с него очень серьезное обещание никогда не отступать от своего истинного «я». Никому не позволять переделывать себя, загоняя в общие рамки.

– Играй для всех, – говорила она, – не бойся надевать маски. Но внутри оставайся собой.

Маленький Шут слушал ее, как обычно размазывая слезы по грязным щекам (ему в очередной раз влетело за «девчачье поведение»). Уже и не вспомнить, что он сделал тогда, но Виртуоз надавал ученику весьма крепких затрещин. Шут ревел, зарывшись в стог сена, и, когда Дала пришла за ним, заявил ей, что лучше бы он родился таким как все.

– Ну почему? – спросил он, пряча чумазое лицо в ладонях. – Почему боги сделали меня таким уродом?

Далу его слова огорчили столь сильно, что она даже рассердилась. Тогда-то и состоялся этот разговор, может быть, слишком взрослый для десятилетнего мальчишки, но, без сомнения, один из самых важных в его жизни…

– Это ты-то урод, Шутенок?! Ох, сказал! Вспомни лучше того несчастного парнишку из балагана Реймы! Вот кто в самом деле урод… – Да, он помнил… Рейма называл своего подопечного «отродьем демонов» и показывал за плату. Шут сначала боялся даже смотреть на изувеченного от рождения мальчика, его вид вызывал отвращение. Но через пару дней понял, что за внешним безобразием скрывается ранимая живая душа…

– Ты не урод. Ты просто другой, – со вздохом продолжала Дала, спокойно утирая кончиком своего большого цветного платка его слезы. – И не гневи богов, малыш. Не тебе сетовать на судьбу… Не тебе… А переиначивать себя, обтесывать, точно деревянную болванку, в угоду толпе зевак – пустое дело. Если боги дали тебе сердце, более чуткое и любящее, чем другим, это не значит, что нужно становиться таким же грубым и жестоким, как остальные. Если твоя душа жаждет чего-то большего, чем просто хлеб и мягкая перина, позволь ей оставаться крылатой. В мире столько людей, чью жизнь можно рассказать наперед до старости, они не лучше тебя, а ты не лучше их, ты просто рожден для другого. У тебя другая судьба. Однажды ты поймешь, для чего пришел в этот мир, мой Шутенок… но, чтобы это произошло, тебе нужно сберечь свой огонь, свой внутренний свет. Не позволить никому сделать тебя таким, как все.

То, что говорила Дала, было так странно и непохоже на слова ее мужа, на слова всех, кого Шут знал в своей недлинной жизни. Слушая ее, он впервые допустил мысль, что, может быть, действительно не столь уж плох…

– Тебе будет трудно, всегда будет трудно. Гораздо хуже, чем теперь, потому что колотушки Ларса – это, на самом деле, такой пустяк… Ты поймешь это, когда станешь взрослым, когда люди будут ломать тебя не из любви, как сейчас, а просто так. Походя. Им будет плевать на тебя, просто твоя непохожесть станет бельмом у них на глазу. Ибо сами они давно растеряли свой свет… Ты поймешь тогда, что твои сегодняшние слезы – это как ледяная вода, что укрепляет тело. Сначала тебе холодно до смерти, но, если придет зима, ты не простудишься, лихорадка не застанет тебя в лесу, где нет ни одного лекаря. Так и эта боль. Она нужна тебе, она сделает тебя сильным. И, когда придут настоящие испытания, ты выдержишь их. Только прошу тебя, мальчик мой милый, никогда не желай стать таким как все!.. – Дала обняла Шута так крепко, что ему показалось, она боится выпустить его из рук. – И не забывай, тебя всегда будут окружать разные люди… не только те, кому ты неугоден, но и другие… Те, что поймут тебя, кто тебя полюбит таким, какой ты есть. Добрых людей много, мой малыш.

Он и сам знал, что много… Но много было и тех, кто так часто бросал ему в лицо: «Ты убожество! Девчонка!». Бросал только за то, что Шут не желал ни с кем драться и брать в руки оружие.

С тех пор прошло много лет. Глядя на улицы Тауры из окна экипажа, Шут понял вдруг, что прежние страхи и убеждения, взятые из детства, давно уже стоило пересмотреть.

«Ведь не обязательно ломать себя, – думал он, вспоминая своего нового знакомого. – Вовсе не обязательно…». И то, что казалось ему в детстве невозможным, теперь виделось иначе.

17

К большому облегчению Шута в замке его не стали утомлять традиционными приветственными церемониями. Мужчина, в чьем сопровождении он проделал весь путь от причала до своих новых покоев, сообщил, что все почести гостю воздадут вечером на празднике. Шут лишь плечами пожал: его вполне устраивала возможность побыть одному. Конечно, очень хотелось увидеть Элею, но он понимал – королеве сейчас не до него. Да и вообще… Почему он решил, будто она будет так уж рада его приезду? Что за глупая самонадеянность дала ему основание так думать? Строчки в послании?.. Но они могли означать лишь какой-нибудь важный разговор, имеющий отношение к Руальду. И никак не касающийся придворного дурака.

Покои, отведенные Шуту в Брингалине, были поистине великолепны. Он предполагал, что ему предоставят не самую захудалую комнату, но в этой опочивальне, как и в каюте «Стремительного», судя по всему, гостили особы весьма благородных кровей. А первым делом Шут увидел свой старый дорожный мешок… Подняв его с кровати и развязав тесемки, он обнаружил все ценные вещи на месте. Ничего не пропало, мешок выглядел так, словно в него никто и не заглядывал.

Хотя морское путешествие не было особенно утомительным, Шут чувствовал себя ужасно уставшим. Сняв только плащ, он повалился на кровать и почти тотчас же крепко уснул. Снилась ему Руальдова плаха, громкий смех Давиана и бледная Элея с окровавленными руками. Она плакала и уверяла Шута, будто не желала королю смерти. Поняв, что все уже свершилось, что Руальда больше нет, совсем нет, Шут горько заплакал и от этого проснулся. Наяву лицо его оказалось сухим, но острое чувство потери какое-то время еще сдавливало грудь, пока он окончательно не осознал, что кошмарное видение было лишь сном.

Король еще жив.

Но боги, как ему плохо!

Одиночество. Отчаяние…

И это были вовсе не его, не Шута мысли и чувства! Ему вдруг показалось, что он снова открыл глаза по-другому, хотя он этого вовсе не делал. Волна чужих ощущений захлестнула его, на несколько страшных мгновений лишив понимания, кто он и где находится. Впрочем, наваждение прошло быстро, оставив отчетливое понимание необходимости спешить. Он нужен королю. Нужен, как никогда раньше. Нужен не шутом, а другом…

Простая логика построения замка позволила Шуту быстро сориентироваться и понять, как добраться до нижних уровней, где обычно находятся темницы. Наверное, в этот момент, устремленный к своей цели, точно стрела, он и впрямь напоминал блаженного безумца, каким его мнили в Солнечном Чертоге.

– Мне нужно увидеть короля, – заявил он стражнику на входе в тюремные помещения.

Дюжий парень с ручищами, как у Шута – ноги, уставился на неожиданного гостя так, словно тот был говорящей зверушкой.

– А кто ты такой? – задал стражник вполне резонный вопрос.

– Я его шут, – а что еще он мог ответить…

– Шут? – парень чуть отстранился, внимательно разглядывая странного посетителя. – И верно… Неужели тот самый? – Шут пожал плечами, не понимая, что имеет в виду его собеседник. – Это ты спас нашу королеву? Ты помог ей бежать из Золотой?

- Ну, я… – Он с сожалением начал догадываться, что на Белых Островах его скромным заслугам придали слишком серьезное значение. Радостное возбуждение, овладевшее стражником, моментально утвердило Шута в этой догадке.

«Да, господин Патрик, похоже, ты прославился…»

– Мне нужно увидеть короля, – повторил он, предваряя поток вопросов, которые уже готовы были сорваться с языка обрадованного детины.

Стражник вздохнул.

– Не положено…

Шут с тоской подумал, что эту песенку ему уже приходилось слушать. Почему-то она всегда звучит одинаково противно. Ломать комедию, как в прошлый раз, он не увидел смысла – публика была не та. Оставалось либо обмануть, либо подкупить. Но для первого у Шута не было нужного запала, а для второго – денег. Поэтому он просто сел на пол, где стоял, и обхватил голову руками.

Решение пришло почти тут же. Простое и до того странное, что Шут решил попробовать из одного только любопытства. Он закрыл глаза и открыл их по-другому. Стражник стоял перед ним такой же большой и широкий – не обойти, не проскользнуть. Но и не нужно. Шут просто встал, подошел к нему и сказал одно единственное слово:

– Спи.

И вся эта груда мышц, моментально обмякнув, свалилась на пол. Шут перешагнул через детину, нашел ключи у него на поясе, и только потом вновь закрыл глаза, чтобы открыть их обычным образом.

«Как просто! – думал он, отпирая замок и отворяя дверь на лестницу. – Неужели я действительно это сделал? Но как?!» Он и в самом деле не мог понять этого до конца.

Только когда Шут, стремительно перепрыгивая через три ступеньки, спустился на пару пролетов ниже, он понял, что забыл спросить, где находится король. От досады стукнул себя кулаком по лбу и обругал дураком – не кричать же теперь на все подземелье, в ожидании, пока Руальд откликнется. Наверняка там, где его держат, есть еще парочка стражников, которые очень удивятся, услышав, как их пленника зовут по имени.

Что же делать? Ну да, понятно – что…

На этот раз переход в иное состояние сознания дался Шуту не так легко. Он увидел Руальда, но после этого еще какое-то время сидел, прислонившись к стене, и пытался совладать с головокружением. Мир никак не желал прекратить свое вращение. В конце концов Шуту надоело ждать, пока пол и потолок займут положенные им места, и он медленно двинулся в нужную сторону. Это оказалось верным решением – вскоре в глазах у него более-менее прояснилось и даже дышать стало легче.

«Я иду, Руальд. Я иду!» – Шут очень надеялся, что король его услышал, ибо отчаяние, которое тот излучал, уже было невозможно терпеть.

Пленника действительно караулили еще два стражника, но Шута они пропустили почти без слов, лишь тщательно обыскали, прощупав каждый шов. Вероятно, одного того, что он попал на эти уровни, было достаточно для права увидеть заключенного.

Камера, где на полу, скорчившись, точно от боли, сидел Руальд, была вовсе не так ужасна, как та, которая досталась Шуту в Золотой. Это была почти нормальная комната, разве что без окон, но зато с камином, кроватью и ужином на столе. Шут сразу понял, что король не притронулся к еде. Когда он вошел, позволив стражникам закрыть за собой дверь, Руальд даже не двинулся, так и продолжал сидеть, обхватив голову руками. Шут вздохнул и сделал шаг к столу. Он налил вина в чашу и, скрестив ноги, сел прямо перед Руальдом.

– Ваше Величество, если вы не будете есть, скоро даже я вас не узнаю.

Пожалуй, и явление пылающего демона не произвело бы на пленника большего впечатления: король вздрогнул всем телом и, вскинув на Шута полные тоски глаза, застыл в изумлении.

– Патрик!

Чем дольше Руальд смотрел на нежданного визитера, тем более осмысленным и живым становился его взгляд.

– Ну да, это я. – Шут подал королю чашу. – Выпейте, а то на вас глядеть страшно.

– Патрик… – Руальд взял вино, но как будто даже не заметил этого. Он продолжал таращиться на своего шута так, словно тот и впрямь был явлением призрачного мира. – Как ты здесь оказался?!

– Да я тут вроде почетного гостя…

– Хвала Отцу! Я уж подумал, ты тоже попал в плен.

– Нет… Но, Ваше Величество, что же случилось с вами?! В Золотой все гадают, как вы умудрились так подставиться?

– О, Пат… Я и сам себя спрашиваю об этом целыми днями… Не знаю! Словно чужие мысли отуманили мой разум… Я вдруг решил, что сидеть в замке постыдно и недостойно короля. А за стеной все произошло так быстро... В какой-то момент те, кто был со мной, исчезли, и я оказался окружен врагами… – Руальд горестно качнул головой и пригубил, наконец, вино.

Шут смотрел на короля и не узнавал его. Минуло меньше десяти дней, а Руальд как будто постарел на десяток лет.

– Что они сделали с вами?

– Ничего, Пат. В том-то и дело. Ничего… Давиан даже не пожелал увидеть меня. Они приносят мне еду и вино, но ни один из островитян не сказал мне и слова за всю дорогу. Как будто меня нет… Для них я уже мертвец.

Шута снова накрыло волной отчаяния, и он отрешенно подумал, что с этим надо что-то делать. Ибо жить, все время погружаясь в чужие чувства, невыносимо.

В какой момент он стал таким?

Нар… Это после встречи с ней, он начал ощущать вещи, которых раньше почти не замечал.

Как-то она там, маленькая колдунья?..

Шут вернулся к столу, налил еще вина и выпил сам.

– Вот что, Руальд, – сказал он чуть погодя, когда неожиданно крепкий напиток хорошенько ударил ему в голову. – Прекрати ты себя хоронить. А то мне уже дурно от твоих погребальных мыслей. – Он аккуратно поставил чашу на стол, который почему-то стал двигаться, как недавно это делали стены в коридорах подземелья, и, чуть пошатываясь, приблизился к откровенно ошалевшему королю. Да, конечно, раньше придворный шут никогда так не разговаривал со своим повелителем, даром что друзья. И вино никогда не забирало его столь сильно и быстро. – Давай я тебе лучше налью еще чуть-чуть, и мы под такое дело немножечко подумаем, как твоему величеству вывернуться из этой ароматной кучи.

Шут подхватил бутыль и неловко плюхнулся рядом с онемевшим от изумления королем.

– Кажется, я забыл чашу… Ну да ладно, ты пей из горла, – Шут сунул вино Руальду, наслаждаясь наступившим в душе покоем. Оказалось, спиртное прекрасно отсекает все чужие мысли, не говоря уже о том, что свои становятся более простыми и подходящими для изложения вслух. – Ты мне вот что скажи… Ты Элею вообще любил?

Руальд молча смотрел на бутыль, потом решительно запрокинул ее и несколько мгновений Шут с удовлетворением наблюдал частое движение королевского кадыка. Когда вино кончилось, Руальд уронил пустой сосуд на ковер и снова обхватил голову руками.

– Убей меня, Патрик, но я не могу сказать «да».

– Я знал, – Шут спокойно воспринял услышанное. Ему вообще было на удивление спокойно.

– Но она всегда была дорога мне… Я всегда уважал ее! – неожиданно вскинулся Руальд и тут же погас: – А потом Нар появилась… Пат, ты будешь смеяться, но я влюбился, как мальчишка!

– А сейчас? Сейчас ты ее тоже любишь?

– Люблю… У меня сердце замирает, когда я думаю, что она там осталась одна. С Тодриком. Вот как ты полагаешь, сильно ли мой братец горюет сейчас о своем короле? – Шут вздохнул. Иллюзий по поводу настроений принца у него не было. – Видят боги, Пат, я не ищу виноватых, но мне очень трудно не думать о том, сколь сильно мой возлюбленный брат мечтал примерить корону.

Шут кивнул.

– Руальд, я все понимаю… Но… Как ты мог додуматься упрятать Элею в монастырь?

– Не знаю…

– «Не знаю!?» – воскликнул он сердито. – Очень мудрый ответ! Достойный монарха, чего уж сказать!

– Ты ведь сам понимаешь… Нар…

- При чем тут Нар?! – взвинтился Шут. Да, ей хватило ума отуманить твои мозги, но эта идея была уж точно не ее, а твоя!

– Патрик, опомнись! – Руальд невольно попятился под напором этой гневной тирады. – Я же твой король! Как ты можешь так говорить со мной?!

– Да вот так и могу! А ты забыл, зачем я нужен? Песенки тебе петь? Толстозадых лордов потешать? Выкуси, Руальд! Кто, если не я, разует тебе глаза? – Шут чувствовал, что его понесло окончательно, но останавливаться и не думал. – Полагаешь, только тебе все можно? А вот и нет! Уважал королеву?! Дорожил? Монастырь Ниены – вот оно, твое уважение! Как ты мог?! Ну как ты мог?!! Как?!!

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату заглянул один из стражников. Он удивленно смерил взглядом невысокого худого Шута, который яростно махал руками перед рослым королем, способным одним ударом проломить голову противнику.

– Что тут у вас, язви в колень, происходит? Парень, ты кто такой вообще?

– Пошел вон! – Шут схватил с пола бутыль и что было силы зашвырнул ею в дверь. Стражник тихо исчез, притворив за собой тяжелую деревянную створку. Когда Шут обернулся к Руальду, тот смотрел на него, самым настоящим образом разинув рот.

– Патрик, ты не болен? – спросил король с тревогой.

– Представь себе – нет! – ответил Шут, чувствуя, впрочем, как внезапный порыв гнева оставляет его, выветриваясь вместе с хмелем. – Зато я сказал тебе все, что хотел… – он устало опустил руки и запоздало ужаснулся своим словам.

– Знаешь, Пат… – король поглядел на него как-то странно, – если бы я не был знаком с тобой так хорошо, то подумал бы… что ты любишь Элею.

Шута будто ледяной водой окатили. Даже сердце замерло на миг. Кровь бросилась в лицо.

– Да ты… ты что, Руальд?! Как твой язык повернулся такое сказать?! Как ты вообще мог такое подумать? Ты полагаешь, я способен у тебя за спиной флиртовать с королевой?! – он едва не задохнулся от возмущения и непонятного страха.

– Брось, Патрик… Я другое имел в виду…

Шут чувствовал, как его колотит, он даже слов не мог подобрать, чтобы ответить. Несколько минут прошли в молчании, пока Руальд не заговорил снова.

– Пойми, Пат, – промолвил он негромко, – я действительно не понимаю, какое помрачение заставило меня думать и действовать так. Я помню, что говорил тебе. И Элее. Я ведь чуть не зашиб тебя тогда в купальне… – король тяжело вздохнул. – Сейчас мне кажется – это был и не я вовсе. В те дни я думал только о нас с Нар, все остальное будто ушло в туман и не имело значения. Наверное, я и вправду теряю разум… Видят боги, за все, что я натворил, Давиан имеет полное право лишить меня жизни.

– О, Руальд… – Слов не осталось, только боль. Шуту было нестерпимо стыдно за эту нелепую вспышку гнева. Разве король виноват, что его настигла такая беда? Разве он виноват, что боги не послали ему настоящей любви к Элее? Ведь если ее нет, этой любви, разве можно ее выдумать нарочно... – Прости. Прости меня, мой король…

Какое-то время они плечом к плечу сидели в тишине, и Шут думал о том, как это страшно – ждать своей казни. Умирать на чужбине от руки палача, честно расплачиваясь за свои ошибки.

– Руальд… я давно хотел сказать тебе… – Шут замялся, ибо и в самом деле обычно не позволял себе откровенных слов. Да, он всегда осознавал, как много значит для него король, и не скрывал этого. Но одно дело знать, и совсем другое – говорить. – Я бы так хотел, чтобы ты… в самом деле был моим братом.

– Патрик… – Руальд крепко сжал его плечо. – Ты и есть мой брат. В сотни раз больше, чем настоящий.

18

На этот раз в дверь постучали прежде, чем открыть ее.

– Господин Патрик… – Он узнал одного из приближенных лордов Давиана. Кажется, это был какой-то близкий родственник короля. – Однако, вы не тратите время даром. Мы потеряли вас. А тут как раз стражник доложил, что странный господин чуть не прибил его бутылкой. Бедняга ведь не знал, кто вы. Решил от греха подальше не трогать, – лорд улыбнулся, – вдруг вы родовитый дворянин.

– Да какой я дворянин, – вздохнул Шут, с огорчением вспоминая свою выходку. Он медленно встал и крепко обнял Руальда. – Не падайте духом, Ваше Величество. Вы ведь знаете, я сделаю все, чтобы мы с вами еще напились винца с кимином за партией в «Престолы»!

В коридоре подземелья Шут устало попросил:

– Простите, лорд…

– Квиям, господин Патрик.

– Квиям… пожалуйста, не говорите мне ничего. Я знаю, что он виновен, но он – мой король. И… в конце концов, ваш Давиан никогда не терял рассудок по вине сил, неподвластных простому человеку. Да уберегут вас боги от такой беды.

– Я и не думал осуждать вас…

– Думали. Я знаю, – Шут вздохнул. – Такие вещи принять очень трудно, и я понимаю вас. Но… скажу снова: вы просто не представляете, каково это.

На сей раз Квиям промолчал. Может быть, пытался представить.

– Вы сказали, что искали меня, – нарушил молчание Шут, когда они уже почти покинули подземелье.

– Да, скоро начнется праздник. Вы почетный гость, король очень огорчился бы, не увидев вас в зале.

Шут опять не сдержал вздоха:

– А мне бы сейчас поспать… Голова болит, хоть вой.

– Полагаю, наш дворцовый лекарь сумеет помочь вам. У нас почти не осталось времени: праздник вот-вот начнется, но этот малый знает толк в своем деле. Уж головную боль он снимет за считаные минуты. Предлагаю вам поспешить.

– Охотно, – буркнул Шут, которому никуда спешить не хотелось.

Лекарь оказался совсем молодым парнем с веселыми глазами и легкой рукой. Именно руками, не прибегая к помощи каких-либо снадобий, он действительно очень быстро выправил Шутову голову.

– Где это вы, господи Патрик, такого забористого кимина успели отведать?

Шут уставился на него непонимающе:

– Это было обычное вино. Вовсе без кимина! Да и при чем тут специи?

– О! Бросьте мне голову морочить! – Лекарь рассмеялся. – Неужели я не отличу винного похмелья от последствий курения этой, как вы выразились, «специи»?

– Я ничего не курил, – удивился Шут.

– Да ладно, – ухмыльнулся парень, – чего вы стесняетесь, господин Патрик? Ну подымили немного с дорожки, ну не рассчитали… С кем не бывает. Вот, так лучше?

– Лучше… Только я все равно ничего не курил.

Лекарь пожал плечами. Свое дело он сделал, а причуды скромных заморских господ его мало интересовали. Едва только он покинул комнату, как на пороге возник лорд Квиям.

– Вам лучше, господин Патрик?

– Значительно. – Шут не стал испытывать терпение лорда и тут же встал с удобной дневной лежанки, на которой почти задремал во время лечения.

– Хвала богам! Идемте скорее. Позвольте только, – легким, почти незаметным движением он расправил ворот Шутова костюма, а затем одернул на нем куртку и смахнул мусор, налипший к спине. Учитывая, что ростом лорд был почти на голову выше своего спутника, для него это не составило труда. Шут смутился.

– Лорд Квиям, вы же не камердинер…

– Мне поручено отвечать за ваше благополучное пребывание у нас в гостях. Будет нехорошо, если вы предстанете перед королем и господами дворянами в неприглядном виде. Вот, разрешите предложить вам еще это, – Квиям протянул Шуту миниатюрный гребень.

19

Место за столом ему досталось поистине почетное – по правую руку от короля. Это было настолько неожиданно и неправдоподобно, что Шут растерянно оглянулся на Квияма, указавшего ему, куда надо сесть. Лорд кивнул: мол, гость не ошибся. Да и не было больше рядом свободных кресел, кроме одного, куда уже почти сел сам Квиям. Все и правда ждали только господина Патрика, который валялся на лежанке и спорил с королевским лекарем о всякой чепухе. Шуту стало как-то совсем уж неловко. Он ящерицей скользнул за стол и, не поднимая глаз, уставился в пустую тарелку. Квиям, расположившийся справа от него, придвинул Шуту кубок с вином.

Встал король. Высокий и статный, он был, что называется, во цвете лет: морщины уже украсили лицо Давиана, но рыжевато-каштановые волосы, увенчанные короной, еще оставались густыми, а тело отличалось завидной крепостью.

– Дети мои… – голос короля звучно прокатился по всему залу, – сегодня у нас счастливый день – мы празднуем милость богов, что позволили нам захватить человека, пожелавшего зла дочери Белого трона. Хвала небесам, теперь мы сможем совершить над ним честный суд. Не по злобе или из мести, а дабы восстановить справедливость и вернуть целостность той, кому он причинил боль.

Шут краем глаза поглядел на Элею, сидевшую всего в паре шагов от него. Королева не выглядела ни счастливой, ни удовлетворенной. Ее лицо было маской спокойного безразличия, которая не могла его обмануть. Элея по-прежнему страдала, умело пряча боль в самой глубине души, так что заметить ее мог только Шут с его ненормально обострившимся восприятием.

– Но, как вы все уже знаете, – продолжал Давиан, – боги даровали нам еще одну причину радоваться. Нас почтил своим вниманием человек, чьи деяния должны воспеть менестрели. Тот, кто вернул нам Элею.

Поняв, что речь идет о нем, Шут едва не залез под стол от стыда. Менестрели! Это ж надо было так сказать…

– Он, правда, слишком скромен для своего подвига, – продолжал Давиан, положив горячую ладонь Шуту на плечо. – Встаньте, господин Патрик! Пусть наш народ увидит, кому мы обязаны возвращением моей дорогой дочери.

Шут встал. Чувствуя, как пылает лицо, поднял глаза от скатерти, ибо после слов короля продолжать смотреть в стол стало неприлично. Он удивился, увидев, как много людей собралось в тронном зале Брингалина. И все они глядели на него. Глядели без презрения, без насмешки… Шут впервые застеснялся своих бубенцов, здесь они казались лишними. И как хорошо, что лорд Квиям дал ему свой гребень…

– По решению короля и Совета Мудрых мы даруем вам земли в Златоречье и титул друга королевской семьи, – прозвучал чей-то голос, и Шут не поверил своим ушам. Титул? Земли? Это что же, он теперь действительно настоящий дворянин? Мир снова начал двигаться у него перед глазами, и это не укрылось от короля.

– Похоже, у господина Патрика голова пошла кругом от радости, – добро рассмеялся он. – Что ж! Выпьем за нашего славного гостя! Будь здоров, сынок! – Шут едва успел подхватить свой кубок, чтоб отсалютовать им королю. Вино обожгло глотку, едва не застряв в ней. Под радостные крики собравшихся в зале он незаметно сел обратно на стул. Происходящее казалось ему сном.

– Ну, вот, наконец, мы и встретились, мальчик мой, – король Давиан опустился в свое кресло рядом с Шутом. – Прости, что не нашел возможности увидеться с тобой раньше, но я счел, тебе не стоит плыть с Руальдом на одном корабле. Твоему королю следовало немного побыть в одиночестве. Но отчего же ты так стремительно исчезаешь всякий раз? Мои люди с ног сбились искать тебя на причале, а потом по всему Брингалину, – король смотрел на Шута без упрека, но с легкой тревогой. – Все ли с тобой в порядке, Патрик?

Шут неловко улыбнулся. Последний раз он видел Давиана около года назад, и тогда король Белых Островов навряд ли даже заметил Руальдова шута. А теперь Его Величество ведет себя так, будто тот ему и впрямь родня…

– Даже не знаю, Ваше Величество, – смущенно ответил он. Шут не любил жаловаться, а в данный момент и сам не до конца понимал, что с ним происходит.

– Но ты ведь рад нашему подарку?

– Я… я удивлен. Пожалуйста, не сочтите меня неблагодарным, но я не сделал ничего такого, чтобы заслужить подобные дары… Я просто выполнял свой долг. Да и… в конце концов, я ведь не мог поступить иначе!

Давиан тихо усмехнулся в пшеничные усы:

– Мальчик мой, если бы все обитатели Руальдова двора мыслили, как ты, Закатный Край давно уже стал бы благословенным местом. Элея мне много о тебе рассказывала… – Шут удивленно уставился на короля. Элея? Рассказывала о нем? Он перевел взгляд на королеву, но она в этот момент беседовала с одним из членов Совета Мудрых и не слышала слов отца. – Да, Патрик, много. Больше, чем ты предполагаешь, ибо мы с дочерью всегда были близки… Я вижу ее насквозь, также, как и она меня. Про твою выходку в день вашего знакомства я тоже теперь знаю. Хотя, видят боги, моя девочка не желала рассказывать об этом. Но я – отец. Я умею слушать и умею видеть. – Давиан вздохнул и подлил себе вина, потом кивнул на Шутов кубок. – Вижу, ты совсем не пьешь сегодня…

– Мне уже хватило, – пробормотал Шут, – до сих пор голова не на месте.

Слова короля смутили его, поэтому он поспешил заговорить о другом. Шут, не скрывая, рассказал о своем визите к Руальду и неожиданно коварном действии местного вина. Без деталей, конечно. Давиан задумчиво кивал, слушая его.

– Да, мне доложили о твоей встрече…

– Он мой король, – ответил Шут на невысказанный вопрос. – Он сделал для меня очень много. И я буду рядом с ним, пока это возможно.

– У тебя преданное сердце, сынок… Жаль, что твоего короля боги не наградили такой благодетелью. Клянусь троном, никогда не подумал бы, что Руальд может пасть так низко! Он всегда казался мне образцом чести. Как я ошибался…

– Значит, вы не верите, что он действовал не по своей воле, а по принуждению?

– Хо! – Давиан взял с блюда кусок свиного рулета. – Патрик, я верю! В том-то и дело, что я верю. Но какой это мужик, который позволяет женщине охмурить себя до такой степени? Да будь она хоть трижды ведьмой! Скажи мне честно, неужели в мире есть такая сила, которая заставила бы тебя предать близкого человека?

Шут уткнулся в свой бокал. Что тут скажешь?

– Молчишь? – хмыкнул Давиан, расправившись со свининой. – То-то и оно…

Слуги принесли очередную перемену блюд, но Шут не мог даже смотреть на все эти изысканные деликатесы.

– Ты бы поел, Патрик, – большой вилкой король сгреб с широкого блюда самые сочные куски мяса и вывалил их Шуту в тарелку. Тот скорчил гримаску мученика, но отказываться и дальше ему теперь не позволял этикет. – Давай-давай, парень, – подбодрил его Давиан, – ешь. А то Элея не простит мне, если поймет, что ее любимый шут остался без ужина.

Между тем в зале появились местные артисты и начали свое представление. Как водится, с летающими факелами, танцами и веселой музыкой. Шут смотрел на них и дивился, как же это так получилось, что он оказался по другую сторону праздника… Он с трудом дождался конца торжественной части вечера, после которой можно было со спокойной совестью покинуть зал. Кто бы мог подумать – сидеть за столом труднее, чем выступать перед публикой!

Дорога к новым покоям показалась Шуту бесконечной. Когда он, наконец, добрался до своей комнаты и, скинув всю одежду, забрался в постель, то желал лишь одного – поскорее уснуть. Этот день был слишком длинным и слишком странным. Один разговор с Руальдом чего стоил! Воспоминания о том, что он наговорил королю, заставили Шута коротко вздрогнуть. И чего это на него нашло? Будто сам умом помрачился. На бедного стражника накричал… И Нар тут нет – обвинить в колдовстве.

Шут вздохнул и, зарывшись лицом в подушку, устало потянулся. Больше всего он жалел о том, что за весь вечер так и не сумел ни словечком переброситься с королевой…

***

Конец ознакомительного фрагмента Полный текст в электронной версии ищите здесь: https://litexit.ru/u/Lennwell/books/ Бумажную книгу можно купить в магазинах: https://vk.com/wall-200638031_62