Штык ярости. Том 2. Индийский поход

Глава 1. Вот такая вот реновация

Я стоял перед полыхающим Э-куполом и терзался самыми разнообразными сомнениями.

— Не вздумай прыгать в бесову пасть! — кричал Юра и отчаянно храбрым ударом хватил силовое поле саблей.

Это было не самое мудрое решение, поскольку его ударило разрядом уж не знаю чего, квантовой энергии или просто электричеством. Мой отважный товарищ отлетел назад, выронив обе сабли.

Я подбежал к безумцу и пощупал пульс. Все в порядке, жить будет.

— Ты можешь шевелиться, гавнюк ты эдакий? — прохрипел Кеша Тырнов, мой старинный научный приятель и эксцентричный гений. — Сейчас поле замкнет и я уже не вернусь.

Ладно, если уж я как-то попал в прошлое, то наверное, что-нибудь придумаю, чтобы вернуться обратно. И никуда Ольга от меня не убежит. Решив так, я поправил ружье на плече, шагнул к куполу и с опаской коснулся лилового поля, по которому с равными промежутками времени пробегали фиолетовые полосы. Я боялся, что тоже получу удар тока, но все прошло благополучно, рука свободно прошла сквозь купол и коснулась протянутой Кешиной длани.

Поймав меня, мой товарищ крепко ухватился за мою ладонь и рванул к себе. Я успел заметить, что Кеша выглядит синим и прозрачным, как старинное привидение, а потом все перед моими глазами заволокла темно-синяя пелена.

Когда я открыл глаза, вероломный Кеша исчез, а я остался в темноте. Чимкент с горами трупов и благоухающими садами пропал, будто провалился под землю.

Я уж и забыл те самые ощущения, когда прыгал из будущего в прошлое. Помню только, что тогда немилосердно трясло, да еще и все окружающее казалось мутным, будто смотришь на внешний мир через стекло бутыли, причем сидя в ней внутри.

Сейчас мне тоже пришлось несладко. Я вроде бы стоял на твердой поверхности, но ничего не видел, хоть глаза выколи. Будто бы спишь с открытыми глазами.

Звуков я тоже не слышал, хотя потом где-то вдалеке послышалось тоненькое завывание, словно плакал ребенок. Слушать этот звук в темноте было жутковато, но я ничего не мог поделать, пришлось стоять и шевелить ушами.

Постепенно плач нарастал, при этом превращаясь в пронзительный свист над ухом, будто неистовый футбольный арбитр, раздающий красные карточки направо и налево. Это было уже слишком, мои перепонки чуть не лопнули от беспощадного шума.

Вдобавок я почувствовал, что кувыркаюсь в черном пространстве колесом, словно попал во внутрь гигантской стиральной машинки во время режима отжима белья. Эта болтанка была покруче любых ощущений, испытанных мною до этого и я чуть не развалился от нее на части.

Вкупе с оглушительным свистом этот бешеный вестибулярный тренажер вполне мог прикончить меня прямо там, во время путешествия, но я все-таки выдержал испытание. Молодец, возьми с полки пирожок.

А затем все разом закончилось. Я уже не мог стоять и просто лежал в невесомости, ожидая новых испытаний, но на этом пока все завершилось. Никаких дрожащих картин моего прыжка из Петербурга девятнадцатого века в Питер двадцать первого так и не появилось. Просто все вокруг стало ярким и солнечным, а я в один миг очутился в комнате моего друга, изобретателя этой адской машины времени, Тырнова Кеши. Оглянувшись, я увидел сзади идеально круглое отверстие, в котором виднелась солнечная улица Чимкента с обезглавленным телом Иваныча. На моих глазах отверстие быстро уменьшилось и исчезло с тихим хлопком.

Я огляделся и сразу узнал комнату в квартире Кеши, хотя в последний раз заглядывал сюда очень давно, несколько месяцев назад. Меня продолжал окружать яйцеобразный Э-купол, зловеще переливаясь фиолетовыми всполохами. Я шагнул к Кеше, сидевшему на вращающемся кресле у стола и хотел с ним поздороваться, но едва коснулся стенки купола, как пальцы обжег невидимый огонь. Я отшатнулся назад, так и оставшись в пределах силового барьера.

— Чего это там творится? — спросил Кеша. — Вылазь уже, давай, хватит прикалываться.

— Да я бы с радостью, если бы не эта чертова штуковина, — огрызнулся я.

Кеша вздохнул и нажал на кнопки пульта, что держал в руке, наведя его на купол. Кнопка пикнула, но ничего не изменилось. Круглые стенки остались на месте, по ним все также сверху вниз бежали всполохи.

Мой товарищ удивился. Поднял руку повыше и снова нажал на кнопку. Затем еще и еще. Все осталось по-прежнему.

Вскочив с кресла, Кеша подбежал к куполу и толкнул его ладонью. Ничего не изменилось, кроме того, что лицо изобретателя исказилось от боли, он отлетел назад, совсем, как Юрий недавно и ударился о стеллажи, аккуратно расставленные вдоль стены. Стеллажи с грохотом разлетелись, Кеша упал на пол в груде бумаг, пакетов, механизмов и шестеренок неизвестного происхождения.

Шатаясь, он поднялся и принялся копаться в пульте, прямо там, у подножия горы из разгромленных полок. Настроил некие квантовые приборы и опять нажал кнопку. Бесполезно, Э-купол продолжал торжествующе гудеть вокруг меня.

Кеша погладил круглый подбородок, достал из кармана белоснежного халата складную расческу и причесал растрепавшиеся волосы. Что-то я не припомню, чтобы он был таким аккуратистом.

— Ты собираешься убрать эту чертову стенку? — напомнил я. — Или мне так и торчать здесь до следующего столетия?

Кеша задумчиво прошел от стены к креслу и уселся на него. По столу рядом с ним через небоскребы бумаг и пластиковых скоросшивателей вальяжно шествовал черный кот.

В комнату осторожно вошли еще двое мяукающих животных, один белый без единого пятнышка, второй тоже черный, с белой грудкой. Или я ошибаюсь, или раньше его коты были другого цвета. Куда подевался рыжий разбойник Фрол, любивший поточить когти о мои джинсы?

— Слушай, сколько времени ты провел в прошлом? — спросил Кеша, поглядел на мой наряд и снова поправил очки. — Судя по твоему костюму, больше одного часа. Что это у тебя на рукавах, кровь?

— Я был там четыре месяца, — сказал я. — Если даже не больше.

Мой изобретательный товарищ вскочил с кресла.

— Так вот в чем дело! А я не могу понять, что случилось?! Я думал, ты был там не больше полутора часов. Ты знаешь, что в нашем времени ты отсутствовал чуть больше одного часа? Ты понимаешь, к чему это все ведет? Это же все меняет! Тогда все очень и очень непросто. Я даже не знаю, сможешь ли ты выбраться из купола.

— Ты серьезно или издеваешься? — спросил я и хотел пнуть стену купола, окружающую меня, но вовремя остановился. — Ты отправил меня в девятнадцатый век и не знал, сколько я там нахожусь? А сейчас ты не можешь вытащить меня из этой адской машинки?

— Понимаешь ли, Витя, произошла грандиозная ошибка, — Кеша начал возбужденно бегать по комнате и даже наступил на зазевавшегося кота. Зверь с визгом отскочил к стене. — Я думал, что изобрел прибор для трансформации мыслительной деятельности мозга, а получился квантовый переносчик во временную «кротовую нору». Дело в том, что мысли движутся с огромной скоростью, в некоторых случаях околосветовой. Получается, что прибор разгоняет сознание до сверхвысоких скоростей, при которых сознание и тело могут нырять в «кротовые норы», выходить с другой стороны, обгоняя текущее время и попадая в хронодыры. При этом создается эффект Геделя, при котором…

— Кеша, заткнись! — взревел я. — Просто вытащи меня отсюда! Ты знаешь, чем я пожертвовал, чтобы пойти с тобой?

— Я не думаю, что ты слишком погрузился в ту реальность, — беззаботно сказал полоумный ученый, заснувший меня в эту лиловую западню. — Я видел тебя всего дважды. Один раз ты где-то купался, а потом загорал в южном городе. Хотя, судя по крови, ты не только развлекался.

— Я воевал в Туркестанском крае, идиот! — заорал я и не удержавшись, ударил по кокону. Тут же меня отбросило назад. Корчась на земле от боли, я промычал: — Как ты нашел меня, если не знал, где я нахожусь?

— Я просто задал параметры поиска твоего сознания в текущей реальности, — сказал Кеша, пожав плечами. — Э-купол сам тебя отыскал. Видимо, частица твоего сознания застряла в той реальности и поэтому ты не можешь выйти из купола.

Все еще лежа на полу, я принялся нелицеприятно выражаться в адрес моего эксцентричного друга, по милости которого я застрял между временами. При этом я использовал и старинные ругательства, которым научился в эпоху Павла 1. Кеша с интересом слушал меня и даже повернул голову, чтобы не пропустить особо изощренные речевые обороты.

Закончив изливать душу, я поднялся и спросил:

— Что теперь предлагаешь делать, милостивый государь? Есть ли какой-нибудь выход из этой ситуации, ваше благородие?

— Ишь ты, а ты малость пообтесался в компании аристократов, — заметил Кеша. — А насчет твоего освобождения пока ничего не могу сказать. Я должен провести расчеты и изменить параметры. Ты можешь подождать пару дней?

— Я тебя застрелю, когда выйду отсюда, — пообещал я и погрозил ему штуцером. — Даю слово дворянина.

— Кстати, пока я буду искать выход из ситуации, ты, может, позвонишь своей ненаглядной? — спросил Кеша, раскрыв ноутбук на столе. — За те полчаса, что ты отсутствовал, она раз пять звонила.

— Что за ненаглядная? — в недоумении спросил я, грешным делом сперва подумав об Ольге, хотя позвонить Кеше она не могла никак, ну просто от слова вообще. — Ах да, Иринка, что ли?

— Ну да, она самая. Или у тебя другая имеется, шалун? — Кеша запорхал пальцами по клавиатуре, войдя в неведомую мне программу. На стеклах его очков отражался светлый экран ноутбука.

— А чего ей надо? — спросил я с еще большим удивлением. — Мы же с ней расстались.

— Серьезно? — рассеянно переспросил Кеша, глядя на цифры на экране. — А мне показалось, что между вами все отлично. Она сказала, что у вас сегодня годовщина со дня знакомства и вы должны были отмечать это дело.

— Странно, а как она нашла твой номер телефона и узнала, что я у тебя?

— Кто-то из твоих знакомых дал мой номер, — ответил Кеша. — Ты можешь помолчать, а то отвлекаешь меня?

Я послушался и умолк. Кеша стучал по клавиатуре, а я усиленно размышлял.

Это что же получается, Ира решила бросить своего хахаля и снова вернуться ко мне? Почувствовала, что в меня графини влюбляются и поняла, кого потеряла? Нужна ли она мне теперь?

— Кеша, дай позвонить, — попросил я, вспомнив, что мой разряженный телефон остался в 1800 году в доме Хвостова в Петербурге.

Мой товарищ настолько увлекся решением задачи, что его пришлось окликнуть еще дважды, причем очень громко. Он кинул мне мобильник и я набрал номер Иры по памяти. Когда в трубке послышался знакомый голос, который я не слышал уже несколько месяцев, у меня предательски ёкнуло сердце.

— Привет, ты звонила? — спросил я.

— Витя, ты с дуба рухнул, что ли? — послышался голос моей давней вероломной подруги. — Почему не отвечаешь на мои сообщения? Почему у тебя сотка выключена? Ты потерял телефон? У нас сегодня памятная встреча, не забыл?

— Это ты с дуба упала, — ответил я. — Иди, отмечай встречу со своим новым хахалем. Чего ты прикидываешься, будто все в порядке? Поругалась с ним и сразу обратно ко мне?

В трубке наступило продолжительное молчание, слышалась только музыка и голос диджея с радио. Скорее всего, Ирина находилась сейчас в салоне красоты, вечно она там пропадала, у них там постоянно радио крутили. Я уже хотел завершить разговор, но Ира спросила:

— Витя, ты в порядке? Про какого хахаля ты сейчас говоришь?

— Чего ты строишь из себя невинную овечку? — разозлившись, крикнул я. — Твоего нового парня, с которым ты уже давно встречаешься за моей спиной! Я уже все знаю, я звонил тебе утром, а он…

— Ты совсем спятил? — закричала Ира в ответ. — Нет у меня никакого парня, кроме тебя, и никогда и не было! Ты не хочешь встречаться, так и скажи, не надо выдумывать всякую чепуху и обвинять меня!

Теперь уже она бросила трубку, а я в ярости чуть не швырнул смартфон в стену.

— Что, милые и тешатся и бранятся? — спросил Кеша.

— Ты делай свои расчеты и молчи, хорошо? — раздраженно ответил я.

Кеша замолчал, а я поначалу кипел от бешенства, а потом внезапно задумался. Ира так говорила, будто у нее и в самом деле не было никакого другого парня. А что если на минуточку допустить, что это и в самом деле так? Что, если это шуточки пространственно-временного континуума?

Я еще раз поглядел на непривычно аккуратного Кешу и комнату со странно чистой обстановкой. Кроме разваленных стеллажей, все остальное стояло в идеальном порядке. Это вообще-то совсем не было свойственно Кеше. Когда я делал прыжок в прошлое, здесь все было по-другому. Даже Э-купол был другого цвета, бирюзового, что ли.

И коты, почему коты другого цвета и породы? Кеша утверждал, что я отсутствовал всего час или два, как за это время все могло поменяться?

— Слушай, Кеша, кто сейчас президент России? — медленно спросил я, решив пойти с козырей.

— Чего? — рассеянно переспросил мой ученый друг. — А, президент? Мишанин, конечно же. А ты чего, забыл, что ли?

— Какой такой Мишанин? — спросил я. — А где же… Как наш город называется?

— Мы в Санкт-Петербурге сейчас, — Кеша обернулся и с интересом посмотрел на меня. — Подожди, ты задаешь странные вопросы. Не хочешь ли ты сказать, что попал в другую реальность?

В моей руке зазвонил телефон. Я глянул и убедился, что это Ира. Блин, это же такое творится-то, а? Я изменил прошлое и попал в измененное будущее? Вот это реновация получилась, нежданно-негаданно.

— Ты знаешь, а ведь это все меняет, — сказал Кеша задумчиво. — Я должен срочно отправить тебя обратно в прошлое. Ты поэтому и не можешь выйти из Э-купола, что принадлежишь другой реальности. Там, в прошлом, ты своими действиями запустил параллельную реальность. И теперь тебе надо привести все в порядок.

— В смысле? — спросил я. — Пойти и остановить себя самого?

— Нет, сейчас это уже невозможно, — ответил Кеша, подумав. Телефон перестал звонить, а потом снова затрезвонил. — Как бы тебе объяснить попроще. Понимаешь ли, время такая штука, что оно течет в едином потоке. Если его потревожить, оно стремится восстановить первоначальный статус-кво. Для этого нужны определенные усилия. Там, в прошлом, ты должен завершить какие-то процессы, те, что ты запустил. Только после этого ты можешь рассчитывать на то, что время тебя отпустит.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — Я что, должен убить Суворова, что ли?

— При чем здесь Суворов? — спросил Кеша. — Ты что, хочешь сказать, что видел его?

— Да я его спас! — закричал я. — Он умирал, а я его вылечил!

— Я не помню точно, но он жил довольно долго, — сказал Кеша, припоминая. — После Индийского похода он вернулся в столицу и потом…

— Вот именно! — закричал я. — А в моей реальности никакого похода не было! Он умер в 1800 году!

Э-купол вдруг заполыхал лиловыми пятнами и завибрировал. Вся окружающая действительность задрожала, как в зыбком мареве каракумской пустыни.

— Скорее! — закричал Кеша. — Сейчас континуум схлопнется! Ты попадешь обратно в прошлое. Готовься!

Я с сожалением бросил ему телефон и обернулся. За моей спиной в центре купола появилось круглое отверстие с рваными краями. За ним виднелись пески, чахлые кустики, политые щедрыми лучами жаркого солнца.

— Запомни! — продолжал кричать дрожащий Кеша. — Есть высокая вероятность, что портал схлопнется и ты навсегда застрянешь в пространственно-временном континууме! Я уже не смогу вытащить тебя оттуда!

— О, спасибо, ты чертовски умеешь вдохновлять людей! — крикнул я саркастично. — Что еще может случиться? Меня перережет пополам или размажет по твоим квантовым штукам?

Кеша пожал плечами и поправил очки. Купол вибрировал все больше и низкий протяжный звон заглушал его слова.

— Теоретически может случиться что угодно! — закричал он. — Твое тело может разлететься на атомы в одну секунду.

— Ладно! — крикнул я. — Давай сделаем уже то, что надо. Еще минута разговоров с тобой и я обделаюсь от страха.

Я подошел к вибрирующему и искажающему воздух отверстию, осторожно примерился, махнул Кеше на прощание и нырнул внутрь, как в бассейн, стараясь не коснуться рваных краев.

Глава 2. Падение не в ту бездну

Кататься на американских горках, конечно же, увлекательное занятие, никто не спорит. Но не второй раз за день, причем на голодный желудок и с потревоженными ранами. Как душевными, так и телесными.

В общем, нырок в хроно-прорубь по неприятным ощущениям мог соперничать с самыми головокружительными аттракционами мира, притом, что я участвовал в них один-одинешенек.

Сначала, как водится, меня окутала полная тьма. В голове воцарилась пустота. Это уже было не так страшно, я наслаждался покоем и отсутствием мыслей.

Затем вдруг резко произошел перепад. Я завертелся вокруг оси, как спиннер, который пару лет назад целыми пачками изымал у своих учеников. Наверное, если наблюдать за мной со стороны, я, как и спиннер, тоже превратился в бешено мерцающий круг от дикого вращения.

Поначалу это не особо мешало мне, если не считать легкого головокружения. Я, можно сказать, бултыхался в самой настоящей невесомости, вокруг темнота, поэтому вращение не наносило особого вреда.

Но когда окружающая меня ночь постепенно сменилась светлым днем, я почувствовал себя гораздо хуже. Вращение не прекращалось, голова кружилась все сильнее и вскоре мой желудок взбунтовался против избранного мною способа путешествия. К счастью, вскоре кульбиты замедлились, а потом и вовсе прекратились. Я отдышался и наконец, смог оглядеться.

Мой полет через века еще отнюдь не закончился. Новые ощущения, видимо, были связаны с тем, что я мчался не только сквозь время, но и пространство.

Я видел под собой наши дороги и они быстро превращались из асфальтовых в грунтовые, по мере того, как я удалялся от советской эпохи в царский период. Немногочисленные фуры и грузовики сменились повозками и каретами. Все изображения подо мной трепетали и колыхались, будто тени над болотом.

Особенно интересно было наблюдать это движение вспять в городах и деревнях. Я проносился над дрожащими, окутанными туманом городами, где бетонные многоэтажки мгновенно разрушались, а на их месте возникали бревенчатые, изредка, каменные дома.

В деревнях это строительство наоборот проходило не так интенсивно. Многие дома почти не изменялись, только меняли крышу и стены.

Призрачным вихрем я пронесся над степями Казахстана и увидел вдали громаду Аральского моря. Если в наше время оно катастрофически обмелело, то передо мной оно предстало во всей своей полноводной красе.

Пролетев вдоль Сырдарьи, я свернул в степь и увидел вдали на западе город. Я так и не понял, что это за поселение, потому что улетел далеко на юг. Мне показалось, что это Чимкент, но я мог ошибаться. Я старался свернуть снова к городу, манящему высокими минаретами и башнями, но не мог.

Дрожание окружающей действительности из бешеной тряски постепенно превратилось в легкое колебание. Затем все вокруг успокоилось и меня вдруг обдало невыносимым холодом, будто бы сунули в морозильник. Я хотел закричать, но не имел права голоса на этой пыточной вечеринке.

Все вокруг внезапно на мгновение замерло, даже птицы остановились в воздухе. Холод продолжал сковывать мое тело, а затем с отчетливым «Хлюп!» и с явным облегчением время выплюнуло меня из «кротовой норы».

Никакого Э-купола не было и в помине. Я просто вывалился из дыры в пространстве с высоты трех метров и с воплем свалился на горячий песок. Поскольку от хроновояжа мои мышцы онемели и я не мог пошевелиться, то больше всего в это мгновение я напоминал себе мешок с мукой, брошенный небрежным грузчиком на грязную землю.

Впрочем, это оказалась не совсем земля, а бархан обжигающего желтого песка. Я свалился на него боком и отбил все кости, уцелевшие после временного путешествия.

— Что за шуточки? — заорал я во весь голос, вскочив с горячего песка. — Где я очутился? Почему я не в городе? Кеша, ты сдурел, что ли?

Но ответом была тишина. Вернее, не тишина, а безразличие. Вокруг на многие километры простиралась пустыня, с занесенными песком холмами и жалкими, стелющимися к почве растениями, похожими на узников, прячущихся от расправы палача. В воздухе порхали проворные птицы, по земле проползла змея, и ничего, хоть отдаленно напоминающее о присутствии двуногих разумных существ.

Солнце палило немилосердно и я почувствовал, что вскоре буду умолять вернуть мне недавний дикий холод.

— Твою-то ногу через забор забирайло… — пробормотал я ошеломленно, осматривая окрестности.

Как меня угораздило забраться в эти дикие пустынные края? Где ближайшее жилье? И вообще, кто-нибудь скажет мне, в каком веке и году я очутился? Это точно нужная остановка, а не новые пранки от квантовых шутников? Надеюсь, меня не забросило в эпоху Ивана Грозного или времена Золотой орды?

— Вы издеваетесь, что ли? — продолжал я бормотать, тщетно пытаясь найти признаки человеческой деятельности.

Голову сильно напекло, от песка поднялся невыносимый жар, как от нагретой сковороды и я пошел на юго-восток. До приземления мне показалось, что где-то далеко там есть город, значит нужно идти туда.

Интересно, какое до него расстояние? Смогу ли я добраться до поселения через раскаленные пески?

Вокруг негде было укрыться, и я, как самый последний идиот, просто шел на восток. Я даже не удосужился накрыть чем-нибудь голову. Ну что же, пустыня не прощает глупости и вскоре у земля в очередной раз завертелась у меня перед глазами, а затем я вдруг обнаружил, что лежу лицом вниз, набрав полную носоглотку песка.

Вдобавок песок невыносимо жег щеку и я не мог долго прохлаждаться, лежа на боку и рассматривая местные пейзажи. Я вскочил с очередным воплем и тут же чуть не свалился снова.

Земля и небо дыбились передо мной ходуном. Я потер обожженную щеку, а затем хлопнул себя по лбу и ущипнул за уши, стараясь привести себя в порядок. В голове звенело, хотелось лечь и забыть обо всем. Вот досада, это же я схлопотал солнечный удар!

Тяжело дыша, как загнанный зверь, я стянул с себя камзол и обмотал голову, соорудив на голове нечто вроде бурнуса с козырьком. Затем нашел ложбинку в земле, где осталось чуток тени и спрятался в ней. Заднюю часть, как страус, выставил наружу, а голову спрятал между локтями.

Закрыв глаза, я пытался привести мысли в порядок. Это оказалось не так просто. Перед мысленным взором полыхали яркие желтые полосы и точки.

Полежав немного, я почувствовал себя лучше. К тому же спину и задницу нагрело солнце, казалось, там можно было без проблем жарить яйца.

Со стоном поднявшись, я снова огляделся. Шутки кончились, передо мной простиралось желтое море пустыни. Гибельно опасное для таких неуклюжих новичков, как я. У меня нет воды, еды и снаряжения. Как я собираюсь добраться до поселения с такими убогими ресурсами?

Впереди и чуть в стороне я заметил углубления между барханов. Ну как, углубления, просто борозды, будто гигантская птица провела здесь хищной лапой. Зато на дне этих оврагов росла зеленая трава и стояла тень.

Дойдя до укрытия, я рухнул в укромный уголок, с облегчением ощущая, что лучи солнца больше не обжигают кожу. Полежал, дыхание успокоилось.

Как теперь быть? Подождать до вечера, когда спадет жара? Наверное, только это и остается.

Я немного поерзал на песке, поудобнее устраиваясь в укрытии. С двух сторон меня окружали невысокие, в человеческий рост склоны барханов. Я лежал на спине и смотрел на небо.

Я поерзал еще и отодвинул камень, впившийся в бок. Тут же рядом послышался тихий шорох. Наверное, камушек откатился подальше. Я лежал и глядел на жаркое голубое небо без единого облачка, когда рядом снова зашуршало. Причем совсем рядом с рукой. А затем тыльной стороны моей ладони коснулось гладкое продолговатое тело.

Я вскочил, как ужаленный. Впрочем, до того, чтобы быть искусанным и ужаленным осталось немного, так как я был уверен, что это змея. Когда я встал в полный рост, в лицо снова ударили лучи солнца.

Я успел заметить, как от моего лежбища к ближайшему склону метнулась узкая тень. Нет, это оказалась безобидная ящерица, испуганная еще больше меня. Я перевел дух и снова нырнул в тень.

Только теперь сначала тщательно осмотрелся, нет ли поблизости других ползающих и бегающих гадов, способных нанести ущерб. Вроде никого и я улегся на песок, чуточку успокоенный.

Тут же сбоку снова послышался шорох и моей руки снова коснулось длинное животное с сухой и гладкой кожей. Я опять чуть не взвился в небо, но сдержал себя, решив поймать рептилию и приготовить из нее обед.

К тому времени я уже изрядно проголодался, ведь в последний раз я перекусывал еще в лагере, когда мы готовили ночной бросок к стенам Чимкента. Жадный друг Кеша даже не подумал угостить меня обедом и теперь я чувствовал, что от голода желудок прилип к позвоночнику.

Ящерица терлась о мою руку и не думала никуда уходить. Трапезничать рептилиями мне еще не приходилось, но я так проголодался, что мог сожрать даже лягушку.

Я приготовился схватить свой бегающий обед за туловище и животное замерло на месте. Видимо, почувствовала мои намерения. Торопясь, чтобы она не убежала, я извернулся и схватил ящерицу за тонкое тело.

И чуть не откинул копыта от ужаса, потому вместо ящерицы в моих руках извивалась змея, огромная и яростно шипящая. Я действовал на автомате и тут же перехватил ее за шею, не давая укусить.

Сделал я это чертовски вовремя, потому что змея разинула пасть и рванулась уже ко мне. Я принял сидячее положение и держал извивающуюся добычу перед собой, не в силах произнести ни слова от шока.

Затем я поднялся, нашел камень и схватил его одной рукой, продолжая в другой удерживать шею змеи. Рептилия обвилась вокруг моей руки и сдавила ее. Она была необычайно сильная и мускулистая. Я прижал ее голову к земле и ударил камнем.

Голова змеи хрустнула, она извивалась еще сильнее, но я держал ее крепко. Затем ударил снова. Змея обмякла, тугие кольца распались и перестали сжимать мою руку. Я завороженно смотрел на ее остренькие изогнутые зубы, торчащие из изуродованной пасти. На кончиках застыли капельки яда.

Только отпустив змею, я ощутил, как сильно ее сжимал. Пальцы онемели от боли. Я потряс рукой и шумно выдохнул. Потом сел на песок и с полчаса не мог пошевелиться. Только когда заметил, что возле трупа змеи копошатся муравьи, понял, что надо действовать.

Ножа при мне не было. Еще в Чимкенте, сразу после боя я оставил саблю и кинжал на Смирном, своем ужасно вредном скакуне. Патроны и порох тоже остались в переметной сумке на коне. Штуцер был заряжен, но в нем осталась только одна пуля. Теперь я снял штык с ружья и отрезал голову змеи. Отряхнул от песка и насекомых и огляделся.

Солнце садилось, вечерело. Огнива у меня не было, придется жевать сырую змею. Честно говоря, мне хотелось больше пить, чем есть, но выбирать не приходилось. Надо съесть змею, пока в ней остались кровь и кое-какие другие питательные соки, это утолит жажду.

Я поднес змею ко рту, понюхал и поморщился. Ладно, надо просто представить, что это селедка. Или, например, устрица. Их можно кушать в сыром виде. Подождав минуту и справляясь с неожиданно накатившей тошнотой, я сказал себе хриплым голосом:

— Ешь, придурок. Или сдохнуть хочешь?

Мой слабый голос так напугал меня, что я тут же сунул змею в рот и оторвал от нее кусок. Затем принялся жевать.

Хм, в целом чешуйчатый ужин оказался не так уж и плох. Я вспомнил, что в некоторых странах Азии змея считается деликатесом и еще больше приободрился. Быстро проглотил кусок и отрезал штыком еще один. Из разорванного туловища пресмыкающегося сочилась буро-красная жидкость, а этого я уже никак не мог допустить. Я сунул туловище змеи в рот и принялся жадно высасывать влагу, надеясь, что это не яд.

Когда я закончил трапезу, от змеи осталась половина. Я насытился и поглядел на муравьев у своих ног. Насекомые разочарованно бегали вокруг. Я поймал одного мураша и тоже закинул в рот. Где-то я читал или смотрел, что их можно употреблять в пищу. У меня нет воды и пищи, я в крайне опасной ситуации. Чего еще ждать?

Я наклонился и начал ловить муравьев и тут же бросать их в рот. Приходилось сжимать их языком и перекусывать. Некоторые кусали меня в язык и десна, но мне было все равно. Я то и дело напоминал себе, что это делается для собственного выживания.

Вскоре муравьи закончились и я осмотрелся, разыскивая их гнездо. Солнце опустилось за горизонт.

После ужина я почувствовал себя гораздо лучше. Жажда прошла, только во рту остался металлический вкус, будто я катал зубами свинцовую палочку. Я вытянул шею, выглядывая из-за склона холма, как суслик из норы. Жара спала, можно идти дальше.

Я оглянулся на облюбованный уголок и с сожалением выполз из щели. Не знаю, попадется ли мне еще такое удобное укрытие. Может быть, утром палящее солнце застанет меня на сплошном песчаном пространстве и я не найду, где спрятаться. Живое воображение тут же услужливо показало мои белеющие на солнцепеке кости, оставшиеся после неудачного путешествия.

От страха я чуть было не забился обратно в щель, но вдруг вспомнил Суворова. Что он бы сказал, увидев меня? Что он бы сделал на моем месте?

— Ни шагу назад, тварь поганая, — яростно сказал я себе, чувствуя, как на зубах скрипит песок. — Пошел вперед, живо. И быстро.

Я поднялся по склону холма, утопая ногами в песке, поправляя ружье за спиной. Затем пошел на восток. Я решил, что лучше сдохну по дороге, чем буду сидеть в этой укромной норке, как перепуганная крыса.

В пустыне быстро темнело. Я шагал по все еще горячему песку и напряженно всматривался вперед. На небе показались звезды. Я хотел пройти как можно большее расстояние до того, как окончательно стемнеет.

Когда настала ночь, я так и не нашел укрытие, вроде того, где прятался днем. Ноги болели. Я отыскал небольшую ямку в песке и рухнул в нее, свернувшись калачиком, как собака.

Заснул, едва закрыв глаза. Последней мыслью была тревога, что во время сна мне за шиворот может залезть скорпион или каракурт.

Проснулся я от дикого холода. Руки свело судорогой. Живот крутило, меня сотрясали позывы к рвоте. Я закашлялся и поднялся с мерзлого, как снег, песка. Что же так холодно-то, как на Северном полюсе? Я совсем забыл, что ночью в пустыне жуткие перепады температур и все леденеет, вот прям по-настоящему.

До утра я уже не мог заснуть. Хотел спать, ложился на остывшую землю, только-только дремал и просыпался от холода. Вставал, топал ногами и махал руками, а затем очень быстро уставал.

Лучи утреннего солнца я встретил в пути. Дико хотел спать, но не мог из-за холода и когда начало светлеть, я решил, что лучше идти вперед.

С восходом солнца быстро начало припекать. Вскоре я уже чертовски жалел, что холод пропал. В горле пересохло. Вокруг стояла сплошная пустыня с гладкими холмами барханов и я в отчаянии оглядывался по сторонам, разыскивая убежище на день. Песок от ветра лежал на земле ровными аккуратными складочками. Убежища не находилось и я понял, что нашел себе на задницу самое худшее приключение из всех, что можно было отыскать.

Солнце жарило все сильнее и я напрасно облизывал языком сухие губы. Вокруг по-прежнему высились барханы и только изредка попадались небольшие желтые растения, стелющиеся к пескам.

Через какое-то время, наверное, ближе к полудню, у меня потемнело перед глазами и я просто свалился на горячий песок лицом вниз. В последний миг я успел вытянуть руки и смягчить падение. Песок обжег грудь и живот даже через одежду, но сил встать у меня уже не было.

— Вперед, — прохрипел я и пополз дальше, не разбирая направления.

Руки покрылись волдырями от ожогов, но я этого не ощущал, вернее, чувствовал, но не обращал внимания. Я просто загребал песок, отталкивался ногами и полз дальше.

Наверное, палящее солнце совсем меня доконало, потому что переползая за гребень бархана, я остановился, удивленный открывшимся зрелищем. Наверное, у меня галлюцинации от солнечных ударов, подумал я и в глазах в очередной раз потемнело.

Глава 3. Солнце слепит глазки

Когда зрение вернулось ко мне, зрелище возникло и в самом деле умопомрачительное. Только это был не дворец, утопающий в прекрасном саду и построенный на берегу полноводной реки, как можно было ожидать от видений, вызванных обезвоживанием, а то, что я искал с самого вчерашнего появления здесь.

Передо мной за барханом показался отряд казаков на горячих конях. Я усмехнулся и опустил голову в песок. Подождал чуток и поднял взгляд.

Странно, казаки никуда не исчезли, наоборот, четверо спрыгнули с коней и побежали ко мне. Приблизились, увязая в песке и схватили меня за руки.

Кажется, я бессвязно благодарил их и пытался обнять ноги. Сил стоять на своих собственных уже не было. Казаки поволокли меня за руки к отряду и спустили с холма.

— Держись ужо как-то, — приговаривал один из спасителей, пожилой казак справа, от него несло табаком и луком.

Остальные молчали, а я наконец уверился, что это вовсе не галлюцинации. Радоваться сил тоже не было, я уронил голову на грудь и позволил тащить меня куда угодно.

— Да, бедолага, сильно ему досталось, — донесся до меня знакомый голос. — Эй, браток, говорить можешь?

Нет, это все-таки мираж, причем знатно уготовленный. Такого просто не может быть. Я поднял голову и увидел Юру Уварова, адъютанта Багратиона. Мы с ним неплохо сдружились во время последнего рейда в тыл врага. Мой товарищ, спасший мне, кстати, жизнь, сидел на коне рядом с есаулом и сочувственно глядел на меня.

В следующее мгновение он тоже узнал меня и резко переменился. Загорелое на южном солнце лицо исказилось, глаза вспыхнули яростным огнем.

— Э-э, друг, — сказал я, улыбаясь и протянул к Юре руки.

— Вот он, тот самый чревовещатель и иноземный злоумышленник, про которого я вам поведал! — воскликнул мой друг, указывая на меня в ответ. — Попался, голубчик!

Казаки отпустили меня, будто прокаженного и я грузно шлепнулся на землю, как мешок с мукой. Поскольку я чуток пришел в себя, то кое-как встал поднялся на ноги и стоял, покачиваясь на ветру.

— Я не могу понять причину столь неблагоприятного отношения к себе, — сказал я, надеясь только, что не свалюсь сейчас в обморок.

— Ишь ты, как глаголет по-нашему, — подивились казаки, а тот самый, пожилой, что утешал меня во время транспортировки, взял и от души саданул локтем в живот. — Получай, скотина иноплеменная.

Я чуть не задохнулся, согнувшись пополам, а затем рухнул на обжигающий песок.

— Ну-ну, господа, он хоть и чужеземный шпион, но тоже человек, — укорил казаков Уваров.

— Эй, кончайте пленного мучать! — прикрикнул есаул. — Пущай в штабе разберутся.

Хотя моя голова по причине жары и так соображала чертовски туго, тем не менее, я догадался, что мое таинственное исчезновение в Э-куполе Юра воспринял, как сговор с иностранной разведкой. Кешу, видимо, он принял за главу резидентуры.

Эх, и ведь не объяснишь ничего, никогда не поверят. Придется ждать, пока доберемся до Суворова, уж главнокомандующий сможет решить это недоразумение.

Покорившись таким образом, злодейке судьбе, я покорно молчал, пока мне связали руки и усадили на свободную лошаденку. В конце концов, на что мне жаловаться? Хоть истощенный, обожженный и арестованный, но я все-таки достиг своей цели и вернулся в Южную армию. Кроме того, казаки невольно спасли меня от смерти в пустыне, так что я, пожалуй, должен их благодарить, даже за столь не дружелюбную встречу.

Мы поехали дальше на юг через пустыню, причем я раскачивался в седле больше положенного. Поглядев на меня, Юра сжалился и дал попить воды из жестяной фляжки. Я проглотил всю воду и чуть не захлебнулся, но все равно продолжал пить.

Опустошив фляжку, я почувствовал себя гораздо лучше. Темнота перед глазами прошла, в ушах перестало звенеть. Я благодарно отдал фляжку Уварову.

— Вот упырь перевернутый, всю воду выхлебал, — проворчал мой бывший товарищ и спрятал бутыль в седельную сумку.

Мы ехали весь день и большую часть пути молчали. Я думал о том, что снова совершил прыжок во времени на два столетия назад. Причем прыгнул уже из измененного времени.

Что теперь будет с человечеством и какие там в прошлом случились изменения, Бог весть. Жаль, я не догадался спросить у Кеши учебник истории. Если бы я прочитал его, то, получается, мог узнать историю этой реальности. Я бы узнал, удалось ли Суворову благополучно завершить поход на Индию или нет. Я бы узнал, сколько продержался Наполеон. Может быть, на пару с Павлом он захватил всю Европу, включая Англию.

От раскрывающихся возможностей захватывало дух. Большую часть дня, пока снова не пересохло горло и не засвербило в желудке, я размышлял над тем, сможет ли Наполеон справиться с этой грандиозной задачей. Во всяком случае, в том мире, где родился я, у него ничего не вышло.

Я старался не подавать виду, что страдаю от старых ран, которые все никак не зажили и недавних ожогов. Делать привал никто не собирался и от мыслей о политике я незаметно перешел на более романтические размышления. Меня приятно поразил звонок Иришки. Уже одно то, что мы, оказывается, совсем не разошлись, необычайно воодушевило меня.

Из приятных дум меня вывел толчок в плечо. Я обернулся вбок и зажмурился.

— Что, солнце глазки слепит? — спросил Юра. — Твои пронырливые хитрющие глазки? У, гнида, так бы и выколол тебе их кончиком сабли.

Из-за маниакальной подозрительности Павла в стране в ту эпоху чрезвычайно развилась охота на ведьм, вернее, на шпионов и заговорщиков. Что же, надо признать, что у Павла были все основания бояться интриг врагов, поскольку он сам от них в итоге и погиб. Вот только почему его подданные, уверившись в паранойе императора, видели козни даже там, где их не было?

Взять, к примеру, меня. Это же надо было придумать, будто бы я, невинный учитель истории и лекарь-самозванец, могу вынюхивать что-либо в пользу иностранной державы!

— Вы чего здесь потеряли в песках? — хрипло спросил я. — Заблудились, что ли?

Юра протянул мне знакомый конверт, на котором было что-то начеркано затейливыми завитушками.

— Держи, женишок, выронил из кармана во время поездки. Это ты потерялся, а не мы. Я, слава богу, не шляюсь по стране, заглядывая в каждый угол, а выполняю поручение командующего и веду дальний дозор, чтобы вылавливать соглядатаев, вроде тебя.

Я совсем забыл про письмо Ольги, дурья башка! Столько событий прошло, что поневоле и голова забудешь, не то, что послание от девушки из далекого прошлого.

— Мне что же, зубами его рвать? — спросил я недобро, указав подбородком на связанные руки. — Чего вы меня спеленали, как каторжника? Куда я денусь с этой пустыни, со скорпионами и фалангами сбегу танцевать?

Казак, ехавший рядом, вопросительно поглядел на есаула и тот кивнул, разрешая снять с меня путы. Когда мне развязали руки, я тут же, как коршун, выхватил письмо из ладони Юрия.

— Полегче, проныра! — смеясь, упрекнул он. — Не убежит твоя суженая, все равно скоро узнает, что ты разоблачен.

Пустынная местность к тому времени сменилась хоть и засушливой, но степью. Всюду, куда не кинь взгляд, до самого края горизонта росли пыльные кусты репея и полыни. Неподалеку казаки обнаружили мелкий прудик с мутной водой и решили устроиться здесь на ночлег, все равно поблизости не было других водоемов.

Пока служилые люди готовились ночевать, я уединился и вскрыл, наконец, конверт. Это что же получается, у меня теперь по женщине в каждой эпохе, самодовольно думал я, разворачивая исписанные ровным красивым почерком листы бумаги. Надо же, не ждал, не гадал, а заделался вдруг казановой и разбивателем женских сердец.

«Милый, дорогой мой друг Виктор», — писала Ольга и от этого душевного начала у меня дрогнуло сердце.

Графская дочь, как водится, не сразу приступила к самому главному. Согласно правилам этикета, сначала ей требовалось поведать все новости, что произошли в провинциальном городе за время нашего отсутствия.

Так, я вынужден был прочитать, опасаясь, что как что-нибудь действительно важное, что в Оренбурге готовятся к проведению ежегодной ярмарки, что недавно сгорела часть крепостной стены, что вытье собаки по ночам предвещает сильную беду и позавчера Ольга проснулась посреди ночи, потому что пронзительно и тоскливо выли все городские псы.

С замиранием сердца и тревогой на душе Ольга слушала собак всю ночь, гадая, к чему эта дурная примета и молила Бога, чтобы не получить утром весть о моем ранении или, того хуже, смерти. Утром обнаружилось, что от меня до сих пор нет вестей, ни плохих, ни хороших и в соседнем поместье крепостные устроили бунт, наподобие миниатюрного Пугачевского и туда спешно выслали два полка казаков из оренбургского гарнизона, которые сурово карали за малейшее неповиновение. В общем все закончилось хорошо, виновных крепостных повесили, некоторых перед смертью хорошенько мучали, предварительно отрубив руки и ноги, а затем подвесив на крючьях.

Интересное, кстати, зрелище, Ольга ходила посмотреть на сон грядущий, чтобы немного развеяться. Кроме мужчин, наказали и некоторых непокорных женщин, их били кнутами, оторвали ноздри и навеки сослали в Сибирь. После такого справедливого решения Ольга вместе с подругой, говорят, долго восторженно хлопали в ладоши.

Что же вот такие произошли основные события, писала девушка. В целом, живется в городе скучно, развлечений почти нет, раз в месяц устраивается костюмированный бал, но последний прошел недавно и там не было ничего интересного, кроме как утомительных танцев, во время которых легко можно подвернуть ногу или подхватить лихорадку.

В общем, совершенно бессмысленное занятие, Ольга никак не могла взять в толк, почему только это мероприятие приводит в дикий восторг ее подруг по пансиону, а еще для этого нужно заказывать платье. Это такое утомительное занятие, надо ехать к портнихе, сидеть в очереди с подругами, выслушивать все местные сплетни и рассказывать самой, а Ольга ненавидит так делать. Хотя перед последним балом пришлось так сделать и Ольга так засиделась, что не заметила, как настала ночь и папенька прислал камердинера, узнать, почему она так задержалась.

Папенька, кстати, все время постоянно мотается по городу, оформляет бумаги и у него совершенно нет времени поговорить с родной дочерью. Приходится ужинать все время одной, жалея, что армия уехала в поход и не осталось никого из достойных людей, кого можно пригласить на трапезу.

Кстати, недавно, чтобы немного скрасить свой скромный и однообразный быт, Ольга нас брать уроки танцев, а ее партнером оказался весьма достойный и обходительный молодой человек, он недавно приехал по делам из Петербурга. Продолжая читать про это, я и сам не заметил, как девушка перешла наконец к сути послания.

Оказалось, что этого шустрого молодого человека зовут Сергеем, что он великолепно поет и танцует, а также чертовски остроумен и весьма эрудирован. При этом свои достоинства он умудряется не выпячивать, а скромно старается избежать излишнего внимания к своей персоне.

В общем, сей столичный ферт уже который день посещает их ужины, гуляет по саду, играет на пианино, в общем, ведет себя в их доме, как в своем собственном. Так-так-так, подумал тут я, кажется, я уже слышал где-то эту историю.

Действительно, в самом конце своего многословного и пустозвонного послания Ольга, наконец призналась, что этот чертов хлыщ из престольного града весьма пришелся ей по сердцу. Она считает своим долгом сообщить мне, что дает мне отставку и надеется, что я поведу себя, как достойный человек и не буду по возвращении устраивать дикие скандалы и смертоубийственные дуэли, как это произошло с не к ночи помянутым будет Буриновым.

Засим девушка выражала надежду, что у меня все отлично со здоровьем и я слежу за тем, чтобы мне не отстрелили башку, а затем пожелала мне всяческих благ и высказала робкую надежду, что я войду в ее положение и мы останемся друзьями.

Дочитав письмо до конца, я проклял всех столичных франтов в общем и переменчивое девичье сердце моей подруги Ольги в частности. На что я рассчитывал, безмозглый осел, уезжая в поход? На то, что Ольга будет сидеть у окошка и ждать моего возвращения? Все что угодно, только не это! И тем более не такая ветреная девушка, как Ольга!

Я посмотрел на дату послания и обнаружил, что оно писано еще месяц назад, через пару недель после нашего отъезда из Оренбурга. Великие небеса, она даже не удосужилась подождать меня хоть немного! Стоило мне исчезнуть, как я выпал из ее сердца вон.

Я сидел и сокрушался по поводу скоротечности девичьей любви, когда подошел казак и угостил меня галетой, сухарями и водой. Я с удовольствием отвлекся от письма, затем выпил и съел все, что мне дали.

— Ну, как ваша возлюбленная, сидит и льет горючие слезы, ждет, когда вы вернетесь? — спросил Юрий, усаживаясь рядом на все еще горячий песок. — Судя по вашему сокрушенному виду, вы измучены тоской по ней. Право, Виктор, на вашем месте я бы не мучал достойную девушку. Подумайте о том, как ее сокрушит новость о вашем аресте. Вы же компрометируете ее, понимаете вы это?

— Слушай, Юрий, заткнись, пожалуйста, — сказал я устало. — Ты со своими разговорами о моей измене вот здесь мне уже сидишь. Ты что, так и не понял, что тогда случилось после того, как ты спас меня от Иваныча?

— Ого, сударь, вы нарываетесь на поединок, — сказал Юра. — А что тут понимать, скажете вы? Я собственными глазами видел иноземную диковинку, в которой сидел человек. По русски он говорил с явным акцентом, звал тебя с собой, а когда я хотел предотвратить это, меня обезвредили подлым ударом по голове сзади. Когда я пришел в себя, тебя и след простыл. Я разыскивал тебя везде и нигде не находил. Тогда я и догадался, что ты трусливо сбежал с чужеземцем, о чем и доложил в Тайную экспедицию.

— Чего? — изумился я и почесал обожженный нос, затем щеки. — Ты еще и до этого додумался? Донести на боевого товарища ищейкам? Да, Юра, я был о тебе лучшего мнения.

— Кто из нас хуже, а кто лучше, мы решим на рассвете, — сказал Юра, задрожав от бешенства. — Мне надоели ваши беспочвенные намеки и я вызываю вас на дуэль. Что касается Тайной экспедиции, то я не считаю, что поступил плохо, рассказав о тебе, куда следует. Такие, как ты, ставят под угрозу успех нашего похода. По пришествии в армию ты предстанешь перед его превосходительством Барклаем де Толли, который по совместительству и уполномочен проводить такого рода расследования по армии.

— Отлично, спасибо тебе за эту ценную услугу, — я отвесил шутливый поклон. — Что касается твоего вызова, то я бы ответил на него прямо сейчас , если бы не погорел так во время пребывания в песках. Хорошо, мы поговорим с тобой на рассвете, причем не на саблях, как ты предпочитаешь, а на ружьях.

— Мне все равно, хоть на вилах или мотыгах, я тебя все равно прикончу, — пообещал мой глупый товарищ Юра и удалился.

Господи, ну почему ты населил эту реальность такими непроходимо тупыми людьми? Сначала свою мерзкую сущность показала Ольга, а теперь и этот бывший соратник, с которым мы вместе дрались в строю.

Ладно, утром мы решим, кто из нас прав, утомленно решил я и улегся спать. Это единственное, на что я был способен тогда и я уснул, едва только смежил веки. Об Ольге я решил подумать потом, на досуге, хотя о чем еще тут можно было говорить после ее письма, ясно расставившего все по местам? А я еще считал себя местным донжуаном, идиот эдакий.

Ночью мне снились какие-то кошмары и я несколько раз просыпался. В ночи горел костер и где-то в степи выли шакалы. А может волки, черт его знает.

Утром Юрий прислал есаула и тот заявил, что уполномочен быть секундантом на моем поединке. Поскольку у меня нет своего секунданта, я могу его назначить.

— Давайте любого, я все равно согласен, — сказал я, щупая обожженные руки.

Интересно, прокатит ли у меня вторая штука со штуцерами, вроде той, что я выкинул с Буриновым. На саблях противостоять Юре я не смогу, единственный шанс выжить — это ружья.

Выслушав мои условия, есаул согласился. Без особых церемоний мы вышли с Юрой в степь подальше от стоянки и встали с ружьями в руках. Я поежился от ночной прохлады.

— Что это? — спросил есаул, заметив на вдали темную полосу. — Господа, кажется, вам предстоит повременить с выяснением отношений. Я не сомневаюсь, что это враги.

Глава 4. В кольце ядовитых змей

В самом деле, полоса быстро превратилась во всадников, скачущих к нам во весь опор. Я увидел, что они вооружены и настроены весьма серьезно.

— Чего мы ждем? — спросил я у есаула. — Пока нас порубят в капусту?

— Это дружественные нам племена, — невозмутимо ответил тот. — Они идут со стороны Чимкента. Наверняка, это киргиз-кайсаки, отправленные в разведку.

Я обернулся и еще раз поглядел на приближающихся всадников. Вроде бы действительно это союзные кочевники, но если это не так?

— Тебя как зовут, есаул? — спросил я, чувствуя, как от топота копыт потихоньку гудит земля.

Командир отряда отвел взгляд от надвигающейся конной лавы и посмотрел на меня в упор. Восходящее солнце осветило сбоку его округлое лицо с толстым картошечным носом и мясистыми губами. Большие серые глаза спокойно глядели на меня. Ростом есаул был на голову выше меня и вдвое шире в плечах, эдакий былинный богатырь, очутившийся в начале девятнадцатого века.

— Зовут меня Степан Серовский, ваше благородие, — ответил он. — А воюю я с тех пор, когда мне исполнилось десять годочков. Так что вполне могу отличить неприятеля от союзника.

Букву «г» он говорил с небольшим придыханием.

— Это хорошо, есаул, — ответил я. — Опыт у тебя, значит, огромный. А я какой-то лекаришка, да еще и под арестом, говорю тебе, что ты и твой отряд сейчас на Востоке. Здесь всё не так, как ты думаешь. И на твоем месте я лучше поостерегся бы, так, на всякий случай.

Поглядев на меня еще пару мгновений, Серовский обернулся и крикнул отряду:

— Готовься к бою!

Казаки тут же вскочили, забегали, засуетились. К тому времени, когда незнакомые конники подъехали к нам, отряд уже занял круговую оборону, спрятав коней посередине.

К тому же, и я вчера не обратил на это внимания, на вооружении у казаков имелся «единорог». Сейчас оружие быстро зарядили и канонир встал рядом с дымящимся запалом. Огромные колеса лафета придавали грозному орудию комичный вид и создавали обманчивое впечатление безобидности.

— Сейчас поговорим с туземцами, а потом продолжим нашу беседу, — сказал негромко Юра, встав рядом со мной.

— Жду, не дождусь, — ответил я, не глядя на него.

Не доехав до нас сотни шагов, конные остановились. Их было необычайно много, линия строя заняла почти все пространство перед нами. Серовский вышел чуть вперед и внимательно осматривал пришельцев.

— Их тысяч десять, не меньше, — заметил урядник. Он стоял рядом с есаулом, но я расслышал его слова.

— Это не киргиз-кайсаки, — сказал Юра, оглядывая строй. — Я не знаю, кто это такие, дьявол их раздери.

Я всмотрелся в строй всадников и тоже разглядел, что на них нет малахаев, как на большинстве кочевых воинов. Эти носили на голове красные шапочки, а на теле, под панцирями, черные и темно-серые халаты.

— Я слышал, что Ташкентом правит некий Юнус-Ходжа, — сказал я. — Может, это его войско?

— Юнус-Ходжа уже заключил с нами соглашение о мирном соседстве и доброжелательстве, — ответил Юра. — Так что, это не он.

— И что будет делать командир? — спросил я. — Поедет говорить? Я бы не стал, а дождался, пока сами приедут.

— Тебя забыли спросить, — мрачно отозвался мой жестокосердный приятель.

Впрочем, Серовский явно разделял мое мнение и не двигался с места. Строй пеших казаков ощетинился карабинами. Всадники перед нами волновались и с трудом удерживали коней на месте.

— И долго нам так стоять? — спросил я довольно громко.

Конная лавина перед нами тут же дрогнула и начала разворачиваться, образуя вокруг нас широкое кольцо. Хоть я уже участвовал в нескольких стычках, но привыкнуть к зрелищу окружающих меня всадников было выше моих слабых сил.

— Э-э, а разве нам не надо отойти к линии войск? — нервно спросил я, оглядываясь назад на спасительный прямоугольник казаков.

— Если хочешь, беги туда, — с усмешкой ответил Юра.

И я остался. Благо, что чувствовал себя сегодня получше, да и спасительный штуцер остался при мне. Правда, на ружье не было штыка, но я и не рассчитывал на его помощь при виде такой огромной кучи врагов.

Конница развернулась и за нею показались пехотные части. У этих в руках тоже были ружья, правда, допотопные фитильные, а еще я заметил несколько пушек. Пехота выстраивалась против нас, а еще подвозили ближе артиллерию.

— Ну, ты как хочешь, но я бегу обратно, — сказал я, увидев все это.

— Быстро, занять оборону! — закричал Серовский, развернулся и побежал к своему отряду. Видимо, до его богатырского ума дошло наконец, что это далеко не дружественные нам войска.

Казаки уже и сами сообразили, что дело пахнет жареным и быстро копошились, обустраивая оборонительные позиции. Они таскали ящики и мешки из обоза и быстро укрывались за ними.

Я решил не отставать от командира и бросился следом. Сзади пыхтел и лязгал саблями Юра. Мы добежали до укрытий почти одновременно и спрятались за ними. Так получилось, что казаки образовали оборону рядом с прудиком, возле которого мы ночевали, так что наш отряд не остался без воды.

— Сколько человек в отряде? — спросил я у Юры.

Тот пожал плечами, а молодой урядник ответил, злобно покосившись на меня:

— Сто двенадцать вместе с есаулом и адъютантом. А вот ты нам на беду попался, с тобой сто тринадцать получилось, чертова дюжина.

— Вы что же, верите в плохие приметы? — недоуменно спросил я и по сердитым взглядам, которыми одарили меня многие казаки неподалеку, понял, что до прогресса науки и торжества материализма еще ой как далеко. — Господа, это же смешно.

На стороне врага бахнули пушки. У неприятеля заржали испуганные кони, метнулись в сторону. Наши-то скакуны привычны к грохоту.

Ядра легли далеко от нашей позиции. Серовский приказал двадцати казакам рыть траншею. Они схватили мотыги и вгрызлись в податливую землю.

Затем ударил наш «единорог». Этот стрелял точнее и бомба взорвалась прямо посреди вражьего конного строя, благо их было много и они толпились в одну кучу.

— Получайте, твари, — азартно сказал Юра.

Канониры бросились перезаряжать «единорог», а со стороны неприятеля раздались нестройные ружейные выстрелы. Расстояние до нас было слишком большим и пули попросту не долетали до нас.

— Не отвечайте им, пусть тявкают, — сказал Серовский, шагая внутри нашего импровизированного редута. — Стреляйте, только когда приблизятся на расстояние выстрела, по моей команде. Берегите боеприпасы!

Он заметил меня со штуцером в руке и гневно спросил:

— А ты чего прохлаждаешься, ваше благородие? Ну-ка, марш копать траншею. Ты арестант, забыл что ли?

Мне всучили мотыгу, отобрали ружье и погнали на тыловые работы. Ну что же, лучше заниматься делом, чем маяться в укрытии. Как раз в этот миг снова выстрелил наш «единорог», в то время как противник до сих пор перезаряжал свои пушки.

Снова пострадав от нашей меткой стрельбы, вражьи войска подались назад, расширив кольцо окружения. Только пушки его остались на месте и вели по нам медленный и безрезультатный огонь. Я копал окопы вместе с другими казаками, высунув язык от жары. От выстрелов «единорога» и падений вражеских ядер содрогалась почва и в траншею осыпалась земля.

Мы копали до полудня, а потом нас сменили. За все это время ситуация нисколечки не изменилась. Мы продолжали обмениваться с врагами выстрелами, причем с нашей стороны «единорог» звучал все реже и реже, поскольку Серовский экономил боеприпасы.

Враги ни разу не попали по нам, только пару раз ядра ударили о ящики и перевернутые повозки, раздробили их в щепы, но вреда никому не нанесли, только подняли кучу пыли. Половина наших бойцов к этому моменту уже спряталась в траншеях.

Меня посадили по отдельности от казаков, дали галету, сухарь и воды. Я проглотил все в один миг и спросил усталого служаку, сидевшего неподалеку:

— Чего это они на нас не нападают? Боятся, что ли?

Служилый усмехнулся и отер пыльное лицо. Я вспомнил, что во время рытья окоп он старался больше всех, копая землю, как экскаватор.

— Какой там, боятся, скажешь тоже! Просто они знают, что нам некуда деваться, вот и не торопятся.

Действительно, это было похоже на правду. Враги почти не обращали на нас внимания, подняли вокруг нас походные шатры и укрылись в нем от зноя. Жара стояла такая невыносимая, что даже снаряды с неохотой летали в раскаленном воздухе. Ствол «единорога» раскалился до предела, канониры подолгу ждали, пока он остынет, не желая тратить драгоценную воду для остужения.

У противника после полудня от жары взорвались две пушки, не выдержали-таки адского пекла. После этого обмен снарядами и вовсе почти прекратился, достигнув интервала один выстрел в час.

Отдыхать после обеда, никто, естественно, не собирался. Вместо нас копать окопы отправились другие казаки, а мы сели в укрытие с ружьями в руках и следили за врагами. Солнце продолжало припекать и я укрылся от него, соорудив из тряпки нечто вроде бурнуса над головой. Ничего не происходило, вялая перестрелка почти прекратилась, меня клонило ко сну.

— Кстати, почему они так и не поговорили предварительно с нами? — спросил я у все того же казака, что копал с невиданным усердием. — И кто это такие, леший их подери?

Казак с прищуром всмотрелся в ряды врагов. Был он постарше меня и сразу видно, что намного опытней. На щеке шрам, в черных волосах седые пряди, лоб избороздили морщины. Пропустила его жизнь через крупноячеистую терку, ничего не скажешь. Наверное, как и Серовский, воевал чуть ли не с колыбели.

— А чего им с нами разговаривать? — рассудительно спросил казак. — Их много, нас мало. Раздавят, как муху и всего делов. Вот ты когда комара хлопаешь, спрашиваешь его имя?

И опять все вполне логично. Видимо, это какие-то части иррегулярные кокандцев, переодетые в другую униформу, мстят нам за поражения под Туркестаном и Чимкентом.

— А что Суворов сделал бы на нашем месте? — спросил все-таки я, немного покоробленный сравнением с комаром и мухой.

Казак снова усмехнулся.

— Вестимо, что. Он бы уже давно набежал на них и разбил бы в скоротечном бою. А потом гнал бы до самых их змеиных нор, откуда они вылезли.

— А нам что мешает так сделать? — продолжал я допрос.

Казак помахал подбородком по сторонам.

— А где ты видишь здесь Суворова? Может, он в телеге сидит, в бочке с порохом? А без него ты кукиш получишь от атаки, а не победу. Разобьют нас басурманы, это как пить дать.

— Ну, это совсем никуда не годится, — сказал я. — Разве же так учил нас рассуждать батюшка Александр Васильевич? Или вы не суворовцы? Разве же Платов Матвей и Денисов Карпыч не достойные его ученики? Может, поднимете командиров на достойный прорыв?

— Заткнись, пожалуйста, спать мешаешь, — раздался ленивый голос соседа слева. — На прорыв он тут собрался, видишь ли, Илья Муромец недоделанный.

В траве сонно стрекотали кузнечики. По вискам стекал пот.

— Тебя как зовут, суворовец? — с легкой усмешкой спросил казак. — Это ты лекарь, что ли? Едва от титьки оторвали, а туда же, врага бить хочет. Какой из тебя соглядатай чужеземный, ты же еще дите неразумное.

Я назвался и поблагодарил, что он верит в мою невиновность.

— А меня Рязанов зовут, Василий, — сказал казак. — Конечно, невиновен, это же, как пить дать. Диву даюсь, как ты до сих пор умудрился выжить с такими глупыми мыслями.

— Почему глупыми? — слегка обиделся я. — Разве Суворов не призывает командиров действовать, как он, и смело идти на врага?

— Эх ты, яйцо недолупленное! — ответил мне Рязанов. — Суворов что же, учит слепо на врага идти, чтобы голову сложить задаром? Ты видишь, что у них конницы полно, а у нас артиллерии мало? Мы сейчас рванем вперед, а они только этого и ждут. Окружат нас со всех сторон, в ближний бой вступать не будут, лишь обстреляют. А потом нас жара и жажда доконают. И выстрелы.

— Это, конечно же, так, но ведь Суворов вряд ли сидел бы так и ждал у моря погоды, — продолжал спорить я. — Он бы что-нибудь придумал против коварного врага.

Рязанов махнул на меня, как на безнадежного больного.

— Ой, да что с тобой спорить. Ты меня не разумеешь ни капельки. Суворов на то и Суворов, что сделал бы по-другому. Так доблестно и разумно, что враг бы и не понял ничего, а уже был бы разбит. Он у нас один такой, батюшка русский Марс, остальные командиры ему в подметки не годятся. Чего ты сравниваешь куриц с петухами.

— Даже Серовский? — коварно спросил я.

Казак покосился назад, промолчал, только сплюнул.

— Эй, Стоиков, ты чего там разбушевался? — раздался голос есаула. — Кровь кипит, что ли, воевать потянуло? Ну-ка, иди тогда, поработай мотыгой, раз такой удалой.

Вздохнув, я поднялся и направился к окопам. К вчерашним ожогам на руках вскоре должны были прибавиться мозоли от интенсивного копания.

В общем, теперь мне пришлось работать до вечера. Когда наступила темнота, я рухнул на месте, прямо там, в окопе, отказавшись от ужина и мгновенно уснул.

Спал я тяжко и беспробудно. Рано утром меня разбудили крики «Аллах!» и гром орудий. Я вскочил, едва продрав глаза и не сразу понял, где очутился. В волосах полно песка, на зубах скрипит пыль, из стенок траншеи торчат длинные извилистые корни растений. В окопах сидели другие казаки и ждали врага.

Неприятель решился-таки атаковать нас на рассвете. С добрым утром, так сказать. На нас разом бросилась конница и пехота врага, вооруженная древними и современными средствами убиения: ружьями, саблями и луками со стрелами. А у меня даже мотыги нет в руках, чтобы защищаться.

Однако же, до ближнего боя дело не дошло. Первым же метким выстрелом «единорог» разворотил первую линию вражеского строя, устроив ужасную мешанину из павших солдат, раненых и уцелевших. Казаки усугубили разгром, стреляя поочередно из карабинов. Нападавшие пытались накрыть нас своим густым огнем из пуль и стрел, но траншеи и баррикады из мешков хорошо нас прикрывали. Неприятель смутился, остановился, а потом отхлынул назад, оставив на земле десятки убитых.

— Это только цветочки были, скоро ягодки грядут, — сказал Рязанов и перезарядил ружье.

Я вылез из траншеи, прошел вдоль нее, не выходя из нашего лагеря и нашел Серовского.

— Дайте мое ружье, я тоже буду воевать, — заявил я есаулу.

Командир как раз хвалил артиллеристов за удачный выстрел и проворчал только:

— Ладно, возьми свое оружие. Но ежели чего подозрительное замечу, на месте пристрелю, понял?

Рядом появился Юра. Он тоже перезаряжал оружие и заверил Серовского:

— Я за ним пригляжу. Пусть только попробует переметнуться к врагу, сразу пришпилю к земле.

Ладно, лучше так, чем совсем без оружия, словно голый посреди многолюдной улицы. Недовольный пожилой урядник принес мне мой штуцер, но я заявил:

— А где мой штык? Что я буду делать, когда начнется ближний бой?

Урядник покосился на Серовского, а тот проворчал:

— Дай ему штык.

Так я вооружился и вернулся обратно на свое место в траншее, неотступно преследуемый по пятам вредным Уваровым.

Между тем враги опомнились от неудачной атаки, перестроились в колонны и снова бросились в атаку. Я поднял штуцер, тщательно прицелился и хотел выстрелить, но оружие, конечно же, оказалось незаряженным. В спешке я совсем забыл проверить его состояние.

Впрочем, наш отряд снова обошелся без моей драгоценной поддержки. «Единорог» показал чудеса скорострельности и дважды лупил по наступающим врагам. Казаки тоже стреляли почти без перерыву, осознавая, что если враг ворвется в траншеи, то перережет всех к чертям собачьим. Во время этой второй атаки враги подошли почти вплотную к нашим укреплениям, осыпая нас стрелами, но все равно не выдержали и отступили.

После этого нападения у нас появилось много раненых и несколько убитых, поскольку враги вели навесной огонь и стрелы летели на нас сверху, как смертоносный дождь.

— Эй, доктор, где ты там? — услышал я голос Серовского. — Быстро позовите доктора!

Юра хлопнул меня по плечу.

— Иди скорее, чего застыл? Помоги раненым.

Я вспомнил про свое призвание в этом мире и побежал подстреленных бойцов. Когда я закончил извлекать стрелы и перевязывать раненых, началась третья волна наступления, еще сильнее первых. Крики атакующих врагов напоминали вопли разъяренных индейцев и от этого, несмотря на раннюю жару, и вправду стыла кровь в жилах.

Глава 5. Переговоры

Хоть враги и старались устрашить нас своими криками, наш отряд бился стойко и не сдавался. Я уже приготовил штуцер и сразу выстрелил из него, тут же четко заметив, как от моей пули свалился один из скачущих на нас всадников.

Вокруг свистели стрелы и впивались в землю. Кричали раненые люди и ржали испуганные кони. Грохнул «единорог».

Часть всадников прорвалась в траншеи в отверстия между повозок. Они смогли прорваться с противоположной стороны, там, где не попали в сектор обстрела «единорога». Я находился как раз с другой стороны, там, где «единорог» наносил крошил врагов в кровавое месиво.

В очередной раз перезаряжая штуцер, я вдруг осознал, что пронзительные крики врагов и лошадиное ржание раздаются теперь слишком близко, прямо за моей спиной. Обернувшись, я увидел, что противники гарцуют на конях среди наших позиций и рубят казаков, пытающихся наколоть их на пики. Несколько всадников даже очутились в покрытом тиной пруде, служившим нам водохранилищем.

Один конник, юркий малый, на моих глазах извернулся и ударил саблей казака по макушке. Голова несчастного лопнула, как спелый арбуз, только изнутри не хлынул сок, а потекла кровь.

— Коли их, ребята! — закричал я, поскольку внезапно очутился ближе всех к проникшим к нам врагам.

Другие наши солдаты в это время как раз отбивались от наседавшего снаружи врага и не все могли прийти на помощь. Я побежал вперед с ружьем наперевес, благодаря себя за то, что вытребовал штык.

Тот самый шустрый малый уже сражался сразу с двумя другими казаками. Надо признать, что саблей он действовал довольно ловко и даже успел рассечь одному казаку лицо. Я приготовился ткнуть его сзади штыком, когда меня опередил Юра.

С криком «Он мой!» адъютант-экстремал оттеснил меня в сторону, подскочил к неприятелю и истошно завопил, привлекая к себе внимание и не желая нападать на него сзади. Честное слово, иногда я считал Юру немного чокнутым. Во время сражения этот человек превращался в дикого зверя.

Маневр моего недавнего приятеля сработал и ловкий наездник обернулся. Они со звоном скрестили сабли, враг сверху, с коня, а пеший Юра снизу, с земли. Я уже не мог наслаждаться зрелищем их поединка, так как на меня самого налетел всадник и чуть не снес голову ударом сабли.

Я успел вовремя отступить, а когда конь унес по инерции врага дальше, подбежал к противнику и ударил штыком в бок. Лезвие погрузилось в тело наполовину, а потом уперлось во что-то твердое, наверное, ребро. Я вытащил штык, а всадник застонал и грузно свалился из седла.

Оглядевшись, я увидел, что наш отряд успешно отбил нападение снаружи. Казаки добили тех всадников, что прорвались внутрь наших позиций. Юра как раз ранил своего противника быстрым ударом по ноге, а затем по шее, сумев пробиться сквозь доспехи. После этого он сплясал победный танец, размахивая окровавленными саблями.

— Ну что сказать, молодец, — раздался звучный голос Серовского за моей спиной.

Я обернулся, считая, что это он обо мне, но есаул с удовольствием смотрел на Юру и гладил себя по кончикам усов. Потом перевел взгляд на меня, скривился дернул себя за ус и буркнул:

— Вы тоже кое-что умеете, лекарь, не только порошки толочь и клистирную трубку ставить.

Вот и вся похвала. Ладно, мне не привыкать, хорошо, хоть освободили да ружье в руки дали. Я по привычке начал перезаряжать штуцер, поглядывая через окопы и завалы на толпы врагов, отхлынувшие назад за пределы попадания снарядов «единорога».

Все пространство вокруг наших оборонительных линий усеяли трупы врагов и лошадей. От жары они быстро вздувались, источая тошнотворный смрад.

Я поглядел на солнце и обнаружил, что уже почти полдень. Жара, как обычно, стояла невыносимая, в небе ни облачка. Я облизнул сухие губы и пошел спросить воды у урядника, заведующего хозяйством.

Когда я его нашел, то спросил заодно и обед. Он вручил мне сухари и остатки овощной похлебки. Затем кивнул на пруд:

— Вода вон там. Другой нет.

Я быстро проглотил то, что дали и подошел к пруду. В обычное время я бы даже и не подумал пить отсюда, но сейчас выбора не осталось.

Другие солдаты то и дело подходили к воде и хлебали ее пригоршнями. Да, если нас не прикончат враги, то дизентерия точно доконает.

Я наклонился и посмотрел на воду, темную от ила и взбаламученной грязи. Насколько я помню, во время прорыва в наши позиции сюда свалились несколько солдат и противников. Это воспоминание не прибавило мне бодрости.

Я снял с головы тряпку и накрыл ею кружку, затем зачерпнул воды через импровизированный фильтр. Я знал, что против микробов эта предосторожность не спасет, но хоть давала иллюзию очистки воды.

Набрав воду, я заглянул в кружку, снова облизнул пересохшие губы и наплевав на меры безопасности и гигиену, выпил всю воду залпом. Затем зачерпнул еще и снова выпил. Ладно, авось пронесет, что еще делать в эпоху, когда не придумали активированный уголь и хлорку?

— Эй, лекарь, ты долго еще будешь брюхо набивать? — крикнул кто-то издали. — Нужна помощь раненым.

Эх, нет мне покоя. Я встал и пошел перевязывать раненых. Надо признать, что в этот раз появилось гораздо больше раненых, чем за все предыдущие атаки. В основном все пострадали из-за стрел, но были и пулевые ранения. Убитыми мы потеряли пять человек, Серовский выделил десяток человек на рытье могил.

У меня все послеобеденное время ушло на обработку ран и перевязки. Мне помогал молодой казак Аким Чернов, статный, чернобровый и черноусый, под стать своей фамилии.

Я вымотался до предела и не сразу заметил, что в нашем укрепленном лагере наступила тишина. Когда я обратил на это внимание, то увидел, что все смотрят на троих всадников, скачущих к нам от неприятельского стана. Тот, что посередине, размахивал белой тряпкой.

— Никак, переговорщиков выслали? — спросил Аким, держа в руках чан с водою для обработки ран.

— Чего это они? — спросил я, закончил перевязывать последнего раненого и пошел узнать, в чем дело.

Четверо командиров, согласившись на переговоры, вышли в зазоры между повозками и переломанными ящиками, и встали в десяти шагах перед нашей оборонительной линией. Возле есаула находились двое урядников и Юра. Они так напряженно всматривались в приближающихся парламентеров, что не заметили моего появления.

Вскоре всадники подскакали ближе. Посередине сидел смуглый бородатый воин в позолоченной кольчуге, порванной, впрочем, в нескольких местах на груди и боку. Взгляд его глубоких пронзительных глаз, казалось, проникал глубоко в мозг. Шею его прикрывал пышный воздушно-светлый платок, переходивший на голову и служивший головным убором. Двое других по обе стороны были без кольчуг, поверх темно-коричневых халатов напялили погнутые панцири. От копыт поднялись клубы пыли.

— А как мы будем с ними разговаривать? — спросил один из урядников. — Кто-нибудь знает их язык? Или мы будем общаться жестами?

Но проблема быстро решилась с самого начала, потому что воин слева заговорил на ломаном русском:

— Эй, привьет, северный гостья. Ты чего хочьешь?

— Однако, язык все равно остался трудной задачей, — вполголоса заметил Юра.

Есаул же громко ответил:

— Это ты чего от нас хочешь? И кто вы такие, вообще?

Пришельцы тихо посовещались между собой и толмач крикнул:

— Мы тье, кто давно владеет этой землей. Мы родился здьесь и умирает здесь. А ты зачем сюда пришла?

— Ишь ты, так ничего толком и не ответил, — сказал Серовский и покачал головой. — Чего они тянут, время выжидают?

— Это, наверное, переодетые кокандцы, — заговорщицки шепнул урядник. — Видите, как они стараются избежать раскрытия своей тайны?

Я к тому времени уже разглядел знаки полумесяца и звездочки на пряжке ремня одного из посланцев. Точно такую же я видел в Туркестане, когда на меня напали Иваныч и трое местных жителей. Как раз на одном из тех аборигенов я и видел уже ремень с таким же знаком.

— Нет, это не кокандцы, — громко заметил я и все обернулись на мой голос. — Это ташкентцы.

— Ты что здесь делаешь? — зашипел урядник помоложе и даже потянулся за саблей.

— Ваш хан — это Юнус-Ходжа? — не обращая на него внимания, спросил я у представителей врага. — Лучше скажите сразу, мы ведь все равно узнаем.

Мои слова заставили переговорщиков тревожно совещаться минут пять. Урядники злобно поглядывали на меня, но есаул молчал и ждал. Юра поглаживал рукояти сабель и тоже помалкивал. Я ждал исхода импровизированного совещания вражеских парламентеров. Интересно, кто они по званию? Перед нами, скорее всего, были высокопоставленные командиры из армии хана. Сам полководец, наверное, прохлаждался сейчас в шатре в версте отсюда и ждал, какие вести ему принесут верные слуги.

— Да, твоя права, мы подданные великого хана Юнус-ходжи, — крикнул, наконец, толмач. — Откуда твоя узнала про это?

— Вот и верь после этого словам хана, — сплюнув, сказал Серовский. — Мы же с ним заключили союз нерушимый на веки вечные. Я сам видел, как он с князем Александром Васильевичем обнимался и клялся в дружбе.

— Откуда я узнал, не важно, — ответил я толмачу, подойдя ближе. Все-таки, и здесь я пригодился, не оплошал. — А вот почему хан нарушил перемирие и напал на солдатов императора Павла Первого, это нам непонятно!

— Ты куда поперед атамана лезешь, соглядатай? — свирепо спросил урядник и пожаловался начальству: — Ваше высокоблагородие, смотрите, он уже с басурманами заместо вас болтает. Вы ведь говорили, что ему доверия нет, зря только подобрали гадюку в пустыни.

Но Серовский молчал, потому что его тоже интересовал ответ подданных хана. Солнце жарило по полной, все мы стояли на палящем зное, обливаясь потом. Даже у наших противников, хоть они и были уроженцами здешних мест, тоже вспотели носы и лбы.

— Твоя сама нарушили условия доброго договора между нами. Зачем твоя пошла вся армия на Ташкент? — спросил толмач, посовещавшись с главным парламентером, сидевшим посередине.

А вот это уже что-то новенькое. Юра и есаул не сообщали мне новостей, но я и так догадывался, что Суворов не станет сидеть на месте, а скорее пойдет на юг, к горным перевалам Памира, чтобы перевалить через них в Индию. Завидев, что он выступил из Чимкента на Ташкент, местные властители, само собой, запаниковали и решили, что русские готовы их захватить. Видимо, они хотели разбить наш отряд, выживших взять в плен и хорошенько допросить о планах главнокомандующего.

Я задавался вопросом, что неужели Суворов выступил всей армией на юг, не оставив в Чимкенте даже малюсенького гарнизона? С другой стороны, если он будет оставлять по гарнизону в каждом поселении по дороге в Индию, то когда подойдет к Дели, то у него вообще никого не останется, кроме камердинера Прошки.

— Мы не идем на Ташкент, чтобы захватить его! — громко ответил Серовский. — Мы идем на юг, чтобы…

Он замялся. Раскрывать основную цель похода, конечно же, было нельзя. А как еще объяснить стремительное наше продвижение на юг?

— Мы идем, чтобы заключить союз с эмиром Хайдаром, сиятельным владетелем Бухарского эмирата, — ответил я за есаула. Урядники снова грозно зарычали на меня, но Серовский кивнул и я продолжил выдумывать на ходу. — Он попросил нас помочь в его борьбе с ханом Коканда.

Судя по всему, ташкентцы не ожидали услышать такого ответа. В конце концов, они сами находились в состоянии войны с Кокандом, который как раз перед приходом Багратиона отобрал у них Чимкент. На сей раз совещание затянулось надолго, минимум минут на сорок. Один из спутников военачальника с пронзительным взглядом ускакал спросить совета в ставку, а мы так и продолжали изнывать на солнцепеке.

По приказу есаула молодой казак принес нам воду. Мне досталось самому последнему. Вода в ковшике была затхлой и пахла тиной, по поверхности плавали черные точки насекомых, но это меня не остановило. Когда умираешь от жажды, можно выпить воду с цианистым калием.

Когда я выпил всю воду, ко мне подошел Юра.

— Надеюсь, сударь, вы не забыли, что у нас должен был состояться поединок. Не думайте, что нападение туземцев спасло вас от него, хорошо?

— Мне кажется, что это тебе повезло, мой друг, — ответил я. — А насчет поединка не беспокойся, я в любое время к твоим услугам.

Не прошло и часа, как вернулся посланец. Он сказал что-то своему предводителю и тот кивнул. Толмач прокричал:

— Наша готова уладить дело миром. Но только есть условия.

— Это какие такие условия? — спросил Серовский, погладив усы.

Толмач нервно оглянулся на своего начальника и ответил:

— Твоя воина должна сдаться и вся принять ислам. Тогда мы вас отпускает.

Серовский усмехнулся, а урядники возмущенно заверещали. Уваров наполовину вытащил саблю из ножен, а затем сунул обратно.

— Ды за кого они нас принимают, ваше высокоблагородие? — закричал урядник помоложе. — Ишь, басурмане, чего захотели, родную веру предай да новую возьми!

— Тянут время, ваше высокоблагородие, — заметил другой. — Чего ждут, непонятно.

— Я думаю, скоро у них будут подкрепления, — добавил Юра. — Прибудет артиллерия и еще пехота. Тогда они нас задавят.

Он понизил голос и сказал тихо, но я слышал:

— У нас уже боеприпасы на исходе, много раненых. Не отобьемся.

Они шептались еще пару минут, а потом толмач спросил:

— Какая твоя будет ответа?

Серовский выступил вперед и выпрямился во весь свой богатырский рост.

— Мой ответ будет: нет, не бывать этому.

Переговорщики усмехнулись и кивнули.

— Ладно, тогда твоя скоро умрет, — пообещал переводчик и все трое поскакали назад.

Мы тоже развернулись к своему лагерю, причем урядники пошли вперед, а Юра поглядел на меня и сказал:

— Наш иноземный лазутчик собрал много полезных сведений для своих хозяев. Вот ведь талант у человека, в любую дырку пролезет. Что с ним делать, ваше высокоблагородие?

Серовский пожал плечами и тяжело вздохнул.

— Оставь его в покое. Он пока что нам только помогал и ничем себя не запятнал. Я уж начинаю сомневаться в его виновности.

И направился к лагерю. Юра снова пристально поглядел на меня, увидел выражение оскорбленной невинности на моей благородной физиономии, хмыкнул и пошел за есаулом. Надо заметить, что даже здесь, после ожесточенных боев с превосходящим силами противником, он выглядел настоящим щеголем и даже умудрился завить букли на парике. Я тоже вздохнул и отправился в лагерь самым последним.

Через полчаса после окончания переговоров вражеское войско снова пришло в движение. Наши казаки уже давно лежали в окопах и за укрытиями в полной боевой готовности, поэтому им не было нужды строиться.

Враги снова начали приближаться разом со всех сторон. Я провел языком по пересохшим губам и опять ощутил невыносимую жажду. Но времени бежать к пруду уже не было.

Я поднял штуцер и начал целиться в приближающихся всадников и пехотинцев, выискивая цель посерьезней. За спиной гулко выстрелил «единорог», в ответ бахнули пушки врага. Фигуры врагов дрожали в горячем воздухе, поднимающемся от земли.

— Подвинься, — хрипло сказал кто-то рядом.

Я обернулся и увидел раненого казака с забинтованной головой, которому я недавно делал перевязку. Рядом с ним находился Аким Чернов. Обе держали в руках ружья.

— Ты чего здесь потерял? — спросил я у раненого. — Иди, отдыхай.

Перебинтованный казак покачал головой и хмуро ответил:

— Как я могу лежать? Слышал, басурмане нас истинной веры лишить хотят, так вот шиш им.

Что же весьма похвальная самоотверженность. Вот только, насколько я помнил, он был контужен осколком снаряда в голову. Сможет ли он пригодиться в бою, кто его знает? Впрочем, это его дело, мне оставалось только поднять шляпу перед его героизмом.

Поэтому я подвинулся, а мои новые соседи залегли в траншее рядом со мной. Я оглянулся и увидел, что почти все раненые, кроме лежавших без сознания, тоже встали в строй. Вернее, залегли в окопы, сжимая ружья.

Впереди, со стороны, откуда надвигался враг, раздался зловещий свист и крики ярости. Я посмотрел вперед и увидел, что противник уже находится в зоне обстрела. Я быстро прицелился, выбрал себе целью одного из наиболее наряженных всадников, в белом бурнусе и с золочеными одеждами, и дернул за спусковой крючок. Ничего не произошло и я дернул снова. Опять ноль эффекта.

Я поднял ружье и оглядел. Кажется, полка забилась порохом. Я хотел быстро почистить ружье, но сзади раздался взрыв. Меня швырнуло вперед, я ударился о повозку и едва не ослеп от боли.

Глава 6. Невыносимая стойкость

В голове гудел неумолчный пронзительный колокол. Я кое-как встал и обнаружил, что до сих пор сжимаю штуцер в руке мертвой хваткой.

Сначала я думал, что случайное ядро попало в ящик с боеприпасами и они взорвались. Оглядевшись, я увидел, что вокруг не царят разгром и уныние, а идет вполне себе ожесточенное сражение, совсем как недавно. Казаки палили по прискакавшим всадникам, а те пытались растащить наши укрытия.

Тряхнув головой и ощущая, что звон в ушах постепенно проходит, я заметил, что наш героический «единорог» лежит на земле в туче пыли и наполовину засыпанный комьями глины. Колеса орудия разлетелись в щепы. Рядом валялись канониры, один мертвый, а двое оглушенные, они стояли на четвереньках и тоже пытались прийти в себя.

Видимо, враги попали-таки в нашу единственную артиллерийскую установку и умудрились вывести ее из строя. Да, похоже, что я зря боролся с голодной смертью в пустыне. Стоило ли так отчаянно сражаться за жизнь, если я все равно найду погибель в дикой степи, под палящим солнцем, возле грязной лужи?

Однако же, поглядев, как отважно сражаются казаки, а среди них и раненые, я снова тряхнул головой, окончательно изгоняя звон и малодушие из головы. На моих глазах тот самый раненый вояка, которому я делал перевязку, проткнул пикой вражеского всадника через покосившуюся повозку.

Я тоже подбежал к нашим баррикадам и приготовился колоть врагов штыком. Через повозку буквально перелетел всадник на вороном коне, размахивая саблей и стараясь удержать равновесие в седле.

Я навел на него ружье и непроизвольно нажал спусковой крючок, не особо надеясь на успех, так как помнил о предыдущих осечках. Ружье выстрелило и самоотверженный всадник вылетел из седла, пуля пробила ему грудь.

— Ого, вы чего это, шутить изволите? — спросил я у штуцера.

Он ничего не ответил, потому что рвался в бой и жаждал отведать чужой крови. Я снова потряс головой и полез прикрывать наши укрепления, справедливо полагая, что меня тоже чуть контузило от взрыва «единорога».

Схватка, между тем, разгорелась нешуточная. Поняв, что мы остались без артиллерийской поддержки, неприятель усилил натиск. Пехотинцы врага с налитыми кровью глазами лезли на наши позиции и вскоре от нашей обороны остались только окопы. Все остальное враги разметали по земле.

Впрочем, этот успех дорого обошелся противнику, так как взамен враги потеряли много своих солдат. Трупы поверженных бойцов лежали горами, я нисколько не преувеличиваю.

Впервые в жизни я увидел, что, оказывается, из вражеских тел можно тоже строить оборонительные укрепления. Кровь, льющаяся из ран, вскоре превратила землю в красное месиво и мешала всем: и нам, и врагу.

От усталости у меня тряслись руки. Враги отступали от наших траншей, собирались с новыми силами и атаковали вновь. Я в который раз решил, что наступил наш последний час, когда услышал сзади звучную команду:

— Заряжай по самые помидоры!

Сначала я подумал, что мне послышалось и продолжал лихорадочно заряжать свое оружие. От спешки я просыпал порох и уронил патрон. Затем, когда штуцер был готов к стрельбе, я навел его на ближайшего вражеского пехотинца и нажал на спуск. И снова осечка, сколько же можно.

Я бешено потряс ни в чем неповинный штуцер и тут сзади по команде «Пли!» выстрелил «единорог». От неожиданности я еле устоял на ногах. Оглянулся и увидел нечто удивительное.

Находясь под дождем стрел, трое казаков сумели вытащить орудие из земляного плена и вручную установили его на пригорок. Снизу устроили импровизированный лафет из ящиков. Казалось, что «Единорог» на этой подставке развалится после первого же выстрела, но он держался, причем очень достойно.

Раскаленное ядро угодило прямо в центр вражеского войска, перебив целую кучу народа и коней. Казаки тут же бросились перезаряжать орудие, а напор неприятеля сразу ослаб. Почти в тот же миг у врага взорвалась еще одна пушка.

Противники растерялись еще больше, а мы стреляли из ружей с удвоенной силой. Даже мой капризный штуцер поддался общему настроению и палил по врагам без остановки. Я лично выбил из седла троих всадников, как мне показалось, с командирскими знаками отличия. По крайней мере, все они были одеты в черные шелковые халаты с золочеными кирасами, бесподобно сверкающими на солнце.

Наши новые пушкари подтащили «единорог» к краю траншеи и пальнули по врагам картечью. Этот выстрел тоже вышел неплохим и скосил разом человек десять пехоты. После этого враги отступили, сначала пехота, потом и конница. Пушки тоже утащили подальше, их у врага осталось только две.

— Фух, выстояли, — сказал Аким, вытерев пот со лба. Все лицо его было покрыто пылью и пороховой гарью. — Я уж думал все, сейчас здесь поляжем.

Я хотел ответить, что и сам думал точно также, но меня прервали.

— Ребята, подсоби, — сдавленно крикнул кто-то сбоку.

Оглянувшись, я увидел, что новоявленные пушкари пытаются сдвинуть «единорог» с места и унести вглубь наших позиций.

— Зело намаялись таскать эту махину, однако, — пояснил мне один из них, когда я подошел помогать. — Во время боя легче была, клянусь всеми святыми!

Мы утащили горячий ствол к пруду. Из артиллерийской прислуги остались трое человек, они тут же принялись чистить «единорог» и подгоняли к нему еще другие ящики, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие лафета. Подставка с другими ящиками, которую казаки соорудили наспех во время боя, к тому времени уже благополучно развалилась.

Не успел я перевести дух, как меня снова позвали. На этот раз солдатам понадобился врач. Раненых было много и я надолго забыл об отдыхе.

Когда я смог хоть ненадолго разогнуть спину и помыть окровавленные руки, то с удивлением обнаружил, что уже наступил вечер. За хлопотами по перевязкам и исцелению от ран время пролетело незаметно. Противники, видимо, тоже латали своих бойцов и зализывали раны, поскольку в этот день схваток больше не было.

Семерых человек спасти не удалось, они скончались у меня на руках. Хорунжий с интересной фамилией Лесовик, тот самый, что тоже обладал познаниями в медицине, тоже погиб, но еще в сражении, его убило вражеским снарядом. Теперь на весь отряд остался только один врач, это я, да и тот самозванец.

Жаль не догадался, мне хотя бы надо было взять у Кеши справочники по медицине, когда я заглянул к нему в гости на пять минут.

Погибших похоронили за нашими позициями, потому что места в траншеях не хватало. Враги тоже угрюмо ходили по месту битвы и собирали тела павших.

Среди раненых, кстати, оказался и мой бывший друг, а ныне самый ярый ненавистник Юра Уваров. Он лежал без сознания, а на его теле я обнаружил пять сабельных ран. Видимо, по своей привычке он влетел в самую гущу сражения и наверняка положил кучу вражеских солдат. Бедняга так ослаб от потери крови, что я всерьез опасался, сможет ли он перенести ранения. Впрочем, как раз, когда я глядел на него, Юра пошевелился, очнулся, открыл глаза, узнал меня и неистово шепнул:

— Мы с тобой еще не закончили. Вот дай только выкарабкаюсь и тогда скрестим клинки.

— Хорошо, хорошо, в любое время, — я не стал спорить с больным, поскольку это было бесполезно и перешел к следующему раненому бойцу, стонущему от боли.

Когда я закончил, пылающее солнце уже нырнуло за горизонт. Еле держась на полусогнутых ногах от усталости, я отправился набить чем-нибудь пустое брюхо, а потом завалиться спать. Проходя через лагерь, я увидел, как усталый Серовский разговаривает с моим знакомцем Акимом Черновым и другим молодым казаком. Тогда я не придал этому значения, а, впрочем, даже если и задумался бы, разве это что-нибудь изменило?

Перекусив малоаппетитной бурдой из сухарей, вяленого мяса и песка, я выбрал подходящее местечко в траншее и приступил к чистке ружья. За время похода я уже несколько раз чистил свой штуцер и теперь, превозмогая усталость, просто механически повторил движения.

Обойтись без генеральной уборки было никак нельзя, потому что бои могли начаться на рассвете, даже среди ночи. К концу процедуры я обнаружил себя храпящим, с головой, опущенной на грудь. Я собрал ружье, приготовил патроны и тут же улегся спать.

Ночью я несколько раз просыпался от холода, но даже не мог пошевелиться, чтобы найти покрывало, а просто свернулся калачиком и прижался к стене траншеи. Утром меня разбудил урядник.

— Вставай, азияты чего-то нам уготовили, — сказал он и двинулся дальше по окопам, тормоша остальных спящих воинов.

Я продрал глаза, потянулся, разминая мышцы и хрустя окоченевшим телом. Поглядел на позиции противника, где уже виднелось некое активное движение. Действительно, солнце еще не успело подняться, а они уже готовили нам непонятные сюрпризы.

Неподалеку от меня на краю окопа лежал пожилой казак, курил трубку и тоже глядел, что за мутную воду баламутят враги.

— Ты смотри-ка, — удивился он. — Ишь, чего нехристи хитромудрые придумали.

Я поднял штуцер, отряхивая его от пыли и присмотрелся к мельтешащим врагам. Сначала ничего не разобрал, а затем увидел посреди их строя странные прямоугольники, потихоньку движущиеся вместе с ними в нашу сторону.

— Это что еще за чертовщина? — спросил я, вглядываясь в невиданные фигуры.

— А это, кажись, они прикрытие придумали от нашего огня, — сказал казак и вдруг дернулся, схватив себя за лицо. — Вот бесовы пакости, ус себе подпалил. Жди теперь неприятностей.

— Это почему же? — рассеянно спросил я, все также всматриваясь в подвижный строй противника.

Казак продолжал чертыхаться вполголоса.

— А потому как не к добру это, ох какому аграмадному не добру.

Поскольку я молчал, упорно не желая поддаваться его суеверной панике, он добавил:

— Кохда я в прошлый раз ус подпалил, моего брата на охоте медведь задрал. А в позапрошлый раз наша деревня вся сгорела.

— Надо было не ругаться, а перекреститься, — заметил я. — Откуда они взяли эти прямоугольники?

— Азияты-то? — переспросил казак. — Так это ж телеги перевернутые, по ихнему арба называется, а вовсе не прямой уголь, как ты говоришь.

Я пригляделся и разглядел, что враги и в самом деле тащат на нас перевернутые боком телеги. На некоторых еще остались колеса. Неужели они и вправду думают, что это спасет их от пушечного ядра?

— Действительно, это телеги, — подтвердил я. — Это же сколько надо…

Дальше говорить стало невозможно, потому что сначала гулко выстрелил наш «единорог», ему ответили вражеские пушки и с обеих сторон затрещала ружейная пальба. Кроме того, к нам полетели стрелы.

Я прицелился и тоже выстрелил из штуцера. На мгновение мне показалось, что я выбил из седла давешнего военачальника с пронзительным взором, но проверить это было невозможно, так как упавший тут же скрылся под копытами коней и его поглотили клубы пыли.

Щиты из повозок и впрямь прикрывали пехоту врага от наших пуль. Ружья той эпохи были гладкоствольные, стреляли недалеко и слабо, солдаты их долго перезаряжали. Бездымный порох еще не изобрели, оружие нужно было постоянно чистить от нагара. Так что придумали они вполне надежное укрытие.

Впрочем, от «единорога» эти щиты не спасали. Одно удачное ядро попало в такое прикрытие, разнесло его в щепки и перебило кучу народа, спрятавшихся за ним. Но ташкентцы, надо отдать им должное, не дрогнули. Наоборот, ускорили шаг и бросились на нас в атаку.

Мы снова вступили с ними в схватку. Те из раненых, кто стоял на ногах и мог держать оружие, тоже помогали коллегам в бою. Я успел выстрелить только пару раз, когда враги полезли на укрепления.

В который раз их напор получился чертовски сильным. Я бил штыком лезущих на нас людей, колол ржущих лошадей, добивал стонущих под ногами раненых. Очень быстро утренняя прохлада сменилась дневной жарой, снова повсюду клубилась пыль и оседала на лицах сражающихся.

Меня тоже не миновали ранения. Я получил саблей по голове, к счастью, плашмя, затем стрела попала мне в предплечье. Здесь тоже повезло, стрела задела по касательной, я отделался глубокой царапиной.

В какой-то миг я устало огляделся и увидел, что пожилой казак лежит неподалеку на дне траншеи и глядит неподвижными глазами в небо. Тело его враги посекли саблями, на окровавленном, искаженном мукой лице трепетали от ветра подпаленные усы.

Если бы не «единорог», мы бы давно уже пали под натиском врага. Меткими выстрелами он сеял урон и панику в рядах противника и это давало нам передышку. Нас спасало еще и то, что атаковали враги хоть и колоннами, но не единым строем, а вразброс, без дисциплины. Мы же отбивались плечом к плечу, прикрывая друг друга.

Через какое-то время напор ослаб и враги снова отступили. Все пространство перед нашей оборонительной линией было усеяно трупами врага и павших коней. Наши окопы тоже завалили убитые и тяжелораненые бойцы.

В голове шумело после недавнего удара саблей. Я уселся на землю и взялся за виски, стараясь утихомирить тупую боль. Когда чуть полегчало, кто-то тронул меня сзади за плечо. Я обернулся и увидел Серовского.

— Э, соглядатай, так тебе и самому доктор нужен, — протянул он, отметив мой изможденный вид.

— Да и тебе, есаул, лекарь не помешает, — ответил я, заметив его разодранную вдребезги одежду, окровавленное лицо и обагренные кровью руки.

Он кивнул и добавил:

— Я думал тебя позвать, чтобы ты раненых осмотрел и перевязал, но, вижу, без толку это. Пропадем мы, соглядатай, так и доложи своим хозяевам. Вчера вечером отправил я двух казаков с посланием к Суворову, но что-то ответа нет. Половина бойцов из строя выбыли, скоро снаряды кончатся, «единорог» замолчит, а тогда нам…

Со стороны врагов послышались ликующие крики. Мы подняли головы. От вражеского войска отделились несколько десятков всадников, поскакали к нам, размахивая копьями.

— Не может быть, — с горечью сказал Серовский. — Только не это.

Всадники подскакали ближе и я разглядел, что на остриях пик насажены две человеческие головы. Хотя от боли они изменились почти до неузнаваемости, я все-таки распознал в них Акима и другого казака, с которыми видел вчера Серовского. Вот, значит, как провалилась миссия по доставке послания основной армии.

— Мне очень жаль, — искренне сказал я, но Серовский меня уже не слышал.

Есаул встал и приказал:

— Стреляйте по ним.

Зазвучали нестройные выстрелы, но всадники гарцевали вне зоны обстрела. Я поднял штуцер и сразу же опустил. Во-первых, я еще не успел его перезарядить, а во-вторых, дистанция до злорадствующих целей и вправду была слишком большая.

Серовский ушел по окопам дальше, а навстречу к нему уже бежали урядники. Я принялся перезаряжать штуцер, надеясь, что враги в чрезмерном бахвальстве подъедут ближе.

Этого не случилось, нагарцевавшись вдосталь перед нами, всадники вскоре умчались обратно к себе. Видимо, они заметили движение в нашем стане.

Серовский и впрямь приказал вылезать из окопов и строиться в боевые порядки. Я слышал, как он кричал в духе настоящего суворовского питомца:

— Ребята, экономьте патроны и бейте врага штыком! Лучше рискнуть и пойти на прорыв, чем погибать, как шакалы в норах!

Казаки одобрительно ворчали в ответ и строились в каре. После нескольких дней обороны пали почти все кони, пробиваться приходилось в пешем порядке. Раненых мы поставили в центр, окружив несколькими рядами. Я видел, как вместе с другими в наши ряды проковылял Юра, с обнаженными саблями в руках.

Когда все построились, есаул скомандовал:

— Вперед, ребята, — и мы двинулись на врага.

Я находился на правом фланге нашего построения и вместе со всеми остальными казаками полностью разделял намерение Серовского погибнуть в строю. Мы шли молча, полные угрюмой решимости.

«Единорог» мы заклепали, забив запальные отверстия и оставили верное орудие в окопах вместе с обозами и остальным неподъемным хламом. Вещевые мешки набили сухарями, а фляги заполнили мутной грязной водой.

Враги, полагаю, смотрели на наш маневр с удивлением. Они не двигались, может быть, полагали, что мы идем сдаваться в плен. Даже после того, как мы положили несколько сотен, а то и тысяч их солдат, они намного превышали нас числом.

Когда до их позиций осталось совсем немного, на нас посыпались стрелы и снова набросились со всех четырех сторон. Мы пальнули по врагам всего один раз, а потом отбивались штыками.

Когда мы отразили первый натиск, а враги отошли, чтобы перестроиться, наш маленький отряд, сохраняя строй, по приказу есаула потихоньку двинулся дальше на север. Враги следовали за нами, а потом снова напали.

Так и шло это дело в пустынной степи. Мы отбивали наскоки врага и с каждым разом наши силы таяли, подобно кусочкам льда, растворимых в коктейлях «Кровавая Мэри». Отставшим раненым враги на наших глазах отрезали головы, цепляли на копья и таскали их вокруг нас, причем зрелище это не придавало нам бодрости духа.

Я так устал за эти дни, что уже и не надеялся на спасение, как и все бойцы вокруг меня. Я просто бился изо всех сил, хотя их у меня осталась совсем немного.

Наконец, когда нас осталось совсем немного, около двадцати человек, случилось то, чего мы опасались больше всего.

Глава 7. Террорист, предатель и вообще распоследняя сволочь

На горизонте заклубилась темная полоса, а наши враги радостно закричали. Прибыли те самые подкрепления, которых они ждали. Впрочем, нас осталось так мало, что противник мог покончить с нами одним мощным наскоком. Но сейчас враги медлили, играя с нами, как сытый енот с куском пиццы.

— Ты смотри, — сказал Серовский, вглядываясь вдаль, а сквозь разорванную форму я видел у него раны на животе и груди. — А это точно их подкрепления?

Я оказался не самый глазастый из всех оставшихся бойцов, потому что сколько я не смотрел на постепенно увеличивающуюся лавину конников, то не мог разглядеть ничего, кроме неясных черных точек и клуб пыли. Зато другой казак, приложив ладонь ко лбу и вглядевшись пристально в надвигающуюся лавину, недоверчиво сказал:

— Кажись, там драгунские мундиры…

Я тоже вгляделся вдаль и теперь и сам мог поклясться, что вижу на всадниках форму нашей легкой кавалерии. Я почувствовал, как во мне затрепетала надежда на благополучный исход дела, робкая еще такая, сама не верящая в свое существование. Хотя, после всех потерь последних дней, я уже опасался рассчитывать на что-то лучшее.

— Как бы то ни было, они скачут с севера, — заметил я. — А это уже о чем-то говорит.

— Верно, — просветлел лицом Серовский и я увидел, что он легонько улыбается, впервые за последние дни. — Я тоже вижу, ребята, это драгуны. А вон и наш брат, казак.

Теперь уже и враги разобрались, что подкрепление пришло вовсе не к ним. Забеспокоились, зашевелились, начали быстро разворачиваться в сторону надвигающейся лавины всадников, но было уже поздно. Я видел, как колонна всадников, а это действительно оказались драгуны, сходу набросилась на перестраивающихся противников, предварительно осыпав их градом пуль из ружей и пистолетов.

Затем в дело вступили казаки. Эти действовали на другом фланге и тоже вскоре пошли в ближний бой на вражью конницу, поначалу тоже обстреляв ее на марше.

На обоих флангах вражеского войска произошла грандиозная свалка, но было понятно, что вскоре ошеломленный враг отступит. Тем более, что на севере продолжали вздыматься столбы пыли, красноречиво свидетельствующие о подходе основных наших сил.

— Ну, а мы чего стоим, ребята? — закричал Серовский. — Ну-ка, покажем супостату, что мы еще живы!

И он побежал на ближайший отряд врага, не заботясь о том, следует ли кто за ним. Впрочем, беспокоиться действительно было не о чем, поскольку за есаулом побежали все, даже раненые. Я, конечно же, не отстал от общего порыва.

Наша крохотная песчинка на весах сражения решила, наконец, исход дела. Враги дрогнули и начали отступление, под конец превратившееся в бегство под натиском нашей кавалерии.

Мы вздохнули с облегчением, глядя, как отходит враг, терзавший нас на протяжении нескольких дней. Я огляделся на измученных и окровавленных бойцов, нисколько не похожих на тех блестящих молодцев, что встретили меня в пустыне и подивился, что мы выжили.

От казачьего полка, преследовавшего неприятеля, отделились около полусотни всадников и подсказали к нам.

— Неужто это ты Степа?! — крикнул один, тоже есаул. — А мы гадали, куда твоя сотня сгинула?

Он поглядел за нашими спинами на оборонительные линии и укрепления, заваленные трупами, удивленно покачал головой и спросил:

— Это что же, вы с этой ордой все это время боролись? Это все, кто остался в строю?

— Ты Федя, сначала накорми и напои нас, а потом и расспрашивал, — ответил устало Серовский, опираясь на ружье, как на шест. — Не видишь что ли, ребята еле стоят.

Нас посадили на запасных коней и повезли из пекла сражения на север, к подходящим подкреплениям, растянувшимся по всей степи. Я привалился к шее коня и дремал на ходу, просыпаясь изредка от сильных толчков.

Проснулся я уже в армии, посреди целого моря скрипящих и тарахтящих повозок. Меня стащили с коня и отвели к одной из телег, где лежали раненые. Я повалился на солому, прикрывающую дно телеги и немедленно уснул, обливаясь потом от жары.

Проснулся под вечер, вернее, меня разбудили. Грохот колес телег так и не прекратился, мы продолжали плыть на этих деревянных лодочках по желто-зеленому океану степи. Раненые куда-то исчезли, рядом со мной по обе стороны телеги сидели двое откормленных господ, судя по мундирам, офицеры.

— А, проснулся, иноземный выкормыш, предатель и изменник отечества, — удовлетворенно отметил тот, что сидел справа, с толстыми щечками, но узкими масляными глазками. — Долго изволили дрыхнуть, ваше благородие!

— У-у-у, иуда и вражий прихвостень, — протянул второй, тоже мясистый и лоснящийся на солнце, но с широко распахнутыми голубыми глазами. — Разлегся тут, как в огороде на хуторе. Не желаете ли чайку, ваше высокопревосходительство? Может, расстегайчики за счет заведения?

— Нет, мне, пожалуйста, двойной гамбургер с жареной картошкой и молочный коктейль, — ответил я, невинно хлопая глазами. — Оплату карточкой принимаете?

Толстяки изумленно переглянулись и замолчали. Потом узкоглазый сказал:

— Ага, он опять свой балаган с юродствованием показывает. Только в этот раз тебе это не поможет, голубчик. Ты нам сейчас все расскажешь, скотина эдакая, все, что знаешь и все, что не знаешь.

— В то время, как враги нашего императорского величества денно и нощно вынашивают планы по его устранению и вовлечению страны в смуту и разруху, он здесь, видите ли, сумасшедшего из себя корчит! — возмущенно заметил голубоглазый. — Но ничего, скоро ты у нас соловушкой запоешь, дроздом белохвостым.

— У дроздов нет белого хвоста, — ответил я. — Ладно, господа, что вам угодно? Вы серьезно хотите сказать, что поверили бредням некоего Уварова и считаете, что я агент иностранной державы?

— Сигнал был и мы обязаны его проверить, — серьезно ответил узкоглазый. — А вкупе с теми данными, что поступили на вас из Петербурга, становится ясно, что вы очень непростая птица.

Я вздохнул, потому что наш разговор все время сбивался на орнитологию. Эх, умел бы я превращаться в птичку, сейчас бы взял и улетел отсюда за тридевять земель.

— Послушайте, я и в самом деле с самого детства страдаю неизлечимой болезнью психического свойства, — ответил я, решив, что в этой ситуации лучше всего косить под дурачка. — У меня бывают частые провалы в памяти, я хожу во сне и зачастую не знаю, как оказался в том или ином месте.

— Я тоже иногда хожу во во сне, особенно если перед этим в трактир заглянул, — хохотнул голубоглазый, но осекся под суровым взором напарника.

— А как же вы объясните вашу встречу с иноземным агентом в Чимкенте, который затем оглушил офицера Уварова ударом неизвестного оружия и скрылся вместе с вами? — строго спросил щелкоокий. — Тоже провал в памяти?

— Ну, как же, — вздохнул я. — Вы сами верите всему тому, что рассказал сей малоприятный субъект? Мы с ним поклялись дружить чуть ли не до гробовой доски, но Уваров предпочел оклеветать меня, кажется, из зависти.

— Это из какой такой зависти? — продолжал расспрашивать узкоглазый.

Мне надоело переводить голову с одного на другого и я встал со дна телеги. Тучные следователи тут же вцепились мне в руки, не давая пошевелиться и повисли всем своим немалым весом.

— Куда собрался, ась? — наперебой закричали они, будто поймали меня на карманной краже. — Мы тебя отпускали?

— Господа, вы разговариваете с потомственным дворянином, — солгал я и даже бровью не дрогнул. — Извольте представиться и объяснить, по какому такому праву я подвергся допросу?

Любопытные грузные господа снова удивленно переглянулись, будто и в самом деле выяснили, что я прилетел с Марса. Видимо, им нечасто перечили во время выполнения служебных обязанностей.

— Ну что же, — медленно сказал узкоглазый, оценивающе разглядывая меня. — Мы и в самом деле забыли представиться. Меня зовут Антон Бобриков, коллежский регистратор Тайной экспедиции его императорского величества.

— А я Борис Добриков, также коллежский регистратор Тайной экспедиции его императорского величества, — эхом откликнулся голубоглазый малый. — Устраивает это вас, сударь? На вас поступили сигналы, его превосходительство генерал Барклай де Толли, уполномоченный инспектор, представляющий здесь особу императора, распорядился провести следствие.

Ох, какие важные личности заинтересовались моей жалкой персоной. Ну спасибо тебе, верный друг Юра. Век не забуду услугу, что ты мне оказал. Если честно, я был удивлен, что такой отважный и порывистый человек, как адъютант Багратиона по сути своей оказался обычной шкурой, сдавшей меня органам.

— Честь имею, господа, — я церемонно склонил голову и чуть ли не щелкнул каблуками и не звякнул шпорами, да только у меня не было всего этого богатства. — Весьма польщен знакомством с вами. А теперь извините, мне надо идти, у меня масса неотложных дел.

Бобриков и Добриков горячо кивнули.

— Конечно же, сударь, просим вашего великодушного прощения за все эти неудобства, что мы вам причинили, — снова наперебой заверили они. — Но ты сейчас никуда не пойдешь, а отправишься с нами к генеральному инспектору, сучья тварь! А уж он пусть сам решает, что делать с пойманным шпионом.

Они схватили меня за руки, спустили с телеги и кликнули лошадей. Тут же появились слуги с четвероногими помощниками и меня усадили на одного из них.

— Даже не вздумай уйти от нас, — предупредил Бобриков, щеки которого тряслись, от поступи лошади.

— Сразу будем стрелять на поражение, — пригрозил Добриков и похлопал себя по пистолету на поясе. — Езжай с нами и без этих твоих шуток с юродствованием, давай.

Делать было нечего и я покорно поехал под конвоем к Барклай де Толли, без всяких этих шуток и актерских выходок.

Поход продолжался и войско непреклонно двигалось дальше на юг. Наши противники, что терроризировали нас последние несколько дней и чуть не отрезали мне голову, уже давно скрылись из глаз, превратившись в неприятное воспоминание.

Под колесами повозок и копытами коней все также клубилась пыль. Дело шло к вечеру и вдали на небе плыли пухлые облака, вселяя надежду о скором изменении погоды. Я поглядел на все это и вдруг вспомнил, что за всеми треволнениями последних дней совсем забыл о том, что Ольга дала мне отставку, а в будущем я, наоборот, снова превратился в парня Ириши.

А еще мне надо решить проблему с Э-куполом, иначе мне так и не выбраться из ловушки времени. Но перед этим я обязательно встречусь с ветреной Ольгой и собственными ушами выслушаю ее признание о том, что она меня больше не любит, свирепо решил я.

Тут мне пришлось прерваться, поскольку кто-то из бодипозитивных моих гонителей ткнул меня в спину кулачком и отрывисто скомандовал:

— Давай к вон той крытой арбе.

Я поглядел влево и впрямь увидел неподалеку телегу с высоким верхом из серой ткани.

— Туда, что ли? — спросил я. — Это там сидит наш сатрап?

Мои конвоиры грозно зарычали, оскорбившись от безобидного прозвища и я в который раз прикусил свой неразумный язык. Вечно я забываю, что понятия чести в эту эпоху слишком обострены и все люди слишком щепетильны, чтобы можно было безнаказанно трясти своим помелом, не то что в двадцать первом веке.

Мы поехали к крытой повозке, скрипящей и негодующе подпрыгивающей на ухабах. Арба была похожа на фургоны, на которых в фильмах переселенцы осваивали дикий запад в Америке. Я подумал о том, что заселение запада действительно происходит прямо сейчас, а тем временем Бобриков перелез на повозку первым и, повернувшись к нам спиной, откинул полог.

При этом он чуть наклонился и нашему взору открылось малоаппетитное зрелище его обширных ягодиц. Бобриков спросил у кого-то внутри, можно ли причинить им беспокойство нашим визитом и получив утвердительный ответ, снова повернулся к нам и махнул, призывая тоже войти в повозку.

Под бдительным надзором Добрикова я перелез на телегу и очутился Внутри крытой части. Внутри передвижного кабинета дома и впрямь оказался Барклай де Толли. Я его до этого уже видел, но беседовать чести еще не удостоился.

Надо же, никогда не думал, что меня будет допрашивать и судить сам будущий военный министр Российской империи. Впрочем, вполне может статься, что в этой реальности он погибнет от ран вместо Багратиона и так никогда и не добьется высоких постов.

Будущий высокопоставленный чиновник сидел перед маленьким столиком и изучал карты, на которых был обозначен маршрут нашего передвижения из Оренбурга. Весьма интересное занятие, я бы и сам с удовольствием занялся им на досуге.

Когда мы предстали перед ним, он поднял голову и уставился в меня серьезным внимательным взглядом. Я почувствовал себя весьма неуютно. Мне показалось, что взор сурового инспектора вскрыл мне череп и исследует самые потаенные места в мозгу, о которых я и сам уже позабыл думать.

— Как же так, сударь, вы ведь слыли доверенным лицом его сиятельства Александра Васильевича, — укоризненно заметил Барклай де Толли. — И не оправдали его доверия?

Я пожал плечами и прикусил язык, с которого было готово сорваться едкое изречение, вроде: «Что же, и на старуху бывает проруха». Вместо этого я рассудительно промолвил:

— Я уже объяснил этим уважаемым господам, что с детства страдаю неизлечимой болезнью, от которой иногда теряю рассудок и не отдаю себе отчета в своих действиях. При я вовсе не представляю из себя…

— Весьма опасное заболевание, — перебил меня генеральный инспектор. — Не знаю, насколько оно опаснее, нежели деятельность соглядатая, но находиться в таком состоянии подле главнокомандующего вам категорически запрещено. Ну, а поскольку вы к тому же еще и ищейка, которая вынюхивает наши секреты и передает их врагам, то вы, оказывается, вдвойне опасны.

— Но, позвольте, — начал было я, протестуя, но было уже поздно.

У Барклая де Толли, видимо, уже сформировалось насчет меня вполне определенное мнение и ему не было необходимости выслушивать мои жалкие оправдания. Он кивнул ликующим Бобрикову и Добрикову.

— Вывести и расстрелять этого негодяя, — распорядился вредный инспектор и я онемел от изумления. — Жаль, сударь, поначалу вы показались мне достойным юношей, но действительность показала, кто вы есть на самом деле, а в условиях военного похода я не могу рисковать жизнью и здоровьем нашего военачальника.

Затем он, морща лоб, снова склонил задумчивую голову над картами и, видимо, забыл о нашем существовании.

Мои тучные конвоиры вытащили меня из повозки и спустили на грешную землю. Затем кликнули с десяток солдат из ближайшего полка мушкетеров. Потрясая бумагами, на которых были указаны их особые полномочия чиновников Тайной экспедиции, они распорядились перед офицером полка и приказали ему отвести меня подальше в поле и расстрелять.

Все это время я молчал, раздавленный явной несправедливостью. Больше того, я вовсе не верил, что все это происходит на самом деле. Неужели меня и в самом деле сейчас выведут и расстреляют, как шпиона и предателя, по законам военного времени?

Мимо маршировали колонны пехоты, скрипели проезжающие повозки, скакали кавалеристы, а я стоял и не двигался с места, глядя на спор капитана с моими следователями. Кажется, офицер не удовольствовался словами чиновников, а требовал письменных распоряжений. Я же стоял в пыли, пеший, с непокрытой головой, жалкий и беспомощный, не способный даже к побегу, как кролик перед удавом.

Мимо проехали последние обозы, среди которых, кстати, я заметил бывших коллег по учебному цеху. Они тоже поглядели на меня, тоже узнали и начали что-то кричать, махая руками. В шуме и грохоте телег их не было слышно, но я вполне справедливо полагал, что они явно не отвешивали комплименты в мой адрес.

Бобриков примчался, наконец, с листом бумаги, на котором наверняка теперь имелось письменное распоряжение насчет моей казни. Капитан прочитал бумагу, кивнул и вместе с пятеркой стрелков направился ко мне. Я сглотнул слюну и постарался не свалиться в обморок.

Глава 8. Извольте объяснить, где вы пропадали

Мда, когда я во второй раз отправился в прошлое на проклятом кешином Э-приборе, то меньше всего рассчитывал оказаться перед ружьями расстрельной команды и смотреть в беспощадные глаза солдат, которым велено убить меня, как бешеного пса. Даже теперь, находясь на волоске от смерти, я не мог поверить в происходящее. Неужели я и вправду погибну здесь, в чистом поле, за тридевять земель и два столетия от родного дома?

— Пли! — распорядился капитан и солдаты дернули спусковые крючки.

Я невольно зажмурился, но вместо выстрелов услышал только сухие щелчки. Сердце перестало биться, а потом с робкой надеждой застучало вновь. Я открыл глаза и увидел, что солдаты сконфуженно ковыряются в ружьях.

— Приношу глубочайшие извинения, сударь, — сказал покрасневший капитан. — Произошла осечка, ружья забиты порохом.

— Э, ничего страшного, — великодушно пролепетал я. — Не беспокойтесь, я подожду, не торопитесь.

— Хватит обмениваться любезностями! — загремел Добриков. — Прикончите этого гнусного изменника, капитан! У нас еще много других дел, нам надо ехать дальше.

Чтоб тебя молнии сожгли на месте, с ненавистью подумал я, потому как после гневной отповеди чиновника солдаты копошились с ружьями в два раза быстрее. Чтоб тебе сколопендры кишечник разодрали.

В конце концов, солдаты вроде бы вычистили дула своих ручных орудий и снова навели их на меня. Я подумал, что неплохо было бы покаяться и прочитать молитву, но знал, что вряд ли мне дадут отсрочку. Слишком уж торопятся господа из Тайной экспедиции покончить с этим делом. Наверное, на обед опаздывают, с негодованием решил я, поглядывая на необъятные чрева моих инквизиторов.

Капитан поднял руку, готовясь дать команду. Нет, теперь я не буду закрывать глаза, лучше уж поглядеть в лицо смерти.

Это оказалось верным решением, потому что я увидел, как от войска отделился всадник и стремглав поскакал к нам. Капитан услышал топот копыт и оглянулся.

— Ну что там? — нетерпеливо закричал Бобриков. — Зачем отвлекаетесь на всякие пустяки?

Всадник подъехал к нам и осадил ржущего коня. Я с удивлением узнал в нем Стрельцова, адъютанта Суворова. Внутри меня затрепетала робкая надежда на благополучный исход дела.

— Что за самоуправство? — громко крикнул Стрельцов. — По какому основанию вы подвергаете казни сего благочинного государева служителя?

— Юноша, не лезьте в чужое дело, — ответил Добриков. — Мы представители Тайной экспедиции в сем походе и заботимся, дабы злокозненные посланцы из других держав не нанесли нам убытку.

Тогда Стрельцов сунул им свернутую в свиток бумагу.

— Сей человек никак не может быть вредителем похода, — сказал он. — И вот вам тому твердое доказательство.

— И кем же оно подписано? — с усмешкой спросил Бобриков, разворачивая бумагу. — Князем Италийским, главнокомандующим сего похода? Известно ли вам, что мы не подчиняемся его сиятельству и вольны сами решать, кого подвергать наказанию, а кого миловать?

Сидя на коне, Стрельцов тоже улыбнулся, причем весьма торжественно и злорадно.

— Нет, сей приказ подписан его императорским величеством.

Бобриков выпрямился и впился глазами в текст. Добриков подошел к нему и тоже принялся читать, заглядывая через плечо коллеги.

— Сие есть именной указ императора! — ошеломленно сказал Бобриков и поглядел на меня. — В отношении вот этого человека, которого мы хотели расстрелять.

— Что там написано, господа? — спросил капитан, все также стоя с поднятой рукой. — Мне продолжать казнь?

— Нет, ни в коем случае! — крикнул Бобриков. — Остановите процедуру, произошла ошибка!

— Сие есть доверенная особа государя! — изумленно пробормотал Добриков, продолжая читать бумагу. — Он специально придан императором к особе главнокомандующего, дабы следить за его здоровьем и обеспечить таким образом успех всего мероприятия. А тех лиц, кто осмелится чинить ему препятствия, надлежит придать аресту и выслать в колодках для учинения следствия. Откуда же нам было знать?

Мясистые лица изменились и затряслись от страха. Солдаты опустили ружья, а капитан облегченно вздохнул. Экзекуция откладывалась на неопределенное время.

— Простите великодушно, господин хороший, — попросил Добриков, обращаясь ко мне. — Не со зла мы действовали, а лишь по долгу службы.

— Ошибочка вышла, не извольте гневаться, — лебезил его напарник. — Бдительность наша тому виной, да охота поймать всех злодеев и злоумышленников престола Российского.

Я стоял и смотрел вдаль на заходящее солнце. Никогда бы не подумал, что закат бывает таким дико красивым.

— Это все Бобриков устроил! — пожаловался следователь. — Пойдем, говорит, соглядатая иноземного поймаем! Там всего делов-то, раз, два и все состряпал.

— Ты чего это брешешь! — завопил несчастный Бобриков. — Это же ты пришел с доносом этого, как его, Уварова! Сам и предложил гниду иноземную раздавить. Медальку, говорит, получим, награду за службу верную. Может и домики дадут, говорит, с крестьянскими душами, где-нибудь в Подмосковье.

— Какой такой раздавить гниду! — заорал его товарищ в ответ. — Ты бы еще придумал чего получше. Он вас, ваше благородие, с самого начала хотел изничтожить! Сживу, говорит, со свету, вот те крест!

— Да ты вообще, что ли, умом тронулся! — продолжал кричать Бобриков. — Кто, как не ты…

— Господа, хватит! — сказал я. — Мне надо навестить командующего, лучше обеспечьте мне коня и забудем об этом недоразумении. Я не держу на вас зла, поверьте.

Все еще не веря, что дело закончилось так благополучно, чиновники Тайной экспедиции вами отыскали мне коня и даже помогли залезть в седло. Я поскакал вместе со Стрельцовым догонять уходящую Южную армию, а так называемые контрразведчики усердно махали нам вслед. Мушкетеры во главе с капитаном тоже дружно маршировали вслед за армией.

— Ну, Петр, я теперь ваш должник на всю жизнь, — с чувством сказал я Стрельцову. — Вы даже не представляете, как вовремя вы поспели. Еще чуть-чуть и они бы меня расстреляли.

— Да, я видел, что они уже приготовились это сделать, — с необычной для него серьезностью кивнул Стрельцов. — Вовремя же я приехал. Это вам Кушникова благодарить надо, он бумагу добыл. Батюшка Александр Васильевич ее загодя ему дал.

— Вот уж молодец Сергей, — улыбнулся я. — Если бы не вы, друзья, я бы сейчас лежал с простреленной грудью. А что значит загодя? Где Александр Васильевич? Куда-то уехал из армии?

Стрельцов потускнел и перестал улыбаться.

— Захворал тяжко батюшка наш, — глухо сказал он, глядя в землю. — Вот уж которые дни и ночи в опасности. Мы уж и не чаяли его поднять. Вы знаете, как мы обрадовались, когда ученые сказали, что вас видели?! Они радовались, что вас ведут на расстрел, а мы, окружение отца нашего родного, чуть ли не тронулись умом, узнав, что вы сей же час пропадете.

Мы мчались сквозь марширующие полки. Услышав плохую весть, я чертовски огорчился. Во-первых, само собой, за Суворова, которого все-таки подкосил возраст и болезни, а во-вторых, я испугался, что не смогу вылечить главнокомандующего. В прошлый раз он исцелился почти что сам, волевым усилием. Я тогда был просто так, слабенькая спичка, рассказавшая о будущем, в связи с чем разгорелся огромный пожар. А теперь Суворов разболелся снова и ему нужна уже качественная медицинская помощь, а не вмешательство шарлатана-самоучки.

Вскоре мы достигли центра армии, где Стрельцов подвел меня к знакомой крытой повозке, скрипящей на ходу. Между прочим, как я невольно отметил сейчас, по размерам транспортное средство было поменьше, чем фургон Барклая де Толли. Я забрался внутрь вслед за Стрельцовым и обнаружил там Кушникова и одного из полковых хирургов, кажется, по фамилии Родионов.

Суворов лежал на связках соломы на дне повозки с закрытыми глазами, бледный, осунувшийся, худой, как скелет. У меня мелькнула непрошенная мысль, что все уже кончено, и он погиб, но я тут же заметил слабое дыхание старика. Кушников хмуро поздоровался со мной, а мой коллега не соизволил даже кивнуть. Я подошел ближе и опустился на колени рядом с больным. Вот дьявольщина, как же теперь разобраться, что с ним случилось?

— Когда это произошло? — спросил я. — Я же видел его в Чимкенте, вполне себе здорового и бодрого.

— Он захворал почти сразу после выезда из сего города, — вполголоса объяснил Кушников, а врач промолчал. — Потерял сознание на ходу, чуть с коня не упал. Хорошо, что это неподалеку от тележки случилось, мы его сразу сюда унесли, из солдат никто ничего не заметил. А то бы армия пала духом.

— Он просто потерял сознание, ничего больше? — продолжал я расспрос.

— У него горлом кровь пошла, — добавил Стрельцов. — И биться начал в конвульсиях.

Я пощупал пульс Александра Васильевича. Пульс прощупывался, быстрый, скачущий и слабый. Кажется, все это чертовски плохие симптомы. Может, ему просто напекло голову?

— Он так и не приходил в сознание? — спросил я, глядя на морщинистое и тонкое лицо главнокомандующего.

— Полноте, Виктор, что вы такое несете, — поморщился Кушников. — Конечно, он уже очнулся. Сейчас он спит.

Суворов дернулся и раздраженно сказал, не открывая глаз:

— И вовсе я уже не сплю. Заснешь тут с вашими вечными худыми разговорами, — он выдернул запястье из моей ладони и открыл один глаз, поглядев на меня. — А вы, любезный друг, извольте объяснить, где пропадали? Какого дьявола опять в лапы Тайной экспедиции угодили?

— Вы знаете, где я мог пропасть, — твердо ответил я, глядя в этот недовольный глаз с пожелтевшим белком. — Неотложные обстоятельства вынудили меня посетить одно далекое место.

— Ну конечно же, куда нам со своими бедами и заботами до вашего уровня! — ворчливо сказал главнокомандующий и закашлялся, а с уголка рта его потекла струйка крови.

Хирург вытер ее платком и озабоченно заметил:

— У его сиятельства небывалый избыток желчи в крови. Ему надо снова пускать кровь. Видите, от избытка она так и льется из организма?

— Чушь полная, — ответил я, недовольный, что он из профессиональной ревности сначала игнорировал меня. — Это от давления в жилах и перепада температур. Вон, какая жара стоит. Надо просто прикладывать лед к его лбу и не давать вставать с постели. Через пару дней все пройдет.

— Однако ж, это вовсе неслыханно, — врач покачал головой, будто я предложил убить девственицу, смешать ее кровь с соком цикуты и напоить Суворова. — Я настаиваю на кровопускании, как самом действенном средстве против избытка желчи. Я уже трижды за сегодняшний день пускал кровь Александру Васильевичу и каждый раз наблюдал улучшение его состояния.

Это что же делал со стариком этот живодер? Суворов поэтому и не мог встать с постели по причине слабости от подобного лечения. Это же надо, выдумать такое в условиях невыносимой жары. От перепадов артериального давления кровопускание, может быть, как-то и помогало, но вот сил точно не придавало.

— Не надо больше пускать крови, — твердо ответил я, глядя на своего коллегу. Сейчас нужно напирать на него, совсем по-суворовски, не давая опомниться. — Вы думаете, где я пропадал все эти дни? Конечно же, исследовал полезные свойства местных растений и изучал старинные трактаты по лечению местных заболеваний. У его сиятельства случилась лихорадка, которую лечат соком алоэ, а голову сильно напекло. Больше кровопусканий делать не надо, на сегодня достаточно. Об таком методе лечения писали недавно академик Эннио Мориконе из Римской королевской лечебницы и знаменитый хирург Мик Джаггер из Лондона. Вы разве не читали их трудов?

Лекарь злобно поглядел на меня, но принужден был кивнуть, не желая выказывать своего невежества.

— Конечно же, я знаком с этими господами и предлагаемыми ими методами лечения. Но мы сейчас находимся в более суровых условиях, чем те, о которых они говорили и писали. Ни один из них не бывал под воздействием подобной жары.

— И все-таки, я вынужден настаивать на моем способе врачевания, — непреклонно заявил я, не желая, чтобы старика снова тыкали спицами и сливали ему кровь. — В противном случае я не могу ответить за здоровье его сиятельства.

Хирург бешено смотрел на меня некоторое время, видимо, борясь с жгучим желанием устроить кровопускание мне самому, затем сказал, еле сдерживаясь:

— В таком случае, дальнейшее лечение будет проходить без моего участия.

Я высокомерно кивнул, а он поднялся и вылез из повозки. Хорошо, что на ближайшее время мне удалось избавить Суворова от его кровожадных методов лечения. Я надеялся, что принял правильное решение и не загублю моего знаменитого пациента.

Стараясь сохранить уверенный вид и разговаривая громче, чем нужно, я отправил Кушникова за льдом и бинтами, а Стрельцову поручил собрать полынь, объяснив, как выглядит растение. Когда адъютанты ушли и мы остались одни, Суворов пошевелился, слабо вздохнул, открыл оба глаза и тихо спросил:

— Ну, как оно там, в будущем-то, Витенька?

Я посмотрел на полководца и ответил:

— Будущее уже изменилось, Александр Васильевич. Я не знаю подробностей, потому что у меня было мало времени, но оно точно стало другим. И ваш поход на Индию уже запечатлен там в истории. Его изучают в школах на уроках истории.

Лицо Суворова порозовело от удовольствия. Была у человека маленькая слабость, он желал остаться в памяти потомков. Почему бы и нет, в конце концов, это еще не самые худшие черты в характере, он ведь стремился достичь этого победами на поле брани, а не травя людей в газовых камерах.

— И как все прошло, голубчик? Удалось нам отобрать Индию у англичан? — задавая вопрос, командующий армией приподнялся на локтях и попытался сесть на полу.

— Могу сказать только, что это было грандиозное мероприятие, — осторожно ответил я, избегая ответить «не знаю», потому что Суворов тогда наверняка меня бы побранил. — Но чем закончилось, мне пока неизвестно.

— Оно и к лучшему, — махнул Александр Васильевич. — Неинтересно читать книгу, конец которой знаешь наперед. Ну-ка, подсоби мне подняться.

— Вам надо лежать, — пытался я протестовать, но Суворов начал упрямо подниматься самостоятельно и я вынужден был поддержать его.

Вот ведь упорный и вредный старик! Наверное, только благодаря своей настырности, он и жив еще до сих пор, да вдобавок и командует огромной армией.

Когда вернулись адъютанты, мы сидели на скамеечке у бортика повозки и дружески беседовали о предстоящих планах завоевания Индии.

— Исцелился, отец наш родной! — радостно закричал Кушников.

Стрельцов завопил «Ура!» и сгреб меня в медвежьи объятия:

— Я же говорил, нашего лекаря надо срочно вызволять из лап Тайной экспедиции! — он хлопнул меня по плечу и шутливо сказал: — Ты бы хоть предупредил, как от Александра Васильевича хворь отгоняешь! А то собрался на расстрел, а секрет так и не рассказал!

— Да, Виктор, вы и в самом деле колдун, как говорят о вас по армии, — с чувством заметил Кушников. — А что же мне теперь со льдом делать?

— Давайте сюда, — сказал я. — Его сиятельству все равно нужно сделать целительные процедуры, без этого никак не обойтись.

Вскоре армия остановилась на привал, а я весь вечер хлопотал вокруг Суворова. Командующие полками и офицеры зашли к полководцу поздравить с выздоровлением.

— Кстати, Матвей Иваныч, ты своих казачков укажи мне поименно, кто в деле под Чимкентом участвовал. — напомнил Суворов Платову. — Шутка ли, сотня казаков против семи тысяч вражеского войска выстояла.

— Там около четырех тысяч было на самом деле, — ответил степенно Платов. — Что, конечно же, не умаляет заслуг нашего есаула Серовского. Да и этот ваш лекарь, говорят, неплохо держался.

— Ну и Бог с ним, укажем, что все десять тысяч было, — беззаботно сказал Суворов. — Дело под стать фермопильскому, чего же тут мелочиться? Там тоже триста бойцов против ста тысяч сражались.

Вместе со всеми пришел и Барклай де Толли. Разговаривал и двигался он степенно и отточено, словно робот. Поздравив главнокомандующего с выздоровлением, он поглядел на меня и спросил:

— Что же вы, милостивый сударь, не сообщили сразу об именном указе его императорского величества? Мы бы тогда избежали многих недоразумений.

— Сей указ был известен только мне и выдан был императором как раз на случай подобных досадных происшествий, — сразу же ответил Суворов. — Его сиятельство Виктор Стоиков даже и не знал о нем. Вас же, Михаил Богданович, прошу впредь согласовывать со мной подобные мероприятия, как раз, чтобы избежать подобных казусов.

Инспектор послушно склонил голову, а Суворов обратился к генералитету:

— Ну, а теперь, господа, кто мне ответит, как мы захватим Ташкент?

Глава 9. Бешеный конь

Если и было чем удивить меня больше всего, то только таким заявлением о взятии одного из самых крупных городов Средней Азии. Едва оправившись после тяжкой болезни, Суворов тут же решил штурмовать вражескую крепость. Может быть, ему следовало, наоборот, сбавить обороты и отдохнуть хотя бы с недельку?

Другие офицеры, однако, вовсе не разделяли моей склонности к прокрастинации. Они рвались в бой вместе с главнокомандующим, подобно бойцовским псам, науськанным кидаться на противников.

— Надобно наказать басурман за вероломное нападение на моих казачков! — заявил Платов, и черты лица его исказились, выказав некоторую склонность к изменению обычно деревянного лика. — Еле отбились от нехристей, две трети отряда пало!

Другие офицеры поддержали атамана, и только Барклай де Толли осторожно заметил:

— Разве мы не заключили союз Юнус-ходжой? Да, он первым нарушил его, но пока что на всем здешнем пространстве только он остается нашим доброжелателем. Ну, и Уали хан, только он уже остался далеко на севере.

Офицеры недовольно посмотрели на инспектора, а Суворов сказал:

— Верно говорите, ваше превосходительство. Тогда давайте уж решим,сразу, будем брать Ташкент или оставим его в тылу? Можем ли мы положиться на преданность Юнус-ходжи и идти дальше на Индию? Как считаете, Михаил Богданович?

Тут уж имперский инспектор спорить не посмел, промолчал, потому что и козе ясно, что нельзя такого хищника за спиной оставлять, в самый неудобный момент обязательно в задницу вопьется острыми клыками.

— Юнус-ходжа сам нарушил заключенное с нами соглашение, — сказал Милорадович. Он, кстати, уже оправился после ранений и ходил бодрячком, наверняка потом новыми шрамами перед дамами будут щеголять. — А потому не понимаю, чего это с ним церемониться.

— Однако ж, мы ему как бы дали слово, — чуточку смущенно заметил Григорий Максимович Берг, тоже генерал-майор. Раньше я его видел меньше, он вечно носился со своим пехотным мушкетерским полком, в штабе появлялся редко.

— Нэчэго с ним шаркаться — громко ответил Багратион и поднял сжатый кулак. — Задавыт его надо!

Суворов поглядел на собравшихся, тесно сидящих по краям повозки и добавил:

— Господа хорошие, давайте на время остановимся и подумаем, где мы сейчас находимся и как нам теперь быть. У кого есть карта?

Кушников подал карту и Суворов разложил ее в центре.

— Вот, смотрите, что у нас получается. Мы находимся вот здесь, в нескольких верстах от Ташкента. Это столица Ташкентского ханства. Дальше на юге - Бухарский эмират, вроде бы пока дружественное к нам государство, но есть признаки того, что они насторожились и в любое время могут повернуть против нас сабли. На востоке у нас Коканд, молодой волк, любит грызть глотки отбившихся от стада телок. Там, еще дальше, за Бухарой, расположена Дурранийская империя. Видите, куда нас занесло, в самое кольцо врагов! Всех лупить будем или договариваться?

— Лупить будем, — твердо заявил Милорадович, а Багратион усиленно кивнул. — Давайте разделим войска и разобьем сначала Бухару, а потом Коканд. Поставим достойного правителя и пойдем дальше.

— Надо договариваться, — сказал Берг и тут уже кивнул Барклай де Толли.

Остальные офицеры промолчали, глядя на карту. Платов почесал роскошную бороду, поглядел на Денисова и тяжко вздохнул.

— Ты командующий, батюшка наш, Александр Васильевич, чего тут еще гадать. Как решишь, туда и пойдем. Костьми за царя и Отечество ляжем, а еще вернее, врагов рядышком положим, но сделаем все, что скажешь.

Суворов улыбнулся.

— Эх, Иваныч, а ежели ты бы на моем месте был? Что решил бы? От солдата потребна инициатива, а не слепое следование приказам. Думать надо своей головой, не только чужими командирскими мозгами.

В крытый шатер заглянул его давний адъютант Александр Степанов, я его давненько уж не видел. Поглядев на помощника, Суворов понял, что он желает сообщить нечто срочное и кивнул ему.

— Ваше сиятельство, от Юнус-Ходжи, правителя Ташкентского царства, прибыли посланники. А еще приехали от Бухарского эмира.

Александр Васильевич поглядел на оживившихся генералов и сказал:

— В итоге, мнения разделились. Кто-то хочет драться, а кто-то хочет решить дипломатией. Впрочем, придется нам на миг вложить меч в ножны и запеть соловьем. Гости явились, как раз и решим сейчас, как с ними быть. Зовите сначала ташкентского посланца.

Это прозвучало, совсем как: «Введите гражданина посла!». Степанов вышел на минуту, а затем вернулся в повозку вместе с пыхтящим от усилий невысоким грузным человечком в длинном шелковом халате. За ними втиснулся знакомый мне татарин-переводчик.

Глядя на нас, человечек постоянно улыбался, круглое его лицо лоснилось от пота, на бритой голове высилась черная круглая шапочка. Осмотрев суровых генералов, он безошибочно остановил взгляд на Суворове, угадал лидера и низко ему поклонился. Затем переливчато заговорил на мягком порхающем языке. Толмач быстро переводил его слова:

— Я Ниязбек, посланник Юнус-Ходжы, великого и солнцеликого хана Ташкентского, владетеля всех окрестных земель, где восходит и заходит солнце. Я прибыл к вам, Топал-паша, спросить, почему вы порвали соглашение о вечной и нерушимой дружбе, когда не высохли еще чернила, которыми мы скрепляли эту клятву? Неужели вы ослепли от алчности, презрели честь и достоинство и пошли войной на наше государство? Разве договоры заключают для того, чтобы их тут же разрывать?

Ух ты, как он круто взял, наши офицеры оторопели от подобной прыти. Сразу видно опытного дипломата, готов использовать любые трещинки в обороне противника, чтобы занять самую лучшую позицию. А ну, как там Александр Васильевич ему ответит?

Надо признать, что Суворов не ударил в грязь лицом. Впрочем, чего еще можно было ожидать от нашего генералиссимуса?

— Кто сказал, что война на пороге твоей страны, Ниязбек? — спросил полководец. — Кто сказал, что мы обнажили меч против вас? Мы ничего такого не делали. А вот вы, напротив, вероломно и разбойничьи напали на наших разведчиков и чуть не убили их всех.

Посол выслушал ответ переводчика и снисходительно улыбнулся, словно разговаривал с ребенком.

— Разведчики это были или авангард вашей армии, но у нас от пятнадцати тысяч войска едва осталась половина. Не далее как вчера ваши люди атаковали в степи наши войска, мирно проезжавшие неподалеку. Сделано это было, конечно же, для того, чтобы ограбить их и поживиться оружием и доспехами.

Он продолжал мило улыбаться, неся весь этот вздор и Суворов весело рассмеялся, глядя на опытного лицедея. Да, судя по всему, искусство дезинформации и черного пиара весьма древнее изобретение, оно активно использовалось даже в 19 веке.

— Послушай, голубчик, ты можешь сколько угодно утверждать, что мы напали на вас, а мы будем кричать, что это сделали вы. Но так мы ничего не решим. Что вы предлагаете, чтобы преодолеть эти разногласия?

Посол тоже широко улыбнулся, словно мы обсуждали детали званого ужина.

— Принесите публичные извинения, выдайте нам командиров, виновных в недавнем нападении, подтвердите готовность никогда не штурмовать владения Ташкентского ханства и великий хан подумает, как простить вас.

Последние его слова потонули в гневных выкриках офицеров. Поглядев на негодующих генералов, Ниязбек беззаботно добавил:

— Ну, и конечно же, мы требуем передачи Чимкента и Туркестана обратно под нашу власть.

— Ох и ловок же ты, шельма! — восхищенно воскликнул Суворов. — Оцените, господа, изящество актерской игры! Он заявил это нам, будто бы это не мы, а он со своими войсками стоит у стен нашей столицы.

Суворов хлопал в ладоши, словно на цирковом представлении и крикнул:

— Браво, браво! — затем оборотился к офицерам и добавил: — Каково, господа? Интересно, второй тоже такой же умелец? Алеша, голубчик, зови бухарца. Впрочем, нет, давайте выйдем наружу, здесь уже яблоку негде упасть.

Посланец пытался протестовать и требовал, чтобы ему предоставили ответ, но его никто не слушал. Все мы вместе с ловким послом гурьбой вылезли из повозки.

Снаружи вечерело, солнце скрылось за горизонтом, горячий воздух сменился легкой прохладой. Вокруг росли деревья и кусты, вдали виднелись возделанные поля и аккуратные глиняные домики.

На юге темнели холмы, покрытые невысокими деревьями. Между холмами извивалась дорога, а дальше угадывалось присутствие огромного города. Города, который усиленно старался спрятаться от нас, несмотря на всю браваду своего посла.

Я вздохнул чистый воздух полной грудью и отошел от группы военных, дожидавшихся высокого смуглого человека с непроницаемым лицом, Это был посол Бухарского эмирата и одет он был подобающе торжественному случаю, в позолоченный халат и роскошные красные сапоги. Руки его были полны золотых браслетов с драгоценными камнями, а на голове красовался огромный тюрбан, как у падишаха.

— Приветствую великого и непобедимого Топал-пашу, — громко перевел толмач его слова. — Да славится белолицый император севера и пусть управляет много лет своей огромной державой.

Ого, этот совсем из другого теста и сразу начал с восхвалений. Вот уж чего на Востоке надо опасаться больше всего, так это меда, сочащегося из уст твоего собеседника, поскольку вскоре за славословием может последовать молниеносный укус ядовитой змеи.

Я устало опустился на траву в сторонке и вполуха слушал длинную и запутанную речь посла, полную цветистых комплиментов в адрес царя. Вокруг располагался лагерь Южной армии и в нем кипела походная жизнь двух десятков тысяч мужчин. Жизнь, подчиненная строгим законам военного устава.

Солдаты чистили оружие и готовились к грядущим боям. За время похода они уже успели пройти свыше тысячи километров, участвовали в многочисленных схватках с врагом и взяли два крупных поселения. Я прислушался и постарался ощутить, готова ли эта армия к новым свершениям и дойдет ли она до берега Индийского океана? Не взбунтуются ли эти вроде бы послушные воины, как некогда по дороге в Индию восстали их предшественники, гоплиты другого Александра, по прозвищу Македонский?

Наверное, я совсем никудышный полководец, потому что даже напряженно вслушиваясь в крики, хохот и вопли армейского лагеря, я не мог до конца определить, смогут ли эти солдаты дойти до Индии и скинуть англичан в море. Впрочем, поглядев на маленького голубоглазого старичка, стоящего во главе этого воинства, я мог быть уверенным только в одном — пока Суворов жив и возглавляет армию, она способна совершить невозможное.

Судя по тому, что мне удалось расслышать, посланец эмира предлагал остановить продвижение Южной армии на юг и довольствоваться контролем над севером. Ташкент должен был остаться неприкосновенным буфером между нашими странами. Взамен Бухара предлагала совместный союз против Коканда. Все это было хорошо, но оставался открытым вопрос, если мы пойдем на юг через Коканд, то можно ли положиться на дружбу местных владык?

Выслушав посланца, Суворов покачал головой и сказал:

— Мы надеемся на дружбу и понимание хана Юнус-Ходжы и войдем в Ташкент через два дня, а затем оставим там гарнизон. Первый же выстрел — всем неволя и земля сия покроется кровавыми слезами.

На лице посланца эмира не дрогнул ни один мускул, а посланец хана улыбаться перестал и ответил:

— Вы не войдете в наш город, даже не думайте. Ни через два дня, ни через месяц, ни через год, никогда!

— Это уже решат штыки, пули и ядра, — сказал Суворов. — Хотя, видит Бог, мы бы просто хотели пройти мимо.

Ниязбек еле заметно поклонился, развернулся и пошел к ожидающим его конным воинам.

— Нам не о чем говорить с тобой, Топал-паша, — перевел толмач слова бесстрастного посланца Бухары. — Наши слова не достигли ушей твоего разума.

Он тоже поклонился и отправился обратно к к своей базе блестящей свите, состоящей, по меньшей мере, из полусотни роскошно наряженных всадников.

После их ухода лагерь оживился и вокруг снова бегали солдаты, ведя коней на водопой и таская котелки, полные ароматной похлебки.

Суворов отпустил генералов и оставил рядом лишь Багратиона и Берга. Я хотел лишь одного: отужинать и улечься спать, но сия мечта так и осталась недостижимой, потому что вместе с Багратионом к командующему подошел мой старый добрый товарищ, а ныне беспощадный враг Юра Уваров, весь в бинтах, как египетская мумия. Увидев меня, он приветливо помахал и вытащил наполовину саблю из ножен, напоминая, что между нами осталось незаконченное дельце в виде дуэли.

Ох уж этот экстремал! Хлебом не корми, дай только с кем-нибудь сцепиться. Я подошел ближе, желая знать, успел ли он что-нибудь наплести Багратиону, своему непосредственному начальнику про мою предательскую сущность.

Пока я подошел к ним ближе, Суворов уже успел сообщить генералам нечто такое, отчего их лица, в том числе и физиономия моего недруга, вытянулись и вширь и в длину. Когда я подошел вплотную, они посмотрели на меня, как на привидение, вылезшее из-под земли.

— Что случилось, господа? — спросил я и на всякий случай ощупал лицо, может, у меня там чего не так, паук сидит или кровь течет. — Все в порядке?

Юра шагнул ко мне и поклонился, опустив перебинтованную голову.

— Приношу свои глубочайшие извинения, Виктор. Я не знал, что вы выполняете высочайшее поведение и ведете тонкую игру с агентами иностранных держав. Я искренне сожалею, что причинил вам столько неприятностей.

Я поглядел на довольное лицо Суворова, посверкивающего лукавыми глазами и великодушно ответил:

— Юра, я понимаю, что вы действовали из лучших побуждений и не держу на вас обиды. Надеюсь, мы так и останемся друзьями.

— Вот ужэ точно, мнэ как нужны доброволцы для горячэго дэла, — подхватил Багратион. — Собырайтэсь, поэдэтэ с авангардом на Ак-Курган.

Я посмотрел на Суворова теперь уже вопросительно и полководец кивнул:

— Все верно, езжайте к городу и осмотритесь. Докладывают, что там сейчас водятся хищники пострашнее твоего Иваныча. Только ты, Витенька, не пропадай теперь так бесследно, хоть записку оставь.

Вот и накрылась ржавым ведром моя мечта о сытном ужине и спокойном ночлеге. Ничего не поделаешь, придется снова ехать вместе с авангардом навстречу приключениям.

— Кстати, где его конь? — спросил Суворов. — Эй, Петя, отведи его к лошадке. Поди, скучал по животине?

Последний вопрос он адресовал мне и если полководец имел ввиду Смирного, моего дикого коня, то я должен был сразу дать отрицательный ответ. Однако я замешкался, упустил удобный имомент и вскоре уже шагал с Юрой и Бергом к мушкетерским полкам, определенным в поход. Суворов же увел Багратиона, увлеченно беседуя с ним.

Я договорился встретиться с Бергом и все еще смущенным Уваровым через десять минут у южной стороны лагеря, а затем шел вслед за Стрельцовым и жестоко сокрушался. Неужели мне опять предстоит кататься на исчадии ада, которое некий злой шутник прозвал Смирным? Только не это, лучше я еще раз десять пересеку самую жаркую пустыню и сражусь со стотысячной армией.

Мы прошли через весь лагерь, миновав палатки и дымящиеся костры. Повсюду сидели солдаты и офицеры низшего звена, использовавшие каждую свободную минуту для отдыха и наслаждения жизнью. Мы подошли к казачьим полкам и я сразу увидел Смирного без седла и уздечки.

— Вот он, твой Росинанте, — сказал Стрельцов, указывая на моего коня. — Зело дикий и неприступный, пятерых человек искусал, как ты только с ним управляешься?! Видать, недаром, ты слывешь искусным наездником.

Ну вот, благодаря репутации тайного агента меня теперь и в умелые кавалеристы записали. Что еще дальше будет, надеюсь, дойду до генерала?

Я с опаской приблизился к Смирному, ожидая, что бешеная скотина сейчас укусит меня или повернется задом и лягнет со всей силы. Медленно протянул руку, наблюдая за кроваво-красными очами коня.

Смирный и вправду скосил на меня разъяренный взгляд, затем потянул морду и принюхался.

— Осторожно, Витя, сейчас рванет, — заметил сзади Стрельцов, будто я стоял рядом с миной и я заметил, как казаки столпились неподалеку, наблюдая за нами.

Смирный снова принюхался и вдруг тоненько заржал, как ребенок. Затем встал на дыбы и радостно обхватил мои пальцы мягкими теплыми губами.

Глава 10. Белый курган

Я до того устал, что после отъезда из лагеря поговорил с Уваровым, а потом заснул на спине Смирного и проснулся только, когда он взбрыкнул и чуть не выкинул меня из седла. Конь явно обрадовался встрече со мной, однако при этом характер его ничуть не изменился и он уже пару раз с прежней лютостью укусил меня за руку.

Несмотря на ночную темноту, город Ташкент предстал перед нами во всем своем великолепии. Расположенный в живописной долине с цветущими садами, он был одним из самых крупных поселений в Средней Азии. Ширина города была так велика, что с того холма, где мы стояли, невозможно было разглядеть полностью его размеры. Стены города и многочисленные постройки снаружи стен уходили далеко в обе стороны, скрываясь в темноте.

На высоких башнях и зубцах крепостной стены пылали огни, по главной дороге и у ворот ходили люди с факелами. Вокруг города угадывались очертания многочисленных мелких кишлаков, утопающих в зелени деревьев. Мы стояли на вершине холма на северных подступах к городу и обозревали открывшийся перед нами прекрасный вид. Местность эту проводники называли Ак-Курган, что в переводе и значило Белый курган.

— Здесь и будем обозревать ход схватки, — сказал Григорий Максимович Берг, командующий авангардом. — А если что, спустился по дороге на помощь. Нас здесь отлично видно и мы всех отлично видим.

Мы с Юрой и еще двумя офицерами, полковником Обуховым и майором Рейхардом, поглядели на военачальника. Место и в самом деле выбрано грамотно, чувствовалось, что Берг не паркетный шаркун, а боевой генерал. Высокий, с растрепанными непокорными вихрами, похожий от этого на сыча, командующий авангардом хищно вглядывался в город, выискивая слабые места в обороне.

Внезапности нападения, несмотря на полуночное время, не получилось. В городе уже гудели трубы, предупреждая о скором приближении наших войск. Пока гарнизон не подготовился полностью, мы должны были взойти на стены и удержаться до подхода основных сил. Не самая веселая задача, учитывая, что нам выделили всего два мушкетерским полка и всего пять орудий.

Наслаждение пейзажем прекратилось, как только к нам подошел командир артиллерийской роты, капитан Двинов.

— Орудия на позициях, ваше превосходительство, — отрапортовал он.

Берг кивнул и скомандовал:

— Начинайте с Богом, капитан.

Спустя пару минут пушки открыли огонь по крепости и почти сразу же ответили орудия гарнизона. Наше небольшое преимущество заключалось в том, что мы собрали артиллерию в одном месте и вели концентрированный огонь, а пушки гарнизона были разбросаны по гнездам по всей немалой длине крепостной стены. Поэтому в ответ на наш обстрел из города слабо выстрелили только две ближайшие к нашей позиции пушки. В общем, их орудия били неэффективно.

— Ваш черед, майор, — негромко приказал Берг.

Командир полка мушкетеров, капитан Леонард Рейхард, сын переехавшего из Кенигсберга немца, повел войска в бой. Я видел, как от ворот Ташкента и городских стен побежали толпы людей, не успевших укрыться в городе, а наверху, на стенах, копошатся темные массы гарнизонных войск. Когда полк Рейхарда с барабанным боем и штурмовыми лестницами на плечах, прошел мимо нас и скрылся в полумраке, направляясь к городу, Берг сказал Обухову:

— Вперед, Саша, сделайте это!

Обухов, высокий и широкоплечий, дал команду второму полку и направил его восточнее первого отряда, к другому участку стены. Впрочем, по плану полки не должны были отойти слишком далеко друг от друга, чтобы в случае чего прийти товарищам на помощь.

Я глядел вслед уходящим полкам и надеялся, что большая часть из них вернется с поля боя. Еще я надеялся, что мне не придется идти вместе с ними, потому что за последний месяц я уже нахлебался этого добра по горло. Моя задача состояла только в том, чтобы опознать Егора, шпиона британцев, если он вдруг каким-то чудом попадется нам в руки.

Глаза уже привыкли к сумраку и с высоты холма я видел, как густые прямоугольники наших полков, с тускло посверкивающими иглами штыков, подошли почти до самых стен Ташкента. Наши пушки одна за другой выплевывали снаряды и я услышал, как капитан Двинов приказал прекратить огонь, чтобы случайно не задеть наших.

В тот же миг со стен по нашим войскам затрещали выстрелы, да так плотно и интенсивно, что могло показаться, будто мы атакуем первоклассную европейскую цитадель, а не среднеазиатское городище. Наши полки остановились на секунду, заколебались, затем упрямо побежали к стенам.

— Проклятье, откуда у них так много ружей? — спросил Берг.

В резерве у нас осталась только одна рота пехоты, почти все офицеры ушли на штурм поэтому, кроме нас с Юрой, рядом с генералом остались только два помощника.

— Я думаю, здесь не обошлось без помощи наших друзей с туманного Альбиона, — ответил я. — Смотрите, как они быстро стреляют.

— Как только они везде успевают? — спросил Юра. — У них даже в норе суслика спрятаны соглядатаи.

Тут он виновато глянул на меня, видимо, вспомнив, кого почитал за шпиона до недавнего времени и хлопнул по спине.

— Вот уже где полно работы для нашего тайного агента.

Еще вчера утром, когда мы только выехали из лагеря и еще не успел уснуть на своем Буцефале, мой вновь приобретенный товарищ снова покаялся в своих прегрешениях.

— Я, как увидел, что ты в Чимкенте с иностранцем разговариваешь, чуточку умом тронулся. Будто молнией меня шарахнуло, — признался тогда Юра.

Ну конечно, он же, как сумасшедший, бросился на силовое поле Э-купола и ударил его саблей. Еще повезло, что жив остался.

— Я думаю, это тебе голову напекло, — предположил я. — Тогда жара страшная стояла. Я же просто с человеком встретился, он на ишаке верхом был.

— Верно, а мне почудилось, будто он, как некий демон, прилетел на урагане, — сказал Юра и покачал головой, сокрушаясь, чего только не творят с человеком галлюцинации.

В общем, мы с ним тогда доели припасы из его торбы и распили горячительного напитка из походной фляги, а потом договорились больше не драться друг с другом на дуэли. От выпитого напитка меня разморило и я уснул прямо на Смирном, проснувшись уже на подступах к Ташкенту.

И вот сейчас мы глядели, как на наши полки обрушили плотные ружейные залпы, один за другим. Продвижение войск еще затрудняли многочисленные домики с садами и огородами, окружающие город со всех сторон.

— Что-то они там совсем сгинули, — сказал Берг, озабоченно глядя на стены города. Безошибочной интуицией полководца он сразу понял, что с нашими отрядами творится неладное. — Эй, вестовой, скачи к генералиссимусу, предупреди, что мы здесь под обстрелом.

Он пригладил непокорные вихры, подошел к резервной роте и закричал:

— Ребята, там беспощадно истребляют наших товарищей. Мы должны помочь им продолжить атаку.

И тоже повел роту к городу, приказав артиллерии начать обстрел других стен, чтобы подавить пушки. Мы с Юрой, само собой, последовали за ним. Коней мы оставили на Ак-Кургане и Смирный напоследок пытался дружески лягнуть меня под зад.

С вершины холмов к городу вела пыльная широкая дорога. В темноте этот неровный желтый путь тускло светился. Мы встали рядом с генералом чуть в стороне от строя и пошли к Ташкенту.

Под ногами солдат хрустела пыльная земля. Я поправил свой неизменный штуцер на плече и вспомнил, что собирался хорошенько его почистить. Ладно, стрелять снизу вверх не самая хорошая идея, придется опять поработать штыком.

Мы шли по ночной дороге и я думал о том, что за пару летних месяцев превратился из скромного учителя истории в настоящего головореза, готового в любое мгновение убить человека. Более того, я уже много раз убивал и не испытывал по этому поводу особого беспокойства.

Потом я вспомнил, что поначалу считал, будто угодил в сложный виртуальный мир. Все окружающее казалось мне нереальным. Может, это все-таки и вправду сложная галлюцинация, воздействующая на мое сознание и все это путешествие в прошлое просто выдумка моего мозга?

А затем я уже не мог ни о чем думать, потому что неподалеку с визгом и грохотом в землю ударило ядро и разлетелось на осколки. Почва содрогнулась, мы невольно остановились и спрятали головы в плечи. Осколки снаряда впились в деревья, стоявшие рядом с нами и в низенькие заборчики вокруг домиков у обочины дороги. Где-то до этого лаяли собаки, а теперь от взрыва они умолкли. Юра почесал забинтованную голову и пожаловался:

— Черт, у меня кожа зудит под перевязками. В речке бы искупаться или в баньке помыться…

Этот человек совсем не ведал чувства страха. Когда в землю ударило новое ядро, уже подальше от нас, генерал Берг сказал:

— Они нас заметили и лупят по нам. Надо быстрее добраться до наших. Бегом, марш!

Мысль была здравая и вполне своевременная. Чем быстрее двигается мишень, тем труднее по ней попасть. Мы побежали по дороге, быстро спустились с холма в низину и Ташкент пропал из виду за другими холмами, только фиолетовое небо над ним озарял свет костров и пожарищ в городе. Мы побежали в гору и вскоре снова взобрались на холм.

Теперь дорога, плавно изгибаясь, вела прямо к воротам. Берг остановился и пристально посмотрел, что творится у стен. Справа, там куда ушел полк Рейхарда, солдаты уже столпились у стены, поднимали лестницы и уже взбирались по ним наверх.

Зато слева, где находился полк Обухова, вообще не было видно движения. Что за мистика? Обзор заслоняли многочисленные сады и дома. Я пригляделся и заметил, что на подходах к стене копошится темная масса. Со стен по ним вели почти непрерывный ружейный огонь. Неужели это полк Обухова до сих пор не добрался до стен?

— Куда они подевались? — недоуменно спросил генерал и скомандовал: — Быстро, бегом, на помощь к полковнику Обухову.

И мы побежали дальше. Над головами изредка пролетали ядра. Несколько домов и деревьев полыхали огнем, освещая нам дорогу. Когда до стен осталось совсем чуть-чуть, в воздухе засвистели пули.

Это враги заметили нас и тоже принялись обстреливать со стен. Несколько солдат вскрикнули от боли. Я был единственным здесь, кто считался за врача и обернулся узнать, что случилось.

Солдаты махали мне руками:

— Все в порядке, просто царапина. С Богом, не задерживаем.

Мы побежали дальше под непрерывным огнем, стараясь держаться крон деревьев, чтобы хоть как-то укрыться от хлещущего с небес свинцового дождя.

Вскоре сады и поселки закончились и мы выбежали вплотную к городской стене. Тут-то мы и увидели, куда исчез отряд Обухова.

Оказывается, стены окружал глубокий ров, почти незаметный, если смотреть на город издалека. На этот ров, судя по всему, напоролся наш полк и увяз в нем, как в болоте.

Часть личного состава, стоная, лежала перед рвом, большинство раненые и контуженные. Другая часть свалилась в ров и только совсем немного солдат сумели выбраться наружу со стороны города и пытались взобраться на стены.

— Чтоб вас на части разорвали, черти полосатые, — с чувством заметил Юра, а Берг выругался так, что робкая луна, едва выглянувшая из-за туч, снова стыдливо укрылась повыше в стратосфере.

Не теряя времени, мы бросились на помощь товарищам. Неприятель продолжал по нам стрелять и я видел, как пули впивались в землю вокруг меня, вздымая облачка пыли. Я бежал ко рву и опасался, что сейчас получу пулю в голову.

В первый раз за весь поход в оказался под таким интенсивным обстрелом, будто дело происходило не на пороге девятнадцатого века, а в середине двадцатого и по нам вел огонь скорострельный пулемет. Мы бежали вперед, а где-то впереди упрямо стучал наш барабан.

Сначала один солдат справа от меня опустился на землю со стоном, затем другой. Я видел перед собой широкую спину Берга, а слева ощущал присутствие Юры и не обращал внимания на раненых, стараясь быстрее добежать до полка Обухова. Впереди через ров пробрался знаменосец полка и стоял под пулями, ожидая, пока наберется достаточно сил для атаки.

Мы добежали до рва и я успел заметить, что к стенам приставили всего три лестницы и на них совсем мало наших ребят. Я глянул вверх и увидел, что стены кишат врагами, их темные силуэты четко вырисовывались на фоне пылающего от пожаров неба. А еще там, наверху, то и дело вспыхивали огоньки выстрелов и слышалась непрестанная пальба.

Мы принялись осматривать лежащих у рва солдат и убедились, что они тяжело ранены и земля вокруг почернела от крови. Почти сразу Юра обнаружил Обухова, окровавленного, неподвижного и холодного. Я пощупал пульс, хотя и так было понятно, что полковник мертв.

Тут меня будто кто-то толкнул в левую руку и почти сразу я ощутил боль и увидел кровь на рукаве. Я непроизвольно зажал руку, затем ощупал и понял, что получил сквозное ранение. Я вытащил из-за пазухи бинт, быстро перевязал рану и увидел, как Берг машет барабанщику и услышал его крик:

— Бей отступление! Бей, я сказал!

Генерала и барабанщика от меня скрывали пробегающие солдаты, да и видимость на фоне коричневой стены была не самая лучшая, но зато я сразу услышал, что стук барабана недоуменно замедлился.

Чтобы понять правильно ситуацию, надо знать, что Суворов раз и навсегда старался искоренить в войсках дух пораженчество и запрещал им отступать. Например, если на маневрах и при построении какой-нибудь солдат вставал неровно и выходил за линию строя, полководец запрещал ему отходить назад, а заставлял всю роту делать шаг вперед и выравниваться по выпирающему из линии бойцу. То есть, суворовские воины буквально имели аллергию на слова: «Отступление», «Назад» и «Ретирада». Именно поэтому барабанщик изумился приказу своего генерала.

Но, как это ни горько было признать, сегодня военная удача отвернулась от нас и чтобы спасти остатки полка, нужно было поступиться суворовскими принципами и двинуться назад. Берг продолжал орать на барабанщика и вскоре тот подал сигнал к отступлению.

Солдаты, что оказались на другой стороне рва, прыгнули с лестниц и побежали назад. Многие тащили на себе раненых товарищей. Я увидел Юру и заметил, что он помогает вылезти из рва застрявшим там солдатам.

Я тоже подбежал ко рву и помог выбраться оттуда товарищам. Сначала я не видел дно рва, но через несколько мгновений мои глаза привыкли к темноте углубления и я заметил, что он сухой и заполнен телами павших воинов. Некоторые из них бессильно ворочались на дне, не в силах подняться, а другие бежали прямо по ним.

Я вытащил из рва еще с десяток человек, а вокруг продолжали жужжать пули. Мои ноги обхватил тяжелораненый человек с окровавленной головой и руками. Я помог ему подняться и потащил за собой, выводя из зоны обстрела. Пока я бежал к деревьям, за которыми можно было укрыться, то увидел, что многие солдаты из нашей резервной роты тоже тащат раненых, а некоторые бегут сами, сжимая в руках ружья. Я искал глазами Берга и Юру и нигде их не находил.

Доведя раненого до укрытия, я снова вернулся ко рву и только схватив второго раненого, заметил, что моя пострадавшая рука онемела от кровопотери. Тем не менее, я волок раненого за собой, потому что у него была контузия в голову и он шатался от потрясения. Затем среди других отступающих солдат я заметил перебинтованную голову Юры. Мой товарищ тоже выводил раненого из-под огня.

Когда остатки полка Обухова собрались подальше от стены, мы навскидку насчитали только половину личного состава. Берг обнаружился целый и невредимый, он охрип от криков. Генерал приказал полку отступать самостоятельно к Ак-Кургану, а затем собрал резервную роту и отправился на выручку полку Рейхарда. Юра отправился вместе с ним, а я снова на ходу перевязал свою руку и вместе с остатками полка Обухова отправился в тыл.

Когда мы добрались до нашего штаба, я немедленно занялся ранеными и сам не заметил, как вернулся генерал с полком Рейхарда. Второй отряд пострадал не меньше первого, он также попал под сильный огонь и увяз во рву.

Рейхард тоже погиб, еще в самом начале атаки. Очевидцы говорили, что он успел перебраться через ров, полез по лестнице и получил сразу три огнестрельных ранения, два в голову и одно в грудь.

Остаток ночи я ухаживал за ранеными и освободился только под утро, когда прибыли другие наши части, а лечением больных занялись полковые хирурги. Я успел заметить Суворова и других генералов, а также сконфуженного Берга, отчитывающегося перед командующим, но я настолько устал, что мне было наплевать на все это.

Я нашел рваную старую попону, кажется, для скота, постелил ее под ближайшим кустиком и завалился спать.

Глава 11. Крепость Чирчик

Время для забав закончилось и Суворов ясно дал это знать. Я успел поспать всего пару часов, кажется, только сомкнул веки, как тут же пришлось вставать.

Вокруг стоял невообразимый грохот. Все войско находилось в постоянном движении.

Вся наша артиллерия, укрепившись на Ак-Кургане и других близлежащих холмах, вела непрерывный огонь по Ташкенту. От каждого выстрела, а их в минуту происходило от пяти до десяти, вздрагивала земля.

Я встал с грязной попоны, отер лицо и отправился разыскивать знакомые лица. Часть наших войск укрылась за холмами в недосягаемости от гарнизонных пушек, а другие обходили город с западной стороны. Может, для начала наведаться к Суворову? Как он себя чувствует, интересно?

Остановившись на мгновение, я осмотрел руку и убедился, что кровотечение прекратилось, а рана начала заживать. Вообще, интересно, что в эти суровые времена никто не обращал внимания на болячки, которые там, в двадцать первом веке, надолго уложили бы любого на больничную койку.

Здесь подчас творилось такое, что изнеженным людям будущего даже в голову и не пришло бы. Я видел людей с ампутированными кистями, которые поднимались уже через полчаса после операции и шли запрягать коня.

Поэтому я поменял бинты и повесил руку на повязку на груди. Затем отправился дальше по расположению наших войск вдоль городских ворот, благоразумно держась от них подальше. Войска, хоть и находились опасно близко к осажденному городу, пока что получили право на небольшой отдых и с пользой проводили полученное время. Некоторые полки развели костры и жарили мясо свежеразделанных барашков и коров, другие варили похлебку, третьи спали прямо на земле.

Погода, кстати, благоприятствовала сну. Солнце с самого утра начало припекать, предвещая невыносимо жаркий день. В такую жару лучше всего лежать в тенечке, пить прохладный сок и ничего не делать, только спать, обливаясь потом.

По дороге я нашел знакомых мушкетеров во главе с капитаном Васей Бурным. Громадный офицер, как всегда, рассказывал про рыбалку, даже во время похода он умудрился поймать огромных сазанов в Сырдарье. Судя по позе Васи, стоявшего с раскинутыми в обе стороны длиннющими руками, он поймал, по меньшей мере, китовую акулу.

— А вот и наш милый шаман-целитель, — сказал он, завидев меня. — Ты куда пропадал? Говорят, летал на шабаш на Лысую гору?

— Ага, охотился на ведьм, вурдалаков и оборотней, — ответил я, подходя ближе. — Пока ты тут пескариков в луже распугивал.

Мы обнялись, как старые друзья, потому что виделись уже давно, в Чимкенте, где Вася с товарищами спас мне жизнь.

— Ты все продолжаешь искать приключения на свою тощую задницу? — спросил капитан, кивая на мою раненую руку. — Да, видок у тебя неважный. Судя по тебе, ты нашел их выше макушки.

— Я не ищу, они сами меня находят, — ответил я, усаживаясь возле походного костра.

Мушкетеры угостили меня копченой рыбой и рисовой кашей. По их словам, в этих местах полно риса, а ткани для белья очень качественные и дешевые. Я едва успел перекусить, как полк подняли по тревоге.

Мушкетерам предстояло идти дальше на запад, в противоположную сторону от города. Почему именно в этом направлении, бог весть. Замыслы командования сложны и запутаны.

Перекусив, я пошел дальше и вскоре подле гренадерских полков нашел генеральный штаб армии. Суворов сидел на большом барабане и уплетал похлебку из котелка. Рядом стояли и сидели генералы, а еще прямо на земле лежала скатерть с незамысловатыми закусками, в основном, лепешки и пирожки.

— А, вот он, еще один, великий воитель, — ворчливо сказал Суворов, увидев меня. — Самый искусный охотник на шпионов. Где же вы были, милостивый сударь, когда англичане раздавали новейшие ружья местному гарнизону?

— Я смотрел под каждым камушком, но не нашел их, ваше сиятельство, — ответил я. — Англичане умеют искусно прятаться.

— О, это знатные стратеги, не чета нашим дворцовым воякам из Петербурга! — закричал Суворов, отбросив наполовину опустошенный котелок. — Вы видели, какую ловкую западню они нам устроили? Я сам в нее угодил и надо признать, что мы слишком расслабились в этом походе, считая азиатов слабым звеном. Вот, пожалуйста! Альбионцы предоставили им оружие и они устроили нам кровавую баню под стенами Ташкента. Вот, смотрите, в город попали только головы наших солдат, разве этого мы хотели?

Я недоуменно посмотрел на полководца, а Кушников хмуро пояснил:

— Под утро враги спустились в ров, отрезали нашим солдатам головы и вернулись в город, повесив головы на пики в качестве военных трофеев.

— Не хватало еще, чтобы они построили из них пирамиды, по примеру своего предка Тамерлана! — вскричал Суворов и вскочил с места. — Догадка, лукавка, лживка, ослабка, страшилка, вот причина нашего поражения! Действовали слишком медленно, слишком робко, слишком неразумно!

Я заметил среди генералов Берга, стоявшего с низко опущенной головой.

— Откуда жэ мы зналы про ружья аглычан? — спросил Багратион, тоже глянув на генерала. — Хорошо, что у ных пушэк нэт аглыцкых, тогда нам всэм был бы…

Он добавил слово на грузинском, явно непечатного свойства.

— Да это не вы, а я виноват, командующий походом! — закричал Суворов, бегая туда-сюда перед скатертью. Затем полководец остановился, как вкопанный оглядел всех присутствующих и сказал: — Господа, мы должны сегодня же взять Ташкент.

Другого от него и не ждали. Само собой, чтобы стереть позор поражения, нужен был крупный успех. Но кто же думал, что Суворов потребует взять за один день крупнейший город всего региона? Впрочем, для героя Измаила и Праги это дело наверняка не казалось непреодолимым.

Генералы переглянулись и промолчали, а военачальник продолжал:

— Господа, я повелеваю. Князь Петр с двумя полками должен немедленно выехать на подмогу к графу Николаю Каменскому на крепость Чирчик. Генералам Милорадовичу, Бергу и полковнику Абрамову — блокировать город с востока и готовить пять колонн для штурма. Генералу Витгенштейну и полковнику Резунову, — блокировать город с запада и юга, готовить три колонны для штурма. Артиллерии вести непрерывный огонь, не щадя пороха, все припасы потом возьмем в городе. Штурм назначаю рано утром, с Божьей помощью и храбростью солдат.

Отдав приказ, полководец оглядел всех и убежал вприпрыжку к войскам, сопровождаемый адъютантами, составлять письменное распоряжение. Я вздохнул с облегчением, довольный, что в этот раз на мою долю не выпало поручений и тут кто-то коснулся сзади моего плеча.

Я обернулся и увидел перед собой Кушникова. Я почувствовал, как довольная улыбка сползает с моего лица.

— Виктор, командующий поручил вам сопровождать князя Багратиона в его поездке к крепости Чирчик. Есть сведения, что среди тамошнего гарнизона видели агентов англичан и вы можете их опознать.

Ох уж эти мифические агенты англичан! Неуловимые, как призраки, вездесущие, как мухи. Удастся ли мне когда-нибудь их поймать, в конце концов? Или Суворов просто хочет засунуть меня в самые горячие точки, чтобы проверить, насколько я живуч?

Но делать нечего, не ослушаться же военачальника, особенно после его приказа по войскам.

— Передайте Александру Васильевичу, что я с большим удовольствием прогуляюсь к крепости в компании князя Багратиона, — ответил я. — Вот только подготовлюсь немного и сразу поеду.

— Князь Петр Иванович уже выезжает, — адъютант кивнул назад и, оглянувшись, я увидел, что генералы и в самом деле разбежались в разные стороны выполнять распоряжение командующего.

— Ничего, я его как-нибудь нагоню, — сказал я, повернулся снова к Кушникову, но его тоже след простыл.

В следующие сорок минут, пока я разыскал Смирного и набрал боеприпасов к своему ружью, все войско, и так беспокойно кружившее вокруг города, пришло в еще большее движение. Я потерялся и никто не знал, где находится крепость Чирчик.

Тогда я начал пробивать дорогу на восток, памятуя, что укрепление находится в той стороне. Мне пришлось вырваться из потока солдат, чтобы идти свободно. Затем я наткнулся на полк мушкетеров и, приглядевшись, заметил знакомые лица. Капитаном был, само собой, Вася Бурный.

— Ну как, ты тоже идешь с нами на рыбалку? — спросил он. — Говорят, на юге в реке полно рыбы, по ней можно прямо ходить в воде. Это ведь приток Яксарта.

— Рыбы полно, да только она зубастая и кусачая, — ответил я и похлопал по штуцеру. — Вот моя удочка, буду ловить на нее.

Поскольку мушкетеры шли пешком, мне верхом на коне было легко идти рядом с ними. Я умудрился разобрать ружье и очистить его от пороховых нагаров.

Мы пересекли реку и оросительные каналы, по которым вода шла в город. Дальше мы пошли по узкой дороге на юго-восток. Впереди и сзади шагали пешие полки, а на южном фланге ехали казаки. С другой стороны сверкало русло реки Чирчик.

Солнце поднялось к зениту, дорога нещадно пылилась и я подумал, что Суворов выбрал самое неподходящее время для атаки. Сейчас бы нырнуть в реку и плавать до изнеможения, до усталости в мышцах, наслаждаясь прохладной водой.

Но тут вдали, где за верхушками деревьев виднелись стены и крыши домов, поднялись клубы дыма и я понял, что купание откладывается. С головы колонны загрохотали барабаны, призывая двигаться быстрее. Казаки бросили коней в галоп, почти скрывшись в поднятой пыли.

— Готовься! — заорал Вася и мушкетеры зашевелились.

Я ударил Смирного пятками и конь помчался вперед.

— Эй, колдун, удачной тебе рыбалки! — крикнул мне Вася вслед.

Я не ответил и продолжал мчаться вдоль колонны, а с другой стороны мерно текла река, по берегам росли деревья с трепещущей листвой. Впереди забухали пушки и Смирный поджал уши.

Вскоре я поднялся на невысокие холмы и увидел, что наши войска окружили крепость на холме. Рядом величаво катила свои волны река Чирчик. Наши пушки вели навесной огонь по укреплению, ядра перелетали через стены и падали внутрь. Из крепости валил черный дым, видимо, горели дома. На стенах чернели головы защитников, они палили по нападающим из ружей.

Напор атакующих войск был слишком силен, стены слишком низки, а обороняющиеся, как я сразу заметил, вели огонь из старых ружей, а еще метали стрелы из луков. Англичане со своими новинками сюда еще не добрались, я мог бы спокойно возвращаться обратно к Ташкенту и спать на своей старой попоне. Вряд ли здесь найдутся чужеземные соглядатаи.

Но назад я, конечно же, не поехал. Неподалеку от крепости я увидел группу всадников, среди которых узнал Багратиона и других офицеров. А еще среди них затесался Юра, с забинтованной головой.

Я помчался к ним и по дороге скакал мимо пушек. Одно из орудий рявкнуло изо всей силы и Смирный шарахнулся в сторону. Я чуть было не вывалился из седла, но успел ухватиться за поводья. Офицеры обернулись ко мне, заметив резкое движение и Юра усмехнулся.

— Вот он, ловец на шпиков! — закричал он. — Теперь вы пустите меня в крепость?

— Нэт, я сказал! — закричал Багратион во весь голос. — Уйды отсюда, нэ мэшай!

— А чего там мешать-то? — продолжал спорить упрямый Юра. — Сейчас крепость падет, а я хочу прийти оттуда с головами нехристей и преподнести их Суворову в подарок.

Но Багратион его не слушал и глядел на стены. Я обернулся и тоже увидел, как наши солдаты один за другим залезали на стены, преодолевая слабое сопротивление защитников, стреляя в них упор и рубя саблями.

— Эй, хватыт, прекраты! — закричал Багратион, обернувшись к артиллерийской роте. — Сэйчас рэбата залэзут в крэпост!

Ребята и в самом деле лезли, причем не прекращая. Полки подходили и сразу бросались на стены. На стенах появилось все больше и больше наших солдат, а гарнизонных войск становилось все меньше. Рядом с Багратионом я заметил незнакомого мне генерал-майора, скорее всего, это и был Каменский, сравнительно молодой еще человек тридцати лет, с густыми темными волосами и овальным лицом. Он до этого командовал арьергардом и я редко видел его в окружении Суворова.

— Ну все, готово, крепость наша, — сказал офицер. — Можно доложить его сиятельству о взятии.

Не успел он произнести это, как горизонт на юге заклубился от густой пыли. Поначалу это заметили немногие, но затем командование обратило внимание на странную завесу. Причем это явно не пыльная буря.

— Кто бы это мог быть? — спросил Каменский, вглядываясь вдаль. Он теперь не торопился отправить вестового к Суворову о победе. — Наши или чужие?

— Казакы, навэрное, эдут, — предположил Багратион.

Мой приятель Уваров стоял, молодецки подбоченясь и держась за рукояти сабель. У него было орлиное зрение и сейчас он сказал:

— Это вражеская конница. Такие же напали на нас в пустыне.

Багратион сейчас являлся командующим и он приказал развернуть казачий и мушкетерский полк навстречу наступающим с юга врагам. Кроме того, артиллеристы также

— Ух, наконец-то я повеселюсь! — закричал Юра, вскочил на коня и поскакал вместе с казаками отражать натиск неприятеля.

Никто и не успел его остановить, потому что события разворачивались дьявольски быстро. Подкрепление для защитников крепости оказалось весьма солидным, по меньшей мере, с десяток тысяч конных воинов, если не больше. Они вырвались из туч пыли и закрыли все близлежащие холмы, прижимая наши войска к реке. Напор был так силен, что казаки после короткой схватки вынуждены были отойти назад, под защиту пехоты.

А затем начали бить наши пушки. Смирный подо мной то и дело прядал ушами от грохота канонады, я же глядел, как ядра ударили сначала перед вражеским строем, а затем попали прямо во всадников противника, проломив в нем глубокую колею из перемешавшихся между собой людских и конских тел.

Вражеское наступление на миг остановилось, а потом почти вся конница бросилась на артиллерию.

Нам повезло, что рядом оказались мушкетерские полки, в том числе отряд моего товарища Василия Бурного. Они выстроились в каре и сначала разрядили в наступающего врага ружья, а потом ощетинились штыками. Со всего маху вражеские всадники напоролись на небольшие плотные прямоугольники, стоявшие посреди холмов. Часть конницы сумела просочиться в промежутки между каре и поскакала дальше, стремясь любой ценой пробиться к пушкам.

На их пути как раз осталось и командование этим корпусом, то есть Багратион, Каменский, а также их небольшая свита из адъютантов и казаков. Ну, и конечно же, я.

К тому времени я уже успел выстрелить пару раз, а затем закинул бесполезный в конной схватке штуцер за спину и достал саблю. Вот когда я пожалел, что так и не удосужился изучить искусство конной рубки в достаточной мере.

Враги налетели на нас, подняв тучи пыли. Командующий с другими офицерами поскакали на них вперед, стремясь вступить во встречный бой. Я тоже послал Смирного вперед, крича во все горло и все равно ничего не слыша из-за шума и грохота, царивших вокруг. В этот миг я совсем забыл о раненой руке и крепко держал ею поводья, а правой отбивал удары вражеских всадников.

Чуть спереди и сбоку сквозь пыль и мечущихся противников я видел мундиры Багратиона и других наших бойцов, отчаянно орудующих саблями. Не знаю, сколько продолжалась схватка, но я умудрялся только отбивать удары, направленные на меня.

Впрочем, враги отступили довольно быстро, потому что наша пехота успешно отразила штыками их натиск. Потом каре, сохраняя строй, подались назад, чтобы расправиться с просочившимися в тыл всадниками и они молниеносно разбежались. Я увидел пыльное загорелое лицо Василия и помахал ему, благодаря за помощь.

Из нашей группы офицеров почти никто не пострадал, только Каменский и еще несколько помощников командующего получили легкие сабельные удары по плечам.

Крепость Чирчик к тому времени полностью попала под наш контроль. Всадники отъехали на юг за холмы также быстро, как и появились, и начали там перестраиваться.

Ко мне подъехал Юра, покрытый пылью и кровью, к счастью, не своей.

— Судя по твоему довольному виду, ты успешно прогулялся на холмы с казаками? — спросил я его.

Товарищ хотел ответить, но затем уставился мне за спину и изменился в лице. Что это он там разглядел, высадку инопланетян? Опасаясь снова увидеть появление Э-купола, я обернулся назад и замер от удивления.

Глава 12. Камеланские ворота

К счастью, Э-купола за моей спиной не оказалось. Хотя это как еще посмотреть, может, лучше было бы, если здесь появился Кеша и увез меня обратно в будущее? Потому что я сразу увидел, что по той северной дороге, по которой мы пришли сюда от Ташкента, теперь в нашу сторону надвигается крупное вражеское войско, частью конное, а частью пехота.

В голове сразу возникли тысячи вопросов. Неужели это гарнизон Ташкента вышел из города на помощь защитникам крепости? Как могла такая большая армия выйти из города на виду основных частей Суворова? Как он вообще позволил им пройти мимо себя и добраться до нас? Жив ли он вообще, сохранилась ли наша основная армия?

Но долго раздумывать было некогда. Солдаты артиллерийской роты лихорадочно перетаскивали пушки, устанавливая их в новую позицию против нового врага.

— Да это же бухарцы! — закричал Каменский. — Бухарцы, это они только что напали на нас.

Генерал-майор, зажав рану на плече, тыкал пальцем в сторону конников, недавно пожаловавших к нам в гости. Те уже перестроились в несколько потрепанных полков вдалеке и, судя по всему, готовились взять реванш вместе с подходящим со стороны Ташкента новым войском. Я пригляделся и в самом деле узнал теперь воинов бухарского эмира, одетых точно также, как и те, что были в свите бесстрастного посланца.

— А это кто такыэ тогда? — зычно осведомился Багратион, указывая на свежее неприятельское войско. — Гарнызон Ташкэнта, получаэца?

Каменский кивнул.

— Конечно, Петя, кто же еще? Отправляй вестовых к главнокомандующему, иначе не справимся с ними со всеми.

Как же здесь так быстро появилось конное войско Бухары? Это что же получается, когда их посланец расточал нам медоточивые речи, он уже тогда прятал в рукаве козырного туза в виде этой армии?

Вопросов оказалось больше, чем ответов, но гораздо многочисленнее был наш враг. Сидеть на коне с онемевшей левой рукой и смотреть, как на тебя надвигается многотысячное войско, а с фланга готовится наброситься еще одно — это было серьезное испытание для моей психики. Я даже грешным делом оглянулся на только что захваченную нами крепость, подумав о том, что нам не мешало бы укрыться там от превосходящего числом врага.

Ибо если нас от силы набралось тысячи три, то объединенное ташкентско-бухарское войско, по самым грубым подсчетам, состояло из двадцати тысяч отборных сарбазов. Причем только что подоспевший неприятель из Ташкента, как мы видели, притащил целую кучу английских винтовок, выстрелами из которых уже угостил нас ночью.

Надо признать, что к чести Багратиона и Каменского, военачальники ничуть не дрогнули.

— Оставайся тута в рэзэрвэ, князь, — приказал Багратион. — С вот этым полком пэхоты. Я пойду дратся с вот этымы врагамы.

И он с тремя полками пехоты и казаками отправился сражаться против ташкентцев, предоставив Каменскому закончить дело с остатками бухарского конного войска.

Николай Михайлович, придерживая подле себя полк мушкетеров, отправил нарочного к крепости с приказом ударить в тыл бухарскому войску, когда он завяжет с конницей схватку. Для этого он начал всем полком отступать к реке, оставляя между собой и крепостью небольшое открытое пространство, как бы приглашая и завлекая туда стремительных бухарцев.

Я дальнейшего уже не видел, потому что вместе со свитой Багратиона поехал навстречу второму врагу.

Солнце стояло высоко, губы потрескались от жары, в горле пересохло, а фляга давно опустела. Река манила своими зелеными волнами, приглашая окунуться. Как я уже говорил, день для битвы выдался не самый благоприятный.

Наши полки выстроились неровными каре, готовясь ударить в штыки. Когда ташкентское войско подошло на расстояние пушечного выстрела, заговорили наши пушки. Некоторые ядра пролетели мимо, другие попали по цели.

Враги не выдержали и побежали, только не назад, а вперед, стремясь быстрее пройти зону обстрела. Конница неприятеля обогнула пехоту с обеих сторон и устремилась к нам, похожая на две длинные руки, вытянутые, чтобы сжать нас в смертельных объятиях. Наши казаки при всей своей малочисленности пока что благоразумно держались позади каре пехоты, одновременно охраняя Багратиона.

Пушки одна за другой продолжали стрелять по пехоте противника. Конница врага добралась до наших мушкетеров и на миг остановилась, смешавшись от дружного ружейного залпа. Затем, оправившись и уже не сбавляя натиска, неприятельская кавалерия набросилась на нашу пехоту, стремясь раздавить каре всмятку.

К счастью, это были совсем не тяжелые кирасиры и даже не древние катафракты, способные своим весом сокрушить любого противника. Это была обычная легкая кавалерия, приученная действовать против стрелков. Наши же мушкетеры, привыкшие действовать штыками, умело кололи лошадей в брюхо и быстро добивали упавших всадников.

На несколько томительных мгновений поле сражения скрылось за клубами пыли и мне даже показалось, что наша пехота сокрушена и сейчас побежит. Но нет, все было в порядке. Не сумев раздавить каре и нарушить их строй, конница врага отхлынула назад и поскакала обратно на фланги своего войска.

Сзади нас, вдалеке, тоже слышались выстрелы, крики и ржание лошадей. Я оглянулся и увидел, что часть конницы бухарцев атаковала маленький полк Каменского, прижимая его к берегу реки, а другая часть помчалась на нас, чтобы напасть с тыла. Это было чертовски опасно, особенно, если учитывать что у нас остались неприкрытая пехотой артиллерия.

— Эй, сзади! — закричал я, но другие в войске Багратиона уже тоже заметили опасность.

Глухо рокотали барабаны и казачий полк устремился навстречу коннице бухарцев, чтобы задержать их и не дать обрушиться на нашу артиллерию.

Положение становилось опасным. У реки отчаянно сражался полк Каменского. Наша пехота побежала навстречу стрелкам ташкентцев, палящих по ним из новейших ружей европейского производства. Командующий Багратион остался без прикрытия с жалкой горсткой свиты и ташкентская конница, едва оправившись и заметив это, потихоньку снова устремилась к нам с обоих флангов.

Наши пушки перестали стрелять и замолчали. Артиллерийская обслуга лихорадочно перезаряжала орудия. Конница врага мчалась на нас и земля дрожала под копытами коней. Я снова убрал разряженный штуцер за спину и приготовился рубиться саблей, хотя видел, что в этот раз нам может повезти гораздо меньше.

Когда до столкновения с вражескими всадниками осталось совсем немного, я пожалел, что так и не узнаю, добрался ли Суворов до Индии или нет. Судя по искаженным от ярости лицам врагов, надвигающихся на нас и их клинкам, сверкающим на солнце, они были готовы в одно мгновение изрубить нас на мелкие кусочки. Значит, настал наш последний час и это еще большой вопрос, смогу ли я теперь попасть в свое время? Лицо Иришы на мгновение встало перед моим взором, а затем я приготовился умереть.

В это время ударили наши пушки. Оказывается, долгая заминка была вызвана тем, что канониры заряжали их картечью. Они успели выстрелить в самый последний момент, почти что в упор, и картечь нанесла врагам ужасающий урон.

Первые ряды конницы смело, будто ураганом. Люди и животные даже не успели толком крикнуть, как заряды отбросили их назад, опрокинули и разорвали в мелкие клочья. Я и не знал, что картечь может превратить тело человека в истонченные окровавленные лоскуты, а коня разрезать пополам.

Атака кавалерии была пресечена самым решительным образом, создалось впечатление, будто всадники напоролись на стенку с бритвенно острыми углами. Беспощадно настроенные враги, потеряв большую часть атакующей силы, самых храбрых и сильных своих воинов, сразу превратились в растерянную толпу.

— Заряжай опят картэч! — закричал Багратион артиллеристам и сорвал коня с места, бросившись в атаку на ошеломленного врага.

Все, кто остался подле командующего и я в том числе, поскакали следом за князем на остановившихся всадников врага. Позади, не надо забывать, казаки отчаянно бились с частью бухарской конницы.

К счастью, конница ташкентцев оказалась настолько деморализована потерями от картечи, что даже нападение такого маленького отряда, как наш, хватило, чтобы обратить ее в бегство. Мы помчались следом за ними, желая прогнать как можно дальше. Вскоре мы добрались до наших каре, к тому времени уже схватившихся врукопашную с пехотой врага. Конница неприятеля откатилась еще дальше, а мы остановились за линией своих мушкетеров, тоже успешно гнавших врага штыками.

В это время вдали, со стороны города, по той самой дороге, откуда и пришли ташкентцы, в клубах пыли показались еще всадники. У меня замерло сердце, когда я заметил их, но затем я с облегчением разглядел высокие шапки и бородатые лица казаков. Суворов наконец-то прислал подкрепление.

Завидуя, что мы сражаемся с гарнизонным войсками, казаки не стали мешкать и тут же атаковали вконец растерянную конницу и обратили ее в бегство. Затем они ударили в тыл пехоте врага, а на дороге тем временем появились все новые и новые наши отряды, теперь уже гусар.

Подкрепление пришло в самое подходящее время. Пехота неприятеля, зажатая нашими мушкетерами с фронта и атакованная казаками с тыла, тоже не выдержала и побежала.

Но времени праздновать победу не было.

— Назад, на помощь Камэнскый! — закричал Багратион и мы снова поворотили хрипящих коней, чтобы спасти войска, дравшиеся с бухарцами.

Впрочем, когда мы перевели через гребень холма и снова очутились рядом с пушками, то обнаружили, что Каменский и сам преотлично справился с врагом. Как он и планировал, на врага, увязшего в бою с его полком у реки, напали войска, вышедшие из крепости.

Хоть их было и немного, но удар в тыл обескуражил конников, и так потерпевших до этого поражение. Вскоре конница врага отступила, причем в относительном порядке, пользуясь тем, что пехота не сможет организовать преследование.

Справившись с врагом, Каменский тут же бросился на помощь нашему казачьему полку, храбро сражающемуся с превосходящими конными силами врага. Как раз в это время появился наш маленький отряд и тоже бросился на подмогу к казакам. Совместный удар с двух сторон, наш конный и пехотный Каменского, решил исход схватки и здесь. Конница врага, спасаясь, начала разъезжаться в разные стороны.

Смирный подо мной тяжело дышал, его бока вздымались и опадали. Я не мог представить, что еще ночью участвовал в неудачном штурме Ташкента, а сегодня отправился на захват крепости. Мне казалось, что с момента ночного боя уже прошли недели и месяцы.

К Багратиону приехал Каменский, а затем со всех сторон начали подъезжать командиры полков. Я увидел Юру, окровавленного, в порванном мундире, на чужом коне, но целого и до сих пор возбужденного боем.

— Ну, как ты? — закричал он, подъехав ближе. — Жив, здоров? Ты знаешь, сколько врагов я уложил?

Я не думал, что это повод для гордости, но Юра больше всего на свете любил драться и был рожден для битвы, как античный бог войны.

К Багратиону подъехали гусары из подкрепления, отправленного нам Суворовым.

— Эй, маладец! — закричал князь, улыбаясь при виде юркого майора с длинными усами. — Памог нам воврэмя! Дай я тэбэ саблю падарю!

— Ваше сиятельство, князь Суворов велел срочно возвращаться к городу, — ответил майор, не разделяя радости Багратиона. — В Чирчике оставить роту мушкетеров, остальным немедля ехать к городу. На нас напало большое войско бухарского эмира, им помогает гарнизон Ташкента. Они ведут сражение у северной части города, Александр Васильевич приказал вам войти в Ташкент через ближайшие к вам Камеланские ворота, они сейчас открыты.

— Что ты такоэ гавариш, майор? — закричал Багратион. — И много лы там бухарцэв?

— Много, ваше сиятельство, зело много, — подтвердил гусар, вытирая пот с пыльного лица. — Не меньше пятидесяти тысяч наберется. Если мы захватим город у них за спиной, то деморализуем врага.

— Сколко вас? — спросил Багратион. — Кто ваш командыр?

— Один полк казаков и полк гусаров, ваше сиятельство, — доложил майор. — По получении сего сообщения мы переходим в ваше распоряжение.

— Отлычно, тогда быстро уходым к городу! — закричал Багратион, а я чуть не застонал от разочарования.

После прыжка из будущего в это время я еще ни разу не толком не отдыхал. Выживание в пустыне, потом неравный бой в окружении, затем исцеление Суворова и участие в штурме Ташкента, сколько можно? Я ведь не железный, в конце-то концов. Смирный устал до предела, моя рука снова начала кровоточить, я сам чуть не вывалился из седла от изнеможения.

— Ух ты, сражение продолжается! — обрадовался Юра, а я готов был выколоть ему глаза от раздражения. Вот ведь неугомонный, все никак не успокоится.

Вскоре, повинуясь распоряжениям командующего, полки двинулись назад к Ташкенту. В крепости Чирчик сиротливо осталась одна рота.

Я подумывал о том, чтобы остаться с ними, но одна только мысль оказаться запертым в укреплении врагом приводила меня в ужас. Кроме того, если нам удастся проникнуть в Ташкент, я смогу найти адептов англичан и хоть как-то помочь Суворову. Может быть, тем самым я повлияю на судьбу всего похода и это освободит меня из тяжких оков Э-купола, а там, глядишь, можно будет и беспрепятственно нырять в свое время?

Поэтому, несмотря на нещадно зудящий от скачек зад и опухшую раненую руку, я поехал вместе с остальными войсками обратно к городу. Юра вместе с Багратионом и другими офицерами быстро умчался вперед, а я плелся позади вместе с усталыми мушкетерами. Остатки вражеской пехоты бежали за реку и скрылись за холмами.

Этот сумасшедший и полный сражений день наконец-то начал завершаться, солнце постепенно клонилось к бугристым грядам местности на западе. Все еще стояла дикая жара, но я уже успел напоить Смирного в реке и набрать себе воды. Кроме того, я зарядил штуцер, прекрасно понимая, что он вскоре мне понадобится в полной готовности.

Несмотря на усталость, пехота шла ускоренным маршем. Солдаты злобно посматривали на меня, сидящего на коне и от этого у меня испарилось желание завести с Васей Бурным душевную беседу. Я ударил Смирного пятками и поскакал вперед, тем более, что вся наша конница к тому времени уже скрылась за деревьями.

Когда я тоже проехал по дороге, поросшей по краям деревьями и перебрался по мостикам через оросительные каналы, передо мной снова появились высокие стены Ташкента.

Наша конница уже умчалась далеко вперед и пылила дорогу возле городских стен. Неприятеля нигде не было видно, зато где-то вдали на севере грохотал гром пушечных выстрелов.

Я в одиночку поскакал дальше, а длинные тени деревьев от вечернего солнца ложились на желтую пыльную дорогу. По обе стороны от дороги стояли аккуратные домики, огороженные низкими заборчиками, а в садах росли яблони и виноградники. Местные жители, наверное, бежали в город, чтобы укрыться от нас, но в одном из двориков я с удивлением заметил старика, разрыхляющего землю мотыгой.

Я подъехал к стенам ближе и увидел впереди ворота с одной открытой створкой. Нашей конницы нигде не было видно, скорее всего, она уже успела заехать внутрь города. Надо же, нам удалось пробраться в неприступную крепость с заднего входа.

С севера запылилась дорога и я разглядел отряд всадников, мчащихся к воротам вдоль стен. Кроме того, наверху стен тоже появились защитники города, облаченные в кольчуги и шлемы. Они бежали по верху стены к воротам. Мне следовало поторопиться, если я хотел тоже попасть в город.

Оглянувшись, я увидел, что наша пехота тоже вышла вдали из-за деревьев и побежала к воротам. Это что же, получается, мне нужно как-то задержать всех врагов, конных и пеших, не давая им закрыть ворота?

Я бросил Смирного вперед и ворвался через ворота в город. Все пространство перед воротами и близлежащие улицы оказались пустыми, вот только со стен спускались вражеские пешие воины, а снаружи грохотали копыта вражеского конного отряда.

Очутившись в городе, я остановил коня внутри у самых ворот и огляделся, не зная, как теперь быть дальше.

Глава 13. Уличные бои

Хотя в пословице и говорится, что один в поле не воин, мне пришлось поспорить с народной мудростью. Ничего другого не оставалось, как попробовать выстоять в одиночку против пеших и конных вражеских орд и не дать им закрыть ворота до подхода наших мушкетеров. Всего-то и надо удержаться пару минут, ведь подкрепление уже близко, бежит-торопится по дороге к городу.

Я сорвал со спины ружье и прицелился в защитников города, спешащих ко мне по стенам. Они что-то кричали на ходу и махали руками. Некоторые целились в меня из луков и ружей. Их было где-то с пару десятков человек.

Смирный стоял тихо, навострив уши торчком и я выстрелил почти одновременно с противниками. Но мне повезло больше, потому что здоровенный воин с копьем в руке, в которого я целился, дернулся и с криком упал со стены, а вот их пули и стрелы пролетели, хоть и близко, но все-таки мимо меня.

Глянув на коня, я быстро закинул ружье за спину и вытащил саблю. Несмотря на мои отвратительные навыки сабельного боя, ничего не оставалось, кроме как сражаться с врагами врукопашную.

Пехота противника быстро спустилась со стены, грохоча сапогами по ступенькам, на несколько мгновений исчезнув в башне у ворот. Сейчас появится на первом этаже, выбегут и устремятся ко мне. В общем, предстоит несколько веселых минут, с дрыгоручеством и маханожеством.

Я с грустью поглядел на ворота, защищать которые предстояло ценой своей жизни. А потом заметил, что верхние петли ворот, где стояли открытые створки, вырваны из гнезд, ворота чуть покосились и нижним краем застряли в земле. Это что же получается, если выбить другие петли, то створка ворот может и вовсе упасть? Тогда уж противник не сможет закрыть их, даже и без моего активного сопротивления.

Молниеносно соскочив с коня, я подбежал ко входу в город, торопясь подоспеть до того, как ко мне подбегут защитники. Оглядел петли и чуть не застонал от разочарования. Механизмы ворот были настолько гигантские и толстые, что тут справился бы только силач из книги рекордов Гиннеса, да и то не факт. Я ударил пару раз по петлям, но с тем же успехом можно было бить по скале. Ворота словно бы насмехались над моими жалкими усилиями заблокировать их.

Я воткнул саблю в землю рядом с собой и достал штуцер. Примерился ударить прикладом, хотя уже увидел, что здесь требуется кувалда. В это время снаружи в город через мои ворота ворвался первый всадник из защитников. Он размахивал булавой и готов был проломить голову первому же встречному воину. Я стоял возле ворот и он не успел меня заметить. Я как раз сжимал ружье с примкнутым штыком и успел ударить его в бок, снизу вверх.

Он изогнулся от боли и поскакал дальше, а штык застрял у него в теле. Ружье чуть не вырвалось у меня из рук. В последний момент я успел вытащить штык из противника, он охнул и свалился с коня. Упав на пыльную землю, он закричал дурным голосом, выронив булаву и пачкая все вокруг льющейся кровью.

Я перевернул ружье прикладом вперед и поднял, замахиваясь на петлю. Потом вдруг понял, что могу обойтись и без риска сломать свое оружие. Закинул штуцер обратно за спину и подбежал к раненому всаднику. Подобрал оброненную булаву и помчался обратно к воротам.

Как хорошо, что в этих краях до сих пор используют такое добротное и старинное оружие. Булава приятно оттягивала руку.

Из башни, через которую проход вел на стены, выбежали с десяток пехотинцев врага. Они огляделись, разыскивая меня и подбадривая друг друга встревоженными криками.

Времени уже совсем не осталось и я со всего маху, совсем забыла о раненой руке, ударил по петлям ворот. Раздался глухой звон и пехотинцы сразу оглянулись на шум. Увидели меня, похожего на древнего молотобойца и сразу помчались ближе, издавая враждебные вопли и явно не для того, чтобы обнять, накормить пловом и напоить душистым чаем.

Я отчаянно ударил булавой по петлям еще раз, но ничего не произошло. Ворота так и стояли, не шелохнувшись.

— Чтоб тебя! — заругался я нецензурно и тут же заметил, что, оказывается, крепления петель отошли от деревянного покрытия ворот и держались на соплях. Надо было бить не по самим петлям, а по креплениям, цепляющим петли к воротам. Я ударил еще раз, на этот раз уже по креплениям, со всей досадой и злостью, что вырвались у меня. — Получай, чтоб тебя! Получай!

Неприятели с криком набегали на меня и в это мгновение крепления петель лопнули. Ворота чудом удержались на остатках креплений и не рухнули в пыль. Я с размаха швырнул булаву в ближайшего противника и обежал их по дуге, чтобы снова прорваться в город.

Это удалось сделать, потому что большая часть вражеской пехоты помчалась к воротам, надеясь закрыть их. На меня с обнаженными саблями бросились только трое воинов, остальные занялись колыхающейся створкой ворот.

Время работало на меня и нужно было просто потянуть его, дав нашим войскам добежать до ворот. В то же время, виляя перед противником, я недоумевал, куда подевалась наша конница и почему они оставили ворота без прикрытия.

Вместо нашей конницы в многострадальные ворота влетели всадники противника. Они сразу сориентировались в обстановке и помчались на меня, загоняя, как зайца на псовой охоте.

Пространство перед воротами было перегорожено рогатками, кучами камней и полусгнивших тюков соломы. Только это и спасло мою шкуру. Я уберегся от всадников и вражеских пехотинцев, ловко ныряя между этими препятствиями.

Однако, в конце концов они зажали меня в кольце и напали разом со всех сторон. В этот миг спереди и сзади раздалось громовое: «Ура!» и я увидел, как из извилистой улицы, ведущей вглубь города, выезжают гусары во главе с Каменским и Юрой Уваровым. А с другой стороны в город забежали, наконец, мушкетеры под предводительством Васи Бурного.

Расстановка сил сразу изменилась и мои преследователи ошеломленно замерли, прикидывая, куда бы теперь податься.

Деваться им особо было некуда, особенно пехоте и в итоге через пять минут схватка у Камеланских ворот окончилась. Часть пехоты перекололи, часть взяли в плен, а большинство кавалеристов ускакало прочь в боковую ташкентскую улочку, куда мы благоразумно предпочли не соваться.

— Так вот кто здесь ворота в одиночку против целых вражеских полчищ держал! — восхищенно сказал мне Каменский. — А мы-то, грешным делом, совсем про них забыли! Думали, что совсем их потеряли.

— Это же наш армейский колдун, ваше превосходительство, — сказал Юра. — Он тут, наверное, в зайца и орла обратился, да еще и порчу на врагов навел.

Вася, как всегда немногословный и красный от пота, утвердительно кивнул.

— Он еще не такое может, ваше превосходительство, — продолжал измываться Юра. — Его надо попросить хорошенько и он всю вражескую армию заколдует. Она в глиняные черепки превратится.

В город через отвоеванные ворота вошли остальные пехотные полки, а следом заехали и пушки на конных подводах. Каменский приказал строиться глубокими колоннами, чтобы удобнее было пробиваться по узким улицам города.

Когда солдаты построились, генерал скомандовал идти в город, туда, где громыхали взрывы и над домами вздымались клубы черного дыма. И мы пошли.

С самого начала мы наткнулись на сопротивление. Ничего похожего на тыловой рейд в Чимкенте. Во-первых, на стенах кое-где еще остались группы пеших защитников, при виде нас они поспешили уйти подальше, так и не удосужившись спуститься со стен.

Кроме того, не успели мы пройти и пару кварталов, как улицу перегородили баррикады из камней, кусков глины и вязанок дров. Из-за препятствий осторожно высовывались головы в шлемах, тюбетейках и чалмах, а еще длинные ружейные дула и древки пик. Такие же тени мелькали в домах и палисадниках по обе стороны от баррикад, готовясь напасть на нас с флангов.

Мы остановились перед закупоренным городским проходом и Каменский закричал:

— Пушки, готовьсь!

Царица полей готовилась показать свою удаль теперь и в урбанистических условиях. Солдаты расступились и взору укрывшегося за баррикадами врага предстали наши полевые пушки, те самые, что славно показали себя в бою возле крепости Чирчик.

— Огонь! — закричал Каменский и две пушки, одна за другой, выстрелили по баррикадам.

Одна метала раскаленные ядра, а вторая ударила картечью. Этого хватило, чтобы разметать баррикады и разбросать по улице защитников города.

Жители города не остались в долгу и начали палить по нам из ружей, со всех сторон разом. Они стреляли из-за остатков укрытий и неровностей заборов, из окон домов, кустов и веток деревьев, словом, отовсюду на нас обрушился оружейный огонь.

— Вперед! — закричал генерал. — Вперед и поджарьте всем чертям задницы на сковородках!

Солдаты побежали прямо на выстрелы, стремясь как можно быстрее пройти зону поражения огнем. Конечно же, пострадали многие, так как стрельба велась в условиях тесной улицы, но это не остановило нашего напора. Пользуясь тем, что баррикады разлетелись от пушечных выстрелов, они пробежали сквозь них и взяли врага в штыки.

Через пару минут все было кончено, вражеские солдаты переколоты, а уцелевшие удрали садами, перепрыгивая через низкие, густо затененные изгороди.

Мы пошли дальше и вскоре наткнулись на новые баррикады. Все опять повторилось.

Так мы постепенно продвигались по городу черепашьим шагом, отвоевывая каждый квартал. Солдаты гарнизона отличались какой-то безумной храбростью, даже будучи ранеными, они буквально бросались на штыки и погибали на их острие, пытаясь достать нас саблей.

Когда наступила ночь, мы едва достигли центра и очутились посреди рынка, из торговых палаток которого тоже пришлось выковыривать противников. Места на рынке было достаточно, также, как и овощей и фруктов, а в арыках текла чистая вода. Мы выставили посты на подходах к рынку и подготовились к ночлегу.

Многие наши к тому времени тоже были ранены и я занялся старым ремеслом хирурга, латая их болячки. Канонада на северной стороне города к тому времени утихла, в темноте там разгорелось сильное зарево и время от времени гремели взрывы. Все говорило о том, что бои за город ведутся ничуть не утихая.

Немыслимо было думать, что наши основные силы под предводительством Суворова разбиты, скорее всего, они продолжали сражаться с врагом, а может быть, уже даже отбросили его обратно в город и начали штурмовать крепостные стены.

— Где Багратион? — спросил я у Юры, когда мы получили свою долю похлебки, овощей и фруктов и сели ужинать посреди базарной площади среди прилавков. — Куда он подевался?

— Князь Петр Иванович хотел прорваться к главнокомандующему, — ответил товарищ. Он с удивлением разглядывал бананы и финики, для него эти фрукты были в диковинку. — Чтобы доложить об успешно выполненном поручении и нашем прорыве через Камеланские ворота.

— Не знаю, смог ли он пробиться через весь город? — я с сомнением покачал головой. — Ты видел, как они яростно сопротивляются?

Юра откусил банан, скривился, выплюнул кусок, отшвырнул остатки фрукта и беззаботно махнул в сторону огромного зарева на севере.

— Князь Петр и не в таких переделках бывал, прорвется. Тем более, что штурмом командует Суворов. Меня больше интересует, чего это там Каменский устроил баню?

По приказу нашего командующего солдаты очистили рыночную площадь от торгового хлама, оттащили на ближайшие улицы и подожгли. Вскоре глиняные домики тоже задымились, вслед за ними заполыхали деревья.

— Он хочет отделить нас от врагов огненной полосой, — пояснил я. — Надеюсь, мы не испечемся здесь за ночь в собственном соку.

— Мне все равно, лишь бы дали возможность отдохнуть, — заявил Юра.

За время похода он страшно исхудал, лицо в царапинах, волосы острижены из-за ранения, но в то же время мой товарищ старался оставаться щеголем с аккуратно подстриженными усами. Парик он уже не носил, поскольку в боевых условиях сберечь эту деталь туалета было нелегко, зато рубаху умудрился где-то постирать и явно гордился ее белоснежностью.

Другой мой товарищ Василий давно уже успел поужинать, дал распоряжения по караулу и улегся спать невдалеке от нас, храпя, как стадо буйволов. Этот лежал в обгорелом и рваном мундире, с перевязанной рукой и даже во сне трепетно, как любимую подругу, обнимал ружье.

Юра тоже завалился отдыхать и вскоре уснул без задних ног. Я перевязал себе руку, заставил себя почистить ружье и отрубился прямо во время этого занятия.

Через некоторое время я проснулся от грохота пушек и ружейной пальбы. Вокруг по-прежнему царила темнота, огонь и треск пожара вокруг нас уже утих, неподалеку на незнакомом языке вопили защитники города. Судя по звукам, когда ночью пожар вокруг нашей стоянки утих, враги попробовали напасть на нас, но наши караульные не дремали и дали отпор. Я пригляделся и заметил, что Каменский расставил пушки и стрелков кольцом вокруг нас, защищая от нападения со всех сторон.

Больше происшествий за ночь не случилось и я проснулся на рассвете, чуток отдохнувший. Ни Юры, ни Васи, ни других солдат поблизости не оказалось. Я поднялся, чувствуя нестерпимую ломоту во всем теле. Левая рука распухла, будто я накачал ее стероидами. Голова болела, позвоночник трещал, как ствол прогнившего дерева, ноги еле слушались.

Я подошел к Смирному, напоил коня и накормил. Всем своим видом скакун демонстрировал презрение к моим умственным способностям, поскольку по его мнению, во время похода я только и делал, что попадал во всякие неприятности.

Казалось, мой ездовой зверь недовольно ворчал: «Вечно ты вляпаешься в какие-нибудь истории. Ходишь теперь израненный, разогнуться не можешь. Меня под пули подставляешь, не бережешь. То ли дело кони интендантов, как сыр в масле катаются. Бери пример с этих мудрых людей, глупая ты макака». Впрочем, обозвать меня почтенным прозвищем обезьяны Смирный вряд ли был способен, поскольку явно не разбирался в породах приматов, но в остальном, не сомневаюсь, ход его мыслей был именно таким.

По команде Каменского войска быстро построились на рыночной площади, превращенной нашими усилиями в груду сожженных обломков и двумя колоннами отправились по параллельным улицам дальше через город. Сегодня утром, после непродолжительного отдыха, войска преисполнились энтузиазма и надеялись вскоре соединиться с основными силами.

Я заметил, что Каменский хоть и старается пробиться к армии, ведущей бои на севере города, но в то же время двигался ближе к восточной стене. Кажется, он рассчитывал прижаться к стене или воротам в случае, если заварушка будет совсем уж крутая, поскольку оставаться в городе, на открытой улице под перекрестным огнем противника, конечно же, не было самой лучшей идеей.

Противники за ночь тоже не теряли времени и окопались еще лучше. Баррикады они укрепили земляными валами, и вдобавок вырыли позади них траншеи. Пушки не могли пробить эти оборонительные укрепления с первого разу, приходилось обходить их с флангов через дома и сады. В этих утомительных боях прошло все утро, к полудню мы обнаружили, что продвинулись совсем немного. У меня, как у врача, оказалось полно работы, почти все солдаты в наших полках получили ранения. В основном, это были легкие увечья, но было и тяжкие, а несколько человек лежали убитые.

Конница наша двигалась в тылу, поскольку в условиях городского боя она оказалась почти бесполезной. Но после обеда мы услышали позади крики и обнаружили, что враги обошли нас и напали на кавалерию сзади. У Каменского на такой случай была уготовлена резервная рота и он быстро выдвинул ее в арьергард.

Враги были отбиты, но мы обнаружили, что они, как вода, быстро заполнили те места, где мы уже прошли с утра. Теперь над нашим корпусом нависла угроза полного окружения. Пули и снаряды к тому времени подошли к концу и перед нами замаячили далеко не радужные перспективы.

— Отходим к стене, — приказал Каменский, но мы обнаружили, что боковые улицы, ведущие к воротам, тоже забаррикадированы.

Когда войска начали пробиваться через препятствия, действуя в основном штыками, за баррикадами обнаружились целые тысячи, если не десятки тысяч, врагов. Видимо, они прибыли в качестве подкрепления со стороны крепостных стен и, как муравьи, заполонили все улицы. Пробиться сквозь них казалось невозможным, потому что они дрались с отчаянной храбростью и вскоре все улицы оказались завалены их трупами, служившими дополнительной преградой для продвижения.

Я к тому времени получил обломком стены по голове и ходил, как в тумане, поэтому в схватке не участвовал. Все наши стойко отбивались от врагов и теперь вопрос стоял уже не о том, чтобы пробиться к стене, а просто отразить натиск противника.

В этот момент мы услышали вдали божественные звуки, заполнившие наши сердца блаженством и радостью.

Глава 14. Золотые ключи от двенадцати ворот

Божественные звуки представляли из себя вовсе не мелодичное треньканье струн арф и не торжественное пение ангелов, а грозный рокот боевых барабанов. Но для нас, попавших в окружение, они показались великолепной симфонией, особенно после того, как вслед за барабанами накатило троекратное «Ура». Никакие другие войска, кроме нашего, в этих местах так кричать не могли. К нам прибыла подмога.

Враги за полуразрушенными баррикадами тоже обернулись на грозные звуки. Теперь полчища неприятеля тоже оказались зажаты между нами и стеной. Прямо скажу, не очень приятное ощущение.

Я взобрался на Смирного и увидел, что по улицам от крепостных стен в нашу сторону движутся потоки солдат. Их силуэты мелькали среди веток деревьев и между домов.

Враги быстро разделились на две части. Кто-то остался и сражался до конца, не отступая ни на шаг, а другие быстро растеклись по смежным улочкам, исчезая из виду.

Мы повернулись к врагам в центре города, тем, что остались перед нами и с удвоенной силой напали на них. Вскоре солдаты разрушили укрепления посреди улиц и перебравшись через них, погнали неприятеля через город. Только строгий окрик Каменского, боявшегося, что атакующие слишком оторвутся от основных сил, заставил их вернуться.

От крепостных стен через завалы к нам пробились всадники. Первым среди них оказался Багратион.

— Вэх, гаспада! — крикнул, подъехав к нам. — Я думал, что вы тут самы справитэсь, а вам, оказываэца, помощ нужна.

Он спрыгнул с коня, подбежал к нам и принял доклад от Каменского о положении войск. Затем генералы обсудили между собой, что делать дальше, но у меня снова разболелась рука и я пошел окунуть ее в арык, чтобы хоть как-то унять муки.

По команде Багратиона все, кто мог стоять в строю, встали в колонну на заваленной трупами, грудами камней и мусором улице. Казаки и гусары залезли на коней, численность которых тоже сильно поредела, из десятка животных осталось разве что шесть. Раненых уложили на повозки, а еще на импровизированные носилки из веток.

Когда солдаты были готовы, мы пошли дальше на центр города, вернее, получили задачу пробиваться к ханской цитадели в северо-западную часть.

Когда я подошел ближе к генералам, то услышал, как Багратион сообщил Каменскому, что получил сей приказ от Суворова. Еще он рассказал, что наша армия вчера разбила объединенное ташкентско-бухарское войско и ворвалась в северную часть города.

Тем не менее, гарнизон не сложил оружия, а жители помогают солдатам. Каждую улицу приходится брать с боем. Александр Васильевич тоже взял курс на резиденцию правителя, справедливо полагая, что с ее взятием прекратится всякое сопровождение в городе. Еще Багратион сообщил, что Юнус-Ходжа пал в бою и сейчас всеми делами заправляет его сын Мухаммед-ходжа.

— Хан погиб смертью храбрых? — уважительно спросил Юра. — Молодец, он показал себя достойным противником.

Каменский кивнул и добавил:

— Надо признать, что наши недруги и в самом деле дерутся, как львы.

— Совэршэнно вэрно говорытэ, господа, — согласился Багратион. — Кназь Ыталыйский Алэксандр Васылевич тожэ восхытылся ых храбростыю и отправыл сыну соболэзнованыя из-за смэрты отца.

Голова колонны к тому времени наткнулась на новые баррикады, но теперь уже мы соединились с другими частями армии и действовали увереннее. Сначала в ход пускали пушки и картечь сметала на улице большую часть препятствий. Затем мушкетеры осыпали врагов ливнем пуль, а остальная пехота обходила их через дома и сады на флангах.

Эта тактика быстро принесла свои плоды: потерь у нас стало меньше, а путь сквозь город проходил гораздо быстрее. Генералы и Юра ушли вперед, а я сидел на Смирном и шатался в седле от головной боли, вдобавок, в последнее время на меня напал жуткий кашель.

Через несколько часов, когда дело подошло к вечеру, я услышал впереди радостные крики. Подняв голову, я увидел впереди большую крепость, стоявшую посреди города. Видимо, это и была ханская цитадель.

Моя головная боль поутихла и я смог получше разглядеть официальную резиденцию главы правительства. Против ожидания, это мощное строение оказалось нетронутым нашими пушками, только кое-где на стенах остались вмятины от ударов ядер.

Интересно, подумал я, дожило ли это сооружение до двадцатых годов двадцать первого века? Есть ли у меня шанс когда-нибудь вернуться в будущее, съездить в Ташкент и снова увидеть здание своими глазами?

Я выехал с улицы, по которой шли наши солдаты, ближе к дворцу ташкентского монарха. Перед воротами в цитадель, по размерам ничуть не уступающим городским, а может, даже и больше их, раскинулась площадь. Надо полагать, здесь владыка проводил различные массовые мероприятия, вроде ханского суда или являл свой божественный лик народу по праздникам.

Сейчас площадь заполнили ровные шеренги наших войск. В центре я увидел группу всадников, наряженных ради торжественного случая в парадные мундиры с орденами. А повод для торжественности был явно немаленький, я так понял, что хан собрался заключить с Суворовым перемирие, а может, чем шайтан не шутит, и хочет сдать город на милость победителя.

Я медленно продвигался по площади на своем скакуне, стараясь не наехать на замерших в строю солдат. Солдаты Багратиона и Каменского, бок о бок с которыми я сражался последние дни, остались на восточной стороне площади. Я проехал через площадь и только в какой-то момент заметил, что вокруг стоит полная тишина, а Смирный звонко стучит копытами по мощеной камнем поверхности. На меня сердито косились офицеры, стоявшие во главе рот, а кто-то из них даже махнул мне, мол, уйди, бесстыдник, не нарушай пафоса момента.

Оглянувшись, я заторопился к проходу в центре площади, где толпились генералы, чуть не уронил ружье, а еще, проезжая мимо полка гренадеров, зацепил штыком парик одного из капитанов. Парик остался на кончике штыка, а я поначалу не заметил это и поехал дальше. Вокруг раздался сдержанный смех, я оглянулся и увидел, что капитан бежит за мной и пытается схватить Смирного за хвост. Идея эта была плохая и я только потом увидел парик, болтающийся на ружье.

— Простите, ради Бога, — сказал я, мигом стянув парик со штыка и протянув офицеру. — Я не заметил.

Злобно смерив меня взглядом, капитан схватил парик и побежал обратно к строю. Потом поглядел на меня еще раз и провел большим пальцем по горлу.

Ого, кажется я нанес чуваку смертельное оскорбление. Я опять забыл, в каком времени я нахожусь. Здесь церемониалу придавали гораздо большее значение, чем в панибратском двадцать первом веке.

Я хотел еще раз извиниться перед капитаном, но тут загремели наши барабаны. Потом пронзительно взревели трубы, но уже не наши, а во дворце. Вокруг стало настолько шумно, что уже ничего не было слышно. Ворота цитадели распахнулись и оттуда высыпали воины в позолоченных панцирях. Не иначе, как дворцовая стража, местная элита. Они построились перед воротами крепким квадратом, выставив копья вокруг.

Вслед за воинами из крепости повалил гражданский люд, сплошь в цветастых шелковых халатах, некоторые верхом на тонконогих изящных жеребцах. Это, конечно же, ловкие пройдошистые политики и сановные чиновники, ко всякой дырке затычка, одинаковые нравом и в кабинетах Петербурга и в ханском дворце Ташкента, гибкие и изворотливые и в 19 и в 21 веке.

Смирный застыл на месте, пораженный шумом, а я рассматривал церемонию, ожидая, когда выйдет хан и явит народу свой лик. Сейчас я сидел верхом позади Суворова и других генералов, тоже взирающих на появление людей из дворца.

Военные и гражданские лица выстроились перед воротами цитадели, образовав небольшой квадрат. Наши войска стояли на площади вокруг этого квадрата.

Музыкальные инструменты умолкли и наступила тишина. Вдали закукарекал петух. Давай, это хорошо, отгоняй нечистую силу.

Мы прождали минут пять и, наконец, из дворца потянулась новая процессия. Это была группа людей числом около десятка, степенно шедших пешком, а не на конях. Я пригляделся и с удивлением отметил, что это пожилые люди с седыми бородами, а хан, вроде бы, еще сравнительно молодой человек.

Видать, осторожничает, решил отправить вместо себя группу отживших свое время людей, с которыми Суворов мог делать все, что угодно, хоть варить в кипятке. Все равно, государство от этого не обеднеет.

Я тронул Смирного с места и подъехал ближе к Александру Васильевичу, интересуясь, как наш верховный командир отреагирует на отсутствие хана. Или это было уговорено и не явилось неожиданностью для князя Италийского?

— Ишь, что творит, бесов злыдень, — услышал я жалобный тенорок Суворова. За годы службы командиром он выработал такой начальственный бас, что его было слышно хоть за тридевять земель от источника, даже если Суворову казалось, что он говорит шепотом. — Так и не соизволил явиться, послал вместо себя никчемных стариков на откуп.

— Вы же и сами уже не мальчик, ваше сиятельство, — услышал я насмешливый голос адъютанта Стрельцова. Сей нахальный юноша был единственный, кроме, пожалуй, Прохора, из свиты командующего, кто смел ему дерзить. — Правда, ваша красна цена на сем восточном базаре дороже миллиона золотых слитков будет.

Умеет ведь льстить, собака, завистливо подумал я. Это ведь каким ловким и ушлым собеседником надо быть, чтобы в одной фразе и насмешничать чуток, и почтение выразить.

— Я всего лишь обычный солдат, Петруша, — ответил Суворов и я почувствовал по тону, что он немного озабочен происходящим и не обратил внимание на слова подчиненного. — Правда, первый из многих и благодаря милости Божьей высоко поднявшийся.

Больше он ничего сказать не успел, поскольку старики вышли из толпы своих соплеменников и приблизились к нашей группе. Я с трудом разглядел их через спины генералов, теснящихся передо мной. Все, что я успел увидеть, так это то, что передний старик, умудряясь сохранить величавое выражение на худом морщинистом лице, поклонившись, протянул Суворову сверкающее блюдо. Что это там у него, золотые монеты, что ли?

Я вытянул шею, почувствовав себя находящимся на стадионе во время выступления популярной музыкальной группы. Старик произнес скрипучим глухим голосом долгую речь, а из перевода толмача следовало, что он вручает доблестному Топал-паше золотые ключи от двенадцати ворот Ташкента и надеется, что затем в городе наступит мир и согласие, а хан Мухаммед-ходжа может рассчитывать на дружбу и благосклонность полководца.

— Скажи ему, что я обычный воин императора, — также скрипуче и глухо ответил Суворов и я встревожился, хорошо ли он чувствует, не заболел ли. У меня и самого к тому времени снова начала болеть голова и все больше хотелось кашлять. Надеюсь, это не коронавирус и я не перезаражу все население этой эпохи. — И выступаю только от его имени. Его императорское величество всегда милостив к своим друзьям и беспощаден к врагам. Пусть хан Мухаммед-ходжа не беспокоится за свою безопасность, император с радостью примет его в круг своих друзей.

Все это было весьма торжественно и наверняка войдет в анналы истории. Жаль, что у меня нет с собой фотоаппарата, чтобы запечатлеть волнующий момент, но затем я кое-что заметил и мне стало не до церемонии вручения ключей от города.

Вдали, среди толпы преданных поклонников хана я увидел знакомое лицо. Мне показалось, что среди сидящих на конях гражданских служащих на миг мелькнуло веснушчатое лицо некоего Егора Рябого Кролика, хоть и загорелое на южном солнце, но все равно светлее, чем лица коренных жителей. Он, собственно говоря, и был моей целью, за которой я охотился еще со времен первой встречи в Чимкенте.

Вздрогнув, я хотел было прервать церемонию и чуть ли не закричал: «Держи шпиона!», но, конечно же, промолчал. Тайные операции на то и называются тайными, что о них никому не ведомо.

Вместо этого я проверил, заряжено ли ружье и не заржавела ли сабля в ножнах, а затем слез со Смирного и потихоньку направился через строй наших солдат к городской элите.

Старик с золотым блюдом в руках по-прежнему стоял перед Суворовым и что-то бубнил на своем языке, но наш командующий уже спешился и подошел к посланцу, намереваясь принять подношение. Я и впрямь увидел на блюде груду золотых ключей и сокрушенно покачал головой, дивясь роскоши местных традиций.

Некоторые участники церемонии, в том числе, кое-кто из наших генералов, покосились на меня, покачали головами и удрученно вздохнули, словно говоря, что возьмешь с слабоумного. Виновато улыбаясь, я пробился через строй наших солдат и добрался, наконец, до толпы ханских приверженцев.

Здесь меня встретили уже враждебными взглядами и немудрено, все-таки, еще совсем недавно мы бились друг против друга. В этой плотной массе людей меня вполне могли пырнуть кинжалом в спину, но я не отступил и продолжал искать Егора. Он сидел на коне и я заметил, как несколько всадников въехали в цитадель и исчезли за воротами.

Интересно, пропустят ли меня в цитадель? Это, конечно же, еще запретное для нас место, но сейчас вроде как перемирие и я надеялся, что меня пропустят. Я сделал морду кирпичом, пробрался сквозь толпу к воротам и беспрепятственно проник внутрь цитадели.

Дневная жара к тому времени уже ослабла, с севера дул прохладный ветерок. Внутри цитадели стояло полно зданий и между ними колыхались синие вечерние тени. Народу тут было поменьше и все бегали по своим делам. На меня никто не обращал внимания.

Я успел заметить, как искомые всадники свернули за угол здания справа и поспешил следом. Тоже повернул, недоумевая, как смогу арестовать английского разведчика посреди этого скопища неприятеля и ничего не придумал, кроме как понадеялся на авось. Ничего, они не посмеют убить офицера российской армии посреди дня, чуть ли не на виду у всех.

Всадников уже оказалось на трое, как раньше, а остался только один. Двое других куда-то испарились, как лед во время жары, зато я вдруг преисполнился железной уверенности, что оставшийся и есть искомый Егор. Мы очутились в тесном пятачке между зданиями, укромно скрытом от посторонних глаз.

Я навел ружье на спину всадника и хотел окликнуть его, как меня схватили за плечо.

— Ну что, тыловая крыса, ответишь за оскорбление? — спросил хриплый голос.

Я чуть не застонал от огорчения, узнав голос капитана, с которого я сорвал парик. Обернувшись, я встретился с ним взглядом и сказал:

— Послушай, друг, ведь я извинился перед тобой. Чего тебе еще надо?

Но нет, все было бесполезно, он меня не слышал, а я глядел в налившиеся кровью, черные глаза безумного фанатика.

— Ты оскорбил меня на глазах армии, слышишь ты, безмозглое существо? — продолжал вопрошать он. — Я требую удовлетворения, причем немедленно.

За неимением лучшего, я все еще пытался воззвать к голосу разума этого обиженного военнослужащего.

— Я выполняю сейчас важное задание командующего, — сказал я, в общем-то, чистую правду, потому что выслеживал шпиона, а не прохлаждался в бассейне. — Сразу после этого я приду к вам и вы получите полное удовлетворение, договорились?

— Нет, я хочу, чтобы ты ответил за свой проступок прямо сейчас, — ответил капитан. Ему явно напекло голову и он совсем утратил способность соображать. — Защищайся, иначе я проткну тебя, как куропатку.

Он достал саблю и сделал выпад, целя мне в голову. Я ожидал чего-то подобного, но все равно с трудом отбил его удар стволом ружья. Вот дьявольщина, неужели все-таки придется потратить на этого безумца пулю и переполошить всю ханскую резиденцию? Или попробовать обезоружить его с помощью сабли?

В конце концов, он, наверное, дерется на саблях похуже Юры, а мой товарищ успел научить меня кое-каким трюкам. Вот только успеть бы вытащить свое холодное оружие, подумал я, с трудом отбивая атаки настырного капитана.

Надо же, какой кошмар, двое офицеров российской армии решают противоречия между собой не где-нибудь, а именно в резиденции правителя Ташкента.

Я едва успевал отбиваться ружьем от его яростных наскоков, когда капитан вдруг замер на месте. Не сразу я догадался, что нежданно-негаданно мне повезло и помощь появилась там, где я ждал меньше всего.

А потом разъяренные очи противника вдруг стали спокойными и, можно сказать, любознательными.

— Давай, Егор, пошевеливайся, — громко сказал он, глядя куда-то мне за спину. — Посмотрим, сможет ли наш бессмертный полубог выжить. Если так, я и вправду поверю, что он спустился с небес и путешествует по эпохам, как мы по странам.

Сзади раздался шорох и я только начал оборачиваться, когда в спину мне что-то воткнулось и я почувствовал ужасную боль. Я ощутил, что мое тело разрывает острый предмет, а затем, глянув вниз, заметил, что из моей груди выглядывает окровавленный наконечник копья.

Не в силах пошевелиться, я упал на колени, причем сзади кто-то придерживал меня, не давая упасть с помощью вонзенного копья. Я захрипел, силясь закричать, но почувствовал, что рот заполнен кровью. Нечаянно я нажал на спусковой крючок и услышал глухой выстрел из верного штуцера, но почему-то далеко-далеко, будто стоял на обрыве, а стреляли где-то внизу.

— Не, вряд ли выживет, — сказал сзади Егор. — Наверное, я ему отрублю все-таки голову. После такого точно не выживет.

— Не, я хочу посмотреть, выкарабкается ли он.

Мне было все равно до их спора, но я продолжал стоять на коленях и слушать. А потом неподалеку послышались голоса целой толпы и я больше не ощущал поддержки, хотя копье так и осталось в моем теле. Испытывая невероятную боль, я упал на пыльную землю и все вокруг погрузилось в темноту.