Штык ярости. Том 1. Южный поход

Глава 1. Весьма удачный эксперимент

Я стоял перед юными шалопаями старшего класса гимназии и битых сорок минут рассказывал о Наполеоне, но не заметил и проблеска интереса в глазах молодежи. Вот если бы я подрыгался в пятисекундном танце под музыку из популярной соцсети, они бы наверняка оживились. Еще бы, это вам не какой-то там несвежий корсиканец двухвековой давности.

Впрочем, я несколько поторопился с выводами. Один из учеников, не совсем безнадежный в смысле наличия мозгов, поднял руку.

— Виктор Андреевич, а можно вопрос? — и не дожидаясь разрешения, продолжил: — На прошлых занятиях вы рассказывали про Суворова. А как вы считаете, смог бы он победить Наполеона?

Вопрос вызвал некоторое оживление в рядах слушателей. Они подняли головы и уставились на меня в ожидании ответа.

Кроме того, задние парты зашептались между собой. Их активность объяснялась предстоящим звонком на перемену. Урок истории последний в сегодняшнем расписании, школьники только и ждали сигнала, чтобы шумным стадом вырваться из осточертевшего класса.

Учитель более преклонного возраста на моем месте мог бы нахмуриться и выдать раздраженную цитату о нерадивых учениках, плохо усваивающих учебные материалы. Все, что я толковал им, пролетело мимо цели. По ушам текло, да в мозги не попало. Я мог бы разразиться сварливым панегириком, вроде:

— Белоусов, сколько раз я говорил, что история не ведает сослагательного наклонения?! Как можно задавать такие глупые вопросы?

Но, во-первых, мне до преклонного возраста еще тридцать с лишним лет, а во-вторых, педагог должен быть в десятки раз хладнокровнее робота и питона. Кроме того, интерес к предмету, даже и в такой популистской форме, следовало поощрять. Поэтому я лишь вздохнул, поглядел на лукавое лицо ученика и сказал:

— Белоусов, а вот этим вопросом ты как раз и займешься после уроков. К следующему занятию я жду тебя с подробным докладом.

Против ожидания, лицо любознательного школяра не скривилось в отчаянной гримасе, а наоборот, расплылось в улыбке.

— Я же не просто так спрашиваю, Виктор Андреевич. Дело в том, что мы поспорили с Масяней. Он говорит, что победит Наполеон, а я за Суворова.

— Вот-вот, как раз и предоставишь свои аргументы к следующему уроку, — ответил я и как раз забренчал звонок.

Ученики повскакивали и с радостными криками рванули к выходу, к глотку свежего воздуха, к долгожданной свободе после занятий.

У меня оставались кое-какие рутинные дела, с которыми я, тем не менее, разбирался до самого вечера. Хотя накануне рассчитывал раскидать все по-быстрому и смотать удочки пораньше.

У нас с Иришкой сегодня отмечался красный день календаря: год со дня знакомства. Я загодя отправил девушке сообщение в мессенджере: «Милая, ты как, предвкушаешь вечер? Заеду вечером в 7». Чуть погодя проверил, что она ответила. Странно, девушка проигнорировала мое сообщение, хотя недавно заходила в приложение. Ладно, наверное, вовсю готовится к празднику.

Позже я отправил еще одно сообщение, но тоже так и не получил на него ответа. В голову начали закрадываться неясные подозрения. Уже тогда у меня мелькнула мысль, что вечернее рандеву может не состояться.

Освободившись от дел и выйдя из школы, я сел в машину и позвонил Ирише. В Санкт-Петербурге царила ранняя осень. Весь день небо хмурилось, а теперь выглянуло солнце и позолотило лучами улицу, многоэтажки и прохожих. Перед машиной, крича и смеясь, прошли школьники. Только уже не мои подопечные, а младшеклассники. Я бездумно смотрел на них и слушал долгие гудки смартфона. План торжественного вечера рушился на глазах.

Наконец, когда я уже хотел дать отбой, Ириша ответила на вызов.

— Привет, милая, — сказал я с облегчением. — Ты куда пропала? Телефон забыла в салоне красоты?

— Слышь ты, сенсей херов, — ответил незнакомый мужской голос. — Ирка не может ответить. Она сейчас в душе моется.

Поначалу я подумал, что это розыгрыш. Есть у Ириши братишка, заядлый любитель приколов и первоапрельских шуток. У него даже свой канал в соцсетях есть, он пранки снимает и там выкладывает. Там уже собралась немаленькая аудитория, кстати. Он на рекламе неплохие деньги поднимает. Словом, и веселится, и зарабатывает одновременно. Хотя до этого в наши отношения не лез.

— Ну ты даешь, Дима, — ответил я. — Только сегодня не время и не место. Мы сегодня празднуем…

— Ты не понял, придурок, — повторил голос. — Ирка со мной тусуется. Ты ей на хер не сдался. Больше не звони сюда.

И бросил, скотина, трубку.

Если это розыгрыш, то он зашел слишком далеко. Я снова набрал Иришу, но безразличный женский голос сообщил, что аппарат находится вне зоны действия сети.

Я завел машину и сорвался с паркинга, чуть не задавив проходившую мимо старушку. Не обращая внимания на ее ругательства и гудки других автомобилей, я врубился в транспортный поток и помчался к дому девушки.

Ехать до пункта назначения надо было приличное расстояние, но я почти не обращал внимания на дорогу. Надо признаться, что в тот момент я чуточку обезумел. Светофоры, мигая красными глазами, летели навстречу. Мне казалось, что другие колымаги, как улитки, тащатся по улицам. Я лавировал между них, оставаясь на волосок от аварии и наплевав на протестующие клаксоны. Меньше всего в эти мгновения меня колебали правила дорожного движения. Я думал об Иришке и не верил, что сказанное незнакомым мужчиной — это правда.

— Неужели сегодня, в день нашей встречи? — спросил я себя.

Терзаемый этими ужасными подозрениями, я едва успел притормозить на «зебре», где дорогу чинно переходила женщина с коляской.

— Ошалел что ли, имбецил переделанный? — закричала пешеходка. — Не видишь, куда прешь?

Я изобразил на лице виноватую улыбку и помахал ей. Испепелив меня пламенным взглядом, женщина перешла дорогу и тут у меня снова зазвонил телефон. Схватив трясущимися руками аппарат, я увидел, что звонит Ириша.

— Ало, Витя? — спросила она встревоженно и услышав ее мягкий голос, я сразу понял, что это был розыгрыш. Я улыбнулся и заходящее вечернее солнце радостно украсило для меня кусочки неба над крышами домов. — Ты меня слышишь?

— Слышу, милая, — ответил я и потихоньку тронул машину с места. — Я тут немного задержался на работе, скоро приеду. Представляешь, я тебе звонил и надо мной так офигенно пошутили, что я…

— Не надо, Витя, — все также мягко сказала Ириша. — Не приезжай.

Как говорилось в старинных былинах, солнце для меня померкло и раскололось на тысячи крупинок, а небо будто бы рухнуло на землю.

— Как ты сказала? — осипшим голосом спросил я. — Почему это?

— Витя, нам надо расстаться, — сообщила девушка. — Я долго думала, перед тем, как звонить и не могла решиться, но Олег сказал, что…

— Это тот урод, с которым я разговаривал? — спросил я. — Вы сейчас у тебя дома? Я сейчас приеду.

— Нет, мы не дома, — виновато сказала Ириша и поправилась: — Не у меня дома. Мы в другом месте. Я не могу долго говорить. Извини, что так получилось, Витя. Пожалуйста, не надо мне звонить.

— Подожди, как так? — спросил я. — Ведь мы же договаривались встретиться сегодня. У нас ведь…

— Прости, но я и вправду не могу долго разговаривать, Витя. Прощай.

— Где ты сейчас? — заорал я в трубку, но Ириша уже отключилась.

Ай-яй-яй, оказывается здесь розыгрышем и не пахло. Здесь воняло огромным куском дерьма, в который я нырнул с головой благодаря моей девушке. Пробормотав: «Ах ты сучка!», я снова набрал номер Ириши. Сначала пошли гудки, но затем ее телефон отключился.

— Нет! — завопил я, отчаянно бросив свой ни в чем неповинный аппарат на соседнее сиденье. — Нет! Тварь ты эдакая!

Что же, с кем не случается. Не я первый парень, кого ради другого бросила возлюбленная девушка. Самка выбрала другого самца для спаривания и обзаведения потомством. Но тогда мне казалось, что во вселенной произошел новый Большой взрыв и наша планета мгновенно разлетелась в клочья. Хорошо, что я догадался припарковать автомобиль у обочины. В таком состоянии я мог устроить жутчайшее ДТП.

Что же, вспомнив, что я уже оплатил за столик в дорогом ресторане, я повел себя не самым достойным образом. Опустив голову на рулевое колесо, я вцепился в волосы и чуть не скальпировал себя голыми руками. Кажется, я орал, как сумасшедший, а водители проезжающих машин и пешеходы, глядя на меня, справедливо рассудили, что сегодня в психушке день открытых дверей.

От сердечных переживаний меня отвлекла новая трель мобильника. Схватив телефон, я закричал:

— Я тебя убью, тварь! Тебя и твоего гребаного хахаля.

После непродолжительного молчания едва знакомый мужской голос ответил:

— Хм, я вроде всегда был натуралом. Это точно ты, Витя?

Недоуменно поглядев на экран смартфона, я увидел, что мне звонит вовсе не вероломная подруга, а Кеша, приятель по университету, где мне в свое время довелось преподавать историю. Университет был многопрофильный, поэтому даже такой отчаянный гуманитарий, как я, вполне мог подружиться там с техническим гением вроде молодого профессора Иннокентия Тернова.

Он обладал поразительной памятью, сверхчеловеческой эрудицией и вдобавок, невероятно желчным характером. С Кешей могли уживаться только коты, коих он держал дома сразу по несколько штук и я, с моим безграничным терпением к его неистовым выпадам по поводу быстро погружающегося во мрак невежества населения земного шара. Эта его заносчивость вечно мешала карьерному продвижению молодого светила науки. Кешу терпели только из-за вполне четкой надежды, что однажды в обозримом будущем он превзойдет в квантовой физике Эйнштейна и Хокинга, вместе взятых.

Кроме того, для подтверждения своих гипотез Кеша вечно сооружал самые разнообразные хитроумные приборы и то и дело демонстрировал их научному сообществу. При этом многие коллеги считали его шарлатаном от науки. В качестве подопытного кролика для экспериментов он постоянно привлекал мою скромную персону. Я же еще с института питал слабость к такого рода мероприятиям, втайне надеясь, что однажды стану свидетелем грандиозного открытия.

— А, это ты, — сказал я, остывая, как чайник, снятый с плиты. — Это я не тебе.

— У тебя опять проблемы с подругой? — осведомился Кеша. — Когда ты избавишься от нее, наконец? Она делает из тебя оленя, понимаешь? Забыл, как в прошлый раз ты напился и весь вечер жаловался на нее? Если она тебя кинула, ты должен целовать ей руки.

Я же говорю, черствее этого человека не существует на свете. У него блистательно отсутствовала любая жалость к ближнему. Он всегда давил на самую болезненную мозоль и еще требовал, чтобы за это благодарили.

— Это не твое дело, Кеша, — пробормотал я обессиленно.

— Верно говоришь. Давай, заходи ко мне. Есть дело.

Ему опять понадобилась покорная овечка Долли для проверки нового прибора. У меня не было настроения выслушивать его многословные тирады и я ляпнул, не подумав:

— Я сейчас далеко от тебя, в другом конце Питера. Как-нибудь в другой раз.

Кеша зловеще рассмеялся.

— Ты забыл, что у меня рабочее мобильное приложение для определения местоположения абонента? Я вижу, что ты в Спасском переулке, всего в двух кварталах от меня. Давай, дуй ко мне быстрее. На этот раз я придумал настоящую бомбу, без преувеличения. Как раз отвлечешься от своих срачей с ненаглядной.

Ну что же, в чем-то он был прав. Мне и в самом деле не помешало бы разгрузить воспаленный мозг от переполнявших меня дурных мыслей. Я обреченно вздохнул и сказал:

— Ладно, я скоро буду, — и завел машину.

Как и заметил проницательный приятель, я и в самом деле находился в двух шагах от его обиталища. Поэтому через пару минут я въехал во двор приятеля, тихий и уютный, полный увядающей осенней грусти. Кеша жил в старой крепкой пятиэтажке, в трехкомнатной квартире, доставшейся в наследство от родителей.

Выглядел приятель, как и всегда, несколько помято: большая голова, круглые и широко расставленные красные глаза, всклокоченные волосы, толстый хлюпающий нос и губы, растянутые в легкой улыбке. В преддверии моего визита он не стал менять старые потертые спортивные штаны и кофту на нечто более официальное.

Поздоровавшись, Кеша заявил:

— Если и в самом деле надумаешь замочить подругу, я могу дать прибор с усиленным гамма-излучением. Стопроцентная гарантия. Через месяц она загнется в реанимации онкологии.

Я покачал головой и прошел в гостиную, давно уже превращенную в научный кабинет.

— С подругой я уж как-нибудь сам разберусь. У тебя есть кофе?

За роль бесплатной лабораторной крысы мне полагались различные льготы и преференции. В том числе кофе, чай, чипсы, кексы и слабоалкогольные напитки.

Кеша с готовностью протянул мне кружку свежесваренного черного кофе, отвечающего всем моим стандартам качества.

Прихлебывая горячий напиток, я уселся в большое скрипучее кресло.

— Ну, рассказывай, что у тебя за бомба такая?

Кеша облокотился о лабораторный стол и показал на прибор, стоявший на другом столе. К слову сказать, он заставил всю комнату столами с различными приборами, компами, лампами, колбами, ретортами и прочими научными реквизитами. Тяжелые старомодные портьеры свисали с потолка, затеняя помещение. Со шкафа с документами и приборами на меня смотрел рыжий кот. Еще двое, черный и белый с серыми пятнами, лежали на полу и молотили друг друга лапками.

— С помощью этого приспособления я могу читать мысли человека, — сказал Кеша. — Видишь, вот эту кнопку? Если я нажму ее, аппарат формирует сильное электромагнитное поле. Действует строго в ограниченном пространстве. Я назвал его Э-купол. Работает в нескольких спектрах. Вот здесь можно направлять поток фотонов. Они проходят сквозь поле и преображаются в так называемых квантовых норах. При этом возникает так называемый эффект…

Ну началось, он забрался в любимые дебри высокой науки. Если не остановить, может разглагольствовать часами.

— Заткнись, пожалуйста, — попросил я и допил кофе. — С чего ты взял, что эта штуковина читает мысли?

— Прибор не читает мысли, — уточнил Кеша, нахмурившись. — Ты меня слушаешь? Это я буду читать мысли. Преобразуя электромагнитное поле мозга объекта и расшифровывая получаемые сигналы. Причем на квантовом уровне.

Я зевнул и отставил кружку.

— Ты хочешь попробовать прочитать мои мысли? Ну давай, попробуй. Начнем шоу «Разоблачение шарлатана».

Кеша оживился.

— Нет, я твои мысли прочитать не смогу. Это ты сможешь прочитать мысли любого другого человека. Главное, представь его как можно ярче и детальнее.

— Хм, можно попробовать, — сказал я, сразу собираясь узнать, что в голове у Ириши. — А как это работает? Мне пересесть к столу?

— Легче легкого, — засуетился мой ученый товарищ. — Нет, сиди на месте. Тебе не надо ничего делать. Просто расслабься и представь человека, у кого хотел бы прочитать мысли. Для чистоты эксперимента мне бы желательно узнать, о чем думает объект на самом деле в конкретную минуту. Может, я позвоню ему?

— Нет, пожалуй, — сказал я, думая о том, что Ириша, наверное, сейчас забавляется с моим соперником. — Давай, потом я сам позвоню ему и спрошу, о чем он думал, хорошо?

Видимо, Кеша опасался, что я могу отказаться, поэтому он согласился с удивительной для него кротостью. Он схватил прибор, прямоугольный и толстый, с экранчиком в верхней части и уселся в кресло напротив.

— Хорошо, хорошо, как скажешь. Сейчас я помещу тебя в Э-купол. Там есть еще небольшая проблемка, если это произойдет, не пугайся.

— Чего еще? — насторожился я и поднявшись, забрал прибор для осмотра. Размером аппарат достигал где-то полметра. Экран светился желтым цветом и пестрил от цифр и английских букв. Я взвесил в руке, на ощупь прибор оказался довольно тяжелым. — А что это за цифры в верхнем углу экрана? 2000, 1900, 1800, 1700 и так далее, до 0? Уровни погружения?

Я нажал на экран, оказавшийся сенсорным и случайно надавил на цифру 1800. Надпись загорелась синим цветом.

— Это как раз то, о чем я и хотел сказать, — Кеша забрал прибор. — Дело в том, что в квантовом мире действуют совсем иные законы, чем в привычном нам измерении. Время и пространство искажается там самым необычным способом. Возможны квантовые скачки и аномалии. Я обнаружил, что на стыке столетий эти неровности сглаживаются и одновременно высвобождается огромное количество фотонной энергии. В то же время…

— Короче! — я поднял руку. — Квантовые скачки меня не пугают, можешь не беспокоиться. Давай, запускай эту свою бандурину. Вечер на дворе, надо домой уже ехать.

— Ну, тогда приступим, — обрадовано сказал Кеша. Он напоминал ребенка, которому не терпится поиграть с новой игрушкой. — Для начала небольшой пробный заплыв. Потом расскажешь о своих ощущениях.

Он направил прибор в мою сторону и нажал на экран. Вокруг меня мгновенно образовалось полупрозрачная голубая сфера. По стенкам, треща, пробегали электрические разряды.

Я слегка встревожился и поднял руку, намереваясь коснуться стенки сферы. Кеша торопливо нажал на экране другую кнопку и все вокруг провалилось в темноту.

Глава 2. Витя не в стране чудес

Как бы то ни было, но верное кресло отправилось в путешествие вместе со мной. Я вдруг обнаружил, что парю в черном ничто, продолжая разваливаться на своем скрипучем сиденье. При этом, несмотря на то, что вокруг ничего не было, я ощущал, что быстро лечу в пространстве, будто еду в скоростном поезде.

Оглядевшись по сторонам и так ничего и не обнаружив, я уселся на кресле поудобнее. Что же, видимо, я угодил в очень качественно сработанную галлюцинацию. Мое бренное тело на самом деле, надо полагать, так и продолжает без сознания лежать в квартире Кеши, окруженное Э-куполом. А вот мысленно я лечу в черном, как смола, вакууме. Это, видимо, один из тех скачков, о которых толковал мой приятель.

Поэтому я не особо беспокоился об окружающей среде. Больше меня тревожила мысль о том, что я вот-вот могу вынырнуть в сознании Ириши. Я молил квантовую вселенную о том, чтобы так и произошло. Уж тогда я постараюсь разобраться в ее истинных чувствах ко мне!

Хотя, если призадуматься, разве можно точно распознать настоящие мысли и эмоции женщины? В большинстве случаев они сами не могут разобраться в своих чувствах.

Кресло затряслось, словно я на всех парах мчался на машине по проселочной дороге. Это отвлекло меня от переживаний. Я вцепился в ручки, боясь вывалиться из транспортного средства.

Мой мысленный перевозчик рванулся вверх, потом также резко нырнул вниз, сохраняя, однако, сидячее положение в пространстве. Сердце ухнуло в пятки, под ложечкой засосало. Мысли об Ирише улетучились из головы.

Последующие минуты или часы, уж не знаю сколько, кресло то взлетало, то падало вниз, как на заправских американских горках. Ощущения, прямо скажем, не из приятных. Я опасался, что мой желудок не выдержит и меня вывернет наизнанку. Хорошо только, что это происходило в темноте. Если бы дело было на настоящих горках, я бы уже давно отключился.

А потом вокруг меня снова появилась та самая голубоватая сфера с электрическими разрядами. Наверное, утомительная поездка наконец-то должна закончиться.

Не успел я порадоваться этой мысли, как снова очутился в квартире Кеши. Сфера никуда не пропала, а все вокруг оставалось зыбким и дрожащим, как мираж в пустыне.

Кешу я не видел, а сама комната стала совсем другой, заполненной большим столом, стульями, сервантом и шкафами. Пару раз я видел людей, в которых с удивлением узнал умерших родителей Кеши. Кресло продолжало немилосердно трястись, а родители виднелись нечетко, будто я глядел на них через мутную линзу фотокамеры.

Свет вокруг моргнул и пропал, а потом я обнаружил, что дом исчез, а я сижу посреди призрачной улицы. По дорогам бесшумно ехали старые машины советского производства, настоящий раритет. Впереди я видел набережную Крюкова канала. Так-с, понятно, что квантовые скачки занесли меня в двадцатый век, в самую его середину.

Затем снова резкая смена кадра и я очутился среди зимнего Ленинграда. Всюду лежал снег. Вдали на путях застыл обледенелый трамвай. Прохожие, согнувшись, медленно тащили санки. У дома справа неподвижно лежали люди. Я насчитал пять человек.

Картина тоже задрожала, поблекла и сменилась еще более старинным городом, Петроградом. Стоял вечер, в фонарях трепетали тусклые огни. Мимо меня, не замечая, прошла толпа. Как историка, меня заворожили эти зарисовки. Многомудрый Э-купол, несомненно, извлекал их из глубин моего сознания.

Путешествие в глубь веков продолжалось и вскоре я увидел зыбкий сановный Санкт-Петербург времен империи. Машин не было и в помине, люди передвигались верхом на конях и пешком. По улицам катились кареты.

А потом вдруг с легким хлопком наваждение рассеялось и кресло вместе с моей скромной персоной свалилось на мостовую. Дрожание прекратилось, потрескивающая сфера исчезла, окружающая обстановка виднелась четко и ясно, как и полагается в обыденной жизни. Вот только это совсем не входило в мои планы!

Потому что очутился я в самом что ни на есть феодальном прошлом. Мужчины на улицах ходили в нарядных камзолах и париках, а дамы шествовали в пышных платьях с корсетами. Я сразу распознал слуги, они ходили с узлами и корзинами, в одеждах попроще.

Дома в большинстве своем стояли небольшие, двух и трехэтажные. На углу улицы — окрашенная в черно-белые полосы будка. Всюду скакали на лошадях и катались на каретах, отчего с улицы сразу пахнуло навозом, как в деревне. На меня как раз со страшным грохотом мчалась четверка лошадей, запряженных в черную карету.

Я ничего не успел сделать и лишь рефлекторно вжался в кресло, стараясь избежать опасности. Это меня вряд ли спасло, вот только бородатый кучер вовремя заметил странное препятствие на дороге и направил лошадей в сторону по обочине дороги. Подпрыгивая на камнях, карета объехала меня, в окошке мелькнуло любопытное женское личико.

— Чего расселся на путях, проваливай! — забранился кучер, махая кнутом и возвращая лошадей на середину улицы. Тогда я этого не заметил, но говорил он странно, на незнакомом диалекте, выворачивая буквы на конце.

Чтобы избежать нового дорожно-транспортного инцидента я вскочил и оттащил кресло к краю улицы. Прохожие с улыбкой смотрели на меня и шептались между собой. Они наверняка приняли меня за безумца.

Вот уж действительно оригинальная получилась галлюцинация! Видимо, прибор Кеши и в самом деле вытащил из моего мозга все знания об истории отечества и сунул меня в созданную таким образом виртуальную реальность. Я, конечно же, тем временем сижу сейчас в кресле в квартире Тернова с безвольно опущенной на грудь головой. Может, еще и струйка слюны свисает изо рта, как у идиота. Таким образом, как подумал я тогда, получается, что прибор моего друга не читает мысли других людей, а вытаскивает из твоего подсознания собственные и окунает в них с головой. О том, что это и в самом деле другое время, я тогда и помыслить не мог. Слишком уж фантастическими казались мне всегда байки о хроно путешествиях.

Так что я тогда не особо беспокоился и быстро пришел в себя. Раз уж я нахожусь в проекции моего подсознания, то почему бы не исследовать ее самым тщательным образом? Когда еще представится такая возможность?

Я по-прежнему находился в Санкт-Петербурге, поскольку видел впереди Крюков канал. Погода вот только стояла другая, не осенняя и хмурая, а теплая и весенняя. Солнце выглянуло из-за туч и осветило улицу, хотя пронизывающий ветер заставил поежиться. На мостовой, высунув язык, лежала коричневая дворняжка и доброжелательно посматривала на меня.

Что делать дальше, у меня не было ни малейшего понятия. Я совершенно не подготовился к такому повороту событий. Впрочем, поразмыслив, я чуток приободрился. В конце концов, я попал в высококачественную проекцию моего сознания. Все вокруг оказалось реальным, как в настоящей жизни. Мне, как историку и учителю, грех упускать такую замечательную возможность изучить прошлую эпоху, хоть и искаженную моим восприятием. Для начала надо выяснить, в какое время меня занесло.

Я поклонился важному господину, с любопытством глядевшему на меня и спросил:

— Не скажете, какой сегодня за день и год, уважаемый?

Господин презрительно скривился, пробормотал не совсем понятно: «Простой люд злонравен и скудоумен» и пошел дальше. Наверное, надо было величать его «милостью» или «сиятельством».

Я обратился к другим прохожим, но господа отворачивались, а дамы улыбались. Рабоче-крестьянского люда в этих местах почти не наблюдалось, все больше феодалы и торговцы. Один парень, кажется, купец, кинул мне монетку, сказав:

— Держи, малахольный, купи чего-нибудь радостного для живота своего.

Разговаривали все прохожие странно и неразборчиво, приходилось напрягать слух и мозги, чтобы понять их речи. Я так и не выяснил, в каком году находился.

А потом я почувствовал, как кто-то легонько постучал мне по спине. Я оглянулся и увидел перед собой городового. Видимо, он вышел из той полосатой будки на углу улицы.

Росту блюститель правопорядка был немалого, на целую голову выше меня. Лицо широкое, круглое, глазки маленькие, подозрительные.

— Давно за тобой наблюдаю, — сказал он. — Чего здесь околачиваешься? Что за наряд странный на тебе?

Меня, конечно же, переполняла уверенность в том, что городовой и все окружающее пространство — это просто мысленный эксперимент. Поэтому я не стал церемониться и весело ответил:

— Я спрыгнул с луны и разыскиваю здесь собратьев по разуму. Вы не видели их, они такие маленькие и зеленые?

Городовой удовлетворенно кивнул, словно подтвердились самые смелые его предположения.

— Так и есть, слабоумный сбежал из лечебницы. Ну-ка, пойдем со мной.

Он цепко схватил меня за рукав и прикрикнул:

— Пошли, быстро! Да не шали давай!

Ну что же, почему бы не начать знакомство с этой эпохой из полицейского участка или что у них там сейчас за учреждения? Надеюсь, не Тайных дел канцелярия, где подвесят на дыбу и будут хлестать смоченным в соли хлыстом? Вроде бы это не петровское время, а гораздо позже, когда официальные пытки при допросах уже отменили. Причем сделали это совсем недавно, в царствование просвещенной Екатерины Великой.

Таким образом, раздумывая о дальнейшем развитии событий, я шел, влекомый городовым и по ходу дела осматривал старинный Петербург. Полосатые будки стояли на каждом перекрестке. В них было круглое смотровое отверстие, откуда выглядывали бдительные лики городовых. Они одобрительно кивали коллеге, ведущему меня. Исходя из этого наблюдения, я наконец догадался, что очутился в эпохе Павла I.

Насколько я помнил, сей государь был приверженцем прусского образа жизни и восторгался Фридрихом Великим. Он ввел строжайшую дисциплину во всем. Если приглядеться внимательно, нынешний Петербург чем-то напоминал казарму. Помимо дам и господ, повсюду шагали военные патрули в мундирах и при оружии. Люди двигались скованно и поминутно оглядывались по сторонам. Если и смеялись, то приглушенно.

Мы повернули на перекрестке и пошли все дальше от канала. Прошли совсем немного. Я с удивлением поглядел на патруль, остановивший карету, запряженную шестью лошадьми.

— Ваше благородие, однакож нельзя вам шестерик запрягать, — внушительно говорил старший караула вельможе, сидевшему в карете. — Сами знаете, указ государя.

— Не может быть, — глухо отвечал господин. — Где это слыхано? Почему именно упряжка из шести лошадей? Почему не восемь?

— Сие мне неизвестно, вашлагородие, — говорил старший. — Извольте распрячь лишних лошадок.

— Ты погоди, — торопливо ответил барин. — Ты это, иди-ка сюда. Хочешь, покажу кой-чего?

И в его руках забренчали монеты. Чем закончилась эта история, я так и не узнал, потому как городовой слегка подтолкнул меня к двери в трехэтажном особняке. По обеим сторонам стояли часовые.

Внутри помещения не особо отличались от казенных учреждений нашего времени. Уж кому, как не мне, служителю сферы образования, знать, как выглядит бюджетная контора. Я сразу почуял запах бумаг, чернил, голых стен, бюрократии и уныния.

Городовой провел меня по узкому коридорчику и ввел в маленькую комнатку. За столом, сопя, развалился громадный и широкий квартальный комиссар и читал донесения. Казалось, он заполнил собой все помещение.

Рядом, уткнувшись носом в стол и сгорбившись, писарь корпел над бумагой. Он походил на гигантский наклоненный вниз вопросительный знак.

— Ты кого приволок, Паша? — спросил комиссар, оторвавшись от донесения и глянув на меня. — Что за птица нарядная такая?

На лбу у комиссара остался шрам от сабельного удара. Коротко стриженные волосы намокли от пота. Парик и шляпу он держал на столе.

— Сие есть не птица, а потерявший разум забулдыга, — ответил городовой, снова чуть подтолкнув меня перед светлые очи начальства. — С луны, говорит, свалился.

Под пристальным взглядом комиссара я почувствовал себя, словно набедокуривший ученик перед строгим взором директора.

— Да, нарядец у него презабавный, — заметил комиссар, бесцеремонно оглядывая меня. Даже писарь поднял голову и соизволил посмотреть на меня сонными глазами. — Эй, кликуша, откуда ты явился?

Я решил, что хватит изображать из себя полоумного и ответил:

— Я приехал из очень далеких мест.

— Из Сибири, что ли? — недоверчиво спросил комиссар. — Что-то говор у тебя не тамошний. У меня дядька оттуда. Давай, говори, откуда взялся и чего здесь вынюхиваешь?

— Я не из Сибири, а с Урала, — ответил я, надеясь, что у офицера нет родичей и оттуда. — Там есть большое озеро, так вот я вырос на его берегах.

— Вот почему у тебя говор такой нескладный, — заметил писарь и потерял ко мне интерес, обмакнув перо в чернильницу.

Комиссар, напротив, заинтересовался еще больше. Он встал, поправил мундир и подошел ближе. Ростом он оказался на голову выше меня. Что-то сегодня среди органов правопорядка мне попадались одни великаны, хотя, надо признаться, я и сам не маленький.

Я чуть отодвинулся, опасаясь, что меня начнут бить, может быть, даже ногами, и городовой положил сзади руку на плечо, пробормотав:

— Тихо, кобылка, не брыкайся.

Комиссар пощупал мою одежду, а одет я был в зауженные джинсы, клетчатую рубашку и куртку.

— Диковинные одежи, однако, на Урале, — сказал он. — Или ты сам пошил, малахольный?

Он глянул на осенние туфли и покачал головой.

— А обувка-то совсем тонкая, замерз, поди, без валенок?

Я благоразумно молчал, понимая, что любой ответ вызовет кучу других вопросов. Внутреннее чутье почему-то подавало слабые сигналы о том, что в этой виртуальной реальности творятся странные вещи. Все было слишком реалистично, чтобы оставаться простой симуляцией сознания. Впервые я начал задумываться о том, что попал вовсе не в собственные мысли, а в прошлое время. Впрочем, тряхнув головой, я постарался отогнать навязчивый бред.

— Успокойся, говорю тебе, — городовой сжал мои плечи крепкими ручищами, а комиссар тем временем заглянул в карманы.

Содержимое крайне заинтересовало его. Еще бы, не каждый день в заурядной квартальной кутузке из карманов обывателя доставали кожаный бумажник с монетами и бумажными деньгами незнакомого государства, пластиковыми карточками, фотографиями, смартфон, переносную зарядку к нему, расческу, перочинный ножик, носовой платок, удивительные ключи от дома и машины, обручальное кольцо и еще пачку презервативов.

— Ты смотри-ка! — просвистел комиссар, рассматривая рублевые купюры на свет. — Ты, Паша, совсем не кликушу привел. Ты привел заграничного осведомителя. Он наши секреты вынюхивать пришел. Смотри, как подготовился. Даже деньги какие-то у него незнакомые, поддельные. Вроде русские, а на самом деле и нет.

— Да уж, верно говоришь, — задумчиво ответил городовой, осматривая смартфон. — Оружие, вишь, изуверское некое таскает с собой. Неужели австрийский шпиён? Прибыл, видать, по душу отца нашего родимого, князя Италийского?

Негодуя, он случайно нажал кнопку разблокировки экрана и дисплей вспыхнул синим огнем. Испугавшись, городовой уронил смартфон на пол, а я мысленно выругался.

К счастью, пол был дощатый, а не каменный и телефон не разбился. Экран потух и городовой, перекрестившись, поднял его.

— Бесовские штучки, — проворчал он и погрозил мне пудовым кулаком. — Ишь, я тебя ушатаю за твои шалости.

Комиссар пощупал острое лезвие перочинного ножика, усмехнулся и отложил. Взял ключи, тоже улыбнулся.

— Все у него диковинное, заокеанское. Думал, что мы не разберемся, что к чему. Вот ключи от дома, а вот от тайника, сразу видно. Вот туда-то ты нас и отведешь, лазутчик, понял?

Городовой взял презервативы.

— А это что такое? Сдается мне, тоже для шпиёнства это.

Он понюхал, уловил аромат клубники и добавил:

— Хотя, может и семена какие. Видать, урожаи наши погубить решил, окаянный.

— Как же, семена, — не удержался я. — Для хранения семян, вот так вернее будет.

— Цыц, крыса! — шикнул комиссар. — Мы с тобой еще разберемся. Отведи его, Паша, под замок. Мы пока придумаем, как дальше быть.

Городовой отвел меня в зарешеченную комнату и запер дверь. В итоге, первые мои попытки разобраться в окружающем мире привели меня, можно сказать, в тюрьму.

Глава 3. Заморский соглядатай

Каморка, куда меня заперли, оказалась тесной, с небольшим оконцем, куда не пролез бы и ребенок. Я сел на старую скамейку у стены и призадумался о своей горькой участи.

Как я уже говорил, в душу мою закрались смутные подозрения, что все это не совсем видения моего воспаленного мозга. Ведь если бы это было так, я бы мог воздействовать на реальность силой мысли. Или получил бы хоть какие-нибудь подтверждения иллюзорности происходящего. Пока что фактом оставалось только то, что меня заперли в кутузку павловских времен и принимают то ли за психа, то ли за агента иностранной разведки.

Так и не придумав ничего в утешение, я решил ободриться мыслью, что изучение обустройства имперских тюрем и расследования преступлений само по себе дает богатый материал для открытий. Но сидеть на жесткой скамейке было неудобно, мое голодное брюхо недовольно урчало, а еще я обнаружил на стенах клопов. Все это служило слабым утешением для невольного исследователя российской истории.

Впрочем, когда за окном стемнело, солдат принес мне овощную похлебку с хлебом. Я поужинал, воспрял духом и позволил спросить у солдата:

— Что теперь со мной будет? Меня выпустят?

— Молчи уж, крыса иноземная, — пробурчал солдат и ушел, звеня ключами.

Из дальнего помещения я услышал знакомый ор комиссара. Делать было нечего, я вытянулся на узкой скамейке и постарался уснуть, несмотря на то, что твердые доски давили мне в спину.

Поначалу заснуть не удавалось. А потом я все-таки забылся и увидел странный сон.

Над равниной мерцало тусклое пятнышко багрового солнца. Внизу, в предрассветном тумане, две армии выстраивались в боевые порядки. Слабые лучи отражались от тысяч штыков и сабель.

Я глядел на армии сверху, будто летел над ними быстрым коршуном. Кроме того, думал я, если сейчас внизу завертится кровавая мясорубка, лучше места, чем небо, не найти.

Загрохотал гром, и только погодя, заметив облачка пороха внизу у пушек, я понял, что это заговорила артиллерия. Небо оказалось не таким уж и безопасным. Ядра со свистом пролетели мимо. Потоком воздуха меня сбило и завертело.

Внезапно я возник в том месте, где желал очутиться меньше всего — на земле, как раз когда началась грандиозная баталия. Вокруг визжали пули, как и на небе, летали ядра, грохотали барабаны и ревели трубы. Солдаты с разинутыми от криков ртами шли друг на друга в строю. Далеко в тумане один за другим мелькнули конники. В общем, мирная равнина в считанные мгновения превратилась в огненный ад.

Я обнаружил, что люди и летящие предметы с легкостью проходят сквозь меня, как через привидение. Впрочем, оно и верно, ведь я нахожусь в своем сне. Хотя при этом я подозревал, что это опять проделки Э-прибора и больше всего опасался очутиться в хаосе войны.

Но нет, я продолжал беспрепятственно скользить в полуметре над землей и смотрел, как разворачивается сражение. Солдаты одной из сторон, словно экоактивисты, носили неведомые мне светло-зеленые мундиры. Их враги облачились в ярко-желтые формы, тоже, впрочем, мне незнакомые. Я напрягал во сне память, но не мог вспомнить, кому принадлежало такое обмундирование.

Впрочем, это не имело большого значения. Мундиры солдат с обеих сторон вскоре окрасились кровью. Раненые лежали на земле, вопили и сжимали остатки оторванных конечностей. Мертвые неподвижно плавали в лужах крови. Обезумевшие кони скакали по полю.

А потом все неожиданно стихло. Звуки исчезли, сон покатился, как в немом кино. Сражение продолжалось, люди стреляли друг в друга, кололи и резали, но я ничего не слышал.

Затем я вдруг очутился верхом на гнедом жеребце. Я почти никогда не катался на лошадях и сейчас строить из себя жокея оказалось крайне проблематично. Вдобавок, конь как бешеный, мчался на шеренгу солдат с ружьями наизготовку. Они внезапно вынырнули из тумана, сосредоточенные и спокойные, как на параде. Офицер где-то сбоку беззвучно прокричал команду и они разом выстрелили в меня. Из стволов вырвался огонь, навстречу мне полетели пули и в тот же миг я проснулся.

Неподатливые доски скамьи все также давили мне в бока. Все тело онемело, я замерз, как суслик в Антарктике. Вдобавок, у меня зверски чесались шея и руки.

Сон я помнил урывками, больше всего в память врезались суровые лица солдат, палящих в меня из ружей.

В камере стоял полумрак, из окошка падал слабый свет фонаря. Я рассеянно почесал плечо и в этот миг в коридоре послышались шаркающие шаги. Дверь открылась, на пороге стоял давешний солдат.

— Пошли, залетный, — сказал он, зевнув. — Ждут тебя.

Я вскочил с лежбища, заинтригованный до невозможности. Кто бы мог меня ждать в этих неизведанных местах? На ум даже пришла сцена из фильмов, когда уплатив залог, героя вызволяют из тюрьмы неизвестные доброжелатели.

— А кто ждет? — спросил я у сонного солдата. — Не сказали?

В ответ он подтолкнул меня в спину и непонятно пробурчал:

— Вестимо кто, гость из экспедиции.

Из какой экспедиции, из геологической, что ли? У меня вроде нет таких знакомцев. Так и продолжая ломать голову, я прошел по темному коридорчику и вошел в комнатку, где меня вчера допрашивал офицер. Сейчас здесь, при колеблющемся огоньке светильника, сидели двое, оба в гражданской одежде, камзолах и париках. Один явный писарь, склонился над бумагами с пером в руке. Второй, со шпагой на боку, посмотрел на меня с тонкой усмешкой. Перед ним на столе лежали бумаги, очевидно, с моим допросом и горка моих вещей.

Глядя на них, я наконец догадался, что за экспедиторы прибыли по мою душу. По спине пробежал холодок. Ну конечно же, Тайная экспедиция при Сенате, разведывательное и контрразведывательное имперское учреждение. Неужели мои пустозвонные разговоры про Луну и далекие страны восприняли за чистую правду?

Попасть в лапы Тайной экспедиции — это участь, которую не пожелаешь самому лютому врагу. Несмотря на то, что Екатерина Великая запретила пытки, я все же помнил, что император Павел был очень мнительным человеком и подозревал заговор всюду и всегда за пять лет своего царствования. Шпионаж и доносы в эту эпоху расцвели пышной ядовитой растительностью. Из подозреваемых по старинке продолжали выбивать признания и окончательный запрет наложил только Александр I.

— Ну что, заморский соглядатай? — спросил тот, что был за офицера. — Рассказывай, откуда к нам прибыл.

Я не особо удивился, что допрос начался в такое время. Несмотря на раннее утро или позднюю ночь, кому как нравится, государевы ведомства уже приступили к работе. Сам я помнил из истории, что Павел начинал трудиться в поте лица уже с четырех-пяти утра. Волей-неволей все госслужащие вынуждены были последовать примеру царя. Ну, а уж Тайная экспедиция вкалывала без устали круглосуточно, все семь дней в неделю.

Гораздо больше раннего допроса меня поразил сам факт прибытия органов безопасности по мою душу. Я почувствовал, что игра с Э-прибором потихоньку заходит слишком далеко. Я все больше погружался в зыбкую трясину имперского розыскного делопроизводства и рисковал утонуть там с головой.

— Молчишь, значит, собака! — сказал мой грозный собеседник, подходя ближе. — Ну ничего, скоро ты у меня заговоришь, как миленький.

Он встал передо мной и я сумел разглядеть его получше. У него был большой красный нос и маленькие хитрые глаза. И вообще, весь он был большой и широкий, как бочка.

— Почему молчу? — спросил я удивленно. — Я все готов рассказать. Только с кем честь имею беседовать, поясните, пожалуйста.

Вежливая речь, надо признать, его чуточку обескуражила. Глаза прищурились, оценивая меня по-новому. Видимо, не зная, кто перед ним, он на всякий случай решил перестраховаться.

— Говор у тебя странный, ненашенский, — сказал он. — Но если настаиваешь, изволь, голубчик. Величают меня Яков Вестинин, я есть экспедитор Тайной экспедиции. Теперь ты представься да расскажи все о себе, коли обещал.

Микс из лжи и правды всегда убедительнее сплошного вранья. Поэтому я решил прекратить любые заигрывания с представителем власти и состряпать удобоваримую байку.

— Зовут меня Виктор Стоиков, — представился я, чуть поклонившись. — По профессии учитель, проживаю в Московской обл…, вернее, губернии. В столицу приехал по…

Я хотел сказать: «полюбоваться красотами», но вовремя сообразил, что в те времена туристические поездки еще не были в моде. Вряд ли простой учитель мог приехать в Санкт-Петербург из праздного любопытства. Поэтому я закончил объяснение настоящей неприкрытой ложью:

— В столицу приехал по личным делам.

— Как-то ты диковинно выражаешься, Виктор, — поморщился Вестинин, поняв, что перед ним птица невысокого полета и со мной можно не церемониться. — Не по-нашему, говорю же. Я же говорю, соглядатай заморский. А что за личные дела такие?

При этом он доверительно подмигнул, мол, давай, не стесняйся, выкладывай всё начистоту.

Я стыдливо замялся.

— Не могу сказать, ваше благородие. Тайные дела, амурные, так сказать. Честь дамы не смею замарать.

Вестинин понятливо кивнул.

— Это другое дело, Виктор. Это совсем другое дело. Только вот знаешь что?

Он положил мне руку на плечо и остро поглядел в глаза. Я понял, что вскоре получу самые исчерпывающие сведения о методах проведения допросов в павловские времена. И мне лично эти методы могут совсем не понравиться.

— Ты знаешь, что я единственный человек, которому ты можешь все рассказать о твоих кобелиных похождениях?! — заорал вдруг экспедитор, так что я вздрогнул от неожиданности. — И если ты этого сейчас не сделаешь, то вскоре вообще пожалеешь, что приперся в столицу!

Писарь ухмыльнулся и наклонил голову еще ниже к столу. Отсюда я заключил, что передо мной разыгрывается нешуточный розыскной моноспектакль.

Покачав головой, Вестинин скорбно опустил лицо вниз, так что его закрыли длинные пряди парика и продолжил уже тихим голосом:

— Ты можешь положиться на меня, Виктор. Я буду нем, как могила. Давай, поведай мне все без утайки, словно старинному другу.

— Эм-м, — смущенно ответил я. — Даже и не знаю, как быть…

Царев следователь резко поднял голову и ожег меня огненным взглядом. Его глаза вдруг стали большими и яростными и он снова завопил:

— А может, ты еще объяснишь мне, тупому ослу, каким образом в твоей липовой паспортной бумаге указан адрес проживания: «Санкт-Петербург, улица Ленина, 13»? Что это за улица такая неведомая?

От криков изо рта у него брызгала слюна.

— А это так, рисуночки всяческие, — беспомощно ответил я, не зная, что сказать. — Не обращайте внимания, это мой племянник баловался.

Вестинин снова доверительно кивнул и похлопал меня по плечу.

— Верю, Виктор, я тебе верю. Как самому себе. Ты человек добрый и открытый, не соврешь. Не то что эти сволочи, казнокрады и лихоимцы. А почему на паспорте герб империи, не пояснишь? Славные рисуночки твой племянник малюет. Может и мне как-нибудь наваяет?

— Он сейчас не может, — ответил я, покраснев. — Рука приболела.

— Вот эта? — участливо спросил Вестинин и указал на мою правую руку. — А что такое? Али хворь какая приключилась?

— Отморозил немного, — ответил я, опасаясь, что он сейчас сломает мою собственную конечность. — Но как только он выздоровеет, обязательно вам нарисует.

— Обещаешь? — с надеждой спросил Вестинин и я кивнул, загипнотизированный блеском его глаз. — Не обманешь ведь?

— Зуб даю, — ответил я и впрямь хотел показать свою челюсть, но Вестинин безнадежно отошел и уселся за стол. Да еще и лицо руками прикрыл, будто горе какое случилось. Писарь остановился строчить на бумаге и отложил перо в сторону.

— Ох, что же вы за люди такие? — спросил экспедитор сквозь пальцы. — Что же вы за сволочи, а? Что вы изворачиваетесь и пресмыкаетесь, как гадюки подколодные? Ведь знаешь же ты, собака, пес шелудивый, скотина, что это преступление тяжкое, измываться над государевыми знаками и изображать их без разрешения! Ан нет, полез туда же! Ты знаешь, что уже за одно это тебя можно уже сейчас в колодки обуть и отправить в Сибирь? Признайся уже в своих преступных умыслах, в том, что сделал по незнанию и, может быть, получишь снисхождение.

Поначалу он говорил тихо, но с каждой секундой приходил во все большее негодование и под конец снова сорвался на крик. Писарь снова принялся со скрипом водить пером по бумаге.

Вестинин взял смартфон и нажал кнопку. Экран ярко загорелся в полумраке комнаты.

— Это что за бесовский прибор? — спросил он, перекрестясь. — Ты, ко всему прочему, еще и колдун, оказывается? Что за буквы и цифры здесь такие? Заклинания богопротивные?

Ну вот, вроде бы конец восемнадцатого века, по Европе победно шагает просвещение, а чиновник толкует со мной о чародействе. Эх, много времени еще должно пройти, прежде чем служилые люди перестанут верить в магию и волшебство.

— Ты знаешь, что с тобой сделают, если узнают, что ты наводил порчу против царской особы? — снова тихо спросил он. — Сдерут шкуру и сварят в котле с кипящим маслом. Понимаешь ли ты это, дурень? Ведь по-хорошему тебя прошу, расскажи про себя все по порядку. Кстати, зачем на бумагах будущие годы написал? Пророка и мага из себя вылепил?

— Да я, собственно… — начал было я, но Вестинин махнул рукой.

— Эх, по глазам вижу, врешь, собака. Давай, Гриша, вызывай конвой. Пусть везут его в Секретный дом к Макарычу.

— Думаешь, он захочет на него глянуть? — с сомнением спросил писарь.

— Если времени хватит, обязательно глянет. Что ты, Макарыча не знаешь, что ли? — ответил Вестинин и зевнул. — Давай, отдай его, после поговорим, в казематах он быстро все расскажет. А нам в Сенат надо, поехали.

Сзади появился сонный солдат и вывел меня на улицу. Там уже стояла карета с кучером и двумя конвоирами на подмостках. Небо быстро светлело, предвещая скорый рассвет.

Солдат передал мои вещи одному из конвоиров. Меня усадили в карету, обращаясь, как с бессловесным бараном. Солдат снаружи спросил у конвоира:

— Ну как, трудяги, давно спали?

Сначала конвоиры молчали и я решил, что они не ответят, потом кто-то сказал:

— В прошлом году.

— О, так это совсем недавно, — заметил солдат. — Я уж совсем забыл, что это такое.

Снова помолчали, затем другой конвоир ответил:

— У тебя же на щеке полоса от подушки.

Солдат громко почесал щетину и сказал:

— Это меня блоха укусила.

Я почесал руку и понял, что ночью клопы тоже попили мою кровушку. А еще я заметил, что дверцы кареты не заперты, причем с обеих сторон.

— Долго он еще будет медлить? — спросил первый конвоир. — Притомился я ждать.

— Сейчас выйдет. Документы оформить — это тебе не в кабак сходить, — ответил второй.

Я понял, что они имеют ввиду писаря, который должен принести мои вещи и бумаги на арест. Мне совсем не хотелось посещать заведение под неприветливым названием «Секретный дом» и поэтому я потихоньку открыл дверцу и вылез наружу с противоположной стороны кареты.

Из дома как раз вышел Гришка и отдал конвоирам бумаги. Они отвлеклись, вдобавок мимо проехала еще одна карета и шум копыт лошадей заглушил мои шаги.

Я торопливо отошел к другой стороне улицы. Воровато оглянулся назад и увидел, что писарь все еще беседует с конвоирами, а солдат зевает. Кучер и вовсе дремал, свесив голову на грудь.

Я нырнул в ближайший переулок, но не успел пройти и десятка шагов, как позади послышались крики. Обнаружили, стало быть, мою пропажу. Я бросился бежать, стуча каблуками туфель по земле.

Свернул пару раз на махонькие улочки и неожиданно вынырнул к Крюкову каналу. Несмотря на ранний час, здесь уже мельтешили прохожие, а дворники убирали мусор. Вдали на перекрестке стояла полосатая будка. Где-то на другой улице слышались крики и свистки. Погоня, как говорится, следовала по пятам.

Я остановился, озираясь и чувствуя себя загнанной крысой. Куда теперь прятаться?

Стукнул ставень окна и шустрый старческий говорок вполголоса выкрикнул:

— Эй, страннолюдень! Слышишь, тебе говорю!

Я поднял голову и увидел выглядывающего из окна старичка. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

— Ведаешь ли ты искусством стихосложения, мил человек? — странно спросил старичок. — Знаешь ли поэтику?

В отчаянной надежде спастись от погони я кивнул и сказал:

— Я знаю самые замечательные стихи на свете, — и тут же начал декламировать первое, что пришло в голову: — Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле, меня презреньем наказать.

Лицо старичка удивленно исказилось, а затем он широко заулыбался. Он махнул мне рукой и повелел:

— Ну-ка, стремглав лети к нам. Я сейчас покажу Мите, что такое настоящая поэзия.

И скрылся в окне, будто и не было его.

Мои преследователи уже выбежали к каналу. Я открыл дверь и вошел в дом, благополучно уйдя от погони. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я ломал голову, гадая, где мог видеть этого удивительного старичка.

Глава 4. Явление героя

Дом, куда я попал, оказался большим и богатым. Не сравнить, конечно, с Таврическим дворцом Потемкина, где по приказу Павла, кстати, разместили казарму, но и не лачуга мелкого чиновника.

Лестница, по которой я поднялся, была широкой и покрытой роскошными коврами. На первом этаже я никого не встретил, зато на площадке второго в большом кресле храпел краснощекий и красноносый слуга. Я ощутил запах винных паров.

Окна прикрыли шторами. На площадке были две двери и некоторое время я постоял, пытаясь сориентироваться, в какую из них идти. Из-за двери слева послышался нетерпеливый крик:

— Ну где ж ты там, господин стихосложитель? Иди сюда, изнемогаю от нетерпения!

Я поспешил на зов, не смея и надеяться, что попал по адресу. Если это тот, о ком я думал, счастью моему не будет предела. Кроме того, я уже примерно разобрался, в какую эпоху попал. Это наверняка 1800 год, когда старичок, что позвал меня сюда, только вернулся из Швейцарии и сразу попал под опалу императора.

Краснолицый служитель продолжал безмятежно спать, клюя носом. Я открыл большую дверь и вошел в светлую просторную комнату. Окна распахнуты настежь, с улицы дул свежий ветер с примесью моря и до сих пор доносились свистки городовых.

У одного из окон стоял стул, а на нем сидел тот самый маленький старичок с морщинистым лицом и умными живыми глазами. Тонкие черты лица его чем-то напоминали большого проказливого ребенка. На нем был надет камзол на голое тело, на одной ноге — туфля, на другой — сапог.

— Помилуй бог, голубчик, да ты гений виршей и рифмы, — быстро сказал он и махнул, подзывая к себе. — Ну-ка, помоги встать, будем с тобой чай пить, а ты мне таинство стихосложения поведаешь.

Только теперь, подойдя ближе, я заметил, что ноги его сильно опухли. Старичок едва мог ходить. Я помог ему встать и он оперся о мое плечо. Любитель поэзии был настолько легок и невесом, что я невольно вздрогнул от его прикосновения, потому что помнил, что вскоре он должен умереть от болезни.

— Как тебя величать? — спросил старичок. — Позволь обращаться к тебе «Ваше величество», ибо поэты в моих глазах равны царям и античным богам.

— Александр Васильевич, меня зовут Виктор, — ответил я, так как встретился, конечно же, с великим полководцем Суворовым или русским Марсом, как его иногда называли. — Можно просто Витя.

Опираясь на меня, военачальник доковылял до огромной постели, стоявшей в углу комнаты. Я уложил его и Суворов, прикрыв глаза, попросил:

— Прочитай стихи свои, Витя.

Я смущенно кашлянул в кулак.

— Это не мои стихи. Это другой поэт написал, — я хотел добавить, что он родился только в прошлом году и сейчас еще лежал в колыбели, слушая песни Арины Родионовны, но вовремя опомнился. — Я помню только часть стихов.

— Ну так давай, не медли! — закричал Суворов, открыв глаза и неистово глянув на меня. — Эдак мы до зимы проваландаемся. Я от мадригалов и элегий Мити еще больше хвораю, чем от ран!

Вот уж не думал, что когда-нибудь я буду стоять перед ложем Суворова и читать ему стихи Пушкина. За окном поднималось солнце девятнадцатого века, по набережной канала на каретах катались важные господа и дамы, а я стоял и декламировал с поднятыми руками. как заправский отличник перед учителем. Впрочем, всего «Евгения Онегина» я не помнил, поэтому прочитал только «письмо Татьяны».

Закончив, я некоторое время стоял и глядел на Суворова, а тот лежал, вытянувшись на кровати и молчал. Я подумал, что ему стало худо и хотел позвать на помощь, но тут генералиссимус открыл глаза и сказал:

— Недурно, помилуй бог, недурно. Слышу разящую поступь гения. Кто этот поэт?

После некоторого колебания я ответил:

— Я забыл его фамилию.

Суворов испытующе поглядел на меня и неожиданно закричал басом:

— Прошка! Где ты шляешься, прохиндей! Давай чаю!

Поначалу ничего не происходило, а затем дверь отворилась и заглянул давешний лохматый слуга. Это был, конечно же, знаменитый на всю Россию камердинер Прохор, любитель увеселительных напитков и самый преданный Суворову человек. Суровые глаза прятались под густыми бровями, в пышных усах застряли крошки табака.

— Так ведь давно-ж хотов чай, ваш сиятельство, — с обидой ответил он. — Тока скажите, буду-ж подавать.

Насколько я помнил, за итальянский и швейцарский походы Суворову дали княжеский титул, но слуга по старинке продолжал величать барина графом.

— Ну так давай его, брюхо просит! — приказал полководец и снова поморщился от боли в ногах. Затем ухмыльнулся мне. — Брюхо злодей, старого добра не помнит!

Он указал на стул и добавил:

— А теперь расскажи, кто таков и чего разгуливал под моими окнами. Может, ты востроглаз и за мной подсматривал?

Я так понял, что востроглазами он называл шпионов Тайной экспедиции. Улыбнувшись, я покачал головой.

— Упаси бог, Александр Васильевич. Я и сам от них прячусь.

— А с чего бы это? — строго спросил полководец и я обратил внимание, как сильно осунулось у него лицо. Он, в свою очередь, осмотрел мою странную одежду. — Набедокурил, что ли? Что за наряд на тебе иноземный?

— Я прибыл издалека, — ответил я, раздумывая, чтобы выдать эдакое позаковыристей. Суворов очень начитанный и образованный, враз раскусит плохо состряпанную легенду. — Там у нас все носят такую одежду.

— То-то я вижу, что говор у тебя тоже ненашенский, — заметил военачальник и хотел добавить что-то еще, но дверь открылась и вошел Прохор с подносом в руках.

Кушаний было несколько видов, некоторые супы томились в горшочках, другие блюда насыпали в тарелки. Здесь же стояли маленький графин водки, стопки и закуски. Камердинер поставил поднос на стол и пододвинул к лежанке своего господина. Суворов, охая от боли, приподнялся на постели и пояснил мне:

— Хворь, проклятая, не дает ходить далеко, — а затем похлопал рядом с собой. — Давай, Витя, садись, у нас поэтов голодом не морят. Хоть ты и скользкий какой-то, с секретом посередине, но человек добронравный. Раздели со мной трапезу.

Я не заставил себя долго упрашивать. Не каждый день тебя кормит легендарный генералиссимус. Я уселся рядом и с удовольствием отведал, чего Бог послал на стол князя. Тем более, что из-за всех стрессов последнего дня я порядком проголодался.

Под конец завтрака, когда мы раздавили водку, я осторожно поинтересовался:

— Ваше сиятельство, что говорят доктора о вашем здоровье? Можно ли надеяться на скорое выздоровление?

Суворов сердито сверкнул глазами.

— Каркают, аки вороны, твои доктора. Горят мои ноги в «антоновом огне», а они умом разбежались, кто куда. Один одно талдычит, другое второе, третий вообще отрезать хочет. Это ж как я перед богатырями моими безногий-то появлюсь?

— Но «антонов огонь» и вправду опасная хворь, — возразил я. — Может, стоит…

Старичок бросил ложку в горшок, отпихнул поднос, чуть не опрокинув его. Кстати, несмотря на энтузиазм, я заметил, что ел он очень мало.

— Да ты совсем с ума слетел, Витя? Мои докторы — это баня, молитва, солнышко да свежий воздух! Никакие другие шарлатаны меня не поднимут на ноги. Царь обещался прислать лекаря, да что-то запамятовал.

Он сердито шевелил губами и хмурился, а я подумал, что гангрена или «антонов огонь», как ее тогда называли, и в наши дни требует особого ухода. Если затянуть лечение, дело плохо.

Только вот как обеспечить Суворову условия лечения двадцать первого века в начале девятнадцатого? Я не врач и против гангрены еще с деревни слышал народные средства лечения — ржаным хлебом или бараньей печенью. Может, попробовать их предложить, все равно ничего не теряем?

— Мне бы в чистое поле выехать на горячем коне, — с горечью сказал Суворов. — Подышать травкой, испить водицы. В Кобрино хочу, слышишь, Прохор?

— Дак я бы с радостью, — пробурчал камердинер. — Но царь-батюшка не изволит-ж разрешать.

— Это верно, опять ему камарилья в ухо влезла, — досадливо поморщился Суворов. — Запер меня в четырех стенах, как в гробу.

От этих слов повеяло безысходностью, будто бы в доме и в самом деле показался призрачный лик скорой смерти полководца. На миг наступило неловкое молчание, а затем внизу послышался шум и звуки громкого голоса.

— Вот и Митя вернулся, — тяжко вздохнул полководец. — Сейчас будет потчевать меня сонетами на закуску.

Он глянул на меня и спросил:

— Какие еще стихи знаешь, голубчик? Покажи Мите, пусть знает наших.

Я улыбнулся и кивнул, но в душе понимал, что в поэтическом батле, конечно же, потерплю позорное поражение. Ведь мне противостоял Дмитрий Хвостов, один из образованнейших людей эпохи. Впоследствии он будет знаком с тем же самым Пушкиным. Хоть современники и называли Хвостова типичнейшим образчиком графомана, на деле все обстояло не так просто. Один мой сокурсник по университету, эксперт по истории литературы, отзывался о Хвостове с уважением.

Мало того, что он трудился на поэтическом поприще, так еще и старался бескорыстно помочь коллегам по цеху. Его записки о литераторах первой половины 19 века и в наше время изучаются учеными и служат богатейшим источником информации. Короче говоря, даже с моими продвинутыми познаниями Пушкина и Лермонтова, мне пришлось бы сильно попотеть, чтобы превзойти Хвостова.

Вскоре дверь снова отворилась и громко сопя, в комнату вошел высокий, чуть тучный господин с тонкими чертами лица, длинным крючковатым носом и складками вокруг рта. В руке он держал листок бумаги, исписанный каракулями.

— Не могу ждать, ваше сиятельство! — провозгласил он. — Вы должны услышать это первым! Написал сегодня утром. Мои стихи, так сказать, с пылу с жару.

Суворов чуть слышно простонал, а Прохор стремглав бросился вон из комнаты. Я недоуменно смотрел на них, не понимая причины столь бурной реакции. Тем временем Хвостов поднял листок к лицу и с выражением прочитал:

— Две трапезы, — и добавил, поглядев на меня, но не обращая внимания на незнакомого человека. — Это название. Я долго ломал голову и оно пришло мне как раз во время обеда. Надо же, какая удача.

Он тряхнул согнутый лист, выпрямляя его в руке и начал декламировать:

— Кричит какой-то стиходей,

На праздник приглася премножество людей:

«Я две трапезы дам для милых мне гостей -

Сперва духовную, потом плотскую.»

Сказали гости все: «Мы будем на вторую!»

Он закончил, поглядел сначала на Суворова, потом на меня и победно улыбнулся. Я стоял, не в силах вымолвить и слова. Князь те времен прикрыл лицо руками и я заметил, что его плечи трясутся от хохота.

— Ну, каково вам? — спросил Хвостов. — Не правда ли, хочется слушать еще и еще? Вы погодите, я вам прочту другую мою вещицу, набросал совсем недавно…

Он перевернул лист, собираясь читать другое свое произведение, но Суворов поспешно воскликнул:

— Митя, ты превзошел самого себя. Но только повремени, не все же сразу! Ты вылил на бедного юношу целый ушат ледяной воды и даже не дав ему обтереться, хочешь окатить еще одним ведром?

— Но я полагал, что он захочет услышать еще, — сказал Хвостов, доставая из кармана еще кипу бумаг, отчего я и Суворов пришли в ужас. — Вот, смотрите, какая прелестная поэмка.

— Погоди, Митя, — прервал его генералиссимус. — Позволь представить тебе моего друга, Виктора. Он тоже знаком со многими поэтами и может рассказать такие прекрасные стихи, что тебе и не снилось. Давай послушаем его, прошу тебя.

Он махнул мне, приказывая читать любые стихи, не мешкая ни мгновения. Я чуток смешался и рассказал первое, что пришло в голову: «Письмо матери» Есенина. Когда я закончил, настала гробовая тишина. Суворов и Хвостов смотрели на меня круглыми от удивления глазами.

— Позвольте, молодой человек, — пробормотал Хвостов, комкая бумаги в руке. — Позвольте… Но ведь это прекрасные стихи. Кто их написал, разрешите узнать?

— «Пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет», — мечтательно повторил Суворов и глянул на родственника. — Эх, Митя, до чего же душа-то затрепетала! Я маменьку вспомнил сразу же. Вот что такое настоящая поэзия, Митенька!

— Эти стихи написал поэт Сергей Есенин, — сказал я, ничем не рискуя, потому что Хвостов скончается прежде, чем познакомится с певцами Серебряного века. — Он живет очень далеко от столицы, в другой стране.

— Прекрасно, просто прекрасно, — сказал Хвостов. — Если вы знакомы со столь талантливым сочинителем, сударь, не сочтите за труд познакомить его с моим другим стихом. Вот, пожалуйста, послушайте.

Суворов закатил глаза, а я не мог придумать ничего иного, кроме как покорно слушать хозяина дома.

— Называется «Собака без ушей», — провозгласил мучитель и продолжил тягуче читать с натянутой дрожью в голосе. —

О горесть! о беда! свирепы души

У датска кобеля отрезали вмиг уши.

Тоскует, плачет пес,

Пришло мне спрятаться в дремучий лес;

Как я таким уродом

Предстану пред народом?

На этом месте Хвостов вдруг вгляделся в листок и усиленно заморгал. Потом сконфуженно сказал, сбавив голос и покраснев щеками:

— Покорнейше прошу прощения, господа, но дальше еще не придумал. Обещаю доделать в самое ближайшее время и обязательно прочту вам.

— Скорее мне самому впору отрезать себе уши, — пробормотал Суворов вполголоса, а вслух воскликнул: — публика желает видеть твои творения, отточенные до высшей степени сияния. Так что умоляю, не спеши. Пусть пока наш гость прочтет что-нибудь еще от своих гениальных знакомых.

Я, как назло, не мог вспомнить ни одного стиха, хотя пытался изо всех сил. Так бывает именно тогда, когда пытаешься что-нибудь усиленно вспомнить. Вертится, зараза, на языке, а наружу вылетать не желает.

— Вы вспоминайте, а я пока прочту вам еще одно, — с радостной улыбкой сказал Хвостов, перебирая бумаги. Суворов погрозил мне кулаком, а я был готов провалиться под землю.

— А, вот, нашел! — выкрикнул Хвостов и тут же начал читать:

— Название «На самого себя»! А вот и сам стих:

Поэт, который век с Пегасом обходился

И в рифмах возглашал земель дальнейших весть,

Сорокалетний, он, желав на лошадь сесть,

Садясь, не совладал и - до смерти убился.

Я едва сдержался от смеха. Хвостов принялся дальше копаться в бумагах и чтобы удержать его от дальнейших декламаций, я был готов читать стихи Агнии Барто про бычка на досточке или игрушечного мишку со сломанной лапой. Но в это время внизу снова послышался шум и голоса нескольких людей.

— Нет, только не это, — скривился Суворов. — Снова эскулапы ни свет ни заря пришли терзать хромого льва. Иди, Митя, задержи их.

Хвостов вчитывался в свои стихи, не в силах от них оторваться, но внизу послышался повелительный женский голос:

— Митенька, где ты? — и служитель музы тут же встрепенулся.

Оглянулся, пробормотал: «Аграфена Ивановна изволили встать» и выскочил вон из комнаты. Стоило ему выйти, в комнату снова заглянул Прохор и заговорщицким шепотом сообщил:

— Идут, ваш сиятство, вот те крест. Целых трое-ж собралось, мучителей.

— Ох, нет мне покоя, — заворочался на кровати Суворов и я удивился, что его кто-то может напугать. — Витя, голубчик, сделай милость, замени меня.

— Это как, ваше сиятельство? — не понял я, но полководец уже сполз с лежанки.

— Прошка, забери меня и прикрой покрывалом, — приказал он. — Уложи Витю на мое место, пусть его асклепии мучают.

Камердинер и я помогли отнести старичка на диван у стены и заботливо укрыли одеялом. Я не смел возражать и согласился на участие в розыгрыше. Прохор показал на кровать и сказал:

— Ложитесь, ваше благородие, прямож сюда. Накройтесь тоже с головой и ноги-ж вытяните. Изредка постанывайте, а там виднож будет.

Я улегся на кровать и замаскировался шинелью. Вот уж никогда не думал, что буду вместе с Суворовым пранковать врачей. Под шинелью было темно и душно, я снова подумал, что это похоже на дивный сон, который может закончиться в любое время. В тоже время все происходящее было настолько реальным, что я сомневался, что это и в самом деле сон.

Пока я раздумывал над окружающей действительностью, дверь отворилась и в комнату вошли сразу несколько человек.

Глава 5. Скажи-ка дядя, ведь недаром

Голоса на лестнице становились все ближе. Я лежал под шинелью и думал о том, что только такой идиот, как я мог ввязаться в розыгрыш над светилами медицины. Приподняв шинель, я поглядел, что делает Суворов. Полководец тихо лежал на диване и молчал, со стороны похожий на груду тряпья. Еще рядом с кроватью я увидел Прохора. Камердинер подмигнул мне и ободряюще махнул рукой, мол, не тушуйся, все будет путем.

Еще я подумал о том, что фактически нахожусь в чужом доме и меня могут вышвырнуть отсюда в любой момент. Если бы не знакомство со знаменитым полководцем, я бы сам давно ушел отсюда.

Стукнула дверь, в комнату вошли несколько человек, судя по голосам, не меньше двоих. Это что же здесь, целый консилиум собрался? Лекари подошли к моей кровати, я слышал их осторожное дыхание.

— Как сегодня его здоровье? — спросил один из посетителей, судя по легкому акценту и одышке, человек пожилой и иноземный. — Он спит?

— Прикорнул маленько-ж, — пробасил Прохор. — Всю ночь не спали, маялись. Только-ж под утро задремали. Вы уж того, потише, господа хорошие. Устал батюшка наш.

— Давайте осмотрим его во сне? — предложил другой лекарь, чуть моложе по голосу, но тоже слышно, что не юнец. — Постараемся не разбудить.

Вот ведь энтузиаст каков! Готов потревожить спящего старика ради исполнения врачебного долга. Я замер, ожидая их решения.

— Почему бы и нет? — помедлив, ответил первый доктор. — Мы осторожно. Меня тревожат его гнойники, хочу проверить, как там воспаление.

— Вы бы не трогали его, господа, — попросил Прохор. — Человек он же чуткий, спросонья может шашкой рубануть.

— Шашкой? — переспросил тот, что моложе. — Полно вам сочинять, Прохор. Александр Васильевич никогда никого не обидит.

— Воля ваша-ж, мое дело предупредить, — сказал камердинер и наверное, пожал плечами, снимая с себя всю ответственность за дальнейшее.

Осторожные руки хотели стянуть шинель с моей головы, но я вцепился в нее и не отпускал. Тогда, после короткой заминки, доктора предприняли новую атаку, но уже снизу, открыв мои ноги. Затем они замолчали.

— Что это за одежда? — спросил старый после непродолжительной паузы. — Во что вы его нарядили? Разве император разрешил карнавал?

Видимо, мои джинсы и туфли привели их в состояние легкого ступора. Я продолжал лежать без движения.

— Послушайте, вы нам что, голову морочите? — громко спросил тот, что помоложе. — Это же не Александр Васильевич. У него не могут быть такие огромные ноги. Кто это такой, позвольте узнать?

Мое инкогнито раскрыли и я откинул шинель, явив разгневанным целителям свой божественный лик. Доктора и в двадцать первом веке не любят, когда с ними устраивают шутки, а уж в те времена и подавно не выносили пранков. Передо мной предстали двое нахмуренных господ с толстыми чемоданчиками в руках. На их лицах даже сквозь обильную пудру проступала покрасневшая от злости кожа.

Я встал и учтиво поклонился, отметив про себя, что стоило угодить в девятнадцатый век, как мои манеры сильно улучшились.

— Прошу прощения господа за небольшую забаву, — сказал я. — Это мы сделали, чтобы повеселить Александра Васильевича. Ему, как вы знаете, поднятие духа не помешало бы.

Тот, что постарше, едва заметно улыбнулся. Он был тучным, но не толстым, в пределах, так сказать, нормы. Росту немаленького, руки и ноги короткие и цепкие. Полосы длинные и курчавые, впрочем, приглядевшись, я не мог понять, парик это или нет. На лице тоже довольно-таки хватало мяса: толстые губы и нос, глаза маленькие, веки набрякшие от недосыпаний. Сразу видно работящего человека.

Зато второй пылал негодованием. Высокий, долговязый, как фонарный столб, длинные тонкие пальцы нетерпеливо подрагивали. Кожа белая-пребелая, видать, сильно злоупотреблял пудрой. Лицо вполне заурядное, нос картошкой, губы сжаты в злую линию.

— Оставьте увеселения для балагана, — крикнул он. — А здесь люди пришли не развлекаться, а лечить больного. Что за безответственное отношение?

Я надеялся, что он не вызовет меня на дуэль за невинную шутку и старался не расхохотаться. Чтобы разрядить обстановку и напомнить, для чего мы здесь собрались, я сказал:

— Мы не хотели никого обидеть, господа. Немного озорничали, чтобы потешить князя.

— С кем имею честь, кстати? — осведомился доктор постарше. Если я не ошибался, он уже давно лечил Суворова и успел привыкнуть к его выходкам.

Я снова учтиво поклонился.

— Меня зовут Виктор Стоиков, я знакомый Александра Васильевича.

— Вы, наверное, его боевой товарищ? — с улыбкой спросил врач. — Он, наверное, говорил обо мне? Я Мельхиор Адам Векард, лейб-медик императорского величества.

Ага, из немцев, я же говорил, сразу видно трудоголика. Я помнил из истории, что в свое время Екатерина Великая вызвала из Европы много образованных людей. Наверняка и этот эмигрант наверняка приехал еще в те давние годы.

— Я по части рифмоплетства, — сказал я доверительно, словно бы извиняясь, что занимаюсь такой ерундой. — Собираю, знаете ли, лучшие образчики искусства.

— Ну, конечно, за невозможностью сражаться на поле битвы, князь ринулся брать литературные крепости и бастионы, — сказал Векард.

Его коллега поджал губы еще больше и стараясь сдерживаться, сообщил:

— Армейский штаб-лекарь Николай Андреевич Гениш. Все же вынужден сообщить, что эта шутка несколько превосходит известные границы.

Ишь ты, мы же тебе не коровью лепешку в чемоданчик подсунули, чего так кипятиться?

— Где же Александр Васильевич? — спросил Векард, оглядываясь и задержал взгляд на груде покрывал на диване. — Я смотрю, наше лечение совсем ему опротивело, раз уж он нам здоровых парней вместо себя подсовывает.

Все посмотрели на диван и Суворов, почувствовав это, выглянул из-под покрывала. Голубые глаза весело блестели.

— Как прикажете, ваше сиятельство? — спросил Гениш. — Останетесь на диване или ляжете в постель? Мы должны осмотреть вас, уж не обессудьте.

— Ладно, мучайте прямо здесь, — соизволил согласиться полководец. — Очень уж удобно тут лежать.

Врачи подошли к больному и начали осматривать. Я деликатно отошел к окну и поглядел на церковь неподалеку. В воздухе, хлопая крыльями, летали белые и серые голуби. За спиной доктора вполголоса обменивались замечаниями по поводу состояния полководца.

— Небольшое кровопускание и клизма, — авторитетно сказал Векард. Видите, как уменьшилась опухоль после того, как я стал применять кровопускание, препараты для изгнания мочи, вызывающие потение и слабительные?

— Мне кажется, большее воздействие оказали целебные мази, которые я назначил, — осторожно возразил Гениш. — Сироп из апельсиновых корочек с добавлением мяты и солями винного камня производит прямо-таки чудодейственный эффект. Я поднимал с его помощью самых безнадежных больных.

— Юноша, лучше применять проверенные методы лечения, — мягко пожурил Мельхиор. — Клизма ставится при наличии «избыточной жидкости» или так называемого «humor» в теле. Еще со времен Античности установлено, что тело человека состоит из четырех типов жидкости — крови, желтой желчи, флегмы сиречь слизи и черной желчи. Избыток какой-либо из них и вызывает недуги.

— Это все верно, коллега, но медицина не стоит на месте и мы уже не можем лечить также, как и во времена Аристотеля, — стоял на своем Николай Андреевич. — Я бы рекомендовал обтираться розовой водой с очищенной серой и спиртовой настойкой лаванды.

— Спирт это-ж чтожешь, водка что ли? — заинтересовался Прохор, но медики, увлеченные спором, ему не ответили.

— Все так называемые новейшие разработки суть переработка старых, проверенных способов лечения, — слегка презрительно заметил Векард. — Многие просто берут старые рецепты, переписывают их по-своему и готово, выдают за новый продукт. Что касается целебных мазей, то ими пользовались еще египтяне.

— Господа, что в итоге делать мне? — спросил Суворов.

— Я думаю, нам с коллегой надо назначить консилиум и согласовать наши методы лечения, — сказал Гениш.

Обернувшись, я увидел, что врачи смотрят друг на друга с плохо скрываемой неприязнью.

— Господа, может быть, вы позволите попробовать лечение ржаным хлебом? — спросил я и все повернулись в мою сторону, только сейчас вспомнив о моем ничтожном существовании.

— Это как? — спросил Гениш.

— Что вы имеете ввиду, молодой человек? — поинтересовался Векард.

А Суворов ничего не сказал, просто блестел вопросительно голубыми глазами.

Я пожал плечами, будто говоря о чем-то обыкновенном. Впрочем, то, что я предлагал, действительно было самым обыденным способом исцеления.

— Нужно взять обычный, только что испеченный, ржаной хлеб, — сказал я. — Хорошенько его посолить и прожевать. Затем вместе с солью разложить толстым слоем на болячку и перевязать.

— И все? — спросил Гениш.

Я кивнул.

— И все. Можно еще использовать баранью или говяжью печень. Там немножко другой способ.

Прославленные светила медицины с минуту молчали, затем переглянулись и захохотали. Гениш буквально согнулся от смеха, а у Векарда тряслись щеки. Прохор тоже ухмыльнулся и погладил густые усы. Суворов жизнерадостно улыбнулся.

Посмеявшись от души, доктора вытерли слезы и обмахнулись платочками.

— Ох, давно я так не развлекался, — с придыханием сказал Мельхиор. — Весело у вас, ваше сиятельство, позвольте заглядывать к вам почаще, чтобы спасаться от хандры и меланхолии.

— Слушайте, ржаной хлеб и баранью печенку в пережеванном виде лучше отправлять в рот, а не на больное место, — заметил Николай Андреевич, все еще улыбаясь. — Вам не кажется, что это бездумная трата провизии?

Я смущенно ответил:

— Думаю, в нашей ситуации лучше использовать любую возможность выздоровления.

Доктора мгновенно перестали улыбаться и посерьезнели. Прохор встревоженно кашлянул и только Суворов продолжал глядеть на меня.

— Что такое вы несете? — злобно прошипел Гениш, а Векард подошел ближе, крепко схватил меня за локоть и потащил вон из комнаты.

Выйдя на лестницу, он отвел меня к окну, убедился, что вокруг никто не подслушивает и сурово спросил:

— Вы отдаете себе отчет, милостивый государь, в том, что вы только что сказали?

Это что же получается, они не знали о том, что их знаменитый пациент может умереть от болезни? Или, что еще хуже, знали, но намеренно скрывали? Во всяком случае, они тоже меня достали со своим профессиональным высокомерием и я не собирался с ними церемониться.

Я тоже оглянулся по сторонам и ответил:

— Я-то вполне понимаю, что говорю. А вот вы, именитые доктора, знаете о том, что Александр Васильевич умрет уже через месяц?

Векард чуть отодвинулся от меня и затаил дыхание. Я продолжал смотреть ему в глаза. Нет, они прекрасно понимали, что полководец медленно умирает в своей постели и молчали об этом, ломая перед ним трагикомедию бесполезного лечения.

— Мы не обсуждаем с посторонними методы лечения, — сухо сказал Векард. — И стараемся не давать никаких прогнозов на выздоровление. В каждом случае все происходит по-разному.

— В этом случае не будет никаких выздоровлений, — жестко сказал я. — Суворов умрет от гангрены и воспаления ран. И вы отлично об этом знаете.

— Это ваша точка зрения, милостивый государь, — ответил Векард. — Вы вольны рассуждать, как вам заблагорассудится. Мы же, лечащие врачи, не имеем права ни обнадеживать, ни печалить больного.

Хлопнула дверь, из комнаты Суворова вышел Гениш.

— Чего с ним церемониться? — спросил он, подходя к нам. — Вы понимаете, что вы там наговорили, сударь?

— Он прекрасно все понимает, — ответил Векард за меня. — И знает даже больше, чем мы, будто прибыл из будущего.

— Тогда пусть тащиться обратно и не мешает нам лечить пациента своими унылыми и дурацкими рассуждениями, — продолжал злиться Гениш, пристально глядя на меня. — Если на то пошло, самый тяжелый кризис в состоянии Александра Васильевича возник после того, как он снова попал в немилость у царя. Если вы такой всезнайка, идите к его императорскому величеству и попросите его простить князя. Может, тогда Александр Васильевич воспрянет духом и справится с болезнью?

— Я подумаю о вашем предложении, — ответил я.

Доктора холодно откланялись и зашли в комнату попрощаться с Суворовым. Затем вышли и уехали, так и не договорившись о методах лечения.

Хвостов уехал по делам, его супруга, племянница полководца, тоже отправилась нанести визит знакомым. Прохор сообщил, что Суворов заснул, но настоятельно просил меня остаться. Ему надо было о чем-то поговорить со мной.

Идти мне было некуда и я, естественно, остался. Спустился на первый этаж, пообедал и прилег отдохнуть на кушетке. Интересно, что случилось с моим креслом, так и стоит посреди улицы? Нет, скорее всего, уже приделали ноги и утащили.

Чем больше я находился в прошлом, тем больше убеждался, что все это не виртуальная симуляция, а настоящая реальность. По большому счету, я всегда верил в экстрасенсов, инопланетян и путешествия во времени, поэтому не исключал возможность попадания в прошлое. Правда, я полагал, что это происходит немного другим способом, вроде того, что ты заходишь в капсулу времени, набираешь дату, куда хочешь попасть и вокруг сверкают ослепительные вспышки. Потом я вспомнил, что случайно набрал дату «1800» на Э-приборе, когда передавал Кеше. Значит, догадался я, поэтому я и очутился в 1800-м году.

Я сидел и гадал, действительно ли Э-прибор перенес меня в прошлое, когда зашел Прохор и сообщил:

— Их сиятство зовут-ж. У вас есть время для беседы?

— У меня полно времени, еще целых два столетия, — рассеянно ответил я и последовал за камердинером.

Суворов лежал на своей постели и я снова поразился мертвенной бледности его лица и отметил, как обострились скулы. Полководец открыл глаза и указал мне на кресло возле кровати. Я сел и Суворов тихо попросил:

— Прочитай еще стихи, Витя. Единственная у меня осталась отрада для души, так это поэзия. Видишь, никто не заходит ко мне. Позабыли все старика, боятся гнева монаршего.

— Александр Васильевич, — сказал я, волнуясь. — Вы должны знать, что останетесь в веках и ваше имя будет почитаться потомками. В вашу честь учредят орден и будут выдавать его за боевые заслуги перед отечеством. Ваши славные победы будут вдохновлять будущие поколения на воинские подвиги.

Суворов чуть улыбнулся. Как и любому человеку, ему было приятно слышать, что он оставил свой след в истории.

— Что значит немилость императора, которому к тому же осталось немного жить, перед вашей грядущей славой в веках? — продолжил я, не заметив, что сболтнул лишнего.

Суворов нахмурился и перебил меня:

— Что значит: «осталось немного жить»? Ты о чем это?

— Это я так, к слову пришлось, — попытался я дать задний ход, но не тут-то было.

— Слушай, Витя, ты странный парень, — сказал Суворов. — Явился не вестимо откуда, в немыслимых одежах, делаешь подозрительные оговорки. Это не тебя Тайная экспедиция потеряла, весь день ищет?

Я опустил голову и подумал, что не будет ничего страшного, если я признаюсь князю о своей истинной натуре. Все равно, он через месяц покинет этот мир, ничего от моей откровенности не изменится.

— Ваше сиятельство, — сказал я. — Сейчас я вам расскажу стихи, которые написал очень талантливый поэт. Это стихи о том, что произойдет в недавнем будущем.

— Да, гениальные поэты всегда немножко пророки, — согласился Суворов. — Давай, читай.

Я с полминуты вспоминал слова и начал читать:

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром,

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Полководец с самых первых строк слушал меня, нахмурив брови. Лицо его становилось все угрюмей. Он не дослушал до конца и выпрямившись на постели, закричал:

— Помилуй бог, да ты бредишь, голубчик! Что значит: «Не будь на то господня воля, не отдали б Москвы»! Француз у наших ворот, как Аннибал у стен Рима? Да слыхано ли такое во всем белом свете?

— Александр Васильевич, извините, — ответил я. — Но эти стихи написаны в 1837 году поэтом Лермонтовым. Он родился в 1814 году, через два года после Отечественной войны с Наполеоном, вторгшимся в Россию и захватившим Москву.

— Да у тебя горячка, мой милый! — воскликнул Суворов, вглядываясь в мое лицо. — Я же говорю, ты бредишь. Вот уж где истинный больной.

Я покачал головой.

— Нет, Александр Васильевич. По странному стечению обстоятельств я прибыл сюда из будущего, из двадцать первого века. Я учитель истории и прекрасно знаю все, что произойдет после вашей смерти в мае этого года. Если хотите, могу рассказать.

Известие о своей смерти Суворов встретил мужественно. Впрочем, возможно, что он не поверил мне до конца и считал сумасшедшим.

— Моей смерти? — переспросил он. — Так скоро? Слушай, если ты все выдумываешь, то очень складно. Расскажи мне все свои сказки, я с удовольствием тебя послушаю. То, что Бонапарт когда-нибудь придет к нам, я и не сомневался, слишком уж силен мальчик. Но отдать ему Москву! Как можно допустить такое! А Петербург?

— Петербург он не тронет, — ответил я. — Ценой больших потерь и с божьей помощью мы в конце концов его победили. Против Наполеона назначали разных командующих, но основную схватку выдержал фельдмаршал Кутузов, он же привел нас к победе.

— Ох, помилуй Бог, Миша справится, — улыбнулся Суворов. — Если кто и смог бы, то только Михайло. Только я сомневаюсь, что он сразу на француза пошел. У него своя голова на плечах, он Бонапарта заманеврировал бы до устали, а потом только дрался.

— Так и было, Александр Васильевич, — подтвердил я.

— Как только наш царь Павлуша его утвердил? Он же немцев обожает, только их и ставит, — удивился полководец.

— К тому времени был уже другой император, — ответил я, поглядев на легендарного старца. — Александр I, его сын.

Суворов осекся и снова посуровел. Откинулся назад на подушки и сказал:

— Давай, рассказывай.

— Расскажу, ваше сиятельство, только разрешите повременить минутку, — сказал я и подозвал Прохора, дремавшего на лестнице. — Принеси мне ржаного хлеба и соли, пожалуйста. Много хлеба и соли.

Глава 6. Дорога в Гатчину

Карета быстро катила по мостовой. В дверном окошке виднелись широкие проспекты Петербурга, заполненные людьми.

Такие вылазки всегда напоминали мне поездки на заднем сиденье такси, хотя теперь вместо гудков машин ржали лошади. Кучеры, впрочем, обменивались любезностями почти с теми же интонациями, что и водители маршруток два столетия спустя. Вместо огромных рекламных экранов на стенах домов висели афиши. Продавцы газет с толстыми кипами товара в руках выкрикивали последние новости.

Признаться, за месяц я уже настолько свыкся с этой картиной, что моя прошлая жизнь в двадцать первом веке казалась дурманящим миражом. Иногда я думал, что и в самом деле родился в восемнадцатом столетии, а будущее время мне просто привиделось.

Погода сегодня выдалась отличная. Накануне два дня подряд моросил дождь. Соленый ветер приносил запахи моря. Нева вздыбилась и волновалась в своих берегах. А теперь ярко светило солнце и тени деревьев колыхались на дорогах.

Настроение у меня, тем временем, было отнюдь не под стать цветущей погоде. Я с унылой хандрой полагал, что виновен во всех бедствиях и катастрофах, происходящих ежедневно во всем мире. Например, не далее как вчера в газетах сообщили, что в Средиземном море произошла ужасная трагедия — во время шторма затонул французский фрегат «Свобода». Экипаж, свыше двух сотен человек, пошел ко дну. Я что-то не помнил, чтобы в хрониках 1800 года упоминалось о подобном трагическом происшествии. Это, конечно же, очередное подтверждение губительного влияния, оказанного мною на ход мировой истории. Ведь я невольно вмешался в ее бурное течение и повернул совсем в другое русло. Вот он, зримый результат этого влияния, сидит на лавке напротив и как ни в чем ни бывало, болтает ногами и весело насвистывает армейский марш.

— Чего нос повесил, Витя? — спросил Александр Васильевич, быстро глянув на меня. — Императора, поди, оробел? Ничего, не боись, он теперь у нас вот где. С твоими секретными знаниями о будущем нам сейчас никто не страшен.

И показал сжатый кулак, мол, взял императора за яйца и держит теперь в руке.

Я вздохнул еще тяжелее. Все мои знания о будущем теперь на самом деле не стоили и ломаного гроша, потому что после исцеления Суворова мы, как карета без кучера и с обезумевшими лошадьми, покатились куда-то в иное, неведомое мне время. Ибо да, мне чудом удалось вылечить князя и он остался жив после почти смертельного недуга. Я и сам не рассчитывал, что народные средства лечения окажутся так эффективны. Применяя их, я надеялся в лучшем случае облегчить страдания умирающего Суворова, а затем с изумлением наблюдал, как ему становится все лучше, опухоли спадают, воспаления благополучно исчезают и болезнь отступает навсегда. Впрочем, чего кривить душой, мои хлебные и печеночные повязки на самом деле оказали минимальное воздействие. Главным образом Суворов вылечился благодаря своей громадной силе воли, когда, пораженный трагической картиной ближайшего будущего, он понял, что нужен России и сделал все, чтобы остаться в живых. Он рассказывал, что когда-то, во время турецкой кампании, таким же чудовищным напряжением силы воли сумел вылечиться от лихорадки.

— Мне хотя бы еще годиков пять протянуть, — частенько говаривал князь, когда я сидел у его постели. — И скрестить шпагу с французами. Надо, надо унять Бонапарта. Он хоть и талантливый мальчик, а сильно зарывается.

Через месяц, в начале мая, когда по нашей традиционной истории Суворова должны были хоронить при огромном стечении народа, в этой реальности Александр Васильевич уже мог ходить и даже бегать вприпрыжку, по своему обыкновению. Частенько выбегая на улицу, он хватал прохожих за носы или дергал за волосы, в общем, превратился в прежнего потешного генерала. Я же, вместо того, чтобы радоваться, ломал голову, чем это изменение обернется теперь для истории.

К слову сказать, доктора Векард и Гениш ничуть не удивились чудесному выздоровлению безнадежного пациента. Они, само собой, посчитали это результатом своего лечения и быстро запамятовали, что уже списали Суворова со счетов.

О поразительном исцелении прознали и во дворце. Вскоре от императора приехал курьер с повелением прибыть на высочайшую аудиенцию.

Суворов был уверен, что встреча связана не только с желанием государя поздравить князя с выздоровлением.

— Мой меч ему снова пригодился, — сказал он Хвостову, накануне беседовавшим с Ростопчиным, главой царского МИДа. — Вот только против французов ли?

Международная обстановка тем временем снова постепенно накалялась. В начале мая французские генералы Лекурб и Моро в один день разбили австрийские войска у германских городов Штокках и Энген. Наполеон готовился выехать в Северную Италию, устроить австрийцам головомойку и уничтожить все плоды прошлогодней победоносной кампании Суворова. Впрочем, при дворе русского императора этому втихомолку радовались, надеясь, что теперь вероломные австрияки поймут, что для них на самом деле значил союз с Россией.

Именно поэтому, когда сейчас мы ехали во дворец к Павлу I, то справедливо полагали, что это связано не только с выздоровлением Суворова, но и грозовыми тучами, собравшимися на западе. Что интересно, меня тоже пригласили на встречу, видимо, прознав о моих недюжинных целительных способностях.

Карета тем временем выехала из города и лошади резво поскакали к Гатчине, где сейчас находился император. Дорога была в отличном состоянии, сразу видно, что ведет к царской резиденции. Изредка навстречу попадались одинокие всадники в военной форме или другие кареты. Пару раз мы обогнали отряды солдат, марширующих по обочине. Суворов поморщился, глядя на них.

— Напялил прусские мундиры и сидит, душа рада, — он подразумевал, конечно же, Павла I, обожающего Фридриха Великого и слепо копирующего все его воинские порядки.

Он сидел в парадном мундире с единственным только орденом Андрея Первозванного. Хвостов уговаривал его надеть и другие ордена, но Александр Васильевич заупрямился.

— Много чести при всех орденах перед ним блистать, — заявил он. — Пусть жрет то, что заслужил.

После того, как Павел незаслуженно отправил полководца в опалу по возвращении из Швейцарского похода, Суворов заметно охладел к императору. Он теперь часто говорил, что служит не столько царю, сколько Отчизне.

Вскоре вдали показались небольшие озера, а еще дальше на возвышенности вытянутое в длину здание дворца. А затем лошади сбавили бег, а затем и вовсе остановились. До Гатчины мы еще не доехали и высунули головы из кареты, чтобы узнать, почему остановились.

— Тп-п-пру, залетные! — закричал наш кучер. — Эгей, что стряслось?

Перед нами на обочине, чуть скособочившись, стояла карета. Кучер и двое слуг в парадных ливреях, измазавшись в грязи, меняли треснувшее колесо. Типичная картина для российской дороги. Легко представить, как и через двести лет точно также будут менять колеса уже железным безлошадным каретам мои горемычные современники.

А еще возле кареты обнаружился старик в парике и нарядном камзоле, напомаженный и расфуфыренный. Суворов снова поморщился, так как не любил щеголеватых кавалеров, но затем удивленно раскрыл глаза.

— Ба, дак это ж граф Симонов! — сказал он. — Далеконько же забрался от родовых гнезд. Мы с ним вместе, помилуй Бог, в Козлуджи турка на штык насаживали.

Он выскочил из кареты и помахал старику.

— Глебушка, милый, ты как здесь очутился? Неужто тоже к нашему деспоту неумолимому на поклон?

Старик имел большую яйцеобразную голову с высоким лбом. Завидев Суворова, он изумленно выпучил глаза и хлопнул себя по славнейшему лбу.

— Александр Васильевич, батюшка наш родной! Жив! А ведь подвывали при дворе псы злонравные, при смерти находится, не сегодня-завтра представится.

Он подскочил к Суворову и старики обнялись, хрустя суставами, все-таки преклонный возраст далеко не отрада.

— Ты тоже к императору на прием? — спросил полководец чуть погодя. — Чего так?

— Если повезет, то и к их величеству попаду, — ответил Симонов. — А так я с бумагами еду, купчии заверять, наследство оформлять, крючки собирать и подписи всякие. Мне уж помирать скоро, так дела надо привести в порядок. Некоторые бумаги без столичных сановников никак не проходят.

— Поедем с нами во дворец, — пригласил Суворов и показал на нашу карету, откуда я уже успел выбраться и скромно стоял у дверцы. — Ах да, позволь представить, мой помощник и доверенный юноша, Виктор Стоиков.

Я учтиво поклонился. Сейчас я был экипирован полностью по здешней моде, да еще и с париком на голове и с шляпой в руке, так что моя внешность не вызывала никаких подозрений. Генералиссимус через знакомых справил мне паспорт и теперь я числился виконтом аж из Санто-Доминго, чтобы у проверяющих ушло много времени на выяснение моей личности.

— Дворянин или из новых? — спросил Симонов, пристально всматриваясь в мое лицо.

— Он виконт, приехал из Нового Света, — поспешно добавил Суворов. — Его предки это испанские гранды, разбогатели на серебряных приисках, так что вполне достойный молодой человек, очень рекомендую. Вдобавок, превосходно смыслит в медицине.

— Право, Александр Васильевич, — только и мог сказать я. — Напрасно вы меня так хвалите.

— Ага, так он еще и благовоспитанный, — одобрительно заметил граф. — Не то, что нынешние разудалые молодцы, золотые детки всяких выскочек. Однако, позвольте, Александр Васильевич, поскорее воспользоваться вашим предложением. Мы уже и так опаздываем.

— Давай, Глебушка, вперед, как при Козлуджи, — подхватил Суворов. — И там, и здесь нас ждут враги. Только там явные, а здесь скрытые, таящие кинжал за любезною улыбкой.

— Одну минутку, ваше сиятельство, — притормозил Симонов, сложил руки рупором и несолидно закричал, обратясь в сторону ближайшего озера. — Оленька, душенька моя, идем скорее! Уезжаем!

— Иду, папенька! — ответил издалека девичий голос и я с некоторым удивлением увидел, как от ив, растущих на берегу, в нашу сторону скользнула стройная фигурка в белом платье.

— Дочка моя младшая, Ольга, приехала вместе со мной, — пояснил граф. — Прошла беззаботная юная пора, надобно и в свет выходить. Хватит прозябать в деревенской глуши.

Я неотрывно следил за изящной девушкой, быстро и грациозно парящей над свежей весенней травой с букетиком полевых растений в руке. Вскоре она поднялась на дорогу и приблизилась к нам, прикрыв чуть покрасневшее лицо цветами. Огромные зеленые глаза быстро глянули в мою сторону и я почувствовал, что сражен в самое сердце этим метким выстрелом.

— Оленька, ты, конечно же, помнишь князя Суворова Александра Васильевича, — сказал граф. — Герой России, наш щит и меч. Это моя дочь, ваше сиятельство, Ольга Симонова.

Ольга отняла наконец букет от лица и я поневоле залюбовался ее нежными чертами. На лоб падала прядь и девушка то и дело ее поправляла.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, ваше сиятельство, — сказала она ясным и чистым голосом. — Отец много рассказывал про турецкие войны и всегда восторженно отзывался о вас.

— Ох, дитя мое, ваш папенька так отважно дрался противу турок, что я опасался, как бы и самому не стать жертвой его гнева, — галантно ответил Суворов. — Симоновы большие храбрецы, это всему свету известно!

— А этот милый юноша спутник князя, — сказал граф, представляя меня. — Приездом из дальних стран, а зовут его…

— Виктор Стоиков, ваше сиятельство, — быстро сказал я и поклонился Ольге, не отрывая от нее глаз.

После обмена приветствиями Суворов пригласил старого знакомого в свою карету и мы поехали дальше. Слугам самого графа еще требовалось порядком повозиться с его собственным транспортным средством.

В карете, так уж вышло, случайно или намеренно, но старики сели друг против друга, а нас с Ольгой тоже усадили напротив. Девушка со смущенной улыбкой нюхала цветы, а князь с графом наперебой вспоминали славные денечки боевой славы. Я сначала молчал, не зная, что сказать. А затем решился и тихонько спросил:

— Вы впервые в столице?

Ольга снова взглянула на меня бездонными изумрудными глазищами и ответила:

— Нет, я уже бывала тут в детстве. Правда, тогда я была маленькой и смутно помню, что происходило. Хорошо запомнила, как меня оставили дома и не взяли на прием. Я тогда плакала весь день.

— Ох уж эти чудовища, оставили девочку одну, — сказал я и Ольга удивленно взглянула на меня, не заметив насмешки. — А теперь вы приехали наверстать упущенное?

— Можно сказать и так, — кивнула девушка. — У себя дома я почти не выезжаю из нашего поместья. Мои сестры, как амазонки, объездили все леса вокруг, в то время как я безвылазно сидела дома, как в темнице. Вот теперь они, наоборот, остались в Оренбурге, а я приехала в столицу.

— Я и сам приличный домосед, — сказал я. — Но давеча вот…

Тут наш разговор прервался, потому что мы приехали наконец к месту назначения. Путь преграждал черно-белый шлагбаум. Перед входом во дворец нас проверили часовые, потом, пока карета катила по широкой дорожке, остановили еще пару раз. Каждый раз это происходило возле будки, разукрашенной, как зебра, в черно-белые полосы. Я видел, что Суворов хмурится, но ничего не поделаешь, порядок установлен императором. На меня начальники караула смотрели подозрительно, но тот факт, что я был помощником легендарного военачальника, отметал любые вопросы.

Вскоре карета остановилась перед входом во дворец. Мы вышли из кареты, причем я помог выйти Ольге и с трепетом держал ее тонкие пальчики. Моя вероломная Ириша из двадцать первого столетия из глубины времен теперь казалась страшным сном, я о ней старался забыть как можно скорее. Неподалеку ржали кони из царских конюшен.

Поднявшись по ступенькам, мы вошли во дворец и расстались с Симоновыми, которые направлялись в совсем другую сторону. На прощание Ольга бросила на меня любопытный взгляд и коротко улыбнулась.

Я уже бывал во дворце еще тогда, двести двадцать лет спустя, поэтому более-менее знал расположение комнат. Но моей помощи не понадобилось, Суворов разбирался в дворцовых покоях не хуже меня. Кроме того, к нам приставили рослого гида в ослепительном наряде, чтобы провести к императору. Провожатый надменно поднял бровь, глядя, как Суворов вприпрыжку скачет по коридорам и напевает песенку. Повсюду у дверей и коридоров навытяжку стояли часовые.

Вскоре навстречу нам попался высокий худой господин в роскошном наряде, усыпанном жемчугом и драгоценностями. Перстень на его пальце с огромным бриллиантом в наше время можно было, наверное, обменять на приличную трехкомнатную квартиру в Москве.

— Александр Васильевич, отец вы наш родной, — сказал он, улыбаясь одними уголками рта. — Как ваше самочувствие? Говорят, выбрались чуть ли не с того света?

— Ты о чем, Ванюша? — спросил в ответ Суворов. — Зачем пустым сплетням веришь? Кто тебе сказал про тот свет? Ты видал, как мы в Италии прыгнули? Теперь еще во Франции сиганем, враги костей не соберут.

— Кости старые, до Франции не доберутся, — тощий посмотрел на меня особенным взглядом, стараясь разобраться, кто я такой и чего тут потерял.

— А пошли с нами, Ванюша, — предложил Суворов. — Мы там и на горках катались, и в речках купались. Пушечки, правда, над головой лают, ну да ничего, тебе же не привыкать. Вы тут в лабиринтах так друг на друга рычите, что любую пушку заглушите.

— Эх, ваше сиятельство, — вздохнул господин. — Я бы с радостью отправился бы с вами в поход, да боюсь, его императорское величество скоро вас навсегда в деревню отправит. Покой вам нужен, ваше сиятельство, куда уж прыгать-то?

Суворов разбежался, подбежал к золоченой стене, запрыгнул и оттолкнулся ногами. Обут он был, кстати, как обычно, одна нога в сапоге, другая, давным-давно раненая, в туфле. Подскочил высоко в воздухе и упал прямо на высокомерного господина. Тощий вельможа выдержал напор и Суворов, благодаря моей поддержке, благополучно опустился на пол. К счастью, никто не пострадал. Наш провожатый страдальчески вздохнул и едва заметно покачал головой.

— Мы еще не так прыгнем! — заявил полководец. — А ты Ванюша, здесь оставайся, да сопли с паркета не забудь подтирать.

Мы пошли дальше, оставив придворного позади. Вскоре мы подошли к огромным дверям и провожатый объявил:

— Его императорское величество Павел Первый.

Глава 7. Его императорское величество

Я ожидал увидеть дубовые столы и стулья, мраморный пол и золоченые портьеры, словом, поистине королевскую роскошь. При этом я совсем забыл, что Павел, последователь аскетичного Фридриха, старался избегать излишеств в быту. Поэтому в его рабочем кабинете поражали только размеры. При желании здесь запросто уместились бы с сотню посетителей. В остальном кабинет отличался крайне спартанской обстановкой. Громадные окна заливали кабинет солнечным светом, отсюда открывался прекрасный вид на озера, окружающие Гатчинский дворец.

В углу скромно примостился стол с письменными принадлежностями, рядом стулья. В другом углу за столом поменьше секретарь неслышно черкал на бумаге. Надо полагать, вел протокол. На стенах картины с пейзажами, но разглядывать их не было времени, потому что в кабинет стремительно вошел государь. Следом за ним — два помощника или адъютанта, это уж как хочется, на обоих военные мундиры с генеральскими эполетами, так что от большого количества военных я себя ощутил чуть ли не в казарме.

Я много раз видел Павла I на портретах, но вживую, конечно же, увидел впервые. Надо сказать, изображения не лгали и довольно точно передали внешность монарха. Росту среднего, круглые, будто бы вечно удивленные глаза, курносый, он поминутно как-то странно тянул шею вбок, словно ее сжимал слишком тугой воротничок. На императоре был надет военный мундир с орденами, в которых я, признаться, еще не очень хорошо разбирался. На ногах белые кюлоты и сапоги с длинными ботфортами по прусскому образцу.

— Ну, Александр Васильевич! — громко воскликнул он, оглядывая нас и задержав взгляд на Суворове. — Я вижу, что вы вполне исцелились от опасного недуга.

Мне показалось, что самодержец готов заключить полководца в объятия, поскольку он порывисто шагнул к Суворову, но затем в последний момент передумал.

Мы поклонились, стоя со шляпами в руках, а полководец еще и изысканно ножкой шаркнул, совсем как на балете.

— Мой недуг, как француз, ваше величество, — ответил он. — Боятся его много, но с божьей помощью можно одолеть.

Император улыбнулся и поглядел на меня.

— А это ваш чудотворец, правильно я понимаю? Гость из Нового Света, настоящий волшебник.

Император говорил отрывисто, будто торопился сказать все слова.

— Все верно, ваше величество, — подтвердил Суворов. — Блюда готовит, просто услада для желудка. Потчевал меня обычной крестьянской едой, печенкой с хлебом, а ведь поднял на ноги.

Император милостиво кивнул и сказал:

— Ай да молодец! Выражаю вам свое монаршее благоволение за лечение князя Александра Васильевича Италийского.

И несколько нервно протянул руку для поцелуя. Я поклонился и поцеловал монаршью длань. При этом мне почему-то подумалось, что сказали бы мои закадычные приятели по универу и со двора, если увидели меня сейчас? Наверное, со стороны вышло бы отличное фото, чтобы постить в соцсети. Пока я думал о недостижимом, рука царя слегка дернулась.

— Эй, что это такое? — спросил он вдруг и резко указал на мой воротник.

Я проследил за его жестом и увидел, что сей предмет туалета у меня почему-то оказался двухцветным: белым и серым, а местами и черным. Кто-то из слуг недоглядел, сшил разные. А ведь Павел I запретил разноцветные воротнички. Я онемел и не знал, как быть, но Суворов, конечно же, не растерялся.

Вообще, полководец, придя во дворец, несколько изменился. Взгляд стал жестким и непроницаемым, движения еще быстрее, чем обычно. Слова выскакивали из него бойко, одно за другим. Я так понимаю, он сейчас воображал себя дерущимся на кровавом сражении, поскольку дворец и толпы придворных для него всегда были врагами.

— Ваше величество, так это шлагбаум для вредных насекомых, — сказал он. — Такой же, как на въезде во дворец. Разноцветный. Дабы не пущать.

Император рассмеялся и буря прошла мимо.

— Ладно, Александр Васильевич, не время нам ссориться, — сказал он примирительно. — Обстановка в мире сложная. Не успели мы положить меч в ножны, как снова вынимать приходится.

Суворов согнулся, подался вперед и даже выставил правое ухо, приложив к нему руку.

— Так-так-так, я весь к вашим услугам, великий монарх. Помнится, нечто подобное вы говорили и перед недоброй памяти итальянским походом.

— Верно, и вы еще тогда предупреждали, что если Англия и Австрия будут действовать лишь к своей выгоде, позабыв о великой цели реставрации монархии во Франции, толку от этого будет мало и даром прольется русская кровь!

Забывшись, император говорил все громче и под конец выкрикнул слова.

— Совершенно верно, ваше императорское величество — подтвердил Суворов. — Жадность застила им взор. Загребли жар нашими руками, но угольки-то слишком горячие оказались. Сами не удержат. Не сегодня-завтра Бонапарт вышибет их из Италии.

— Ростопчина и Панина сюда, — громко приказал император и один из адъютантов стремглав бросился из кабинета. — Верно говорите, ваше сиятельство, и тогда вероломная Австрия сполна поплатится за свою гордыню, эгоизм и недальновидность. А хитрые английские лисы, любящие заварить кашу на континенте и издалека наблюдать за тем, как горит костер, тоже потеряют. Причем много больше, чем приобрели!

Последние слова он выкрикнул с ожесточением и видно было, как озлоблен царь против Англии.

— Истинно так, ваше величество, — заметил Суворов. — Угодно ли вам знать, как будут развиваться дальнейшие события?

Он хитро покосился на меня и я понадеялся, что он не увлечется чересчур пересказом истории и не сболтнет ненароком чего лишнего.

— Мне весьма интересно мнение такого всесторонне развитого специалиста в военном деле и политике, как вы, князь, — ответил император.

Суворов прошелся по кабинету взад-вперед, размышляя и почесывая подбородок. На самом деле, он при этом вспоминал ту информацию о будущем, которую мы обсуждали с ним долгими вечерами, когда он еще лежал в постели.

— Ну что же, — сказал Александр Васильевич. — Смотрите, государь. Сейчас мы фактически разорвали унию с Священной /Римской империей и Альбионом против санкюлотов. Сии глупые жабы будут раздуваться от гордости, пока Наполеонов башмак не вдавит их в грязь. Тогда побегут они к нам, вопя о помощи. И тут наша повозка должна выбрать, по какой ехать колее.

— Так-так, продолжайте, Александр Васильевич, — попросил император. — Все это не далее как вчера мы обсуждали с советниками Коллегии иностранных дел. Мне любопытно, к каким выводам придете вы, в конце концов.

— А дальше все просто, государь, — ответил Суворов. — Мы пришпориваем коней и мчимся по колее нового союза с цесарцами и островитянами против якобинцев. Не останавливаемся, пока победный стяг не взовьется в Париже. Надеюсь, в этот раз они образумятся и не будут нам ставить палки в колеса.

В это мгновение в кабинет с поклоном вошел Федор Васильевич Ростопчин, среднего роста и плотного телосложения. Широкое лицо его обращено было к императору, правильный, но короткий нос чуточку подергивался, пытаясь уловить, чем пахнет вызов императора. Голубые глаза быстро охватили собравшихся и заметив Суворова, Ростопчин немного успокоился. Двигался сановник быстро и, пожалуй, резковато.

— Это исключено, — тем временем твердо возразил Павел. — Знаете, что задумали англичане в отношении Мальты?

Ростопчин невольно дернул головой, указывая на меня, как на постороннего человека, но император уже не мог остановиться.

— Они решили захватить Мальту! — гневно заявил он. — Наши агенты готовы ручаться за эти вести! Мальту, находящуюся под нашим покровительством! Французский консул уже готов вернуть мне ее добровольно, а англичане тут же заберут ее! Хорош же защитник получается, то французы захватили, то англичане!

Вошел другой чиновник, надо полагать, Никита Петрович Панин. Молодой, высокий человек с холодным и надменным лицом. В глазах его сквозила самоуверенность, граничащая с высокомерием. Он поклонился императору и едва заметно — нам.

— Ради своих планов агрессии они уже успели потопить французский корабль «Свобода»! — продолжал негодовать царь. — В газетах написали, что это произошло по причине непогоды, но мы-то знаем истинную подоплеку этой гнусной истории!

— Тогда мы едем по другой колее, — сказал Суворов. — Навстречу союзу с республиканцами и безбожниками.

— Они хоть и рубят головы королям, но, во всяком случае, держат слово и не пытаются за наш счет захватить Италию! — тут же возразил Ростопчин, а император благодарно покивал ему несколько раз за поддержку.

— Ваше императорское величество, мы связаны с монархиями Австрии и Англии союзническим договором, — сразу напомнил Панин, сверкнув глазами на своего коллегу, поскольку оба они служили в Коллегии иностранных дел. — А французы доказали свою кровожадную сущность, казнив своего монарха и приверженность идеалам революции. Наш народ заволнуется, увидев, что мы водим дружбу с якобинцами.

— Австрийцы доказали не меньшее, если не большее вероломство, нарушив клятвы в Швейцарии и позволив врагу разбить армию Римского-Корсакова! — продолжал спорить Ростопчин.

— Возможно, эрцгерцог Карл неправильно понял распоряжения правительства, — пожав плечами, ответил Панин. — И произошла роковая ошибка.

— Ошибка! — воскликнул Суворов. — Вы называете ошибкой разгром русской армии в результате неприкрытого предательства! Я говорил, что Австрия ответит перед Богом за русскую кровь, пролитую под Цюрихом. Так вот, этот день уже близок!

— А Пруссия, ваше величество? — спросил Панин. — Если Пруссия выступит на защиту Австрии? Нам придется сражаться с двумя мощнейшими армиями мира одновременно. А Наполеон тем временем будет ждать, пока мы сделаем его работу и захватит все плоды нашей деятельности. Англия ему, сухопутному зверю, совсем не страшна. Он сделается властелином всего континента, пока мы будем сражаться с нашими естественными союзниками!

— Где это видано, чтобы Бонапарт отсиживался в сторонке, пока где-то идет драка? — насмешливо спросил Ростопчин. — Он, наоборот, лезет даже туда, куда его не просят. Уж поверьте, галльский петушок не упустит своего и захватит либо Вену, либо Берлин, если у Пруссии хватит глупости залезть в эту войну.

При слове «петушок» Суворов вытянул шею, захлопал руками и закукарекал. Ростопчин улыбнулся и тихо зааплодировал, а Панин брезгливо поморщился.

В это мгновение император поднял руку, словно арбитр, прекращающий бой на ринге. Все сразу умолкли и послушно посмотрели на правителя России.

— Союз с Англией и Австрией приказал долго жить! — закричал он, глядя на Панина. — Любые хищнические действия англичан против Мальты будут считаться объявлением войны! По данным наших агентов, в ближайшие месяцы, если не дни, это как раз произойдет, поэтому готовьте, Никита Петрович, островному правительству ноту протеста. Курс нашего корабля навсегда расходится с курсом лживого и вероломного английского корабля! Мы плывем в одну сторону, а они в другую. И вполне может статься, что вскоре наши корабли нападут друг друга, как римляне на карфагенян.

Он замолчал, глядя на дипломата, а тот тоже помедлил, не будет ли продолжения, но не дождался. У государя поддерживался рот и вращались глаза. Выждав, Панин ответил:

— Воля ваша, государь. Главное, чтобы мы не оказались Карфагеном. Тогда нас не спасет даже наш прославленный Ганнибал Баркидский, — и указал на Суворова.

— Я, Никитушка, с младых лет поставил себе примером не Аннибала, а Цезариуса, — тут же ответил полководец. — Так что дай мне только повод, устроим новые Фарсалы.

Император торжествующе рассмеялся и прокричал:

— Готовьте ноту, дружище, готовьте ноту! Мы покажем этим коварным островитянам, что с нами такие шутки не пройдут! А теперь идите, и возвращайтесь с обстоятельным докладом о положении наших торговых дел с Британией. Я хочу знать, какой ущерб мы понесем в случае разрыва отношений и закрытия портов.

Он похлопал Панина по плечу и сановник, снова поклонившись, вышел из кабинета. Все это время секретарь в углу продолжал бесшумно записывать все сказанные слова на бумагу. Я обратил внимание, что на листах и чернильницах красовался герб Российской империи. Император громко сказал:

— Оставьте нас наедине, — и секретарь и адъютанты вышли из кабинета. Император поглядел на меня, раздумывая, а потом милостиво промолвил: — Вы, как доверенное лицо Александра Васильевича, тоже можете присутствовать при нашей беседе.

Когда дверь плотно закрылась, он поглядел на нас и усмехаясь, сказал:

— А теперь мы можем переговорить с вами, господа. — И у меня есть для вас, Александр Васильевич, хороший подарок.

Царь прошелся по кабинету туда-сюда и возбужденно стукнул по столу кулаком.

— Если англичане отберут у меня Мальту, то я заберу их главную сокровищницу — Индию! Готовьтесь, ваше сиятельство, вы назначены главнокомандующим Южной армии! Где указ?

Он сунул руку в карман и извлек запечатанную бумагу. Внимательно осмотрел печать, затем сломал и развернул лист. Затем помахал бумагой в воздухе и торжествующе закричал:

— Вот, глядите! Указ о назначении и всемерном оказании содействия князю Италийскому, генералиссимусу российской армии, кавалеру многих орденов Суворову Александру Васильевичу!

Мы стояли, как говорится, словно громом пораженные. Ростопчин от удивления открыл рот.

— Я придумал этот прожект не на ровном месте! — вскричал император, поочередно глядя на нас круглыми глазами. — Мы обсудили этот поход с Наполеоном в секретной переписке. Франция в восторге от этого плана, господа! Еще со времен Египетской кампании консул хотел нанести удар англичанам и подорвать их финансовое могущество, отобрав у них Индию. Он тоже выделяет армию для похода, командующим уже назначен генерал Массена. Вы уже били его в Швейцарии, помните, ваше сиятельство?

— Помилуй Бог, план безумный, но я не могу от него отказаться! — ответил Суворов. — Индия, самая древняя сказка и мечта любого завоевателя! Вы предлагаете пройти мне тропою Александра Македонского, Тамерлана и Великих моголов! Да мы же нанесем жестокий удар в самое сердце логова Британского льва!

— Вот именно, Александр Васильевич! — закричал император. — Только такого ответа я и ожидал от такого прославленного воина, как вы! Признаться, я сомневался в успехе сего предприятия, но прослышав о вашем выздоровлении, сразу понял, что назначу вас командующим.

Я молчал, но мысли вертелись в моей голове с бешеной скоростью. Я помнил из истории об этом сумасшедшем проекте Павла I, он даже успел отправить отряд казаков на юг, но тогда все быстро завершилось после убийства царя. Но теперь, когда Суворов жив и наверняка откажется участвовать в заговоре против царя, поход вполне может состояться. При этом никто не мешает нам подготовиться основательно и убедить царя выделить на эту авантюру достаточные финансовые и человеческие ресурсы. А тогда, кто знает, с Суворовым во главе, это мероприятие вполне может увенчаться успехом.

— Ваше императорское величество, но ведь это крайне дерзновенный план, — сказал наконец Ростопчин. — У нас так мало сведений о Востоке, у нас нет карт, знающих людей, союзников в тех краях. Последний поход, отправленный в Хиву Петром Великим, увенчался ужасным разгромом.

— Ну, так найдите все необходимые сведения! — вскричал император. — Найдите людей, союзников, карты! Россия велика, тут везде есть люди, побывавшие хоть на краю света. Вот, поглядите, Александр Васильевич раздобыл себе помощника с Нового Света! Я повелеваю захватить Индию, господа. Завтра же, нет, даже сегодня я прикажу огласить указ о походе.

Он замолчал, а я осмелился устоять в разговор.

— Ваше величество, разрешите дать небольшой совет.

Все посмотрели на меня, а император сердито кивнул.

— Я бы просил вас оставить подготовку к походу в тайне, — сказал я. — Более того, было бы лучше, если бы по итогам сегодняшней встречи вы сделали вид, будто бы снова разгневались на Александра Васильевича и отправляете его в ссылку далеко на юг. Мы должны обеспечить как можно большую секретность сего мероприятия, чтобы о нем не прознали англичане и не начали нам противодействовать.

Император радостно улыбнулся и воскликнул:

— Вот это дельный совет и я с удовольствием им воспользуюсь. Господа, мы и вправду должны сохранить тайну. Александр Васильевич, поздравляю, с этого мгновения вы снова в опале! Вот вам указ, начинайте подготовку к походу.

— Когда выступать, государь? — спросил Суворов.

— Да хоть завтра, — ответил с улыбкой император.

Глава 8. Домашние заготовки для похода

Я ударил шпагой и еле успел отбить острие вражьего клинка, грозящее кольнуть меня прямо в сердце. Тогда противник чуть ступил в сторону, вывернул кисть и шпага вылетела из моей руки, со звоном упав на пол.

— Эх, виконт, холодное оружие — явно не ваш конек, — со вздохом сказал Иван Ефимович. — В Испании так много славных мастеров клинка, почему вы не учились у них с детства?

Вокруг звенели шпаги и яростно сражались другие ученики. Дело происходило в школе фехтования Ивана Ефимовича Сивербрика, учителя владения шпагой 1-го Кадетского корпуса, причем заведение свое он открыл на собственной квартире, в небольшой зале.

Решение о мало-мальском обучении оружием принял Суворов.

— Мы едем в опасную экспедицию, — сказал он мне на следующий день после аудиенции у государя. — Ты будешь моим помощником и иногда я буду возлагать на тебя рискованные миссии. Будет лучше, если ты немного научишься колоть и стрелять, чтобы не пропасть зря в сложной ситуации.

Сначала я подумал, что это будет лишней потерей времени, а потом согласился. Суворов развил бурную деятельность по подготовке к походу и на квартире Хвостова по двое-трое то и дело собирались таинственные личности в гражданских одеждах, но с явной военной выправкой. Меня должны были вскоре задействовать для обхода купцов, торгующих с югом и ученых, специалистов по Индии, но на несколько дней, пока Суворов согласовывал списки с штабистами, я остался предоставлен сам себе. Изнывая от безделья, я согласился взять несколько уроков фехтования и стрельбы из пистолета.

Первым делом по рекомендации Суворова меня сразу приняли в школу Сивербрика и я уже провел здесь все утро. Признаться, благородное искусство владения холодным оружием нисколько мне не понравилось. Пару раз учитель чуть не вывернул мне кисть руки, поцарапал в трех местах и вдобавок пребольно стукнул рукоятью по носу. Нет, фехтование мне решительно не понравилось.

— Эх, Иван Ефимович, я и в Испании-то почти не был, — ответил я. — Приехал, знаете ли, прямо из американских пампасов, а там шпаги почти не ведают, больше бананами и кокосами дерутся.

Учитель фехтования жалеючи улыбнулся и отошел к другим ученикам. Я решил, что с меня на сегодня хватит и пошел прочь из зала.

Пообедал я в ресторации недалеко от школы. Поскольку теперь я оказался человеком с документами, то меня официально ввели в состав Южной армии, причислив к отделению ученых и даже выдали небольшое жалование на обмундирование и ежедневные расходы. Подобно Наполеону в недавнем Египетском походе, царь решил отрядить вместе с экспедиционным корпусом и научных исследователей.

При этом я остался, конечно же, гражданским лицом. Зачислить меня адъютантом Суворова штабисты не могли при всем желании. Во-первых, я далеко не походил на военного и ничего не знал о военной службе, а во-вторых, у меня не было никаких подтверждающих бумаг о воинском прошлом. Более того, если бы военные кадровики основательно проверили меня, вся моя легенда о приезде из Бразилии накрылась бы медным тазом.

После сытного обеда, состоящего из супчика и жаркого, я отправился дальше грызть гранит науки. Теперь мне предстояло изучить в тире науку огнестрельного боя.

Извозчик доставил меня на стрельбище в офицерской школе. Вопреки распространенной поговорке на самом деле Суворов отнюдь не считал, что пуля совсем уж бестолковая дура. Он, наоборот, всегда ратовал за прицельную и точную стрельбу, требуя от солдат не терять даром ни одной пули.

Обучение проводил отставной поручик Игорь Андреевич Лебоньев. На стрельбище могли заниматься не только военные, но и гражданские лица. За отдельную плату, разумеется. Я опасался, что в эту эпоху, когда пистолет был у каждого прохожего, учиться владеть им шли только безусые юнцы, но к своему удивлению обнаружил, что в тире много моих сверстников и даже стариков.

Игорь Андреевич, усталый пожилой человек с густыми усами и в поношенном военном мундире, усмехнулся, глядя, как я держу в руке пистолет.

— Вы что же, юноша, совсем оружия в руках не держали? — спросил он, поправляя меня. — Вот, смотрите, старайтесь равномерно распределять центр тяжести. Упор локтем, корпус немного разверните. Так, хорошо. Видите мишень?

— Вижу, — ответил я и резко дернул курок.

Пуля улетела высоко в воздух.

— Мда уж, — снова усмехнулся Лебоньев. — По воробьям стрелять изволите, молодой человек? У меня даже барышни аккуратнее палили.

Мы занимались на открытом воздухе и стреляли по соломенным чучелам. В воздухе то и дело раздавались сухие хлопки выстрелов. Расстояние до цели было чуть больше двух десятков шагов. Сначала я стрелял из пистолета. Я даже и предположить не мог, что он такой тяжелый и неудобный в обращении. Даже поднять его — это уже тяжкий труд. Когда я прицеливался, дуло начинало ходить ходуном и мой наставник покрывался холодным потом при мысли о том, что я застрелю кого-нибудь из посетителей. После получаса занятий и двух десятков выстрелов, угодивших куда угодно, но только не в мишень, Лебоньев предложил пострелять из ружья.

Я с охотой согласился, тем более, что с недавних пор рядом со мной пришел бравый усатый капитан и начал палить из двух пистолетов, один за другим. Пистолеты смотрелись в его руках, как естественное продолжение кистей, он держал их с недоступной для меня легкостью. На голове чучела, в которое он стрелял, были установлены карты, так чертов капитан аккуратно укладывал каждую пулю в центр карты. Я чувствовал себя неуклюжим ребенком рядом с ним.

Уж не знаю, что тому было виной, раздражение на меткого соседа или уже сформировавшиеся рефлексы, но когда я выстрелил из штуцера, то почти сразу же попал в голову чучела.

— Вот это другое дело, юноша! — похвалил Игорь Андреевич. — Смотрите, как приклад вам хорошо в плечо упирается. Сейчас вы правильно держите оружие и можете лучше прицелиться. Упражняйтесь с штуцером, здесь у вас могут быть хорошие успехи.

Воодушевленный похвалой, я продолжил стрелять из длинноствольного оружия и с каждым разом это получалось у меня все лучше и лучше. Я и сам не заметил, как увлекся и опомнился уже под вечер, мокрый от пота и пропахший порохом. Уши заложило от шума выстрелов. Лебоньев снова похвалил меня и предложил прийти снова, чтобы закрепить полученные навыки. Усталый и полуоглохший, с дрожащими, испачканными пороховыми пятнами руками, но предельно довольный, я вышел из стрельбища и направился к дому Хвостова.

Путь предстоял неблизкий, минут сорок ходу, но по чистому, не загазованному автомобильными выхлопами Питеру было так приятно идти, что я решил не брать извозчика, а совершить вечернюю прогулку. Стоило мне только подумать о свежем воздухе, как мимо проехал всадник на гнедом коне, а его животное с громкими шлепками роняло на мостовую пахучие отходы своей жизнедеятельности.

Я отвернулся и лениво побрел по улице. Мимо торопливо проходили другие жители города, причем преобладали военные. Я в который раз подумал о том, что через двести лет на этом месте, а я шел по Большой Конюшенной, будут ходить люди со смартфонами в руках, а отовсюду будут раздаваться гудки машин и визг сирен спецмашин. Отсюда, из павловской эпохи, эта картина будущего казалась нереальной.

Я самодовольно подумал о том, что мог бы стать местным Нострадамусом, предсказывая грядущие события, но затем вспомнил, как вылечил Суворова и сбавил уровень гордыни. Эта реальность уже пошла по совсем другому пути развития и через двести лет все здесь может быть совсем по-другому, нежели в моем времени. Я подумал о том, что само мое рождение оказалось таким образом под угрозой и даже немного запаниковал. С другой стороны, успокоил я себя, я же еще существую, а значит, я все-таки родился в конце далекого XX века. Впрочем, если я буду продолжать так активно вмешиваться в это бытие, все может сильно измениться. Короче говоря, пророком в родном отечестве мне быть не грозит.

Погруженный в тяжкие думы о темпоральной сути вещей, я снова задумался о том, что и в самом деле совершил прыжок в прошлое. Э-прибор Кеши все-таки перемещал человека во времени, а не забавлялся с мыслями других людей. Мой гениальный друг все-таки сделал выдающееся научное открытие. Если бы я только его увидел…

Карета, проехавшая мимо меня, остановилась и из окошка высунулась очаровательная женская головка. Постепенно, с возрастающей радостью я узнал мою недавнюю знакомую, графиню Ольгу Симонову.

— Здравствуйте, виконт! — сказала она, легонько улыбаясь, когда я подошел ближе. — А я еду и смотрю, вы это или нет? Потом присмотрелась и поняла, что это действительно вы.

— Как прошел ваш визит во дворец? — спросил я, поклонившись. — Его сиятельство встретил тех людей, с кем намеревался поговорить?

Карета медленно ехала по улице, а я шел рядом.

— Да, папенька говорил с уймой знакомых и хлопотал о каких-то бумагах, — беззаботно ответила Ольга. — Я не вдавалась в подробности. Он и сегодня поехал наносить визиты давним знакомым. Послушайте, вы давно были на набережной? Как вам удалось пересечь океан и остаться таким белокожим? Я читала в книжках о морских приключениях, что моряки приобретают бронзовый загар, плавая за тридевять земель.

— Эм-м-м, я просто большую часть путешествия прятался в каюте, — кое-как извернулся я. Девушка с поразительной женской интуицией чуть было не вывела меня на чистую воду. — Я, знаете ли, все время страдал от морской болезни.

— Слушайте, приходите к нам сегодня на ужин, — пригласила Ольга с восхитительной непосредственностью. — Я хочу услышать про жизнь в Новом Свете. Расскажете, как у вас там все устроено, какую одежду носят женщины, когда выходят замуж и какие рождаются дети.

— Право, я даже не знаю, что сказать, — протянул я. Увидеть Ольгу снова являлось для меня слишком уж соблазнительной перспективой, но вот имею ли я, пришелец из туманного будущего, моральное право завязывать с ней близкое знакомство? — Я скоро отправляюсь в дальнюю поездку и сейчас по горло увяз в подготовке. Я вынужден отклонить ваше…

— Не смейте больше говорить ни слова! — воскликнула девушка и карета остановилась. — Кто ваш начальник, князь Александр Васильевич Суворов? Я попрошу папеньку поговорить с ним, пусть он отпустит вас на вечер, чтобы вы могли рассказать нам о жизни за океаном.

— Вы меня уговорили, — я сдался с большим облегчением для себя. — Не стоит беспокоить князя, он очень занят все эти дни. Я с большим удовольствием принимаю ваше приглашение.

Ольга улыбнулась и на щечках ее образовались восхитительные ямочки.

— Тогда ждем вас сегодня, — сказала она. — Приходите без опозданий, не то пожалуюсь вашему начальству. Вы знаете, у меня есть нужные связи.

Девушка звонко рассмеялась и исчезла в глубине кареты, прикрыв занавеской окошко. Я едва успел поклониться, как возница хлестнул лошадей и они прибавили ходу. Копыта застучали по улице и вскоре карета исчезла за поворотом. Я вспомнил, что даже не узнал адреса очаровательной собеседницы.

Настроение мое поднялось от этой неожиданной встречи. Я прибавил шагу и чуть не посвистывая, вскоре свернул на Крюков канал и явился к Хвостову. В это время больше всего на свете я мечтал принять ванну и перекусить.

Но отдохнуть мне так и не удалось.

— Где ты ходишь? — накинулся на меня Хвостов, встретив в дверях. — Александр Васильевич потерял тебя, рвет и мечет.

— Из ружей и пистолетов стрелял, — ответил я, демонстрируя ему испачканные порохом руки. — А что стряслось?

— Иди уже, там узнаешь, — Хвостов кивнул на лестницу.

Ну что же, покой нам только снится, подумал я, поднимаясь на второй этаж к Суворову.

В комнате великого полководца, помимо него самого, стояли двое незнакомых мне людей. Они слушали быстро жестикулирующего Суворова, а за столом сидел третий и чего-то записывал. Прохор держал в руках горшочек с обедом, из которого распространялся аппетитный аромат.

— Завтра же точное количество пороха мне на стол! — кричал князь, тряся руками. — Что это такое, сплошное немогузнайство и ничегоневедайство! Очнитесь, господа, вы русские офицеры, вы все должны знать! И сколько мулов выделяют, тоже сообщите! И сколько сухарей. В общем, все, самые свежие сведения. Притащите мне интенданта, пусть он сам все расскажет!

Он метнулся к писцу, проверил, что тот начиркал и довольно покивал.

— Молодцом, Гришенка, молодцом. Вот только здесь допиши: 3-й стрелковый Его величества полк, он тоже идет в поход.

Затем генералиссимус молниеносно обернулся ко мне и закричал:

— Витя, где ты ходить соизволил? Ты знаешь, что тебя с полудня дожидаются купцы из Астрабадского торгового дома? Ну-ка, марш к ним на встречу, они уже ночью уезжают в Астрахань, только тебя осталось повидать! Когда увидишь, не смей ссылаться на меня, скажи, что тебя послал Безов из Коммерц-коллегии.

Я застонал, но возразить, конечно же, не мог. Чтобы не ставить секретность экспедиции под угрозу, пока нельзя посылать военных к купцам. С ними должен поговорить я, независимый гражданский посредник, иначе тайна похода всплывет на поверхность раньше времени.

— Возьми извозчика и езжай скорее, — приказал Суворов и снова повернулся к двум собеседникам, стоявшим перед ним навытяжку. Он, казалось, уже забыл о моем существовании.

Прохор безнадежно старался накормить своего господина, но князь нетерпеливо отпихивал горшок с едой.

Несмотря на усталость, я спустился вниз, вышел из дома и взял извозчика. Минут через двадцать неспешной поездки я входил уже в другой дом, трехэтажный и роскошный, с высоким каменным забором, затейливыми узорчатыми воротами и двором, полным тюков, сундуков и ящиков. Слуги носили из дома все новые и новые баулы и складывали их в небывало высокие горные вершины. В дальнем конце двора собрались тележки, а еще немилосердно визжали ослы и ржали лошади. Кое-где я заметил даже парочку верблюдов, флегматично жующих траву и безразличных к окружающему их гвалту.

Дом был полон людей, беспрестанно кричащих и спорящих друг с другом.

— Где мне найти купца Догадова? — закричал я, схватив пробегавшего мимо слугу за локоть.

— Наверху, на шерсти, — ответил тот, высвободился и побежал дальше.

Так ничего и не поняв, я поднялся на третий этаж и обнаружил там в одной из комнат, заполненной людьми со счетами и кипами бумаг, искомого купца. Повсюду на полу лежали тюки с шерстью.

— Я прибыл от Безова! — закричал я в ухо купцу.

Он поднял голову от кучи счетов, лежавших перед ним и поглядел на меня. Это был русский человек, сразу видно, да только одеждою он походил на азиата. Тело покрывал разноцветный шелковый халат, на голове меховая шапка, ноги в мягких сапожках. Пожевал толстыми губами и закричал в ответ:

— Не могу говорить сейчас, уж поверьте! Надо было вам раньше приходить! Мы через час уже выезжаем! Вы вот что, возьмите Мишаню с собой, моего помощника по северу. Он и дорогу знает, и языки, и обстановку на юге. Несколько раз в Хиву ездил, все покажет и объяснит.

— Вы готовы предоставить нам своего помощника? — удивленно спросил я.

Догадов кивнул.

— Вы же путь на Индию открывать едете? Давно пора, вот где истинные богатства кроятся-то! Мишаня вам ничего не будет стоить, просто вы ему не мешайте, он все подмечать будет и потом мне доложит.

— Откуда вы знаете про Индию? — продолжал допрашивать я, выдав себя с головой.

Догадов улыбнулся.

— У нас есть свои осведомленные люди в правительстве. А вы что, всерьез полагаете, что идете в поход ради славы воинской и расширения границ государства российского? Это, конечно же, тоже важно, но в первую очередь мы пути должны проложить для торговли с Азией. Если Европа чрез нас с Индией и Китаем торговать будет, то кто тогда всех вот здесь держать будет? — он показал кулак. — Все богатства сквозь нашу страну потекут, вся торговля между странами у нас будет, понимаете? Так что не забывайте, для чего в первую очередь это мероприятие затевается!

Он кивнул и снова склонился к бумагам. Я стоял ошеломленно, а Догадов поднял голову, заметил меня и закричал:

— Не беспокойтесь, я отправлю Мишаню, он придет к Хвостову завтра утром и все расскажет, чего изволите знать.

Я тоже кивнул и попрощался с купцом, пожелав ему удачной дороги. Выйдя из шумного дома, я облегченно вздохнул и снова решил пройтись пешком. Если уж совсем выбьюсь из сил, то найму извозчика.

Задумавшись о словах купца, я не заметил, как свернул с больших улиц в узкие закоулки. В городе к тому времени чуть потемнело, но все равно было светло, поскольку сейчас царили белые ночи.

Впрочем, когда позади раздался топот ног, я обернулся рассеянно и не сразу догадался, что это бегут по мою душу. Слишком уж необычно нападать на человека при ярком свете посреди столицы с обнаженными шпагами в руках. А именно это и намеревались сделать трое молодчиков, бежавших за мной по переулку. Я понял, что попал в неприятную заварушку.

Глава 9. Дружеский ужин

Оружия при мне не оказалось. Можно сказать, я был гол и невинен против трех вооруженных головорезов. Они бежали за мной явно не для того, чтобы выразить свое почтение. На головах шапки, лица прикрыты платками, темные фигуры в плащах, а в руках обнаженные шпаги. Увидев, что я заметил их, нападавшие прибавили ходу.

Улица, как обычно в критических ситуациях, обезлюдела. Поскольку я слишком дорожил своей безрассудной головушкой, чтобы покладисто сложить ее перед разбойниками, я решил отступить перед превосходящими силами противника. Короче говоря, я побежал вперед по улочке.

Но преследователи оказались предусмотрительны и навстречу мне из подворотни выскользнули еще двое, тоже в таинственных плащах и со шпагами в руках. Я огляделся и обнаружил, что оказался заперт в каменном мешке переулка. Вокруг тишина, будто все жители Петербурга внезапно улетели на Луну. Только где-то завопил кот, тоже, видимо, встретив соперника.

Ну что же, очень может статься, что сейчас меня проткнут, как поросенка и я получу окончательный ответ на вопрос, игра ли это воображения под воздействием Э-прибора или действительно прошлое время. Правда, при этом я могу скончаться, но зато утешаясь мыслью, что напоследок помог в развитии отечественной науки.

— Стой спокойно, мы просто хотим поговорить, — глухо сказал один из нападавших, подходя все ближе.

Ага, как же, а зачем тогда тускло блестящие клинки? Проткнут и даже имени не спросят. Я вздумал было звать на помощь, но осекся. Дело происходило совсем в позднее время, зачем подвергать опасности жизни других мирных жителей? С другой стороны, что я теряю, почему бы не оказать на врагов психологическое воздействие? Очень уж не хотелось мне вертеться на острие шпаги, как барашек на вертеле.

Выставив руки в стойке каратиста, я состряпал угрожающую физиономию и завопил так громко, что давешний кот удивленно замолчал. Судя по всему, атака на моральное состояние удалась, потому что противники замедлили шаг и недоуменно переглянулись.

— Ваныч, так он малахольный же, — разочарованно сказал другой душегуб.

В подтверждение его слов я заорал еще громче и угрожающе повел руками перед собой, как Брюс Ли. Невидимый кот в соседнем дворе тут же присоединился к моему выступлению.

— Малахольный, не малахольный, а велено взять для допроса, — непреклонно ответил первый противник и двинулся ко мне. — Ну, что встали, черти, навалились на него, разом!

Повинуясь приказу, его команда бросилась ко мне. Я отчаянно завопил, прижимаясь к забору и в этот миг в дальнем конце переулка показались военные мундиры патрульных.

— Эй, не шали! — крикнул офицер, завидя нашу бучу.

— Уходим, — приказал Ваныч, поглядев на нежданных избавителей и погрозил мне пальцем. — А тебя, пугало, мы еще достанем.

Вся разбойничья ватага ринулась с места происшествия, оставив меня судорожно глотать воздух, прислонившись к забору. Патрульные подбежали ко мне и один из них спросил:

— Вы не ранены? Помощь не нужна?

Увидев, что я цел и невредим, они помчались за угрюмыми незнакомцами в плащах. Я махнул им на прощание, дождался, пока они скроются за поворотом и тоже кинулся прочь из этого опасного места.

Пробежка в вечернюю, да и вообще в любую пору полезна для сердечно-сосудистой деятельности. Особенно после стрессовой ситуации. Уже через несколько минут я примчался к дому Хвостова и ворвался внутрь. В широкой приемной на первом этаже мне попалась только старая служанка. Она протирала от пыли вешалку и испуганно вскрикнула, увидев меня. Затем узнала и успокоилась.

— Господи, ну и напугали вы меня! — воскликнула она и перекрестилась.

— А где Александр Васильевич? — спросил я. — Дмитрий Иванович с ним?

— Почивают в столовой, — ворчливо ответила старушка и снова занялась уборкой.

Из большой комнаты справа на первом этаже и впрямь доносились голоса и звон приборов. Я двинулся было туда, а затем передумал. Своим запыханным и возбужденным видом я только испугаю хозяев, немолодых уже людей.

Поэтому я пошел на второй этаж, в небольшой кабинет рядом с комнатой Суворова. На окнах в доме уже опустили занавеси, несмотря на светлый вечер снаружи. По комнате гулял тихий ветерок.

Я решил дождаться Суворова в кабинете, чтобы обсудить с ним нападение. Ясное дело, что оно связано с предстоящим походом. Если уж даже купцы знают о нем, то другие заинтересованные круги наверняка тоже давно в курсе. Кто-то, кому нужна была информация, знал о том, что я был на приеме у императора. Знал, что мне известны многие планы Суворова. И хотел все это вытрясти из меня.

Если потянуть за ниточки, скорее всего, в итоге они приведут к британской разведке. Вот уж кто крайне заинтересован в срыве всего мероприятия. Англичан совсем не обманул предложенный мною план, а также последующий публичный выговор императора Суворову за какую-то провинность, кажется, за несоблюдение формы одежды и указание отправиться в завуалированную ссылку: инспектировать состояние войск в Оренбургской губернии. В то время, как все высшее общество с возмущением обсуждало мелочную придирку царя к чудом выжившему после болезни Суворову, ловкие джентльмены с Альбиона уже вынюхивали, точно ли он отправляется на юг.

Я решил приобрести пистолеты и шпагу и теперь не выходить из дому без оружия. В следующий раз мне уже не придется изображать бешеного кота, можно будет пощекотать противникам брюхо лезвием или пулей.

В дверь тихонько постучали и я крикнул, подумав, что это слуга:

— Заходите!

Дверь отворилась и вошел мужчина в одежде приказчика торговой лавки. По возрасту лет на десять старше меня, с густой окладистой бородой, хотя их ношение царем не одобрялось. Глаза маленькие, цепкие, много повидавшие. Поначалу я не понял, кто это такой, а потом догадался.

— Приветствую, вы, наверное, от Догадова, — сказал я.

— Михаил Илларионов, можно просто Мишаня, — подтвердил он. — А вы, стало быть, помощник Александра Васильевича.

— Как же я вас буду Мишаней-то, — засомневался я. — Вы же гораздо старше меня.

Гость безразлично махнул.

— Не обращайте внимания, мне так привычнее.

Я предложил ему сесть и сказал:

— Тогда уж и я для вас просто Витя.

Мишаня кивнул и сказал, беря быка за рога:

— Когда вы отправляетесь?

— Этого я вам сказать не могу, — осторожно ответил я. — Даже и Александр Васильевич вряд ли знает точно.

На самом деле, Суворов уже запланировал выезд через три дня вместе с донскими казаками, верный своему принципу, что голова хвоста не ждет. Остальные войска должны были подтянуться к Оренбургу по отдельности.

Вообще, для похода было решено сформировать так называемый Южный экспедиционный корпус, численностью двадцать пять тысяч солдат. Половина этих войск стараниями Суворова уже была полностью укомплектована и готова к походу. Еще треть спешно перебрасывалась из западных гарнизонов на юг, а оставшиеся части готовились уже в самой Оренбургской губернии.

— Ага, понятно, значит, тертый калач, просто так ничего не скажешь, — снова кивнул Мишаня и борода его приподнялась вверх-вниз. — Что же, это даже хорошо.

— Полно, да может ли подручный Суворова быть глупым? — усомнился я.

Торговый менеджер усмехнулся, в бороде показались крупные белые зубы.

— Еще как может. Возле каждого кита разные рыбешки плавают. Ладно, я все равно скоро узнаю, когда выезжать. Вас интересует, что там дальше, за Хвалынским морем, верно?

— Да, мы хотели знать, какова ныне обстановка в Персии, — подтвердил я. — Как отнесутся их цари к нашему войску? Можно ли с ними договориться?

Хоть я был историком, но Иран по большому счету всегда выпадал из сферы моего внимания. Я помнил только, что в этот период, с момента установления Персидской монархии в 16 веке вплоть до Иранской республики 20 века в стране постоянно сменялись династии.

Мишаня погладил бороду и вздохнул.

— Ну что же, слушайте тогда. Персией сейчас управляют монархи из так называемого племени «черноглазых» каджаров. Не далее, как три года назад погиб основатель царства, Ахта-хан Ага Мухаммед, скопец и чрезвычайно жестокий правитель. Он, тем не менее, установил в стране справедливый и твердый порядок, устранил мздоимство в чиновниках, оградил торговцев от притеснений. Сейчас у штурвала персидского корабля стоит его племянник, Баба-хан. Это более спокойный и милостивый государь, нежели его предшественник. Носит длинную бороду, по слухам, одну из самых длинных в стране. Любит женщин и чествует мудрецов и поэтов.

— Это хорошо, — улыбнулся я. — Кажется, с ним можно договориться.

— Это еще как посмотреть, — возразил Мишаня, ворочаясь в кресле. — Персы злы на нас еще со времен правления нашей матушки-императрицы. Мы отобрали у них Дербент, Баку, Шемаху, Гянджу, Талыш, дошли до Муганских степей на Кавказе, которые каджары считают своим родовым гнездом. Это было всего четыре года назад. Кроме того, Ахта-хан невзлюбил Россию за то, что мы приютили его единокровного брата, Муртазу Кули-хана, поднявшего против него восстание. Он долгое время жил у нас, бывал в Петербурге, а в прошлом году скончался в Астрахани. С недавнего времени в Персию зачастили торговые агенты Британской Ост-Индии. Они настраивают шаха против нас, не дают торговать, стараются полностью выдавить из страны. О, Англия умеет смотреть далеко вперед!

— Значит, если мы появимся у границ Персии с экспедиционным корпусом, они вряд ли пропустят нас дальше? — спросил я.

— Это будет зависеть от того, сможете ли вы с ними договориться, — улыбнулся Мишаня. — Я бы предложил сначала дать им хорошенько в нос, а только потом приступить к переговорам. На Востоке понимают только силу, Витя. Если вы придете к ним с просьбами, они пнут вас в бок, как скулящего щенка. Впрочем, если вы будете договариваться, не забудьте упомянуть о торговых привилегиях для наших купцов. Вы даже не представляете, как они нас притесняют, только за то, что мы русские!

— У вашего патрона есть связи при дворе шаха, чтобы мы могли начать переговоры? — продолжал расспрашивать я.

Вообще-то, маршрут экспедиции еще не был утвержден окончательно. Мы могли идти по Волге до Хвалынского, сиречь Каспийского, моря, оттуда морским путем добраться до Персии и уйти на Герат и дальше на Памир. Этот вариант плох тем, что для морского пути не хватало кораблей.

Другой путь лежал через Бухарский эмират тоже на Афганистан, а оттуда дальше в Индию. Это был сухопутный маршрут и Суворов больше склонялся к нему. Окончательное решение он должен принять сегодня, в крайнем случае, завтра.

— Если поискать, люди возле Баба-хана отыщутся, — заверил Мишаня и снова погладил бороду.

— А каковы отношения персов с Хивой и Бухарой? — может, мой собеседник и не знал этого, но я спросил на всякий случай.

Как и предполагалось, Мишаня пожал плечами.

— Здесь я ничего не могу сказать. Мы с этими странами почти не торгуем, все больше по Кавказу и Персии работаем. Но я слышал, что персы с ними в напряженных отношениях. Покойный Ага Мухаммед, насколько я помню, как раз хотел завоевать бухарцев, да не успел.

— Вы, Мишаня, поедете с нами? — спросил я. — Даже если мы отправимся другим путем? И не попадем в Персию?

— Догадов решил расширять наши торговые связи, — кивнул приказчик. — И отправил меня, как своего старого и надежного служащего. Россия рано или поздно все равно двинется на юг и восток. Там с давних пор такие богатства сосредоточены, вы даже и не подозреваете! Одна только торговля с Индией или Китаем озолотит любого купца. А тут поход на Восток под командованием Суворова, это же такая великолепная возможность!

— Хорошо, тогда мы с вами еще много будем беседовать, — сказал я и поднялся. — Благодарю за предоставленные сведения. Вы нам очень помогли.

Мишаня тоже встал. Двигался он неторопливо, но очень складно и ловко. Видимо, недаром купцы поручили этому основательному человеку разведать дорогу в Индию.

— Ну, прощевайте тогда, Витя. Приятно было с вами побеседовать.

Он вышел, а я подумал, что теперь мне нужны такие же люди, знающие порядки в Средней Азии.

А еще меня ждали на ужин у Симоновых! Я должен скорее переговорить с Суворовым и бежать дальше.

Но генералиссимуса дома уже не оказалось. Прохор с таинственным видом сообщил, что Суворова вызвали «с самого-ж верху, его ждет сам амператор». Понятно, значит поехал на встречу с Павлом.

Я умылся, переоделся, вооружился пистолетом и шпагой и вышел из дома. День сегодня выдался тяжкий, надеюсь, отдохну душой и телом в обществе оренбургского графа.

При этом я еще думал о том, удастся ли мне остаться наедине с Ольгой? Насколько строгие нравы и приличия в эту эпоху? Наверное, максимум на что я могу рассчитывать, это просто подержать девушку за руку. Хотя, если действовать аккуратно и осторожно, то можно рассчитывать и на поцелуй. Надеюсь, отец позволит вывести ее после ужина на прогулку? Желательно, куда-нибудь в дальний скромный уголок благоухающего сада или сквера.

От этих мыслей я совсем забыл об усталости и несся по улице на крыльях любви. Еще я вспоминал, как Ольга разговаривала и смотрела на меня во время нашего знакомства. От ее лукавых, полных смущенной радости взглядов меня до сих пор бросало в дрожь. Я поблагодарил судьбу за то, что повстречал эту девушку и могу теперь позабыть Иришу, нанесшую мне тяжкую сердечную рану.

Кажется, если бы то, что произошло между нами, случилось в начале девятнадцатого века, я бы имел полное право вызвать ее нового кавалера на дуэль. С каким удовольствием я бы пристрелил своего соперника! Ради удовлетворения своей мести я бы целыми днями пропадал а тире. Я посчитал, что в деле избавления от депрессии наши предки придумали вполне действенное средство. Достаточно просто убить своего обидчика на поединке и готово, все несправедливости устранены, а душевное равновесие восстановлено. Красота, да и только.

Погруженный в свои мысли, я совсем забыл взять извозчика. Эдак можно и опоздать на ужин. Я обернулся, подыскивая повозку, но, как назло, нигде не обнаружил свободные транспортные средства. Все извозчики словно провалились под землю. Прямо как в двадцать первом веке, когда невозможно найти такси как раз в то время, когда оно необходимо.

Поворачиваясь в разные стороны, я обнаружил позади двух подозрительных субъектов. Как и злоумышленники возле торгового дома, эти тоже были завернуты в плащи и следовали на некотором расстоянии от меня, причем явно с недобрыми намерениями.

Неподалеку на перекрестке стояла черно-белая полицейская будка и это обстоятельство, видимо, и удерживало моих врагов от решительных действий. Чего не скажешь обо мне. Я, наоборот, больше не намерен был терпеть нападение.

Быстро шагнув к незнакомцам, я положил руку на эфес шпаги и приготовился выхватить пистолет. Странно, но при моем приближении грозные преследователи сжались в комок и бросили на меня жалкие взгляды.

— Вы опять следили за мной, дебилы? — спросил я и достал пистолет. — В этот раз я вам не дамся, поняли?

— Сударь, вы нас с кем-то спутали, — испуганно прошептал один из прохожих. — Мы продаем французские изделия: высокие сапоги и цветные ленты, фраки и жилеты, цилиндры и круглые шляпы. Не угодно ли приобрести, сударь?

— Только не выдавайте нас полиции, умоляю, — прошелестел второй.

Они чуть распахнули плащи и под ними обнаружились целые залежи товаров. Я наконец догадался, в чем дело и облегченно рассмеялся.

Павел в своем безумном желании избавить страну от французской революционной заразы ввел запрет на парижские моды. Нельзя было носить фраки, жилеты, круглые шляпы и длинные шубы. Но желание пощеголять все равно осталось и запрещенные детали туалета теперь продавали из-под полы, как спекулянты торговали джинсами в советские времена. Надо же, а я принял нелегальных торговцев за моих преследователей!

Раскланявшись с бедолагами, я нашел наконец извозчика и на всех парах понесся к дому Симоновых. Вскоре я прибыл к дому, где они квартировали и быстро подбежал к входной двери. Я беспокоился лишь о том, что опоздал и тем самым нарушил священные нормы этикета. На звонок долго никто не отзывался и я начал сомневаться, попал ли я по адресу.

Наконец, горничная открыла дверь и спросила, чего я тут вдруг нарисовался?

— Меня как бы пригласили на ужин, — сказал я, холодная при мысли, что перепутал время или адрес. — Ольга Симонова, ее отец граф из Оренбурга.

— Да, я знаю, но господ нет дома, — равнодушно ответила горничная.

Боюсь, я чуть не спятил от беспокойства. Значит, я все-таки что-то перепутал, идиот эдакий!

— А ужин, он разве не здесь проводится? — спросил я, со слабой надеждой, что все еще может исправиться.

— Ах, ужин, — понимающе ответила горничная и смерила меня оценивающим взглядом. — Так перенесли же ужин. Их сиятельство срочно уехал по делам, а его дочка с кавалером на прогулку уехали-с.

— С кавалером? — пролепетал я угасающим голосом.

— Ага, с бравым таким военным! — мечтательно ответила горничная. — Выглядели они замечательно, как на картинке. Они просто созданы друг для друга!

— Ясно, — сказал я и повернулся, чтобы спуститься с крылечка.

— Что-нибудь передать их сиятельству, ваше благородие? — спросила горничная мне в спину.

— Нет, спасибо, я просто мимо проезжал, — ответил я и с разбитым сердцем отправился прочь.

Глава 10. Дальняя дорога на юг

Через два дня ранним утром меня разбудили, вылив ведро ледяной воды. Шутником оказался, конечно же, Александр Васильевич. Он стоял рядом с постелью и от души хохотал, глядя на мою мокрую и ошалевшую после сна физиономию. Исполнителем купальной процедуры оказался, конечно же, Прохор.

— Вставай, Витя, нас ждут великие дела! — закричал Суворов. — Мы сей же час выезжаем на юг. Индия ждет нас!

Морщась, будто наелся редиски, я вытер лицо и отправился умываться. Все эти дни я каждый вечер возвращался домой совершенно разбитый и заваливался спать. Чтобы забыть о сердечных ранах, я целиком погрузился в подготовку индийского похода. И вот теперь настал великий день выезда, но меня это почему-то не очень радовало.

Все вроде бы уже было готово к поездке еще со вчерашнего дня. Хотя в таких делах никогда нельзя быть уверенным стопроцентно. Что-нибудь да забудешь.

Мы выехали, не позавтракав. На часах было два ночи. Суворов ехал в крытой повозке, запряженной двумя лошадьми, в сюртуке, напоминавшем военный мундир. Прошка с вещами должен был выехать сам, позже.

Я неуклюже мчался на коне по кличке Смирный. Похоже, прозвище дал некий шутник, потому что конь оказался норовистый. Проскакав сотню шагов, он каждый раз вскидывал задние ноги и подбрасывал меня в седле, видимо, надеясь выкинуть неопытного наездника. От таких попыток у меня каждый раз замирало сердце и я судорожно обхватывал коня ногами и руками. Редкие прохожие и патрули с удивлением смотрели на меня. Ночью было светло, так же, как и днем.

Выехав из города, мы помчались по Московской дороге. Ни о каком асфальте, конечно же, мечтать не приходилось. Здесь было гораздо больше народу, чем на ночных дорогах столицы, запуганной постоянными запретами Павла на всё и вся. По утоптанной пыльной дороге ехали возы с грузами, почтовые и пассажирские кареты и одинокие всадники. Иногда мы проезжали почтовые станции.

На междугородней трассе Смирный успокоился и перестал пытаться выкинуть меня из седла. Я тешил себя надеждой, что причиной тому был возросший уровень моих навыков езды.

Дорога была ужасной, всюду грязь после дождей, ухабы и ямы. Я опасался, что Суворов отстанет от меня в своей кибитке, но кучер гнал лошадей, как бешеный, частенько обгоняя меня. Вскоре я уже беспокоился о другом: как бы кучер не опрокинул повозку, поранив великого полководца. Я подъехал к повозке и хотел уже окликнуть возницу, но тут Суворов скучающе выглянул из окна и крикнул:

— Витя, скажи ему, чтобы ехал быстрее! Мы как будто на месте стоим, а не двигаемся.

К утру мы отъехали от города на довольно значительное расстояние, миновав Софию, Тосну, Любани, Чудово и другие поселения поменьше. Я предлагал заехать отдохнуть в путевые дворцы, расположенные в этих местечках, но Суворов отказался.

— Это дома для царя и высших сановников, — сказал он. — А я простой солдат, хоть и обласканный царями. К тому же я в опале, помнишь?

Он хотел останавливаться в обычных гостиницах или просто у местных жителей за отдельную плату.

Местами погода хмурилась, солнце пряталось за облаками, но дождя так и не последовало. Несколько раз повозка останавливалась на пять минут и Суворов, как ребенок, выбегал из нее размять мышцы. Помимо прочего, я опасался, что во время поездки дадут знать последствия недавней болезни, но к моему великому удивлению, он чувствовал себя прекрасно.

— Нет, Витя, я чувствую себя хорошо, — ответил он, когда я спросил, как он себя чувствует. — Одна только мысль, что я выезжаю в поход, да еще какой поход, согревает меня и придает мне сил!

К вечеру мы добрались до Подберезья, не останавливаясь за весь день на обед, лишь меняя лошадей на почтовых станциях. Суворов ехал инкогнито, приготовив для станционных служителей, помимо подорожной, грозное письмо от генерал-губернатора Петербурга, якобы он чиновник, едущий в Москву по монаршьему повелению. При виде казенной бумаги ямщики вытягивались в струнку и выделяли самых лучших лошадей.

Я же так и продолжал ехать на Смирном. Конь с каждым часом нравился мне все больше и больше. Долгая дорога нисколько его не утомила, наоборот, он казался свежим и полным сил. Кивая мне головой, Смирный выпрашивал кусочки сахара, которыми я старался его приручить и тихонько ржал, когда я гладил его по морде. Я радовался и думал, что между нами, наконец, возникло полное взаимопонимание.

Впрочем, как оказалось, это злобное животное на самом деле выжидало удобный момент, чтобы все-таки одержать надо мной верх. Когда мы остановились, чтобы спросить насчет ночлега у первой же попавшейся избе, Смирный увидел, что я потерял бдительность и отпустил поводья. Тогда конь взбрыкнул особенно сильно и благополучно выкинул меня из седла.

Проклиная всех коней на свете, я подлетел вверх, потом шлепнулся о землю и сильно стукнулся руками, бедрами и спиной. Дед, вышедший из жилища и его внуки весело рассмеялись.

— Ну что, Аника-воин, покатался на коняшке? — улыбнулся Суворов.

Мы договорились со стариком о постое и переночевали у него. Я поужинал и уснул, как убитый. Ночью сквозь сон мне слышался отдаленный шум толпы и грубые голоса в избе.

Мне показалось, что это Суворов с кем-то ругается. Разлепив сонные веки, я увидел, что в избу набилось человек пять казаков и по очереди обнимаются с полководцем. У них были такие звучные и громкие голоса, что мне почудилось, будто происходит ссора. Поняв, что это прибыли командиры казачьего войска, я улегся спать дальше.

Выйдя рано утром на улицу, я не узнал поселения. Всюду вокруг ходили солдаты и ездили казачьи отряды. Они поселились во всех домах и еще раскинули палатки в поле за городом.

Я наскоро умылся в колодце и вернулся в избу. Суворов уже давно поднялся и разговаривал с командирами, только теперь уже не казаков, а пехоты. На весь стол разложили карты, схемы и списки войск.

— Окончательную диспозицию я раскрою в Оренбурге, — сказал Суворов. — Сейчас говорить нельзя, император закрыл мне рот.

И он в самом деле закрыл рот обеими руками. Командиры рассмеялись. Они окружили Суворова и слушали каждое его слово, внимая, как пророку. Среди них я заметил двух генералов и полковника. Остальные чинами поменьше, в основном, капитаны и майоры. Я старался узнать кого-то из бывших соратников Суворова, знакомых мне по истории, например, Багратиона или Милорадовича, но их здесь не было, хотя я видел в списках Южного корпуса их фамилии.

Полководец подозвал меня и сказал присутствующим:

— Господа, вот мой спаситель. Он вытащил меня из самой пасти смерти, когда я уготовился уже перейти в мир иной.

— Вы преувеличиваете, ваше сиятельство, — сказал я, потирая бока, ушибленные вчера после падения с коня. — Вас спасла в первую очередь великая сила духа, дарованная вам Создателем.

Но офицеры все равно окружили меня и по очереди пожали руку. Я уже говорил, что моя роль в исцелении полководца была и в самом деле минимальной. По сути он вылечил сам себя величайшим волевым усилием.

— Пожалуйте завтракать со мной, — пригласил Суворов и командиры с радостью согласились.

За столом полководец вспоминал эпизоды из походов, в которых участвовал с присутствующими здесь офицерами. Позавтракав кашей и вареной репой, он сказал:

— Я назначаю смотр войскам в Оренбурге. Отправляйтесь не мешкая, у нас мало времени. Из соображений все той же секретности я вынужден ехать отдельно от войск.

— Так куда же мы все-таки идем, ваше сиятельство? — спросил полковник. — Люди говорят, что на бухарцев, это верно?

— Ничего пока не велено говорить, но смею заверить, господа, поход еще неслыханный в целом мире, — улыбаясь, ответил Суворов.

— Неужели на Китай? — осмелился предположить один из капитанов.

— Думайте, думайте, господа, это полезно для мускулатуры головы, — продолжал интриговать Суворов.

После завтрака он приказал оседлать коня и решил проехаться на нем по расположению войск. Теперь, помимо меня, его должны были сопровождать адъютанты, отряд казаков и Прохор, нагнавший нас ночью. Еще прибыл посланец от государя, чтобы приглядывать за великим полководцем, как это было в Италии и Швейцарии. Я постепенно приглядывался к этой толпе людей, наличие которых доказывало, что Суворов вовсе не находится в опале. Кроме того, когда мы распрощались с хозяином избушки и вышли наружу, вскоре среди солдат я встретил Мишаню.

Тем временем воины, рядовые и офицеры, прослышав о появлении любимого военачальника, сбежались всем лагерем, чтобы поглядеть на него и послушать речи. Суворов, как и всегда, называл многих солдат по имени, даже рядовых и зачитывал по памяти выдержки из своей «Науки побеждать»:

— Стреляй редко, да метко, штыком коли крепко. Пуля обмишулится, а штык не обмишулится. Пуля — дура, а штык — молодец! Береги пулю в дуле! Трое наскочат — первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун.

Заботясь о здоровье солдат, он сел на коня и проехал в войсковые госпитали, проведать их состояние. По дороге он продолжал вправлять офицерам мозги:

— Чисти желудок, коли засорился. Голод — лучшее лекарство. Кто не бережет людей — офицеру арест, унтер-офицеру и ефрейтору палочки, да и самому палочки, кто себя не бережет.

По дороге, завидев полковую кухню, Суворов слез с коня и отведал солдатской каши, затем похвалил повара. Многие полки, помня его любимую забаву, вставали плотной стеной, не пропуская командующего через свои ряды. Только один молодой штабс-капитан, не знающий порядков, распорядился пропустить генералиссимуса и Суворов сразу разозлился.

— Это что такое, солдаты должны стоять, как крепость! Ни шагу назад, только вперед! Этот немогузнайка эдак мне всю армию разложит! Под арест его, быстро!

Адъютанты отобрали у бедолаги шпагу и повели было под караул, но Суворов остановил их.

— Ты понял, почему тебя наказали? — спросил он.

Штабс-капитан, красный от стыда, высокий и курносый, кивнул, не смея сказать и слова.

— Впредь не пропуская ни врага, ни друга через свои ряды, понял? — продолжал воспитывать полководец. — А теперь иди и больше никогда не отступай. Вперед! Не смеет никто пятиться, ни четверти шага назад.

Проведав госпитали, князь заехал в подразделение военно-инженерной службы в России, созданной по указу Павла I, своеобразного прообраза стройбата. Пора было ехать дальше и Суворов попрощался с солдатами, пообещав встретиться с ними в Оренбурге. Войска кричали: «Ура!» и просили вести их куда угодно. При виде такого энтузиазма Александр Васильевич прослезился.

Отъезжая, он приказал командующему корпусом отправляться в путь как можно скорее. Частям предстоял долгий и трудный марш к Оренбургу. По особому распоряжению императора для достижения быстроты пехоту — невиданное дело! — перевозили на подводах. Для этого свозили телеги и лошадей со всей округи.

Мы поехали дальше по дороге на Новгород и Москву, Суворова окружили другие помощники, завистливо стараясь оттереть меня от полководца. Вдобавок теперь его сопровождал отряд казаков. Я запросил ружье, чтобы потренироваться в стрельбе во время путешествия. Получив отличный егерский штуцер с амуницией и закинув его за спину, предоставленный сам себе, хлестая коварного Смирного, я ехал по дороге и на ходу размышлял о положении дел.

Поход ведь фактически начинался только из Оренбурга. Весна была потеряна, оставалось только лето и начало осени, а ведь предстояло пересечь степи, добраться до Бухары и Кокандского ханства, пройти в Афганистан, и только оттуда выйти к Северной Индии. На недавнем совещании с императором было принято решение все-таки следовать сухопутным путем, не отвлекаясь на Персию. Поэтому войскам следовало двигаться со всей возможной скоростью, чтобы успеть добраться до Памира до наступления зимы.

В Астрахани к июню должны были появиться экспедиционные войска под предводительством Массены. На совместном совете, встретившись где-то на юге, скорее всего, в Уральске, командующие должны были решить: отправляться дальше через Бухару вместе или двигаться двумя армиями врозь, русские через все тот же эмират, а французы через Персию. В последнем случае Наполеон финансировал аренду кораблей для перевозки армии через Каспийское море, а Павел I обещался найти корабли.

В целом, к тому времени в Европе разгоралась настоящая буря. Наполеон, как и ожидалось, внезапно исчез в Париже и объявился в Северной Италии, грозя наказать австрийцев за их шалости. Россия к тому времени вышла из антифранцузского союза, но австрийцы, подзуживаемые англичанами, хвастливо заявляли, что и в одиночку, без северных варваров, справятся с корсиканским выскочкой. Между тем, фельдъегери Павла I беспрестанно частили между Санкт-Петербургом и Парижем, передавая послания государей, чтобы уточнить контуры намечающегося альянса.

Зная из истории, как к этому договору относятся англичане, Суворов в последней беседе с императором предупредил его, что жители Альбиона вполне способны устроить диверсии. Он знал от меня, что разведка англосаксов участвовала в покушении роялистов на Бонапарта, а затем помогала организовать убийство российского самодержца в Михайловском замке. Но Павел не поверил полководцу и весело рассмеялся в ответ на его предостережения.

— Александр Васильевич, вы старый солдат и ваше дело война, — сказал он полководцу. — Поверьте, англичане никогда не опустятся до подобных низостей. Добудьте мне Индию и тогда мы поговорим с ними по-другому.

Уезжая в поход, Суворов наказал Ростопчину приглядывать за императором. Кроме того, преодолев отвращение, испытываемое им по отношению к фаворитам царя, Кутайсову и Аракчееву, он встретился и с ними и тоже предупредил о возможном покушении. Любимцы царя обещали сделать все возможное и обеспечить безопасность самодержца, но Суворов понял, что на самом деле они ему не поверили и посчитали выжившим из ума старикашкой.

— Ох, и наломают дров наши дворцовые кумиры, — со вздохом сказал он мне потом. — Они меня ни в грош не ставят и профукают царя, вот увидишь.

— Посмотрим, Александр Васильевич, — ответил я. — История уже сильно изменилась и теперь все может совсем по-другому, вплоть до высадки Наполеона в самой Англии.

— Это был бы блестящий ход, — сразу оживился полководец и задумался, как бы примеряя на себя ситуацию и прикидывая, как бы он сам действовал на месте первого консула. — Но, к сожалению, англичане никогда не допустят этого. Они истребят флот французов еще на континенте.

Этот разговор состоялся накануне отъезда. Я тогда все еще ходил печальный после неудачи с Ольгой и старался загрузить себя делами выше крыши. Поэтому поздно вечером, несмотря на усталость, я поехал к купцу, издавна торгующему с Бухарой, Хивой и Кокандом. Его звали Колесников Дмитрий Михайлович. Это был бородатый мужчина в летах. О его частых поездках на юг свидетельствовал бронзовый загар.

Он много рассказал о торговле со среднеазиатскими странами и меньше об их политике. Коммерсанты из Бухары издавна возили на российские ярмарки массу нужных товаров: хлопок, шелк, каракуль, ковры и чай. Кроме того, они доставляли восточные сладости и фрукты, вроде, винограда, персиков, дыней и арбузов. Русские купцы продавали металлы: железо, медь и чугун, ну и, конечно же, древесину, куда без этого. Торговля была взаимовыгодной и все шло к ее постоянному расширению.

Что касается политики, то тут все было несколько сложнее. Как раз в 1800 году в Бухарском эмирате сменился правитель. Вместо эмира Шахмурада, весьма достойного главы государства, известного своей скромностью и проведшего успешную судебную реформу, на трон сел его сын, эмир Хайдар. Он пока еще не показал себя ни с какой стороны, но как уверял Колесников, по большому счету, у Бухары нет сильных обид на Россию. Им выгодна торговля с нами, для ее расширения в недавнем прошлом они отправляли к императрице Екатерине большое посольство, принятое с великим почетом.

В Кокандском ханстве обстановка оказалась хуже. До 1798 года там правил Нарбута-бий, мудрый и умеренный государь. При нем ханство процветало и было на подъеме. Два года назад бий скончался и оставил престол своему сыну, Алиму. Тот, в противоположность своему довольно-таки миролюбивому отцу, считает, что процветание государства возможно только за счет экспансии. Он уже нацелился на окружающие Коканд города, планируя поглотить Ташкентское государство. С ним договориться будет гораздо сложнее.

Что касается Хивы, то тут купец имел вообще мало сведений. Последние годы он почти не торговал с хивинцами. Знал только, что сейчас царем там сидит некий Аваз-инак, в целом, довольно спокойный владыка. К России относится вполне благосклонно. Хиву, кстати, несколько лет назад посещал российский посланник майор Бланкеннагель.

— Ныне он проживает в Лифляндии, император пожаловал ему там имение, — сообщил Колесников. — Дослужился до генерал-майора, вышел в отставку. Он, если угодно, может многое рассказать про Хиву.

Хива лежала несколько в стороне от прямого пути в Афганистан, поэтому сведения о ней мы собирали меньше, чем о двух других узбекских державах.

Сейчас, едя по дороге в Москву вместе с Суворовым, я освежал в памяти эти сведения и обдумывал, как повернутся события, когда наш корпус подступит к границам этих государств.

В Новгороде мы не останавливались, а помчались дальше мимо Ильмень-озера. К полудню остановились перекусить на постоялом дворе в Крестьцах. Возле заведения стояла карета со сломанными колесами и это напомнило мне нашу встречу с Ольгой. Сердце снова защемило. А затем я увидел девушку, выходящую со двора вместе с отцом, графом Симоновым и замер на месте, как каменный истукан.

Глава 11. Поединок чести

Я отвел глаза и собирался пройти мимо Ольги, предпочитая не заметить их, но ее проклятый отец, конечно же, заметил Суворова.

— Александр Васильевич, дорогой, вы тоже здесь? — закричал граф обрадовано. — Какими судьбами?

Мне пришлось остановиться и выдавить из себя приятную улыбку. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось общаться с семейкой Симоновых.

Между тем, Ольга тоже заметила Суворова, его блестящую свиту и, в самом конце, меня. Лицо девушки нахмурилось, она сердито поджала губы. Впрочем, обратив лицо к Суворову и другим офицерам, она тут же мило улыбнулась, соблюдая правила приличия.

— Вы, кажется, снова сломали карету, милейший граф? — спросил Александр Васильевич. — Смотрите, господа, кого мы встретили! Моего старого боевого товарища и его очаровательную дочь!

Военные помощники полководца поздоровались с графом и его очаровательной дочерью, сыпя комплименты. Я тоже сухо поздоровался с ними, причем Ольга при виде меня вздернула носик и демонстративно отвернулась.

— Представьте себе, дорожные боги отчего-то невзлюбили нас и в который раз сломали наши колеса! — посетовал его сиятельство.

— Послушайте, милый мой, вы в Москву или еще дальше? — спросил Суворов. — Если к себе, в Оренбург, то извольте с нами. Я тоже еду туда.

— Да, мы тоже возвращаемся домой! — воскликнул Глеб Симонов. — Вы даже не представляете, как вы нас выручили, любезнейший Александр Васильевич!

— Единственно только должен вас предупредить, что я ужасно тороплюсь, — добавил Суворов. — И поэтому мчусь во всю прыть, не глядя по сторонам. Со мной ехать будет неудобно и тряско, сразу предостерегаю.

— Так это как раз кстати, — беззаботно ответил Симонов, глянув на Ольгу. — Дело в том, что мы тоже торопимся домой. На днях пришло известие, что мне нужно срочно подписать документы по усадьбе, иначе канцелярия губернатора отпишет большую часть моего недвижимого имущества в казну. Мы планировали остаться в столице все лето, но чиновники поставили пребольшую подножку! Поэтому, чем быстрее мы явимся пред светлые очи канцелярии, тем лучше.

— Что же мы стоим перед входом? — спросил Сергей Сергеевич Кушников, один из адъютантов Суворова. — Ваше сиятельство, прошу отобедать с нами, пока мы приготовим для вас место в карете.

— Ну, скажешь тоже, Сережа, — улыбнулся Суворов и двинулся к ресторации. — Какая карета, обычная солдатская повозка.

Так, разговаривая, они направились всей группой к заведению, пропустив Ольгу вперед. У меня что-то пропал аппетит и я остался на улице. Надо же было так случиться, что та, кого я хотел видеть меньше всего на свете, снова появилась в моей жизни! И нам предстоит ехать с ней до Оренбурга, дни и недели напролет!

Нервно походив перед трактиром под названием «Соловьевъ», куда удалились мои спутники, я посмотрел, как казаки из охранного полка с любовью чистят своих коней. Пустой живот недовольно бурчал. Я подозвал полового, выскочившего из трактира, дал денег и велел принести обед сюда, на улицу. Спустя десять минут он вытащил на подносе котлеты, пироги и чаю. Я уселся за столиком перед трактиром и почти закончил трапезничать, когда из заведения вышла Ольга. Я чуть не подавился котлетой и закашлялся.

Девушка подошла ближе и холодно заметила:

— Смотрите-ка, кажется, вы все-таки иногда принимаете пищу? Видимо, это оттого, что князь Суворов не пригласил вас за свой стол?

Я закончил кашлять и хрипло спросил, выпучив глаза:

— Чего?

Девушка вздохнула, словно подтверждая свои тайные подозрения о том, что разговаривает с существом низшего порядка.

— Если бы князь пригласил вас, вы бы тоже проигнорировали его просьбу отобедать с вами? Вы поступаете так со всеми приглашениями?

— Чего? — снова спросил я, не сразу поняв, в чем дело.

Ольга топнула ножкой, пробормотала: «Какой же он бестолковый чурбан!» и резко пошла прочь от меня. Я наконец догадался, что она выговаривает мне за то, что я так и не ответил на ее приглашение отобедать у графа и чуть не взорвался от подобного нахальства. Вскочив из-за стола, я чуть не опрокинул его и бросился вслед за девушкой. Догнав ее, я схватил ее за локоть и остановил. Ольга гневно глянула на меня и высвободила локоть из моей руки.

— Что вы себе позволяете, сударь? — спросила она.

— Послушайте, многоуважаемая графиня, — сказал я. — И скажите мне, с чего вы взяли, что я не отвечаю на приглашения? Помнится, когда несколько дней назад вы соизволили позвать меня, я явился в тот же вечер, но не застал вас дома. Мне сказали, что граф уехал по делам, а вы ушли с каким-то кавалером.

— Вы смеете обвинять меня во лжи? — воскликнула Ольга и взглянув в мои полыхающие глаза, вдруг начала что-то припоминать. — Господи Боже, неужели я тогда позвала вас в тот же день? Ох, какая же я дура! Ведь я имела ввиду через день после нашей встречи!

— Правда? — спросил я, окрыленный этой новостью, но тут же снова насупился. — А как же этот кавалер? Вы пригласили его прежде меня?

Ольга улыбнулась, глядя, как я ревную.

— Так вы приходили к нам тогда, в тот же день? Ох, как же это приятно слышать! А я-то думала, что вы пренебрегли моим приглашением, что я вам совершенно безразлична! А что касается того кавалера, то не беспокойтесь, он лишь…

— Ольга! — окликнул ее кто-то неподалеку и мы обернулись одновременно.

Я с досадой увидел, что нашу беседу прервал смутно знакомый мне офицер, бравый и подтянутый, с великолепными усами и глазами василькового цвета, в которых могла утонуть любая девушка.

— Ваша карета будет готова только вечером, — сказал он. — К сожалению, раньше не получится. Негодяй-кузнец хотел подсунуть вам негодную втулку на ободе, я ее забраковал. Не хотелось бы, чтобы колесо у нас опять сломалось, причем вдали от населенных пунктов.

Это: «У нас» категорически мне не понравилось, также, как и обращение к Ольге по имени, когда это они успели так близко познакомиться? Ну, а больше всего раздражало, что он как будто не замечал меня и продолжал говорить, упорно глядя только на девушку.

— Сей господин едет с вами? — спросил я и офицер наконец соизволил обернуться ко мне и посмотреть на меня своими замечательными синими глазами, которые я с большим удовольствием выдавил бы прямо здесь и сейчас.

— Да, это наш приятель, капитан Буринов Алексей, — представила его Ольга. — Он любезно согласился сопроводить нас до Оренбурга. А это мой хороший знакомый, Виктор Стоиков. Он прибыл из дальних стран. Я надеюсь, вы станете хорошими друзьями.

Последнюю фразу она произнесла несколько обеспокоенно, заметив, что мы готовы вцепиться в глотку друг другу.

— О, не сомневайтесь, графиня, — заверил ее Алексей, не отрывая от меня пристального взгляда. — Я чувствую, что нам найдется, о чем поговорить с вашим хорошим знакомым.

Я тоже не отводил от него взгляда и вдруг вспомнил, где я его видел. Точно, на стрельбище! Это же тот самый меткий капитан, кладущий пули точно в центр мишени. Наверное, записной дуэлянт и игрок. Вот почему он так самоуверенно смотрит на меня.

— Это точно, — сказал я. — Видимо, вы часто чините кареты, капитан. У нас на тарантасе тоже спицы вылетают из ободьев, может, глянете?

— С превеликим удовольствием, великий вы наш путешественник, — любезно улыбнулся Буринов. — Тогда и вы, надеюсь, не будете возражать, если я потом привяжу вас к этому тарантасу и заставлю бежать до самого Оренбурга?

— О, врач давно прописал мне телесные упражнения, — сказал я, скалясь самой сладчайшей из моих улыбок, в то время как Ольга в отчаянии глядела на нас попеременно. — К примеру, одним из лучших занятий он рекомендовал найти какого-нибудь прощелыгу и отхлестать его так, что он…

— Господин Стоиков! — крикнул кто-то из «Соловьевъ». — Пожалуйте к нам на минутку, вас ждет светлейший.

— Идите, мой друг, — насмешливо дозволил Буринов. — Вас разыскивает начальство, негоже его расстраивать. Мы еще закончим наш с вами разговор, в более удобной обстановке.

— Не сомневаюсь, — ответил я и поклонился Ольге. — Мое почтение, графиня.

— Зовите меня просто Ольга, ну что вы в самом деле, — сказала девушка и я с радостью отметил, как от этого гневно вспыхнул капитан.

Я оставил их наедине и отправился к Суворову. Адъютант полководца, его тезка, Александр Петрович Степанов, продолжал стоять возле двери и тревожно смотрел на меня, пока я подходил.

— Виктор, о чем вы разговаривали с этим человеком? — спросил он, имея в виду Буринова. — Мне показалось, что вы ссорились. Я, конечно же, лезу не в свое дело, но считаю, что обязан вас предупредить.

— О чем же, Александр Петрович? — довольно резко спросил я, все еще не отойдя от разговора с капитаном.

— Это крайне опасный человек, Виктор, — ответил Степанов. — Он обожает азартные игры и многие подозревают его в плутовстве. Тех, кто осмеливался прямо обвинить его в мошенничестве, он застрелил в поединках чести.

— И сколько он уже убил, много? — спросил я на всякий случай. Ослепленный ревностью, я совсем забыл, что попал во времена, когда убийство соперника было самым распространенным способом избавления от него.

— Да уж с десяток почти, — ответил Степанов. — И все сошло с рук, у него влиятельные заступники при дворе.

Я оглянулся на Буринова, беседующего с Ольгой. Девушка мило засмеялась шутке собеседника.

— Ничего, когда-нибудь и его застрелят, — сказал я и вошел в трактир. Степанов зашел следом, с сомнением качая головой.

Наш преклонный глава русского воинства сидел за столом с помощниками и болтал с горящими глазами, как юнец. Глядя на него, я вспомнил греческую мифологию, где говорилось о том, что бог войны Арес радовался только тогда, когда вступал в битву. Наверное, на грозном лице бога появлялась голливудская улыбка на миллион долларов. Суворов тоже, как я заметил, преисполнился энтузиазма и сил, когда выступил в поход. Только здесь, в окружении соратников, вдали от козней царского двора, он чувствовал себя полным жизни.

Увидев меня, князь махнул, подзывая к себе и спросил:

— Ты куда запропастился?

— Проверял, как там повозка, — ответил я, присаживаясь на краешек лавки, где сидели все остальные. Глеб Симонов, отец Ольги, оказался напротив меня и проницательно поглядел на меня.

— Моя дочь пригласила вас к нам на ужин, не так ли?

Я кивнул.

— Было такое дело, ваше сиятельство. Но там произошла путаница с датами. Мы, оказывается, немного не поняли друг друга. Это недоразумение разрешилось.

— Ну, и отлично, — улыбнулся граф, продолжая следить за мной. — А то мне показалось, что она чуточку пригорюнилась, как красна девица в сказке. Которую добрый молодец бросил.

Все вокруг рассмеялись, и я в том числе. Все-таки Ольгин отец оказался хорошим мужиком. Мог бы устроить мне публичную выволочку за то, что я не пришел к ним на ужин.

После трапезы наш отряд отправился дальше. Суворов не терпел промедлений. У двух коней из казачьего сопровождения прохудились копыта и они отстали. Погода к тому времени испортилась, завыл ветер и пошел легкий дождик. Я промок, хотя прикрылся плащом.

Пятая моя точка к тому времени покрылась мозолями и молила о пощаде, но теперь ни о каком отдыхе мечтать не приходилось. Пожалуй, ближайшие два месяца нам предстоит только длительный конный переход и тебе, моя милая задница, придется только терпеть.

Мы скакали по мокрой и грязной дороге весь день, вечер и ночь. Суворов хотел во что бы ни то ни стало добраться до Торжка, задача непосильная по таким дорогам и в непогоду. Что удивительно, так адъютанты нисколько не пытались отговорить полководца от безумной затеи. Наоборот, они уверовали в слова предводителя и понукали коней, соревнуясь друг с другом в скорости хода. Наблюдая за ними, Суворов иногда выглядывал из окошка повозки и одобрительно кричал. Ольга тоже высовывалась из окошка и махала мне ручкой.

— Ну, а ты что же? — кричал мне Суворов. — Давай, быстрее, на тебя дама смотрит!

Волей-неволей, мне тоже пришлось наподдать Смирному плетью. Мой конь тоже любил быструю езду и старался изо всех сил. Вскоре я уже перестал опасаться падений и с упоением мчался по дороге.

Ночью мы пересекли речку Мету и добрались до озера Мстино близ Вышнего Волочка. Здесь из окошка кареты высунулся граф Симонов и принялся звать на помощь. Мы остановили карету и обнаружили Суворова в бессознательном состоянии. Оказывается, ему стало дурно от быстрой езды и постоянной тряски.

Я растер ему виски и сделал массаж сердца. Пульс у старого полководца был частый и прерывистый. Ему бы лежать дома и смотреть сериалы, а не скакать на юг для покорения Индии.

— Князь нуждается в покое до завтрашнего дня, — объявил я и мы отвезли Суворова в ближайшее поселение. Это оказался Вышний Волочок.

Подыскав в темноте постоялый двор, мы расположились на ночлег. Суворов пока так и не приходил в сознание. Впрочем, к тому времени его пульс выровнялся.

Ночью я не мог уснуть и вышел во двор. Казаки вполголоса обсуждали сегодняшнее происшествие с главнокомандующим. Я жалел, что втянул старика в авантюру. Вынесет ли он тяготы нового похода?

Стукнула дверь и ко мне подошел Буринов.

— Кажется, мы не закончили с вами один очень важный разговор, — сказал он.

Я усмехнулся в полумраке. Ишь ты, дождался, пока Суворов окажется без сознания и только тогда подошел, чтобы продолжить ссору.

— Это какой такой? — спросил я. — Ах да, я вспомнил, кажется, вы хотели сообщить, что сегодня же убираетесь отсюда в задницу к дьяволу, откуда выбрались совсем недавно.

— Послушайте, юноша, — сказал он, нахмурившись. — Вы совсем юнец и, кажется, совсем не понимаете, во что ввязались. Я даю вам последнюю возможность. Просто уедьте тихонько сегодня ночью и отстаньте от Ольги. Вы сохраните жизнь и еще встретите на своем пути достойную девушку.

— Могу предложить вам тоже самое, — сказал я.

Буринов вздохнул, мол, смотрите, я сделал все, чтобы избежать этого.

— Хорошо, тогда давайте решим наш спор другим способом. Я буду великодушен и предлагаю выбрать вам оружие и условия поединка. Любые условия, принимаю все, только драться будем до смерти. Если боитесь, я еще даю вам возможность уйти и ничего не скажу окружающим.

— Отлично, — сказал я. — Тогда мои условия таковы. Мы будем стреляться на ружьях. Сегодня на рассвете. Вон там, возле озера есть лесок. Мы зайдем в него утром с двух сторон и двинемся друг к другу. Выйдет из леса только кто-то один.

Мой сердечный соперник радостно улыбнулся, словно я предложил ему новогодний подарок.

— А зачем ждать до рассвета? Вы, кажется, торопитесь? Давайте прямо сейчас.

Я подумал и кивнул. Почему бы и нет, в конце концов.

— Кто будет вашим секундантом? — спросил Буринов. — У меня есть мой старый знакомый казак по польской кампании, он выступит моим секундантом.

— Степанов Александр Петрович, — ответил я. — Адъютант его сиятельства.

— Тогда зовите его и покончим быстрее, — равнодушно бросил Буринов. — Мне хочется еще поспать до рассвета.

Услышав про условия дуэли, Степанов перекрестился и сказал:

— Это же настоящее убийство, Виктор. Зачем вы предложили такие условия?

Я пожал плечами и ничего не ответил. Во рту пересохло и я не хотел, чтобы Степанов слышал мой охрипший от волнения голос. Я наскоро собрался, зарядил штуцер и приготовил дополнительные заряды, хотя вряд ли ими удастся воспользоваться. Затем мы отправились в прохладной темноте к озеру Мстино.

Вскоре мы вышли из Вышнего Волочка и немногочисленные фонари поселения остались позади. Мои сапоги хлюпали по грязи, потому что мы решили не тревожить усталых коней и пойти пешком. Я шел и думал о том, что получил отличный шанс покончить уже со всем этим и либо вернуться в свое время после гибели либо просто навсегда кануть в зыбкое ничто.

Буринов и его секундант ждали нас на берегу озера. Неподалеку стояли стволы деревьев. Лес казался темным и густым. Неужели мы будем бродить в нем до рассвета?

— Чтобы не терять много времени на поиски, мы предлагаем господам зайти в лес на расстоянии не более двадцати шагов друг от друга, — предложил секундант Буринова.

Я переглянулся со Степановым и согласился. Секунданты проверили оружие. Степанов обратил внимание, что Буринов взял обычное гладкоствольное ружье, а не штуцер с нарезным стволом, как у меня.

— Ничего, это для меня не помеха, — спокойно отмахнулся Буринов. — Такое ружье легче заряжать.

Мы поклонились друг другу и отошли на обусловленное расстояние.

— Начинайте, господа, — сказали секунданты и мы вошли в лес.

Прячась за стволами деревьев, я напряженно вглядывался в темноту, стараясь увидеть фигуру противника. Вскоре мне почудилось впереди какое-то движение и я вскинул штуцер, прицеливаясь перед собой.

— Эй, трусливый кусок дерьма! — крикнул Буринов. — Ты долго будешь прятаться за деревьями? Я стою здесь, почти на открытом пространстве. Если хочешь, попробуй в меня попасть!

Я продолжал всматриваться в темноту, но никого не заметил.

— Мне что, подойти поближе, отобрать оружие и отхлестать тебя по заднице? — продолжал кричать мой соперник.

Я перебежал от одного ствола к другому, потом к еще и еще. Осторожно высунул голову, пытаясь разглядеть противника.

Впереди бахнул выстрел и вспыхнула ослепительная вспышка. В ствол дерева вонзилась пуля и мое лицо обдало щепками. Я успел заметить фигуру человека возле дерева и выше густого кустарника. Буринов обманывал меня, говоря, что находится на открытом пространстве.

Я вскинул штуцер, но не стал стрелять. Я хотел выстрелить наверняка. Времени у меня предостаточно. Чтобы зарядить ружье, Буринову понадобится около минуты.

Выйдя из-за дерева, я пошел вперед, выискивая противника стволом. Наконец, я увидел впереди его фигуру, прицелился и хотел выстрелить, но его снова озарила вспышка. Я почувствовал толчок в боку.

Звук второго выстрела моего соперника отличался от первого. Судя по всему, он выстрелил из небольшого пистолета. Разве второе оружие упоминалось в условиях поединка?

— Я зацепил вас, мой друг, — торжествующе сказал Буринов и двинулся ко мне.

Я постарался удержаться на ногах, несмотря на боль в нижней части тела. Прицелился и выстрелил в четко заметную фигуру противника. Он повалился назад и дико закричал. Я опустился на одно колено, чувствуя, как по ноге течёт кровь и оперся рукой о ствол штуцера, воткнув его прикладом в землю.

Буринов захрипел и умолк. Я услышал, как в лесу кричат секунданты, разыскивая нас и просят не стрелять.

— Здесь! — крикнул я. — Мы здесь!

Глава 12. Крепость на южном рубеже империи

Почти весь дальнейший путь к Оренбургу я провел в горизонтальном положении. Пистолетная пуля угодила мне в бок, чуть выше пояса и застряла в теле. Пояс с амуницией сыграл роль бронежилета и смягчил удар. Это мне еще повезло, что пуля не задела патроны для штуцера.

Операцию по извлечению пули провел местный лекарь в ту же ночь, естественно, без анестезии. Удовольствие, должен признаться, не из приятных. Впрочем, рука у эскулапа оказалась легкая, швы он наложил грамотно и дальше я поехал уже в отдельной повозке, скрипя зубами на ухабах.

Хотя, грех жаловаться, Буринову повезло гораздо меньше. Тем же утром его похоронили на кладбище близ Вышнего Волочка. Моя пуля разворотила ему грудь. Я оплатил расходы на погребение, а секундант моего противника остался, чтобы соблюсти все формальности и проводить покойного в последний путь. Мы же выехали на рассвете и поначалу, пока дорога не стала слишком тряской, я успел забыться болезненным сном.

История эта, к счастью, не подняла столько шумихи, как я ожидал. Суворов той же ночью пришел в сознание и чувствовал себя гораздо лучше, только болела голова. Он связывал недомогание с тем, что не отслужил молебен по выезду из Санкт-Петербурга и обещал Всевышнему, что обязательно посетит церковь и попросит священника освятить поход уже в самом Оренбурге. Буринова он не знал и побранил меня больше для острастки, сказав, что мне повезло, что эта история не произошла в столице, иначе полиция заинтересовалась бы мной и выяснила, что я вовсе не приезжий виконт из Сан-Доминго. В остальном же все осталось по-прежнему, только адъютанты Суворова и казаки стали обращаться теперь ко мне с большим почтением, нежели раньше, когда признавали меня за обычного кабинетного ученого.

Хотя нет, были люди, для которых случившееся не прошло даром. Граф Симонов и Ольга оказались потрясены смертью Буринова. Девушка была не готова к тому, чтобы проснуться после утомительного дня, проведенного в дороге и обнаружить, что один ее ухажер валяется раненый, а второй убит наповал. Граф, как человек военный, вроде бы не должен беспокоиться по поводу таких вещей, но надо учитывать, что он был уже преклонного возраста и отвык от внезапной насильственной смерти знакомых.

— Будь я помладше, молодой человек, я бы сам вызвал вас на поединок и проткнул, как куропатку, — сказал граф, навестив меня на ложе страданий. — Вы отдаете себе отчет, что скомпрометировали мою дочь этой дуэлью?

— Уверяю вас, ваше сиятельство, у нас и в мыслях не было задеть вас, — прохрипел я, лежа в повозке. — Мы поспорили из-за сущего пустяка, по поводу карточной игры.

— Ладно, выздоравливайте, — сказал граф. — Надеюсь, вы понимаете, что имя моей дочери не должно прозвучать в связи с этим происшествием.

Сама Ольга пришла навестить меня только вечером, когда мы, двигаясь с прежней бешеной скоростью и не останавливаясь, проехали Москву. Я воспользовался тем, что на более-менее ровных московских улицах повозка не тряслась так сильно и уснул. Город поэтому мне посмотреть не удалось, хотя казаки потом рассказывали, что я ничего не упустил, так как после наступления темноты обер-полицмейстер Эртель требовал соблюдать комендантский час. Улицы пустели, всюду ходили патрули и арестовывали нарушителей порядка. Нашу экспедицию спасло только собственноручно писанное указание императора «оказывать содействие и не чинить никаких препятствий подателю сего документа», которым также запасся Суворов.

На ночь мы остановились в каком-то поселении, названия которого мне никто не удосужился сообщить. Впрочем, меня это особо не интересовало. Рана болела немилосердно, вдобавок у меня начался жар. Суворов заходил узнать, не оставить ли меня здесь лечиться, так как вскоре мы должны были ехать дальше, но я категорически отказался. Также я отказался от ужина и просто хотел немного поспать.

Довольно равнодушно я подумал о том, что если у меня пойдет заражение, то я не смогу отыскать антибиотики, чтобы его остановить, а значит, вполне могу скончаться в самом начале похода. Разбудило меня нежное прикосновение теплых ручек к лицу и груди. Я открыл глаза и увидел Ольгу, склонившуюся надо мной.

— Вы знаете, что вы сущий негодяй, да еще и лютый зверь, к тому же? — спросила девушка, с жалостью глядя на меня. — Из одной только чудовищной ревности вы лишили жизни моего верного приятеля, к которому, поверьте, я не питала никаких чувств, кроме дружеских.

— Вы тут совсем не причем, — радостно ответил я, чувствуя, как при виде нее мой жар бесследно отступает. — Мы поспорили из-за карточного выигрыша.

— Ох, бросьте, неужели вы хотите сказать, что сражались не из-за меня? — чуточку лукаво спросила Ольга. — А я-то думала, что у меня наконец-то появился свой отважный рыцарь без страха и упрека.

— А вот в этом можете не сомневаться, — прошептал я. — Дайте мне только встать на ноги и я уберегу вас от любой опасности.

При всей пафосности этих слов я вынужден был признать, что в сущности, даже и теперь, в двадцать первом веке, мы, мужчины и женщины, разговариваем на те же самые темы рыцарства и любви. Только если во времена Павла еще ценились крепкая рука и острая шпага, то ныне защиту предоставляет толстый кошелек и гибкий ум.

В соседнем помещении послышались голоса и Ольга, оглянувшись, заторопилась к выходу. Впрочем, перед уходом она наклонилась и поцеловала меня в губы, тихонько сказав:

— Поднимайтесь быстрее, буду ждать с нетерпением.

Вскоре мы поехали дальше. Как уже и говорилось, большую часть поездки до Оренбурга я провел в лежачем положении, при этом еще и разбитый лихорадкой. От вечной тряски швы расходились два раза, пока рана, в конце концов, не зажила. Ольга ухаживала за мной с большой самоотверженностью, заслужив мою вечную признательность. Я смог сесть на коня только, когда мы въехали в Оренбургскую губернию.

Дорога к тому времени могла называться чем угодно, но только не этим благородным словом, обозначающим обустроенную полосу земли, служащую для езды и ходьбы людей. Местами тракт исчезал совсем, вызывая оторопь и недоумение, как здесь передвигаются местные жители, поскольку дальше путь могли преодолеть только вездеходы. Дикие звери были совсем не пуганы и лениво уступали нам дорогу. Несколько раз мы видели вдали вооруженных людей, несомненно, шайки разбойников и только многочисленность нашего отряда спасла нас от их нападения.

Город Оренбург стоял на берегу Урала и представлял собой крепость, построенную по всем тогдашним правилам военной фортификации. Недалеко от стен находился Форштадт — казачья Георгиевская слобода. Когда мы въезжали в город, на дороге заметили большие стада коров и овец, привозимых на базар казахами, которых здесь называли киргиз-кайсаками. Помимо городского рынка, как я узнал позднее, скот отводили на Меновой двор. Животные нещадно мычали и блеяли, пыль от их копыт стояла столбом и от этого шума и грязи хотелось поскорее убежать.

В самом Оренбурге Суворов первым делом навестил губернатора, Ивана Онуфриевича Куриса, давнего своего знакомца еще со времен русско-турецкой и польской кампаний. Курис тогда состоял помощником для особых поручений и правителем канцелярии Александра Васильевича. Я с адъютантами поехал вместе с полководцем, а Ольга с отцом разместились в гостинице, поскольку дела как раз и требовали присутствия графа в городе.

Губернатор хотел организовать Суворову пышный прием, но Александр Васильевич отказался. Зная его повадки, Иван Онуфриевич не стал настаивать. Он встретил бывшего начальника в губернаторской резиденции, ожидая его у самых ворот. Завидев преданного своего помощника, Суворов обнял его и поцеловал в лоб.

— Вы представить не можете, как я рад видеть вас, ваше сиятельство, — сказал Иван Онуфриевич. — Я уж и не чаял вас увидеть.

— Сдавай дела, Ваня, поехали вместе со мной на юг, — предложил Суворов. — Отсидел все бока, небось, в губернаторском кресле?

Глава региона поздоровался с адъютантами Суворова, их было пять человек и всех их Курис знал очень хорошо. Хмурый Прохор стоял позади всех и даже ему губернатор оказал почтение, пожав руку. В конце представили меня, чуть ли не как выдающегося хирурга и гениального целителя.

Дальше разговор продолжился уже внутри губернаторского дома.

— Сказать по чести, я не поверил, когда получил тайный рескрипт его императорского величества, — откровенно сообщил Иван Онуфриевич. — Из всех рискованных предприятий, задуманных им, это — самое безумное. Так думал я, пока не узнал, что командовать поставлен Александр Васильевич. Вот тогда-то я и понял, что тогда это дело нам вполне по плечу.

Присутствующие засмеялись, а Суворов сказал:

— Полноте, ваше превосходительство. В Швейцарии мы тоже были полны самых смелых мечт. Но австрийцы тугоумные наступили нам на горло и вышел пшик.

Губернатор покачал головой.

— Насколько я понял, теперь вы назначены полномочным командующим и сами вольны решать, как вам поступать.

— Ничуть не так, — возразил Суворов. — Император снова прислал железные удила: двух представителей, вольных бить меня по рукам, если что не так. Они ждут меня в войсках. А еще мы идем на Индию совместно с французами. Сии галльские задиры не захотят мне подчиняться, вот увидишь.

— Кстати, войска ваши собраны в поле за городом согласно распоряжений и готовы к походу, — доложил губернатор. — Подводы почти все прислали и Николай Николаевич, военный губернатор, дни и ночи напролет, так сказать, собственноручно, следит за тем, чтобы в лагере все было в порядке. Он и сейчас там, не ожидал, что вы будете так быстро, — он, улыбаясь, погрозил пальцем невидимому коллеге. — Хотя я его предупредил, что Суворов всегда является врасплох.

— Ну и отлично, Ваня, — сказал Суворов, поднимаясь. — Тогда мы прямо сейчас и отправимся в лагерь и познакомимся со всеми.

— И даже не останетесь на обед? — огорчился губернатор. — Право, Александр Васильевич, я так хотел побыть в вашем обществе, не бросайте меня так быстро.

— Ваше превосходительство, мне до зимы реки Ганг надо достигнуть, — воскликнул Суворов. — Каждый час, что я теряю, работает противу меня. На войне деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время дороже всего. Кстати, насчет денег, армейская казна уже прибыла?

— Прибыла и уже доставлена под охраной в лагерь, как и приказано высочайшим повелением, — заверил губернатор. — Войска хоть завтра готовы выступать в поход.

— Не завтра, а сегодня, — распорядился Суворов. — Степанов, скачи вперед, готовь корпус к смотру. Пусть строятся с петушиным криком, понял? Сразу после казачьи полки выступают первыми, следом пехота и пушечки. Ваня, поехали с нами, в лагере пообедаешь. Отведаешь каши из солдатского котла. Твой повар, поди, и не знает, как ее готовить?

— Эдак вы меня и в Индию утащите, ваше сиятельство, — сказал Курис. — Едем в лагерь, и впрямь я давно уж каши не пробовал.

— Заодно расскажешь, каково сейчас в степном крае и южных ханствах, — добавил Суворов.

Увлекши таким образом губернатора вместе с собой, он отправился с ним за город в своей повозке. Мы помчались сзади на усталых конях. Повозка вдруг замедлила ход и поехала к Вознесенской церкви в Гостином двору — большом архитектурном комплексе в центре города. Я чуть не застонал от досады. Полководец вспомнил, естественно, свое обещание отслужить молебен в церкви для благополучного окончания похода. Не нашел лучшего времени, чем сделать это сейчас.

В наш двадцать первый век, когда, казалось бы, познано все непознанное, о религии и загробной жизни вспоминают, в основном, во время праздников и когда самолет попадает в зону турбулентности. Ну, и еще тогда, когда просят Господа Бога о богатстве и успехе или замаливают грехи. Я, честно говоря, не видел сейчас особой необходимости натирать колени в божьем доме. Я считал, что нам следует пообедать и отдохнуть перед началом утомительного похода. Но Суворов казался выкованным из железа, а при виде церкви у него радостно засияло лицо.

Народу в божьем храме набралось немало, прихожане заняли почти все свободное пространство. Губернатор скромно встал у входа, поначалу его не заметили. Во время службы полководец и адъютанты стояли с закрытыми глазами и повторяли слова молитвы. Я усмехался про себя над их наивной верой во всемогущество Бога, пока громкий голос священника вдруг не напомнил мне, как мама пела колыбельные в детстве. Не самая верная ассоциация, но что-то в его протяжном тенорке показалось похожим на мелодичные мамины напевы.

В груди замерло сердце, я напряженно вслушивался в голос священника. Молитва плыла по храму и поднималась к потолку. Нет, конечно же, показалось. Откуда здесь быть маминой колыбельной? Я тряхнул головой, а потом надолго задумался. Кажется, у меня все-таки есть причины поблагодарить Создателя. Он ведь и в самом деле оказался спасителем и направил чуть в сторону пулю Буринова, избавив меня от смерти. После я поставил свечку и перекрестился.

Когда мы вышли из церкви, я почувствовал на душе облегчение, будто тяжкий груз грязных забот смыло чистой водой. Хм, может быть, раньше я слишком критически относился к помощи свыше? Суворов глубоко вдохнул воздух и скомандовал:

— А теперь в лагерь.

Мы поехали через весь город, выбрались из него и помчались по дороге к югу. Сбоку блестели воды Урала, птицы хлопали крыльями над рекой. На дороге попадались крестьянские телеги, одинокие всадники и целые группы конников. Вскоре за холмами, на поле перед лесом показались светлые палатки лагеря российской армии. Все пространство между ними заполнили люди в военной форме прусского образца, в которую Павел нарядил солдат с самого начала своего царствования. Дым от множества костров сизыми струйками поднимался в небо.

Когда мы подъехали к лагерю, солдаты тут же узнали Суворова и громогласно закричали «Ура!» и «Виват!». Полководец сидел на коне. Он вытянул шею, захлопал руками и протяжно закричал: «Ку-ка-ре-ку!», а войска, заслышав условленный сигнал и почти не дожидаясь команды офицеров, побежали строиться на лугу перед лагерем. Я смотрел во все глаза, потому что впервые видел, как Суворов строит войска.

Зрелище весьма поучительное, поскольку в два счета солдаты встали ровными рядами, вооруженные и готовые к бою. Командующий с генералами и губернаторами, военным и гражданским, стояли перед ними, а я остался вдали на пригорке.

Суворов приблизился к войскам на коне и начал выкрикивать цитаты из «Науки побеждать». Басок командующего разносился далеко вокруг и я услышал обрывки фраз: «Субординация, экзерциция, дисциплина, победа, слава, слава, слава!» Когда он закончил, солдаты снова ответили воодушевленными криками.

После очередной команды отряды начали один за другим стройно маршировать перед военачальником, а он пристально глядел на них и отмечал выправку и уровень боевого духа. Я со своей стороны видел, что усилиями Павла, делающего упор на «шагистику», войска и в самом деле шли, прямо как на параде. Первыми проехали казаки.

Со смотра войска и впрямь уходили прямо к огромной куче телег, уже запряженных лошадьми. Транспортные средства ждали солдат у дороге, уходящей в лес и дальше на юг. Отряды делились на группки, укладывались в телеги и быстро трогались с места. Казаки и гусары поскакали первыми и вскоре скрылись в лесу. Индийский поход наконец-то начался.

Я отметил, что на смотре была только часть экспедиционного корпуса. Это были войска, собранные в Оренбурге загодя. Большая часть армии, которую мы встречали по дороге из Петербурга в Москву, все еще ехали позади и старались нас догнать. В дороге я узнал, что ими командовал Багратион.

— Поздравляю, Виктор, — тихо сказал Степанов рядом. — Мы идем в самый необычный поход последнего времени, если не считать, конечно, египетской кампании Бонапарта.

Я удивленно оглянулся, поскольку не заметил, как он подъехал.

— Почему вы не с князем? — спросил я. — Ему сейчас, как никогда, нужна ваша помощь.

— Я отправлен к Багратиону с указанием идти форсированным маршем в новое место для соединения, — ответил Степанов. — Какое, сказать не могу, извините, конфидентные сведения. Зато могу сообщить новость о французах.

— Они скоро прибудут на Астрахань? — с надеждой спросил я.

Адъютант покачал головой.

— Французы не будут участвовать в походе. Наполеон сражается в Италии и ему нужно прикрыть тылы от Англии и Пруссии. У него нет свободных войск. Он обещал направить эскадру к берегам Индии по морю.

— Как будто англичане позволяет ему это сделать, — я скептически усмехнулся.

— Поживем увидим, — сказал Степанов.

Мы попрощались и он поскакал обратно к Оренбургу. Я глядел ему вслед и запоздало думал, что надо было передать через него записку Ольге о том, что я срочно уехал в поход. Интересно, будет она ждать меня или быстро найдет себе другого отважного рыцаря?

Со стороны лагеря послышались бой барабанов и звонкие сигналы труб. Я обернулся к марширующим войскам, ударил Смирного пятками и поскакал на юг.

Глава 13. Начало похода

Как ни крути, а время интереснейшая штука. В обычной нашей, повседневной жизни оно вообще незаметно. Течет, как вода, сквозь пальцы и даже опомнившись, времени все равно не удержишь. Но вот, оказывается, им тоже можно управлять и путешествовать по его оси, будто это самая настоящая материя. Правда, у неопытного управленца это получается из рук вон плохо. Слишком уж тонкая это материя.

Вот, взять к примеру меня. Сейчас я уже окончательно убедился, что Э-прибор и в самом деле закинул меня в прошлое. Все попытки залезть в чьи-то мысли бесславно провалились. Значит, Кеша соорудил вовсе не устройство для чтения мыслей, а машину времени, это понятно без всяких сомнений. И вот уже второй месяц я нахожусь в начале девятнадцатого века и нет никаких признаков того, что я когда-нибудь вернусь обратно. Я уже собрал массу исторического материала, но использовать его вряд ли получится. И все потому, что я не знаю, как вернуться обратно.

Вот какие невеселые мысли заполнили мою голову, пока мы ехали по Оренбургской губернии. В итоге я пришел к выводу, что в ближайшее время вряд ли попаду обратно в двадцать первый век. Значит, придется как-то обустраиваться в прошлом. Любимая девушка и работа уже есть, осталось только отличиться в сражении и получить награду за воинскую доблесть. Насколько я помню из истории, храбрых воинов, уцелевших, правда, в бою, царь по представлению командующего щедро награждал. Мне остается только последовать их примеру и искать славы на поле боя. Умереть при этом я не боялся.

Смерть — это наверняка еще один способ вернуться в свое время. Или нет? Яркая болезненная вспышка, а за ней черное ничто? И неважно, что ты скончался не в своем времени?

От мыслей о быстротечном времени меня отвлекали только экзотические картины нашего похода. Понукаемые Суворовым, мы за несколько дней проехали леса губернии и вышли на равнины в южной части. Проехав еще, мы снова вышли к реке Урал и добрались до Орска. Здесь мы сделали привал на два дня, дожидаясь прибытия остальных войск, отданных под начало Багратиона. Им повезло больше и после изнурительного перехода на подводах они спустились к Орску по реке. Для этого в Оренбурге реквизировали все торговые суда, баржи и даже лодки. Мы изрядно повеселились, когда увидели эту пеструю флотилию, подплывающую к Орску.

К тому времени я уже познакомился с другими знаменитыми соратниками Суворова, например, с Милорадовичем, молодым генералом, щеголем и любимцем солдат. Или с Матвеем Платовым, огромным чернобородым казаком, спокойным перед лицом любой опасности. Его, кстати, Павел до недавнего времени держал в заключении в Петропавловской крепости, заподозрив в несуществующем заговоре против императора. Когда же Суворов затребовал боевого товарища в поход, Павел тут же освободил атамана и отправил на юг.

Когда я, не веря своим глазам, убеждался, что они и в самом деле существуют, что они не призраки, сошедшие с картинок исторических книг, а живые люди из плоти и крови, мне поначалу трудно было сдержать свое удивление. Но таково уж свойство человеческой психики, что рано или поздно мы привыкаем ко всему, даже самому удивительному.

И когда Суворов представил меня Багратиону, я уже не волновался, а думал только о том, что, возможно, все изменится и этот храбрый молодой человек с кавказским акцентом не умрет через двенадцать лет в Бородинском сражении, а будет жить долго и счастливо.

— Виктор, ты дажэ нэ представляешь, как мы усэ тэбэ признатэльны, — горячо сказал Багратион, пожимая мне руку. — Я думал, ужэ все, нэт Алэксандра Васильича.

Князь двигался энергично, резко поворачивая корпус и взмахивая руками. Эта свирепая живость наверняка прекрасно годилась на поле боя, но в обычной, мирной жизни забавляла и настораживала других людей.

— Я просто применил кое-какие умения, известные мне с давних пор, — ответил я. — Не стоит благодарностей, Александр Васильевич сам себя излечил.

Багратион поворотился к Суворову и выхватил шпагу.

— Помнитэ, Александр Васильич, вы подарили мнэ мэч? Я с тэх пор не расстаюсь с вашим подарком.

— Помню, Петруша, как же не помнить, — ласково отвечал командующий. — В Италии это было, спасибо, что бережешь мой подарок.

Радость Багратиона по поводу встречи с Суворовым несколько улеглась и он отправился проведать, как его войска разместились в лагере у стен Орска.

Общее выступление Южной армии было назначено на завтра, на рассвете. Полностью, как уже говорилось, армия насчитывала двадцать пять тысяч бойцов. Из них пехота, то есть гренадеры, мушкетеры и егери, составляла большую часть, а всадники, гусары и драгуны, три полка. Артиллерия, тяжелые и легкие орудия и единороги, сформировала еще один полк. Казачье войско, делилось еще на два полка, оренбургских и уральских казаков.

Вообще, надо отдать должное, за короткое время и Суворовым и оренбургскими властями была проделана огромная подготовительная работа по организации похода.

Для нужд продовольствия набрали сухари, мясо, мука, соль, вино и крупы. Из киргиз-кайсаков и татарских купцов завербовали проводников. Кстати, Мишаня тоже прибыл и уже разнюхивал все в Орске, знакомился с торговцами и заключал сделки. Проводникам вино не выдавались. Большую часть продовольствия закупили в орских и оренбургских магазинах, а мука в Астрахани. Кроме того, интенданты набрали приправы для больных и раненых солдат: лук, чеснок и квашеная капуста, хрен, уксус, перец и мед. Для лошадей закупили овес и соль.

Не забыли подготовиться и на случай других препятствий. Для переправы через реку взяли сотни полых бурдюков, которые могли использоваться как для понтонного моста, так и для парома, а также разобранные плоскодонные лодки. Из Москвы привезли лекарства и медицинские принадлежности. Два десятка повозок переоборудовали под походные кузницы. Казалось, ничего не забыли и все постарались ко всему подготовиться, но когда отправляешься в такой дальний путь, невозможно предусмотреть все сразу.

В Орске армия не поместилась и поэтому разбила лагерь на берегу Урала. Я глядел на солдат, по настойчивому желанию Павла наряженных в прусскую форму, с узкими штиблетами на ногах, с косичками на париках и с тоннами пудры на лице и думал о том, что долго эта форма не продержится. Чем дальше мы будем отходить от границы, тем меньше будет держаться на солдатах весь этот неестественный тюнинг.

Суворов тоже иногда хмурился при виде неудобной формы, но держал себя в руках. Как-то, еще до начала похода, я спросил генералиссимуса, сильно ли его раздражает новая солдатская одежа?

— Знаешь, Витя, — ответил Суворов. — Форма тьфу, главное, чтобы под ней билось храброе сердце. А и потом, ты знаешь, что его величество ввел для солдат теплые жилеты и шинели на зиму? А для караула разрешил овчинные тулупы и валенки? За одну эту заботу о простых солдатах я готов простить ему косы и пудры, понимаешь?

Таким образом, когда вместе с Багратионом в Южную армию прибыл инспектор от императора, чтобы следить за соблюдением установленного порядка, Суворов отнесся к этому известию вполне спокойно, как к неизбежному злу.

Затем я случайно услышал, что инспектором назначен генерал-майор Барклай де Толли. Конечно же, знакомое имя. Сейчас офицеры отзывались о нем уважительно, как о храбром и исполнительном военачальнике. Ничто не предвещало того ледяного отчуждения, которое обрушилось на бедного служаку после его уклончивой тактики во время Отечественной войны 1812 года. Вечером Суворов собрал высшие чины в своем шатре на совет.

Помимо знакомых мне уже генералов, здесь были полковники и подполковники. Вместе с Платовым пришли другие атаманы, в том числе и Денисов Андриан Карпович, старый знакомец Суворова. Как я уже успел тихонько узнать у адъютантов, другие знаменитые сподвижники Александра Васильевича ныне назначены на высокие должности и не смогли поехать в поход. Кутузов, к примеру, сейчас был литовским гражданским генерал-губернатором, а Розенберг — смоленским военным губернатором.

Скромно укрывшись в темном уголке, я старался не привлекать к себе внимания и наблюдал за военными. Они, в свою очередь, принимали меня за писца или ученого ботаника, по рассеянности забредшего не в свою палатку.

Кстати говоря, как уже упоминалось, вместе с Багратионом прибыли и ученые, семеро членов Академии наук из Петербурга. Они разместились в Орске и днем уже успели пожаловаться Суворову на бешеный темп передвижения.

— Прикажите его сиятельству Багратиону мчаться чуть помедленнее, — попросил начальник экспедиции. — Мы хотели взять образцы грунта и произвести замеры, но не успели.

— Эх, милый, то ли еще будет, — огорчил его командующий. — Он и так ехал тихо, как черепаха. Впредь мы ехать еще быстрее, если хотим к осени добраться до Памира.

Сейчас, на вечернем совете, Суворов еще отсутствовал. Офицеры негромко переговаривались между собой. Наконец, в шатер ворвался Александр Васильевич. Он был в одной рубахе, так как вечер выдался знойный и всюду звенели комары. На ногах неизменные туфля и сапог.

Все присутствующие сразу замолчали и посмотрели на командующего.

— Ну как, господа? — громко спросил Суворов. — Не соскучились ли сидеть у баб за пазухой? Шпаги в ножнах не заржавели? Вижу, вижу, всего полгода опосля Швейцарии, а уже отъели задницы-то!

Военные засмеялись, а Багратион крикнул:

— Это ничэго, скоро быстро похудээм!

Суворов прикрыл глаза, затем открыл и сказал:

— Верю, князь Петр, верю! Еще как будет неприятель дрожать перед вами!

Он обвел присутствующих взглядом и проникновенно добавил:

— Дело пред нами стоит небывалое и доселе неслыханное. Император повелел захватить Индию. На нашем пути стоят азиятские страны с неисчислимой ратью, а наши союзники, безбожные французы, предательски оставили нас. Но мы русские! Мы пройдем, как везде и всюду проходили!

Офицеры взволнованно молчали. Полководец продолжал:

— Во исполнения императорского указа, я, Суворов Александр Васильевич, повелеваю: Южной армии выступить в поход на рассвете, как ишак завоет. Порядок держать пятью колоннами. Казаки — наши глаза и уши. Лошадей и телеги беречь, отставших не ждать. Через семь дней жду вас, господа, в Туркестане.

Я вздрогнул от этой даты и подумал, что ослышался. От Орска до Туркестана минимум тысяча километров. В двадцать первом веке, по хорошему шоссе, делая по полтораста километров в час, еще можно рассчитывать проехать такое расстояние в один день. Но сейчас, по неизведанному бездорожью, на ненадежных телегах, в жару и холод, среди недружелюбных степняков, разве такое возможно?

Мои сомнения, похоже, никто не разделял. Офицеры как стояли, преданно глядя на Суворова, так и продолжали стоять. Казалось, прикажи Суворов добраться до Бухары за сутки, они и на это согласятся. Более того, Милорадович пробасил:

— Батюшка наш, Александр Васильевич! Сделаем, как скажешь, веди нас вперед, за славой!

Я мысленно ухмыльнулся. Как я знал из истории, все попытки покорить наскоком Среднюю Азию, не говоря уже об Афганистане и Индии, бесславно провалились. Царской России удалось завоевать южные земли только после методичного строительства и заселения укреплений по всей казахской степи. Лишь потом, во второй половине 19 века, опираясь на эти крепости, удалось распространить власть на всю Среднюю Азию, подойдя вплотную к Афганистану. Сумеет ли Суворов переписать всю историю завоевания этого региона?

— Времени мало, путь неблизкий, — продолжал полководец. — В дороге не останавливаться ни в коем случае. Лошадям отдых короткий, пища и сон для солдат лишь в обозе. Ежели враги нападут, отбиваться на марше. Говорят, Чингиз-хан в сих степях поселение имел, Орду-Базар называемое. Так вот и мы, следуя примеру сего жестокого властителя, устроим по дороге цепочку укреплений, сиречь нашу полосу снабжения.

А вот это уже кое-что более реальное. Суворов еще в Петербурге говорил, что без тонкой ниточки обеспечения Южной армии поход обречен на поражение. Если в Бухарском эмирате и Коканде, густонаселенных и оседлых районах, мы сможем обустроить пункты снабжения в городах, то прерывать связь с родиной через бескрайние казахские степи никак нельзя. Придется быстро обустраивать поселения по всей степи вдоль нашего маршрута, да еще и срочно заселять их жителями. Вот только я никак не мог сообразить, как Суворов собирался построить крепости за семь дней в ходе непрерывного марша?

Впрочем, развеивать мои сомнения полководец не торопился. Раздав указания генералам об организации движения, Суворов выслушал их немногочисленные вопросы и дал точные ответы. Затем офицеры разошлись, остались только адъютанты. Я сослался на усталость и тоже вышел. Суворов не возражал. Ему и самому не мешало отдохнуть, за последние дни он почти не спал.

Выйдя из душного шатра, я решил пройтись по лагерю. Час уже стоял поздний, стемнело. Солдаты помоложе купались в реке, а те, что постарше и поопытнее, стирали вещи и курили трубочки у костров. Лошади ржали немилосердно, кузнецы беспрерывно чинили телеги и ковали подковы. Пройдя еще дальше до самого края нашего боевого стана, я заметил в обозах сложенные доски, кирпичики будущего поселения.

Некоторые офицеры писали записки домой и я с грустью вспомнил, что мне некому писать, кроме Ольги. Суворов почти ежедневно отправлял донесения и я выслал с оказией девушке письмо. Не знаю, разберет ли она мой стиль письма, более подходящий двадцать первому веку, но я старался писать от души.

В послании я в первую очередь извинился за ранний отъезд и за то, что не успел попрощаться с нею. Даже теперь, когда слухи о походе волнами разлетелись в разные стороны, император все равно требовал сохранять тайну о маршруте движения войск. Поэтому я не стал писать, куда отправился, поскольку опасался, что письмо может перехватить бдительная тайная полиция и у Ольги и ее отца будут неприятности. Затем я пообещал, что буду писать как можно чаще и просил тоже удостоить меня ответом, чтобы я знал, что она на меня не обиделась. Напоследок я выражал робкую надежду, что мы еще увидимся после моего возвращения из похода.

Вспомнив свое послание, я недоверчиво улыбнулся. Мой опыт с Иришей и настойчивое ухаживание Буринова убедили меня, что не стоит надеяться на лучшее в отношениях с женщинами. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Поход предстоит трудный, мое желание прославиться на поле брани вполне может закончиться трагически. Если Ольга не дождется меня, ветренного посланца из будущего без роду и племени, может, это даже и к лучшему.

Расстроив свою душеньку такими депрессивными мыслями, я вернулся в свою палатку, которую делил с двумя учеными и улегся спать, справедливо посчитав, что терять мне уже нечего.

На рассвете меня разбудили звуки трубы. Криков ишака, издаваемых Суворовым, я так и не услышал. Выйдя наружу, я обнаружил, что весь лагерь пришел в движение. Солдаты быстро и сноровисто собирали вещи и строились перед ротами на большой ровной площадке на берегу Урала. Жители Орска высыпали из города, чтобы поглядеть на войско.

Суворов вышел перед солдатами и зачитал указ о походе на Индию. Солдаты нисколько не поразились тому обстоятельству, что их засылают чуть ли не к черту на рога. Наверное, по большей части потому, что не представляли себе, насколько далеко расположена конечная точка маршрута.

Затем священник совершил молебен и полки, погрузившись на обозы, тронулись в путь. Лучи солнца только-только начали пробиваться сквозь низкие белые облака на востоке.

Глава 14. Необъятная степь

На заднице и между ног у меня вылезли мозоли. Это все от непрерывного сидения в седле в последнее время. И если я еще кое-как приспособился к скверному нраву Смирного, бессоннице и извечной усталости, то к мозолям привыкнуть оказалось труднее всего.

Вот уже два дня, как мы мчались по степи. На равнинах колыхались волны зеленых трав и лошади могли радоваться жизни на обильном подножном корму, но постоянная гонка, в которой мы участвовали, невероятно изматывала и людей и животных. Ибо вскоре после начала похода Суворов, в полном соответствии со стандартами стратегического менеджмента объявил соревнование между колоннами.

— Быстрота, молния, стремительность, проворство, резвость, прыть, — вот какие лозунги он объявил главными на текущий момент. — Внезапно, как снег на голову. Колонна, что доберется первой до Туркестана, получит знамена с надписью «Быстрее ветра» и двойное денежное довольствие. Командира и всех чинов представлю к высочайшей награде.

Что же, он прекрасно знал, как замотивировать людей лезть вон из кожи. Прослышав про награду, подстегиваемые азартом и духом соревнования, колонны рванулись вперед со всей возможной скоростью, только пыль стояла столбом да колеса скрипели.

Мозоли на выпуклых частях моего тела превратились в саднящие рубцы и я, скрипя зубами, благодарил за это Суворова.

От бешеного темпа у многих телег отлетели колеса. Их быстро ремонтировали, почти на ходу и снова пускали в забег.

В такой обстановке времени насладиться пейзажами почти не осталось. Вскоре мне наскучили широкие степные просторы, где взгляду не за что было зацепиться.

Впрочем, на второй день пути для нас и здесь нашлись развлечения.

В очередной раз ерзая в седле, я не сразу обратил внимание на предостерегающие крики и сигналы рожков. Наконец, подняв голову и стараясь выяснить, чего это вдруг по войскам пробежал электрический разряд беспокойства, я увидел далеко впереди на горизонте клубы пыли. Они стелились широко по земле и понятно было, что их подняли вовсе не стала баранов, а стремительно надвигающееся конное войско.

— Степняки пожаловали, — заметил Василий Бурный, капитан мушкетеров.

Он скакал рядом со мной. В последнее время мы с ним подружились, так как в обозе его полка я держал свои нехитрые пожитки. Огромный, медвежеобразный, могучий, Вася, в сущности, был добродушным человеком.

Правда, сначала я относился к нему с некоторым недоверием, наверное, потому что его фамилия напоминала фамилию моего недавнего соперника Буринова. Но потом я оценил его неторопливое надежное спокойствие, основательное вникание в каждую мелочь полученного задания и разумную молчаливость. Хотя, когда разговор касался рыбалки и охоты, Вася оживал и мог говорить без умолку часами, потчуя собеседника звероловными байками.

— Откуда знаешь? — крикнул я, стараясь перекричать топот копыт, поскольку кони продолжали бежать.

— Мои предки в этих местах много чего повидали! — крикнул он в ответ. — Да вон, видно уже бусурманов.

В самом деле, из пелены нам навстречу вырвались черные точки. Постепенно они превращались в всадников, скачущих нам навстречу.

Впереди орды первым делом ехали обратно наши казачьи разъезды. Двое вестовых примчались к Суворову и доложили обстановку.

В это время я находился в середине второй колонны и, честно говоря, тоже плохо различал окружающее из-за пыли, поднятой нами на марше. Суворов был в конце армии, но при виде опасности примчался с офицерами вперед.

По его приказу пехота быстро спустилась с обозов и построилась в колонны в пешем строю. Марш продолжили, но уже в боевом порядке, приготовившись к бою. Артиллерия выехала вперед, пушкари сноровисто заряжали орудия картечью. Конные полки отодвинулись на фланги.

Я продолжал находиться в середине колонны. Василий ушел вместе с солдатами в боевом строю, а я, чтобы не мешать им, тоже отъехал назад, к всадникам. Сначала я видел повсюду напряженные лица солдат, грязные от пыли. Они продолжали идти в строю, всматриваясь в происходящее впереди. На меня не обращали внимания. Затем я оказался в свободном пространстве между пехотой и конниками и решил остаться здесь.

Понаехавшие всадники и впрямь оказались кочевниками. Они будто вынырнули из самых глубин Средневековья, на небольших крепких лошадках, с луками и саблями в руках, облачены в малахаи и стеганые халаты. На скаку они еще и улюлюкали, стараясь, видимо, вогнать нас в панику. Если эти приемы и работали во времена Золотой орды, то сейчас, в век начала технического прогресса, солдаты ничуть не испугались. Наоборот, артиллеристы, улыбаясь, выкатили пушки вперед, готовясь оказать достойную встречу.

Навскидку поглядеть, то степняков было много, не меньше десяти тысяч. Все гарцевали перед нами на конях и кричали что-то вызывающее, держась однако, на расстоянии пушечного выстрела.

— Чего им надо, недоумкам? — спросил штабс-капитан гренадеров, чей полк стоял неподалеку от меня.

— А леший его знает, ваше благородие, — ответил кто-то из солдат.

Армия к тому времени уже полностью замедлила ход и остановилась. Несколько минут мы смотрели на кочевников, беснующихся вдоль нашего фронта. Я разглядел в их центре группу предводителей на породистых белых и гнедых конях. Наконец, в рядах номадов раздались повелительные крики, все их войско дрогнуло, чуть помедлило и нестройной волной потекла на нас.

— Решились-таки! — звучно сказал кто-то неподалеку.

Офицеры выкрикивали команды готовиться к бою, а я лихорадочно доставал штуцер из-за спины. Ровные ряды пехоты приготовились отразить конный удар залпом ружейных выстрелов, а затем ударить штыками.

Но до сшибки дело не дошло. Одна за другой по команде рявкнули пушки и единороги. Из дул вырвались облачка порохового дыма. Время для залпа выбрали удачно, картечь прыснула прямо в лицо набегающим кочевникам. Жалобно заржали кони и завизжали раненые враги, первые ряды вражьих полчищ полегли наземь, как подрубленные.

Четыре полка гренадеров выдвинулись вперед, прикрывая артиллеристов, лихорадочно перезаряжавших орудия. Но помощь пехоты не пригодилась. Испуганные сильными потерями, вольные сыны степей развернули коней и отступили.

Армия стояла в ожидании нового нападения, но его больше не последовало. Тогда прозвучала команда продолжить марш, вернее, переезд. Два полка казаков во главе с Платовым рванули вслед за отходящим противником, вытягиваясь на ходу плотной дугой. Солдаты побежали грузиться на подводы.

— Ай, не бояся, бежать за казака, — проговорил рядом тонкий голос.

Я оглянулся и увидел сбоку татарина из проводников, а чуть сзади него степенное лицо Мишани.

— Как это, бежать за казаками? — не понял я. — Они же, наоборот, пошли в погоню.

— Ай, не казака, а кайсака, — поправился татарин. — Она ошень хитрый, кайсака. Заманит щелка и нападет спина и бока.

Я запутался в его словах еще больше и с недоумением оглянулся на Мишаню.

— Он имеет ввиду, что киргиз-кайсаки очень хитрый народ, — пояснил приказчик. — Заманят наших казачков в засаду и нападут сзади и с флангов.

Чтобы не отстать от тронувшихся в путь войск, мы тоже поехали дальше. Мой диковинный собеседник и Мишаня продолжали ехать рядом со мной. Татарин тонко улыбался и щурил маленькие глаза. Он был одет в длинную рубаху со штанами и камзол, подпоясанные кушаком. На макушке тюбетейка, а на ногах лыковые галоши.

— Ничего, Платов тот еще волчище, — ответил я, с беспокойством поглядев на скачущих за кочевниками казаков. — В степи ловушку легко заметить.

Татарин покачал головой и улыбнулся еще шире.

— Ай, кайсака ошень хитрый, моя слушай.

Он осмотрел меня, смешно поворачивая голову вверх-вниз.

— Ай, твоя откуда явилась? Твоя не наша, с Луна свалится?

Мишаня улыбнулся, а я подтвердил:

— Да, я не из этих мест родом. Из Нового Света приехал. Слыхал про такие места?

Но басурманин недоверчиво покачал головой.

— Не, твоя из другой мир пришла. Другой мир, другая люди, другая время.

Мне показалось, что я ослышался. Откуда он узнал? На мне что, опознавательная надпись горит, о том, что я темпоральный путешественник?

— О чем это ты? — осторожно спросил я, внимательно глядя в маленькое морщинистое лицо.

— Ай, не боися! — сказал татарин. — Моя друга проезжала, тебя посмотрела, сразу сказала, что твоя прыгун из другая время. Ай, чего волновался? Моя друга супия, много тайна знает.

— Чего? — переспросил я. — Супия?

— Он говорит, что его товарищ из суфиев, это такие дервиши с волшебными способностями, — пояснил Мишаня. — Вот только что за прыжки времени он имеет ввиду? В вашем роду часовщики были?

— Нет, — растерянно ответил я. — Никаких часовщиков. Наверное, перепутал что-то. А где его друг?

Мишаня махнул рукой в степь.

— Еще утром куда-то испарился. Ходил здесь, осматривался, ваши адъютанты уже хотели его допросить. Хотя он силен, этот волхв ихний. Он мне такие случаи из моей жизни рассказал, про них вообще никто не знал, кроме меня!

— Эй, уважаемый, а что еще твой друг про меня рассказал? — спросил я и немедленно пожалел об этом.

Татарин восхищенно защелкал языком и ответил то, что я меньше всего ожидал услышать:

— Ай, твоя ханства ошен смешная. Голая девка улица бегает, друг друга коробошька снимает и показывает. Человешька друг друга ошен далеко видит. Людя на железный конь едет, на железный птица летает.

— Чего это он чешет? — заинтересовался Мишаня. — Какие такие голые девки на улицах? Я тоже туда хотел бы заглянуть.

— Да я сам не могу разобраться, — пробормотал я, хотя прекрасно понял, о чем толковал косноязычный собеседник.

— Эй, Рамиль, а что мужчины делают? — спросил Мишаня, наклонившись к татарину. — Просто смотрят на девок, что ли? Как так?

— Мущина с мущина за ручка ходит, — ответил тот. — Она друг друга попа стучит. Женщина не нужен.

— Ох ты ж, ёк-теремок, — поморщился Мишаня. — Содомиты, что ли, богопротивные? Нет, тогда я туда не поеду.

— По-моему, он все это придумал, — заметил я, осененный мыслью, что все равно мое истинное происхождение доказать невозможно. — Выдает желаемое за действительное.

Но Рамиль поглядел на меня, улыбаясь, снова покачал головой и сказал:

— Ай, крепись, далеко ты от дома, но еще может попасть туда обратно. Лутше дома нет ничего на свете.

Он увидел, что его подзывает один из генералов, махнул нам, ударил коня пятками и поскакал вперед.

— Странный малый, — сказал я, глядя ему вслед.

— Странный, но толковый, — добавил Мишаня. — До этого я за ним ничего такого не наблюдал. Мы обговорили с ним поставки хлопка из Бухары и уже заключили сделку. Надо будет еще за ним понаблюдать.

— Вы не теряете даром времени, — заметил я. — Уже договорились о коммерции!

— А чего же тут разводить церемонии? — искренне удивился Мишаня. — Вот, берите пример с нашего командующего, он ценит время и не любит терять его попусту. Торговля, друг мой, та же самая война, только ведется другим способом. А чтобы выиграть на этой войне, то бишь получить прибыток, надо действовать сноровисто и молниеносно. Другие купцы ведь не дремлют.

— Это точно, конкуренция рулит, — подтвердил я.

— Чего? — снова удивленно захлопал ресницами Мишаня. — Известно ли вам, дорогой друг, что Рамиль уже свыше семи лет поставляет хлопок в Казань для дальнейшей перепродажи? Все налажено и устроено, есть давние покупатели, казалось бы, к чему менять? Но тут появляюсь я и предлагаю ему цену за товар в полтора раза больше. И вот он уже готов отправить нам пробную партию.

Я заметил, что вдали в клубах пыли снова показались казаки и спросил у приказчика:

— Вы, Мишаня, в Индию тоже коммерцию делать едете, я правильно понял?

— Ну, конечно же. Я вам, Витя, так скажу. Торговля есть сок и кровь жизни, чрез которую весь мировой организм питается. Вот вы думаете, зачем его величество и корсиканский разбойник так в Индию стремятся? И англичане там расселись, как наседка на гнезде, никого не пускают. Англичане, я вам скажу, нос высоко по ветру держат. Чуть что, сразу прибыток чуют. Это прирожденная нация торговцев, также, как и иудеи.

— Значит, завоевания и вся пролитая солдатская кровь нужны только для того, чтобы в нашу казну текло больше денег? — спросил я, чуточку дразня фанатичного предпринимателя.

— А для чего же еще? — искренне изумился Мишаня.

— А честь, слава, храбрость? Вот мы в Италии зачем сражались? — напомнил я.

Мишаня махнул рукой и тоже поглядел вперед. Армия замедлила ход, дожидаясь приближения казаков.

— Не говорите про Италию и Швейцарию, не бередите старые раны, — сказал Мишаня. — С точки зрения торговли сей проект чистая химера. Зазря пролили русскую кровь, воюя за чужие интересы. Англичане опять выиграли больше всех, я же говорю, зело ловкий народ. Наш русский Марс, конечно же, овеял себя вечной славой, но что есть, то есть, это была не наша война. Никакого прибытку, одна лишь убыль.

— Так, а нынешний поход в Индию? — спросил я. — Тоже одни убытки?

Но Мишаня теперь медленно покачал головой.

— Поживем — увидим. Это предприятие с дальним прицелом. Сейчас оно кажется безумной затеей, но если выгорит, то принесет огромные прибытки.

Он кивнул на Суворова, снова поскакавшего навстречу казакам вдоль колонн.

— Не будь его сиятельства, ни один купец не дал бы за сие мероприятие и ломаного гроша. Присутствие Суворова — вот единственный гарант надежности сего прожекта.

Казаки возвращались частями. Сейчас прибыл малый отряд в сто сабель, ведя пленных номадов, всего несколько десятков. Остальные полки ехали обратно неторопливо, поскольку пленных больше не было.

Я оставил говорливого менеджера по торговле в одиночестве и поскакал к Суворову. Страсть как хотелось узнать, что это за вражье племя напало на нас и по какой причине.

Когда я подъехал, Суворов и другие высшие чины как раз допрашивали пленных. Среди пойманных оказался и один военачальник, из тех, что разъезжали гордо на белых конях. Его отделили от других пленников и Александр Васильевич ласково обратился к нему через переводчика:

— Скажи ему, что я сожалею о нашем столкновении и о том, что они потеряли так много человек. И скажи, как его зовут.

Пленник оказался казахским бием, нечто вроде советника, одного из высших сановников, приближенным к хану Средней орды. Его звали Атаке, это был пожилой человек, но все еще полный жизненных сил. Он старался стоять прямо и спокойно поглядывал на окружающих его военных.

Когда татарин-переводчик сказал ему, что он столкнулся с войском Топал-паши, как Суворова прозвали еще в Турции, лицо Атаке на миг исказилось от осознания того, с каким врагом пришлось сражаться казахам. Значит, слава Суворова докатилась и в эти отдаленные края. Суворов рассказал ему, что русские не собирались воевать с киргиз-кайсаками, им просто нужен проход через степи.

— А для чего вам такое большое войско, разве не для завоевания всей степи? — спросил пленник через переводчика.

Суворов объяснил, что им нужен только проход.

После этого Атаке бий перестал молчать и рассказал все, что случилось.

По большому счету, казахи напали на Южную армию по ошибке. Недавно хану донесли, что русские решили захватить всю степь, затем засеять пастбища зерном и засадить деревьями, а для этого они отправили на юг огромное войско. Придя в отчаяние, хан Средней орды быстро собрал все войско, что было под рукой и бросился в отчаянную атаку на пришельцев.

— Что за Средняя орда? — спросил Милорадович. — Есть еще Крайняя и Четвертная?

— Киргиз-кайсаки обладают столь огромными землями, что для разумного управления ими вынуждены были разделить ханство на три части: Большую, Среднюю и Малую орду, — пояснил Суворов, который знал казахов еще со времен Пугачевского бунта. — Кто, интересно, ввел их в сие пагубное заблуждение и направил их против нас?

Благодаря моим знаниям истории я подозревал, что это наверняка происки кокандцев и хивинцев, но промолчал. Тем более, что Атаке бий и сам сказал, что к хану не так давно приезжали кокандские эмиссары.

— Забавная ситуация, — заметил Суворов. — Не успели мы выехать из Орска, как на нас уже натравили сии прямодушные кочевые народности. Как это понимать, господа?

— Происки англичан? — предположил Барклай де Толли, доселе молчавший.

— Ничего не исключаю, — ответил Суворов и мельком глянул на меня. — Они еще в Петербурге пытались выведать наши планы. Господа, вы видите, что нам надо ускориться, дабы преодолеть коварные замыслы врага. До этого, считай, мы тащились, как улитки, теперь будем лететь, как соколы.

Я не знаю, как еще больше можно было ускорить наше передвижение, но генералы дружно поддержали предложение командующего.

Глава 15. Осквернитель священного храма науки

Выяснив у бия насчет англичан, Суворов продолжил с ним разговор. В ходе беседы выяснилось, что безмятежная казахская степь, оказывается, на самом деле таила в себе целый клубок неразрешимых разногласий.

Поглядывая на знаменитого полководца, Атаке рассказал, что это нападение еще не последнее.

— Когда-то я был в составе посольства Младшей орды к русской царице, — сказал он. — Это было еще во времена Абулхаир хана. Мы тогда договорились, что пастбища всегда будут принадлежать казахам, чтобы мы могли пасти на них скот и ставить юрты. На самом же деле все произошло наоборот. Лучшие земли были захвачены казаками или отданы переселенцам. Люди лишились пастбищ и не могут прокормить скотину. Вдобавок ханские родичи и султаны, используя русскую военную силу, тоже отбирают у слабых родов лучшие земли. Люди боятся, что у них отберут последние земли и готовы стоять за них до конца.

— Так ты жэ сам из знати, — напомнил Багратион. — Как жэ вы допускаэтэ, чтобы грабили народ?

— Как зовут вашего хана? — спросил Суворов.

— Хан Средней орды сейчас Уали, — ответил бий. — Хан Младшей — Айшуак.

— Я помню про Айшуака, — сказал Суворов — Про него рассказывал Иван Онуфриевич. После восстания Сырыма его держали в Орске вроде заложника. И про Уали я слышал. Это же верные России люди.

— Так-то оно и так, — подтвердил Атаке. — Но держатся они во многом за счет русских штыков. В Средней орде есть султан Ералы, он хочет сам стать ханом. Во Младшей орде есть Абулгази хан, его поддерживает Хива. Эти ханы вместе с султанами обоих жузов собирают сейчас воинов, чтобы снова напасть на вас. Никто не хочет, чтобы у нас отобрали все земли.

— Сколько раз говорить, что мы сейчас только идем на юг и просим пропустить нас, — сказал адъютант полководца.

Бий недоверчиво усмехнулся и сказал:

— Кто идет с таким войском далеко на юг? Вы принимаете меня за дурака? Даже если это действительно так, зачем вам туда идти, минуя, наши степи? Как вы удержитесь там, не закрепившись здесь?

Суворов засмеялся и приобнял бия за плечи

— Молодец, Атаке, соображаешь. Мы расскажем тебе, зачем идем на юг. Садись, отведай пищи с нами и я расскажу тебе, в чем дело.

Правда, чтобы принять гостеприимное предложение военачальника, сесть пришлось в скрипящей крытой арбе с широким остовом, прикрывающим от беспощадных солнечных лучей. Я хотел улизнуть, но Суворов отпустил генералов и оставил с собой меня и адъютанта Сергея Кушникова. Ну, и переводчика-татарина, естественно. Кстати, к моему облегчению, это был вовсе не Рамиль.

Нелюбезный Прохор доставил к нашему транспортному средству холодный рисовый суп от повара. Мы сели у бортиков арбы, выпивая варево прямо из мисок, без ложек, потому что так было удобнее. Вдали я заметил огромное стадо сайгаков, беспечно глядящих на людей.

— Мы идем воевать Коканд и Хиву, — без обиняков сообщил Суворов бию. — Нашему царю поступили многочисленные жалобы от новых подданных, киргиз-кайсаков, о жестоких притеснениях со стороны Коканда и Хивы. Мы обязаны защитить вас, потому что обещали сделать это по союзническому договору. И я не буду темнить перед тобой, Атаке, конечно же, при этом мы хотим покорить эти страны.

Тот как раз допил суп, вытер бороду и удивленно выпучил глаза.

— Как же вы хотите их побить, если так далеко от крепостей остались? — спросил Атаке. — Как будете снабжать войско?

— А вот это уже от вас зависит, мой любезный друг, — ответил Суворов, отпил суп и поморщился. — Вот ведь шельма наш повар, чего столько травы в суп пихать, мы что, коровы, что ли? Так вот, уважаемый бий, вам решать, на чьей вы стороне. Езжайте сейчас к Уали хану и доложите ему так.

Он помолчал минуту, дождавшись, пока переводчик переведет его слова и продолжил громко и четко, впечатывая каждое слово в сознание собеседника:

— Я, Суворов, в степь пришел. Больше шалостей не потерплю. Два пути даю. Или со мной или против меня. Срок — два дня.

Он снова замолчал, глядя на Атаке бия и слушая переводчика, а потом заметил:

— Ваш язык на турецкий похож, я многие слова понимаю.

— Откуда знаешь? — удивились и бий, и переводчик.

Александр Васильевич ответил по-арабски длинной цитатой из Корана. Кушников заулыбался, а татарин и казах онемели от неожиданности. Даже я изумился, совсем забыл, что Суворов, ко всему прочему, был еще и полиглот.

— Ты, главное, скажи хану, что мы возвратим Средней и Большой орде земли, захваченные Кокандом и Хивой, — добавил полководец. — В его выгоде с нами дружить, а не враждовать.

Атаке кивнул. Глаза у него оказались длинные и большие, как у индоевропейца, вот только кожа черная, сожженная на степном солнце.

— А теперь езжайте, — распорядился Суворов. — Всех пленных отпускаю, нам лишние рты ни к чему. Но помни, что я сказал, впредь пленных брать не буду. Шутки в сторону.

Снова не веря ушам, бий поднялся и спрыгнул с арбы.

— Помоги ему, Сережа, — сказал генералиссимус. — Выдайте коней и пусть едут, куда хотят.

Адъютант с переводчиком тоже слезли с повозки и пошли вместе с бывшим пленником, выпустить его из неволи.

Армия тем временем продолжала переход. Суворов зевнул, он не спал уже полтора суток, почти с самого начала выезда из Орска. Он пробормотал: «Витенька, я подремлю чуток» и улегся на дне арбы. Я не стал мешать и тихонько спрыгнул с подводы. Изнутри немедленно послышался храп нашего военачальника.

Солнце стояло высоко, припекало, как на курорте. Я никогда не думал, что в степи может быть так жарко. Почему бы и нет, в конце концов, если здесь почти негде укрыться от зноя.

Когда я нашел Смирного и взобрался в седло, в очередной раз проклиная саднящие мозоли, ко мне подъехал Яков Германов, ученнейший человек, изрядный математик и последователь Ньютона. Как и полагается башковитому члену Петербургской Академии наук, он обладал высоким широким лбом, тонким носом и отточенным голосовым инструментом, натренированным в многочисленных научных спорах. Исполняя постановления Павла, сей фанатик науки даже здесь, в степи, в тысячах километрах от столицы, напялил на себя парик, усердно напудрился и нарядился в неудобный сюртук. Он был в составе группы ученых, которых за неведомые прегрешения насильно погнали в эту ужаснейшую поездку.

— Вы, говорят, по лекарской части да еще, вдобавок, и писарь у командующего? — спросил он, картавя согласные с легким немецким акцентом.

Я выжидательно согласился. Неужели моя слава выдающегося ученика Авиценны прокатилась по всей армии и теперь я отниму кусок хлеба у армейских хирургов?

— Стало быть, вы человек с научным складом ума, а значит, как раз такой и пригодится для решения нашего спора, — сказал Германов. — Не будет ли вам угодно проехаться с нами для решения маленькой научной проблемы?

Вообще-то я намеревался проехаться к ближайшей повозке и по примеру Суворова хорошенько выспаться, но мой научный коллега так умоляюще смотрел на меня, что отказать ему не было никакой возможности. Я вздохнул и согласился.

Ехать пришлось в самый конец корпуса. Солдаты на подводах с любопытством глядели на нас, «яйцеголовых» людей, будто бы только что спустившихся с другой планеты.

По дороге Германов объяснил мне суть ожесточенного спора, из-за которого интеллигентнейшие люди эпохи чуть не разорвали друг другу глотки. Оказывается, они поспорили с ботаником и биологом Иваном Буксгаувым о том, впадает ли река Аракс в Хвалынское, иначе говоря, Гирканское море. На основании математических вычислений и наблюдений за положениями звезд, сам Германов сделал бесспорный вывод о том, что Аракс никак не может доходить до моря и является одним из притоков реки Яксарт. Правда, притоком весьма обширным и глубоким и вследствии этого имеющим полное право именоваться полноценной рекой.

— Вы представляете, а этот осел Буксгаув осмеливается утверждать, что Аракс впадает в Хвалынь и при этом имеет наглость ссылаться на Геродота, Страбона и Птоломея! Может, он еще и Библию возьмет в качестве научного доказательства? — возмущенно восклицал ученый и солдаты с улыбкой разглядывали разбушевавшегося математика.

Вскоре мы подъехали к повозкам научных сотрудников нашей экспедиции. Я еще не имел чести побывать здесь и с интересом заглянул внутрь, узнать, как они обустроились. Что же, надо признать, что на науку царское правительство не пожалело средств и ученые расположились в кочующей армии с максимальным комфортом.

Повозки были крытыми и хорошо продувались прохладным ветерком. В них было удобно лежать на многочисленных покрывалах и вести бесконечные научные дискуссии. В повозках даже имелись переносные печки, редкое по тем временам новшество.

Германов пригласил меня в одну из повозок, из которых доносились крики и ругань. Впрочем, прислушавшись, я услышал, что ругань была особенной, не похожей на низкопробную брань где-то в харчевне рядом с рынком или в порту, среди грузчиков.

— Если бы я не имел чести участвовать в вашем эксперименте по препарированию задней части краснопузой жабы и исследовании ее анальных полостей, Буксгаув, я бы посчитал вас самым, что ни на есть выдающимся кретиникусом, так называемым moron, stultus et insanus! — кричал кто-то в повозке.

— Ах вот как вы заговорили, любезнейший! — громогласно отвечал кто-то другой, очевидно, Ивашка Буксгаув, тот самый сеятель раздоров и ликвидатор гармонии. — А вы забыли сами, как присваивая название новому виду минерала «рудный цветок», вы всего-навсего перепутали флюоритовый камень с изумрудом? Вы еще хотели подвергнуть его процессу кипячения и горения, совершенно забыв о том, что этот процесс сопряжен со страшными опасностями и опасен для экспериментатора? Ладно, ваша смерть так и осталась бы незамеченной, невелика потеря, но вы подвергали опасности студентов университета, олух вы эдакий и «charlatan et escroc de la science»!

Мобилизовав все свои скудные познания в латыни, я пораскинул мозгами и пришел к очевиднейшему умозаключению, что один из ученых назвал Буксгаува «идиотом, дураком и сумасшедшим», а Ивашка не остался в долгу и наименовал своего оппонента «шарлатаном и мошенником от науки» . Да, баталия развернулась нешуточная, куда там суворовским драчкам до этих эпических сражений!

Когда мы заглянули в повозку, дискуссия находилась в самом разгаре. Вопли ученых разносились далеко вокруг. В транспортном средстве их собралось человек пять. Буксгаув, грузный краснощекий мужчина, неистово потрясающий кулаками перед лицом своего противника, заметил своего главного врага и закричал:

— Ага, вот он, явился не запылился! Куда это вы запропастились, мой любезнейший профессор? Побежали плакаться к ректору, чтобы он вытер ваши слезки?

— Уважаемый академик, я привел того, кто может разрешить наш спор, — с ледяным спокойствием ответил Германов. — Господа, позвольте представить вам Виктора Стоикова, личного помощника Суворова, гениального медика, путешественника и естествоиспытателя.

Мы продолжали медленным шагом ехать на конях за повозкой и я поежился, желая провалиться сквозь землю и ожидая, что сейчас меня поднимут на смех, как настоящего шарлатана от науки. Но нет, выдающиеся ученые начала 19 века смотрели на меня, как на атланта, сошедшего на землю и собирающегося подарить простым смертным огонь истинного знания.

— Весьма и весьма польщен, — пробормотал Буксгаув и отодвинулся вглубь повозки. — Давно ожидал чести быть представленным вам. Что же вы там едете, заходите к нам.

— Да, да, заходите, уважаемый коллега! — зашумели другие ученые и мне ничего не оставалось делать, как спешиться, привязать Смирного к повозке и забраться в повозку с самыми умными людьми того времени. Германов не замедлил залезть вслед за мной.

В повозке меня усадили в самую середину и наперебой предложили отведать фруктов, конфет и вина. Отведав угощений и похвалив их за гостеприимство, я сказал:

— Господа, мне очень радостно, что вы оказали мне столь высокую честь и пригласили за ваш стол. Я сижу, без преувеличения, с самыми мудрейшими и светлоголовыми людьми в нашей стране, а то и во всем цивилизованном мире. И по этой причине, вы уж меня поймите и не осуждайте, я покорнейше прошу освободить меня от обязанности быть арбитром в вашем неразрешенном споре.

Тут все эти академики и ученые мужи, азартно тряся париками и крича до хрипоты, принялись меня убеждать, что они видят во мне равноценного коллегу мудрейшего человека, равного которому не рождалось на земле со времен Соломона. Значит, лучшего судью им для этого спора вовек не отыскать.

— Поймите меня, господа, — провозгласил я, отчаянно прижимая руки к груди и жалея, что попался на удочку и позволил заманить себя в это логово противоречий. — Я не могу соперничать с вами в ученых степенях, званиях и регалиях. Я простой путешественник родом из Нового Света и вообще не разбираюсь в науке. Кроме того, я совершенно уверен, что мое решение не понравится обеим сторонам, а значит, нет никакого смысла его оглашать!

Услышав это и поняв, что я уже составил определенное мнение по их вопросу, ученые пришли в неистовство и с пеной у рта требовали огласить мой суровый приговор.

— Если вы примите сторону моего проклятого соперника и признаете, что коварный Аракс все-таки впадает в Хвалынское море, я с несказанной радостью приму ваше решение! — кричал Германов. — Вам совершенно нечего опасаться, просто скажите ваше мнение!

— А я, в свою очередь, публично подтверждаю, что заранее соглашаюсь с любым вашим словом и послушно признаю ваше решение относительно того, что Аракс — это всего-навсего приток Яксарта! — провозгласил Буксгаув. — В сем клянусь и на оном буду стоять, никак иначе!

Я оглядел собравшихся, понял, что они ни за что не отстанут от меня и не выпустят отсюда живым и со вздохом еретика, взбирающегося на костер, произнес кощунственные слова:

— Господа, в таком случае я полагаюсь на ваши обещания и скажу свое решение.

Ученые затаили дыхание и слушали меня, как последователи пророка. Где-то далеко в обозах закричал ишак. Скрипели повозки и ржали кони. Я продолжил:

— Господа, Аракс не впадает в Хвалынское море и не является притоком Яксарта. Обе эти реки впадают в Синее, то бишь Аральское море! То есть, ваш спор совершенно ни о чем и я обе ваши стороны неправы.

Несколько секунд ответом мне служили только истеричные крики ишака. Профессора изумленно молчали. А затем они пришли в себя и поднялась такая истошная словесная буря, что я чуть не оглох от криков и чуть не упал в обморок от проклятий. Ученые с обеих сторон ругали и поносили меня на чем стоит свет, жалели, что вообще позвали меня в повозку и требовали оплатить все съеденные мною припас в десятикратном размере.

— Это же надо додуматься, спороть такую дичайшую чушь! — предательски кричал Германов. — Да в своем ли вы уме, сударь? Как с таким маленьким мозгом вы вообще посмели приблизиться к нашему военачальнику? Вы же можете перепутать названия лекарств и вместо снадобья подсунуть нашему драгоценному Суворову отраву! Умеете ли вы читать вообще?

— Слушайте, уважаемый коллега, кого вы привели в наш уютный храм науки? — надрывался его оппонент Буксгаув, объединившийся со своим недавним противником. — Как ваши уста вообще посмели исторгнуть такие сумасбродные и несуразные предположения? Вы вообще понимаете, что вы только что сказали? Десятки, сотни, тысячи экспедиций и путешественников проходили в местах, где плывут Аракс и Яксарт, там тянулся Великий Шелковый путь! Разве хоть один из них упомянул про Синее море? Это каким же надо быть невеждой, чтобы заявлять такую нелепейшую сказку?

В общем, я вынужден был с позором ретироваться из столь гостеприимной поначалу повозки и вслед мне с проклятиями полетели остатки пищи, в том числе тухлые яйца и гнилые помидоры. Что же, усаживаясь в злорадно усмехающегося Смирного, я утешался только мыслью, что не я первый пострадал за свои убеждения и правду и оказался в одном ряду с таким прославленными личностями, как Джордано Бруно и Галилео Галилей.

А затем, пришпорив Смирного, я помчался к своему товарищу Васе, чтобы обрести наконец покой в объятиях сна.

Глава 16. Как заселялась степь

Справедливости ради надобно заметить, что есть у степи своя, особенная стать, заметная только наблюдательному путешественнику. Я пришел к этой нехитрой мысли на следующий день нашего похода.

Зеленые волны травы сменились блестящими на солнце речками, камышами и прудами. Армия сделала привал и пополнила питьевые запасы. В кустах на бережку егери застрелили джейранов, потом на них напал туранский тигр, вымерший, к сожалению, еще в двадцатом веке. Сие обстоятельство не помешало хищнику ранить одного солдата, пока другие кололи его штыками.

Дальше эти благодатные места закончились, трава измельчала и пожелтела. Всю равнину до горизонта усеяли белые и желтые цветочки, местами попадались скопления красных и синих. Названия сих полевых украшений мне были неведомы, а спросить у ботаника я стеснялся из-за вчерашнего географического инцидента. Узоры на степном ковре, тем не менее, получились изумительной красоты. Будь я художником, непременно сел бы с холстом и написал бы картину.

Погода стояла все такая же солнечная и солдаты изнывали от жары. У телег постоянно отваливались колеса и армейские кузнецы не сидели сложа руки.

Так поход продолжался весь день и к вечеру мы остановились на берегу полноводной реки, поменьше Волги и Дона, но тоже широкой и величавой. До Иртыша добраться мы не могли, значит, это был его младший брат, Иргиз.

Едва солдаты успели поужинать и отдохнуть полчасика, как неугомонный наш предводитель приказал приступить к строительным работам.

Я оглядел место стоянки внимательнее. Холмистый берег, почва твердая, не глина, кое-где торчат скалы. Суворов задумал поставить поселение у реки и доставлять сюда припасы водным путем. Если укрепить на совесть и набрать припасов, можно долго выдерживать осаду кочевых племен и лузгать семечки, глядя, как они пытаются проломить высокие стены.

План строительства быстро накидал подполковник с военно-инженерным опытом. Суворов и сам был далеко не профан в этом деле, даром, что ли, еще в екатерининские времена поднимал укрепления на Кубани и усиливал крепости в Финляндии? Он просмотрел план, сделал в нем кое-какие правки и приказал начать стройку.

Дерева вокруг, конечно же, не было, пришлось использовать запасы, взятые в Орске. Суворов планировал пока поставить здесь нечто вроде римского военного лагеря с возможностью швартовать речные суда. Пока что это был своего рода перевалочный пункт, база снабжения Южной армии, в будущем способный перерасти в полноценный городок. Его должны были охранять полтораста человек. До зимы они должны были жить в землянках и палатках. До наступления холодов, когда по реке доставят лес, можно было построить дома и церковь.

Усталые солдаты ворчали, что из них сделали плотников. Тогда Суворов, а за ним и остальные генералы сами схватили пилы и топоры и приступили к работе. Увидев это, солдаты наперегонки бросились укрепление.

Работали всю ночь, при свете огромных костров, пылающих на берегу. Я тоже трудился вместе с другими.

Поначалу мне в голову пришла светлая мысль, что с моими фундаментальными знаниями в области строительства, можно сильно усовершенствовать процесс строительства. Я ведь, каюсь, отгрохал сестре Иришы дачу в пригороде из подручных материалов.

Хотя строение получилось хлипким и скособоченным, я гордился, что возвел его собственными руками, пока Иришина сестра не пожаловалась, что крыша сильно протекает, а северная стена грозит рухнуть. Тогда моя девушка прозвала меня «рукожопом» и запретила когда-либо прикасаться к инструментам в ее доме.

В общем, я пошел к одному из унтер-офицеров и предложил построить землеройное устройство на берегу реки, наподобие водяной мельницы. Унтер таращил на меня глаза и ничего не понимал. Вздохнув и осознавая, что мои идеи еще долго останутся нереализованными, я взялся за топор и взялся заколачивать гвозди.

Вскоре я попал себе по пальцу и остался временно нетрудоспособным. Унтер-офицер отвел меня в повозку к другим раненым и хворым и слезно попросил впредь не путаться под ногами. Я дал покорное согласие и лег спать. Топоры стучали всю ночь.

Утром, когда я проснулся, погода начала портиться. Небо закрыли тучи и задул холодный ветер, хмуро гоняя волны по реке.

Вылезя из повозки, я увидел между холмов высокий деревянный частокол, сторожевые вышки и массивные ворота. Вокруг укрепление окружали ров и баррикады. С запада сооружение вплотную подступали к воде и на берегу уже успели расчистить место для причала.

— Красиво получилось и крепко, — заметил мой знакомец Василий Бурный. — Быть сему поселению нашим новым оплотом на юге.

Армия собиралась в дальнейшее путешествие. Я порадовался, что сегодня мы пойдем не по жаре, а по холодочку. Вернее, не пойдем, а поедем.

Смирный, за которым присматривали вместе с другими конями, недовольно покосился на меня и взбрыкнул, когда я оседлал его.

— Успокойся уже, мерзкое животное, — сказал я. — Если ты еще раз попробуешь меня выкинуть, как вчера, я заколю тебя и отдам казахам, чтобы приготовили конскую колбасу.

Смирному очень не понравилась моя угроза, он захрапел и потряс головой.

Вскоре мы выехали дальше в степь, оставив позади свежепостроенное поселение. В нем остались две роты. Солдаты немедленно приступили к возведению домов для проживания внутри лагеря и укреплению стен камнями. Им предстояло еще много работы в ближайшие дни.

От адъютанта я узнал, что Суворов долго думал, как назвать поселение и в конце концов назвал его просто Орду-базар.

— У занудливых голов там, в столице, много времени, — сказал он. — Пусть сами подыщут название и сообщат нам, а заодно пусть пришлют резервы и припасы.

С новостью об основании новой точки на карте и просьбой о снабжении он отправил в Санкт-Петербург очередного гонца. Мы продолжали поход, но уже гораздо медленнее. Лошади здорово устали за эти дни и теперь выбивались из сил.

Армия ехала на подводах до обеденного привала. Как и всегда делал Суворов, он отправил вперед поваров, чтобы к моменту прибытия к месту отдыха обед был готов и солдаты, не теряя времени на ожидание, могли сразу отведать горячей пищи.

После отдыха прозвучала команда дальше идти пешком, чтобы дать отдохнуть ездовым животным.

— Батюшка наш Александр Васильевич желает, чтобы мы совсем не разжирели, лежа на повозках пузом вверх, — говорили солдаты.

Видимо, Суворов и в самом деле считал, что на подводах армия чересчур расслабится и ослабнет. Он приказал войскам идти до вечера ускоренным маршем. Днем прошел дождь и ноги солдат намокли. Жара сменилась осенней стужей, хотя в степи стоял самый настоящий летний месяц. Я никогда бы не подумал, что на юге может быть так холодно. Но солдаты не роптали, а бодро шли в полном снаряжении, да еще и пели весь день самые разные песни.

Ближе к вечеру началось самое интересное. На горизонте снова показалась темная полоса. Прискакали казачьи разведчики и сообщили, что с юга снова едут казахи. На случай возможного столкновения я решил вероломно покинуть мушкетеров и перебраться поближе к полководцу, чтобы посмотреть, как он управляет войсками. Приехав к командующему, я обнаружил его в открытой повозке и изучающим казахский язык в компании с татарским переводчиком. Рядом ехали на конях генералы и командующие.

— Это мой посланник расстарался, — сказал Суворов, когда узнал о приближении кочевников и имея в виду Атаке бия. — Вон как быстро примчались. Ну что же, посмотрим, какой ответ он принес. Очень надеюсь, что разумный.

Я тоже надеялся на это, потому что, как бы не храбрился Суворов, ему нужно было по возможности сохранить целой и невредимой свою чрезвычайно растянутую линию снабжения. Конечно же, ему вряд ли удалось бы сделать это до самых границ Индии, но категорически желательно было протянуть каналы снабжения через всю безлюдную степь, хотя бы до густонаселенных городов Средней Азии.

— Я заглянул в глаза этим дикарям, — заявил один из полковников, по фамилии Штейнвер, заведовавший полком пехоты. — И скажу вам со всей определенностью, они понимают только самое жестокое обхождение. Их надлежит победить, пленить и разделить на три части, одну тут же уничтожить на глазах других, вторую послать на каторгу, а третью оставить здесь, в совершеннейшей покорности.

Суворов, не любивший ненужной жестокости, поморщился.

— Подобная лютость приведет сей край в полное волнение и навсегда оттолкнет киргиз-кайсаков от нас, — ответил он, отвергая вредный совет. — Более того, это поставит под угрозу весь наш поход, поскольку мятежники с легкостью перережут нашу линию снабжения. Вы хотите сгинуть в бухарских песках или замерзнуть в памирских снегах? У кого есть другие предложения?

— Отпустить плэнных, пусть идут с Богом, — беззаботно сказал Багратион.

Суворов улыбнулся.

— Князь Петр, пленных сначала захватить надо, а где нам взять столько коней? Киргиз-кайсаки известны чингизидовой тактикой, столь ужасной, сколь и разумной. Сначала они нападают, осыпают стрелами, а при малейшей опасности уходят назад и растворяются в степи. Это тоже самое, что гоняться за мухами или комарами, сам устанешь, а никого не поймаешь.

К повозке начальника потихоньку подъехали другие офицеры и услышали слова Суворова.

— Пушки догонят любого коня, ваше сиятельство, — заметил Барклай де Толли и Александр Васильевич быстро глянул на императорского посланника.

— Это само собой, но разве ж киргиз-кайсаки теперь подойдут на пушечный выстрел? — спросил он. — Они будут всячески уклоняться от сражения и тревожить нас назойливыми и едкими укусами. Пока мы сильны, это не страшно, но стоит ослабнуть, как они тут же воспользуются нашим положением.

— Можно устроить полевой лагерь и заманить туда сих необразованных в военном искусстве варваров, — продолжал Барклай де Толли.

Суворов снова поморщился.

— Можно, но это ж сколько времени утечет, прежде чем они отважатся к нам заглянуть? К тому же не так и глупы эти варвары, как вы их кличите, генерал. Нет, за кого вы принимаете меня? За мокрую курицу, способную лишь спрятаться в курятнике и выставить задницу наружу?

— Их надобно атаковать силами легкой конницы, — сказал Милорадович. — И всего делов. Действовать белым оружием и развеять, как дым.

Александр Васильевич прикрыл глаза и раскачивался в такт хода повозки, похожий на молящегося священнослужителя. Казалось, он прислушивался в какому-то тайному внутреннему голосу, советующему, как поступить дальше. Затем он открыл глаза и приказал:

— Готовьте артиллерию к бою. Казакам и драгунам атаковать врага навстречу славным галопом. Рубка, гонка, шпоры, храбрость и дерзость! Миша, голубчик, яви пример доблести!

Милорадович радостно отсалютовал и ускакал к конным войскам. Другие командиры тоже потянулись к полкам, готовясь к схватке. Темная линия на горизонте стремительно превращалась в плотную массу, состоящую из всадников. Южная армия замедлила ход, словно борец, который засучивает рукава и разминается перед боем.

— Странно, в этот раз их гораздо меньше, ваше сиятельство, — заметил Кушников, вглядываясь в надвигающегося противника. — Если они снова атакуют артиллерию, надо признать, что это отчаянные храбрецы.

— Или безнадежные глупцы, — ответил Штейнвер, держа у глаз подзорную трубу. — Только дурак дважды падает в одну и ту же яму.

Казахов теперь и в самом деле оказалось меньше, чем в первый раз, минимум вдвое. Они и теперь действовали точно также, как и день назад, стремительно наступая конной лавой на армию. Неужели они ничему не научились в прошлый раз? Скорее всего, это другой отряд, еще не участвовавший в стычке и оттого совершенно непуганый. От грохота копыт еле заметно дрожала земля.

Я с сожалением смотрел на подкативших к колоннам кочевников, ожидая, когда заговорят пушки и погибнут люди. Но затем Кушников удивленно заметил:

— Ваше сиятельство, что это такое происходит?

Не пересекая линии, за которой их могла бы достать картечь, степняки отхлынули назад, словно бурные волны от скалистого берега. Затем разделились на две части и быстро выстроились двумя длинными линиями вдоль нашего фронта. Кто бы что не говорил об их воинском мастерстве, но конями они управляли изумительно и действовали чрезвычайно слаженно.

— Красиво работают, прям как на маневрах, — тоже отметил Суворов и даже Штейнвер проворчал что-то одобрительное.

А затем в образовавшийся проход между двух отрядов въехала маленькая группка всадников. Ну как сказать, маленькая, с полсотни точно наберется. Большая часть из них ехала на конях светлых мастей. Двигались они неторопливо и держа сабли в ножнах. Вся эта процессия бесстрашно направилась к нашим войскам.

— Это что же, парламентеры? — спросил Суворов. — Сережа, пусть наши пока их не трогают.

Кушников поскакал было к пушкарям, но артиллеристы и сами уже поняли, что это не враги и не стали стрелять, держа, впрочем, орудия наготове. Полк казаков тронулся с флангов и поскакал по мокрой траве навстречу маленькому отряду кочевников. Затем вперед выдвинулись есаулы и старшины, обменялись с отрядом казахов несколькими фразами и выстроившись рядом, поехали вместе с ними обратно к нашему войску.

— Ваша правда, Александр Васильевич, — сказал я. — Они идут договариваться.

Рядом пошевелился Прохор с неизменным котелком горохового супа в руке.

— Трапезничать не угодно ли, ваш сиятельство, — пробасил он, протягивая кушанье чуть вперед. — Я уж третий раз грею.

— Отстань, Прошка, — сказал Суворов, вглядываясь в делегацию кочевников. — Не видишь что ли, не до тебя сейчас?

— А что дохтуры говорили? — въедливо спросил Прохор, решив прибегнуть к веским доводам. — Питаться благоразумно и согласно распорядку. Здоровье потеряете, кто войском управлять будет? Сгинет армия на чужбине, а все из-за вашего ослиного упрямства.

— Замолчи, окаянный! — рассердился полководец, но затем оглянулся и взял котелок, видимо, не хотел оставлять армию без своего руководства. — Ладно, давай, что там у тебя? Опять горох, сколько можно?

Группа казахов уже беспрепятственно добралась до линии наших войск, проехала через колонну и направилась прямо к повозке главнокомандующего. Их сопровождали казаки, а затем полк драгунов. Вокруг Суворова, поспешно опустошающего котелок, выстроились егеря.

Когда казахи приехали, наконец, к командующему, он успел доесть суп, бросил котелок Прошке и сунул ложку в нагрудной карман. Затем поднялся и сел на бортик повозки, свесив ноги, одну в сапоге, другую в туфле. Одет Суворов был в одну рубаху на голое тело. Ветер трепал его седые волосы.

Я тем временем наблюдал за подъезжающими номадами. Как я и говорил, большая часть из них сидела на белых конях и только сейчас я заметил, что это благороднейшие животные знаменитой ахалтекинской породы. В те времена приехать куда-либо на таком коне по своему статусу означало примерно то же самое, что в наши дни явиться на встречу на «Майбахе» или «Роллс-ройсе фантом». Багратион, гарцевавший на своем скакуне неподалеку, тоже отметил это и восхищенно воскликнул:

— Вай, смотри, какой кони!

Но долго разглядывать коней мне не удалось. Люди привлекли еще большее внимание. Из-за скученности полков делегации кочевников пришлось вытянуться в цепочку, чтобы проехать к командующему. Впереди ехали здоровенные детины на обычных конях, с огромными палицами на поясе, надо полагать, нечто вроде телохранителей. Следом за ними на тех самых ахалтекинских аргамаках ехали пожилые казахи с каменными лицами. Их атласные халаты были отторочены мехами соболей и горностая, словно пышные одеяния наших старорусских бояр. Высокие шапки на головах усыпаны позолотой и драгоценными камнями. Один из сих седых старцев подъехал к Суворову, поклонился и сказал через переводчика:

— Хан Средней орды Уали, сын Абылай хана, приветствует тебя, Топал-паша и приглашает к своему столу, разделить с ним трапезу и отведать его яств.

Затем степенный муж заметил ложку в кармане Суворова и от удивления растерял важность и заморгал.

— Это, конечно, хорошо, — ответил Суворов. — Только недосуг мне лясы точить и пиры закатывать. Где ваш хан?

— Он находится при своей гвардии, — старец указал на конников, так и стоявших двумя группами перед нашим войском.

— Тогда пусть идет вперед и подходит к моим войскам, — ответил Суворов. — Я тоже подъеду туда.

— Это все? — спросил чуть сбитый с панталыку глава делегации.

— А чего же еще? — удивился Суворов.

Старец поклонился:

— Я передам ваше приглашение хану Уали, — развернул коня и поехал обратно.

Глава 17. Хан Средней орды

Сборы на встречу с высокопоставленным степным оппонентом заняли у Суворова совсем мало времени. Он опоясался веревкой, надел белые просторные штаны и нацепил на рубаху орден Андрея Первозванного. Ложку отдал Прохору.

Взял парик, оглядел со всех сторон, как обезьяна осматривает пистолет, и даже понюхал. Затем отбросил в сторону со словами: «Мода потребна в Петербурге» и вылез из повозки.

— Дык-ж там же хан, — попробовал вразумить его Прохор, протягивая барину парадный мундир. Камердинер извлек одеяние из сундука по случаю торжественной встречи.

— Отстань, Прошка, — капризно ответил полководец. — Не видишь, что ли, я орден надел, этого достаточно.

Он вытянул шею вверх, посмотрел вперед.

— Ну, где он?

Делегация кочевников к тому времени уже уехала обратно в расположение своих войск. На степь опускался вечер и быстро темнело. Суворов подождал чуток, нетерпеливо шагая из стороны в сторону, затем сердито пробормотал: «Время не ждет» и запрыгнул на коня. Ударил пятками и поскакал вперед через расположение войск.

Армия тем временем отгородилась от кочевников подводами, соорудив из них нечто вроде баррикад и принялась обустраиваться на ночлег. Несколько полков мушкетеров и гренадеров стояли на боевом дежурстве. За Суворовым потянулись генералы, адъютанты и полк донских казаков.

Я тоже увязался за полководцем, понукая Смирного лавировать между расположения частей. По дороге я чуял запах каш и похлебок, булькающих в походных котелках.

Вскоре наша кавалькада, обогнув сваленные друг на друга обозы, выехала на чисто поле и мерно поскакала к кочевникам. Те тоже уже приготовились ночевать и беспечно раскинули в степи легкие походные юрты, в большинстве своем из черной кошмы. Далеко впереди виднелась большая белая юрта, выделявшаяся среди остальных размерами и цветом, как яркий селезень промеж невзрачных галок.

Суворов ехал впереди и кочевники заметили его в самый последний момент, когда уже было поздно. Если бы это был не визит военачальника, а внезапное нападение вражьей конницы, степнякам пришлось бы туго, слишком уж они понадеялись на перемирие и расслабились. Сейчас же, распознав почти в центре своего стана движение незнакомых войск, они заволновались, повскакивали с земли, на которой лежали на покрывалах, схватились за оружие и предупреждали друг друга гортанными криками.

Полководец тем временем уже добрался через весь чужой лагерь до большой ханской юрты. Я очутился в конце нашей колонны и видел, что теперь наша делегация вытянулась темной линией через весь боевой лагерь казахов. Суворов соскочил с коня у юрты хана и стремительно вошел внутрь. Адъютанты и челядь монарха забежали следом, путаясь в складках халатов.

Казаки, готовые к любому повороту событий, остановились, не доезжая до ханской резиденции. Я проехал сквозь них, причем Смирный злобно ругался с чужими конями и норовил укусить разных всадников. Очутившись у юрты, я тоже слез с коня, привязал к его к другому животному, кажется, собственности Багратиона и тоже вознамерился войти следом за Суворовым.

Возле юрты в железных чанах горели огни и стояли два воина, надо полагать, из ханской гвардии. Они пристально поглядели на меня, но пропустили, не сказав ни слова. Сегодня у любезного хана был вечер приемов.

В юрте тоже горели светильники, а еще пылал огонь в центре, в глубине очага. Еще дальше стоял золотой трон, а перед ним хан с улыбкой пожимал руки Суворову. Видимо, он встал с трона, чтобы приветствовать гостя. Присмотревшись, я понял что с Суворовым вошли только Багратион, Милорадович, Денисов и Барклай де Толли, да еще пара адъютантов. Они столпились у очага и глядели на хана.

Степной владыка по случаю встречи с представителями северной державы надел военный мундир, на поясе у него болталась сабля в золоченых ножнах и рукоятью, инкрустированной рубинами и изумрудами. Полное лицо его показалось мне спокойным и благожелательным, узкие умные глаза смотрели проницательно. Несмотря на то, что это был человек в пожилом возрасте, стоял он прямо и горделиво. Кроме него, в юрте толпились еще несколько сановников, среди них я узнал Атаке бия.

— Уговор был — линия фронта, но я желал увидеть лучезарный лик владыки как можно скорее, — сообщил Суворов.

— Стоило ли так себя утруждать? — спросил хан и показал на сундуки с откинутыми крышками неподалеку, заполненные свертками. — Мы задержались, не спорю, но только потому что готовили достойные подарки генералу могущественного северного царя.

Ну конечно, это же Восток, здесь все делается через подарки. Услышав об гостинцах, генералы радостно кивнули, а Суворов остался равнодушным. Высокие договаривающиеся стороны общались через все того же толмача-татарина и он передал слова генерала:

— Подарки это хорошо, но сначала поговорим о нас.

Тогда хан показал на стол в глубине шатра и переводчик передал его приглашение:

— Я готов, давайте тогда сядем за стол и отведаем чаю, чтобы промочить глотки.

Отведать чаю у казахов означало наесться до отвала. Когда мы уселись за длинный стол, слуги тут же принялись заносить подносы с закусками и сладостями. Чай разливала одна из жен хана, она же давала указания слугам тихим, но непререкаемым голосом. Кажется, теперь понятно, кто в доме хозяин.

Я не знаю, о чем думал Суворов, глядя на степного владыку, но явно что-то забавное, поскольку у него насмешливо блестели глаза. Впрочем, памятуя о том, как ревностно в южных краях относятся к правилам этикета и не желая ронять авторитет хана, полководец воздержался от чудачеств.

Когда мы отведали мясные нарезки и опустошили горы фруктов и овощей, хан спросил:

— Как здоровье его императорского величества?

Суворов понял, что если предоставить все обычному ходу вещей, то мы задержимся здесь, как минимум, на неделю. Хану не надо попасть в Индию до зимы, вот он никуда и не торопится.

— Император чувствует себя превосходно, — ответил он. — Я хотел бы знать, вы согласны на наши условия? Выбрали, с кем вам теперь по пути?

Если хан и опешил от такой напористости, то нисколько не показал этого. Помедлив самую малость, он улыбнулся.

— Когда такой вопрос задает знаменитый Топал-паша, на него, конечно же, следует ответить утвердительно. Вот только можно повторить, какие выгоды мы получим от союза с вами?

Он несколько исказил существующее положение вещей, о чем Суворов тут же напомнил:

— Разве около двадцать лет назад вы не были утверждены ханом Средней орды в крепости Святого Петра в присутствии генерал-губернатора Иркустского и Колывановского наместничеств Ивана Варфоломеевича Якоби? Разве вы не обязались с тех пор выполнять указания государя и служить ему верной опорой? Или что-то изменилось с тех пор?

Каюсь я, хоть и был историком, но запамятовал подобный факт. Хорошо, что Суворов запомнил это, еще в Оренбурге разузнав все от Куриса.

Уали хан склонил круглую голову.

— Действительно, я был утвержден именной царской грамотой, еще матерью нынешнего русского царя. Я не скрою и вам об этом известно, что точно такое же утверждение я получил от китайского императора. Недавно я даже просил его закрепить ханский трон за моим сыном Габбасом. Знаете, почему?

— Поведайте нам, пожалуйста, — попросил Суворов.

— Потому что ханом я сейчас являюсь только по названию, — голос правителя стал тоньше и жалостнее. — Да, меня утвердили и царская Россия, и цинский Китай. Но Петербург и Пекин далеко, а непокорные султаны и бии вот здесь, под боком. Они сеют смуту в народе и требуют, чтобы мы с оружием в руках сражались за свою независимость. Вы знаете, что они почти провозгласили своим ханом Ералы, сына Даира? За все это время ваше правительство в Оренбурге ни разу мне не помогло. Оно предпочитает смотреть сквозь пальцы на происходящее в степи. Несколько раз я просил о помощи, но губернатор не выслал войска. Поэтому я и спрашиваю, что я получу от нашего союза, кроме формального утверждения ханом?

— Тогда ваши чаяния сбылись, — сказал Суворов. — И вот мы здесь, войска империи. Кто ваши обидчики, кто сеет смуту и раздоры?

Уали хан ответил не сразу. Затем поднял пухлую руку, по очереди зажал толстые пальцы-сосиски.

— Самый главный смутьян — это вышеупомянутый Ералы, сын Даира. Он считает себя полноправным ханом Средней орды. Сей возмутитель благочестия в последнее время поддерживает тесные связи с разбойниками из Младшей орды.

В это мгновение Уали хан замолк и оглянулся на своих сподвижников, сидевших за столом. Я так понял, что не все в его окружении были согласны с такими резкими оценочными суждениями. Поглядев снова на Суворова, хан наверняка решил, что если понадобится, его спасут русские штыки и продолжил:

— В Младшем жузе сейчас правит Айшуак хан, он верный сторонник России. Но там есть и другие смутьяны, такие как Шолак, давний соратник Сырымки Датова, помните, который был заодно с Пугачевым? Так, вот, еще там есть некий султан Каратай, он давно мечтает скинуть Айшуака. А стоит за ними всеми Абулгази хан, он ставленник Хивы.

— Как это хан? — удивленно спросил Суворов. — Что же, еще один хан? В какой орде?

Уали хан усиленно закивал, тряся подбородком.

— В той же самой, в Младшей орде. Если на Среднюю претендуют Коканд и Бухара, то Младшей хочет управлять Хива. Правда, Абулгази когда-то провозгласили ханом Хивы, но держался он совсем недолго, всего полгода. Сейчас он хочет, используя хивинцев, сам управлять во всей степи.

— Хорошо, — сказал Суворов. — Где его ставка?

Уали хан пожал плечами.

— Это мне хорошо известно. Он опирается на роды шекты и алимулы, а сидит в Янгикенте.

Суворов посмотрел на Кушникова, а тот кивнул.

— Это небольшой город рядом с Хивинским царством, ваше сиятельство. Обозначен на картах.

— Отлично, — сказал Суворов. — Уважаемый Уали хан, нам нужно ехать дальше. Мы идем на Бухару и Коканд. Если вы отправите с нами войско, то сможете отбить города Туркестана, захваченные когда-то у вашего народа. Это поднимет ваш авторитет в степи и вдобавок мы теперь всегда сможем помочь вам в борьбе с нарушителями порядка.

Лицо хана посветлело, когда он услышал про насчет захвата поселений, но потом тут же нахмурилось.

— Мы бы хотели для начала вернуть обратно сам город Туркестан, — заявил он, а потом осторожно спросил: — А как вы хотите всегда нам теперь помогать? Что это значит?

— Это значит, что на севере мы заложили одно укрепление, а южнее поставим второе, — ответил Суворов. — Мы сами будем защищать их, вы просто сообщайте о крупных скоплениях злоумышленников и смутьянов, чтобы мы были готовы.

Лицо хана вытянулось, когда он услышал об укреплениях. Его советники встревоженно загудели.

— Вы получите туркестанские города, не забывайте об этом, — громко напомнил Александр Васильевич. — А укрепления в степи будут защищать ваши владения. Это непременное условие вашего сотрудничества с Россией.

Снаружи послышался шум: неистовые крики, топот копыт и звон сабель.

— Что такоэ? — грозно закричал Багратион. — Напасть задумалы?

Хан выглядел встревоженным не меньше нашего. Его сановники вскочили с мест и загалдели наперебой. Наши тоже вскочили и выхватили сабли. Суворов остался спокоен, только в глазах посверкивали веселые огоньки.

Вбежал ханский телохранитель, кажется, из тех, что сверлили меня взглядами на входе. Крикнул чего-то на казахском языке, но переводчику было недосуг переводить, да и так было ясно, что произошло нечто непредвиденное.

— Тревога, Александр Васильевич! — закричал кто-то из казаков снаружи. — Враг напал!

— Кто это такой умный оказался, ночью внезапно напал? — удивился Суворов. — Табакерку подарю храбрецу!

Хан отчаянно затряс головой и замахал руками и тоже закричал чего-то на своем языке, но и так было понятно, что он отрицает свое участие во внезапной атаке. Ладно, сейчас не до него, потом разберемся.

Мы выбежали из шатра. В лагере кочевников царил беспорядок. Кричащие люди бегали в темноте с факелами, ржали кони и где-то со стороны степи звенели сабли.

— Уходим в наш лагерь! — закричал Денисов. — Прикройте Александра Васильевича!

— Нет! — закричал Суворов. — Я хочу знать, что происходит!

Откуда-то из темноты прилетели стрелы и вонзились в небольшие походные юрты кочевников. Одна стрела ранила коня в грудь и животное с жалобным ржанием взвилось на дыбы.

— Здэсь опасно, вашэ сиятэлство, — сказал Багратион хладнокровно, хотя одна стрела пролетела рядом с ним. — Уходитэ, мы разбэрэмся.

Милорадович вскочил на коня, достал из кобуры один пистолет, затем второй и крикнул:

— Солдаты! Казаки! Кто готов проложить дорогу для командующего, езжай за мной!

И поскакал через бурлящий лагерь кочевников вниз с холма к линии наших войск. Денисов и адъютанты усадили Суворова на коня и тоже потянулись следом за ним, нырнув в темноту. Я никак не мог найти своего Смирного и задержался.

— Эй, мэдик, нэ отставай! — крикнул Багратион, сидя на гарцующем жеребце. — Хочэш, садысь ко мнэ?

Я увидел своего коня вдали между палатками и крикнул в ответ:

— Нет, спасибо, вон мой конь.

Снова просвистели стрелы. Они летели откуда-то с противоположной стороны от нашего лагеря. Видимо, неизвестный враг напал со степи, тайно, под покровом ночи. Я надеялся, что Южная армия не подверглась коварной атаке, хотя бы потому, что не слышал выстрелов со стороны нашего лагеря.

Я подбежал к Смирному и обнаружил, что он привязан к арбе возле юрты и какой-то смуглый юнец уже старается отвязать коня в общей суматохе.

— Ты что делаешь? — возмутился я и схватил его за плечо.

К моему удивлению, воришка ничуть не испугался, а злобно оскалился и выставил перед собой длинный нож. Я остановился в смятении, поскольку верный штуцер оставил в лагере, а с собой не взял даже и зубочистки для самообороны. Юнец торжествующе осклабился, но Смирный, как обычно, взбрыкнул и ударил его в бок задними ногами. Удар получился отличный, воришка отлетел в сторону, покатился по земле и влетел в чью-то юрту, сломав хлипкую стенку.

— Молодец, Смирный! — похвалил я, осторожно подходя к своему злобному скакуну. — В кои-то веки твой вредный нрав пришелся кстати.

Взобравшись на коня, я обнаружил, что остался один в лагере казахов. Битва докатилась уже до ханского шатра и вокруг воцарился настоящий хаос.

Насколько я понял, на хана напали другие казахи, потому что я видел вокруг одних и тех же сражающихся людей. Видимо, это и есть те самые мятежники, о которых хан столько рассказывал.

Атакующие двигались плотной конной массой и рубили всех подряд. Они вылетали из темноты десятками человек, визжали непонятные боевые кличи и тут же нападали на ханских людей. Ханский шатер вскоре пал, а я все никак не мог пробиться сквозь толпу людей. Некоторые бежали прочь, а другие продолжали сражаться. На некоторое время я потерял направление и не мог понять, куда мне идти.

Внезапно, продолжая прорываться сквозь толпу в темноте, среди юрт и храпящих коней я наткнулся на троих конных людей в плащах и военных мундирах. Я подумал, что это тоже заплутавшие офицеры из нашего отряда и радостно вскрикнул. Они тоже заметили меня и один из них сказал:

— Эге, Ваныч, это же малахольный. Смотри, как далеко забрался!

Я тоже узнал в них моих противников из закоулка в Петербурге. Правда, тогда их лица прикрывали черные платки, а теперь я видел их без масок. Все это были молодые парни примерно моего возраста, только Ваныч казался самым старшим, возможно, из-за уродливого шрама, искривившего его верхнюю губу.

— Валите его! — приказал Ваныч и поднял пистолет.

Я ударил Смирного пятками, развернул и помчался между дерущихся всадников. Вслед мне зазвучали выстрелы и рядом пролетела пуля. Я рванулся в сторону и вскоре обнаружил, что очутился опять у рухнувшего ханского шатра. Здесь шла страшная сеча, казахи рубили друг друга саблями.

Я оглянулся и понял, что снова ускользнул от моих назойливых столичных преследователей. Смирный ударил грудью другого коня, перерезавшего мне путь. Его всадник дико кричал, зажав окровавленное лицо руками. Он совсем не видел дороги.

Факелы и огни вокруг почти погасли, вокруг стало темно, как в погребе. Я заметил сбоку смутный знакомый силуэт хана Уали, он стоял пеший на земле и отступал под натиском двух конников. Сбоку налетели его телохранители и отбили хана.

Я рванулся к степному повелителю, намереваясь увезти куда подальше, но кто-то толкнул меня в бок и чуть не уронил со Смирного. Отовсюду к смутно виднеющемуся хану подлетели все новые враги, один ударил меня самого саблей по плечу. Я почувствовал боль и еле увернулся. Вдобавок раскрылась моя старая недолеченная рана, полученная от пули Буринова.

Я уж подумал было грешным делом, что вскоре мне снесут тут голову, когда неподалеку ударил залп из ружей и послышалось громовое «Ура!». Никогда в жизни я не слышал звука сладостней для моих ушей. Слава богу, на выручку союзникам пришли суворовские чудо-богатыри.

Глава 18. Жаркая степь

Не оплошал-таки Александр Васильевич, помог союзнику. Как я уже говорил, крик «Ура» показался мне дивным райским пением, а потом я уже ничего не слышал, потому что получил удар саблей плашмя по голове. Перед глазами посыпались искры, я завалился в седле назад и чуть не потерял сознание. Это меня и спасло, поскольку тот, кто напал на меня спереди, теперь промахнулся и второй удар меня уже не достал.

Моего противника оттерли другие всадники, начавшие быстро отступать. Я к тому времени оказался вообще небоеспособен, но враги в темноте не обратили на меня внимания.

Вокруг среди сломанных, горящих юрт и перевернутых повозок лежали люди, некоторые громко стонали. Пахло гарью. Смирный сам понес меня через весь стан кочевников и вскоре я вышел к полку гренадеров. Они шли в темноте колонной, приготовив штыки.

— Кто идет? — спросил кто-то сбоку, невидимый в полумраке, наверное, офицер.

— Свои, — хрипло ответил я.

— Это лекарь Александра Васильевича, — сказал другой. — Отведите его в лагерь, вишь, шатается в седле.

Один из солдат взял моего коня под уздцы и повел вниз по еле заметному спуску с холма в лагерь Южной армии. По дороге я встретил другие полки с оружием наизготовку, шедшие навстречу.

Придя в лагерь, я обработал раны. Удар в плечо оказался несильным, простая царапина. Я страшно хотел пить и выпил кувшин воды, потом лег спать, не раздеваясь.

Утром мы свернули лагерь и снова выступили в поход. Суворов торопился, будто пятки жгли раскаленной кочергой.

Казахи остались зализывать раны в разгромленной стоянке. Впрочем, к обеду они успели похоронить павших, нагнали нас и поехали по степи неподалеку. Из полуторатысячного войска у хана осталось чуть больше тысячи. Раненых везли на повозках, из-под копыт малорослых коней стелилась пыль.

Как я узнал впоследствии, Уали хан и в самом деле был на волосок от смерти. Выяснилось, что на нас напал тот самый мятежный султан Ералы вкупе с бием Шолаком, сподвижником бунтовщика Сырыма Датова. Судя по их яростным попыткам достать хана, они намеревались его убить, чтобы трон Средней орды опустел и на него уселся другой кандидат.

Гренадеры подоспели вовремя, если бы не их помощь, хана зарубили бы на месте в капусту. А так он отделался ранами на голове и руках и сейчас передвигался на носилках. Я сочувствующе поглядывал на него, как на собрата по несчастью, поскольку и сам снова переселился в повозку для раненых.

Лошади к тому времени отдохнули порядочно и большая часть армии снова передвигалась на подводах. Несмотря на боль в голове, я заметил, что мы очутились теперь в более жаркой местности, чем раньше. Солнце палило здесь свирепей, чем на севере и трава вокруг пожелтела, хотя на дворе только настало лето. Пыли, само собой, тоже стало больше, потные лица солдат покрылись густым слоем грязи. Обедали мы снова на марше и на привал остановились только далеко к вечеру, когда злое красное солнце скрылось за низким горизонтом.

Мне стало лучше и я отправился к Суворову, чтобы поведать о неожиданной встрече с моими столичными недоброжелателями. Полководца я застал за ужином в походном стиле, у салфетки, расстеленной на траве и поедающим обжигающе горячую пищу деревянной ложкой прямо из горячего котелка. Рядом сидели два адъютанта, один, подполковник Стрельцов, разбитной краснощекий малый, тоже уплетал похлебку из миски. Кушников сидел чуть поодаль со страдальческим выражением лица.

— Ага, Витенька, наконец-то ты явился на наш бивуак, — закричал князь и облизал ложку. — Как ты, опомнился после гуляний в чистом поле? Говорят, тебе чуть дырку не сделали в голове? Отведаешь гречневой каши с сухарями? Вот Сережка отведал, да чего-то животом захворал.

— Отличное предложение, ваше сиятельство, — ответил я. — Но я уже успел поужинать. Что касается моего ранения, то бывало и похуже. А еще я хочу вам поведать про другое, не менее интересное.

И я рассказал про встречу с Ванычем и его недружелюбной компанией.

— Мы тогда пришли к выводу, что они хотели вытрясти из тебя информацию о походе, — сказал Суворов и гулко швырнул котелок на землю. Прохор с ворчанием подобрал утварь. — Теперь они хотели просто лишить тебя живота. Значит, про поход им все известно и ты им не нужен.

— Скорее всего, они пришли с войском мятежного султана, этого, как его, Ералы, — предположил Кушников, забыв о резях в желудке. — А значит, за ночным нападением на нашего хана опять стоят англичане. Замысел прост — они меняют Уали хана на своего и перерезают нам его руками коммуникацию. Поход провалился, задача выполнена.

— Все верно! — Суворов не выдержал и вскочил с места. Затем забегал взад-вперед у повозки. — Хитры, коварны, дальновидны альбионцы! Все, как ты говорил, Витенька! Сегодня приехал курьер с новостями из столицы. Бонапарт уже взял Италию и скоро отхлестает цесарцев по щекам. А потом настанет очередь островитян.

— Сколько же еще каверз ждать от них? — озабоченно спросил Кушников.

— А ничего, вставит им француз фитиль в зад, — ухмыльнулся Стрельцов с полным ртом. — А надо будет, мы добавим.

— Это как же ты добавишь, Петька? — насмешливо спросил Суворов. — Через пролив перескочишь и задать им перцу?

— Надо будет, перескочу, ваше сиятельство, — кивнул Стрельцов.

— Нам для начала Памир перепрыгнуть надобно, — сказал Суворов. — А там уж поглядим, куда богиня войны укажет.

Он лукаво глянул на меня и добавил:

— Курьер не только последние известия привез, но и письма доставил. Тебе тоже пришла весточка. До сих пор ароматно благоухает.

Полководец порылся в сумках м достал небольшой конвертик. Я взял его, стараясь сохранить спокойное выражение лица. Суворов велел позвать Платова, чтобы дать указания насчет ночных караулов и еще потребовал подать коня, чтобы отправиться в объезд по войскам. На меня он больше не обращал внимания и я удалился.

Письмо, конечно же, было от Ольги. Конвертик и вправду сладко пах полевыми цветами, уж не знаю там, какими, ибо не очень силен в ботанике. Почерк красавицы оказался изящным и мелким, наверное, она вырабатывала его специальными занятиями. Но меня привлекла не форма, а содержание послания.

Как и положено, поначалу девушка осведомилась о моем здоровье и выражала надежду, что со мной все в порядке. спТакже она соизволила написать предположение, что моя рана, полученная на дуэли с Буриновым, зажила и больше меня не беспокоит.ра

Читая письмо Ольги, я думал, что сдержанный тон вызван правилами приличия этой рыцарственной эпохи, а потом в середине письма девушка обмолвилась, что «вы могли бы, милостивый сударь, и хоть как-то дать знать о том, что выезжаете в долгий и опасный путь, а если бы соблаговолили зайти лично и рассказать, то я посчитала бы это столь нехарактерным для вас показателем учтивости и была бы несказанно рада». Вот оно в чем дело! Как обычно, гордая аристократка обиделась, что я не попрощался с ней, уезжая в дальнюю дорогу, а всего лишь прислал коротенькую записку. Ну что за строптивый характер у девки!

В конце витиеватого письма коварная фемина вроде бы случайно упомянула о молодом графе Н., который повадился ходить к ним в дом на столь незаслуженно упущенные мною обеды. У него, как сообщила Ольга, были очень породистые бакенбарды. Несмотря на то, что в столице лютовал Павел и строго запретил баки, а также заставил всех носить косички, в провинции на нарушение взбалмошных царских указов смотрели сквозь пальцы. Вот и этот юнец, которому я бы охотно открутил баки, позволял себе маленькую фронду и щеголял запрещенной растительностью на скулах.

В общем, опять у нас с Ольгой вышла размолвка. Я не дошел до своей палатки, расстроенно сел у костра, где болтали незнакомые гренадеры и опустил руку с письмом к земле. Наверное, вид у меня был совершенно незавидный, потому что один из солдат, пожилой крепкий мужик, похожий на вековой дуб, продуваемый всеми ветрами, сразу видно, родом из деревни, толкнул меня в бок и сказал, напирая в разговоре на букву «О»:

— Ты чего скис, вашблагородие? Сердечный реприманд получил от ненаглядной?

Я, признаться, и в самом деле задумался тогда о горькой своей судьбинушке и о том, что мне категорически не везет в любви. Была Ириша, да и сплыла со своим новым ухажером. Вроде все хорошо пошло с Ольгой, но и она разобиделась чего-то и нашла себе нового утешителя. Недаром говорят, с глаз долой — из сердца вон. Заслышав участливый тон старого солдата, я малодушно ответил:

— Да, променяла моя голуба меня на другого. Не успела и неделя пройти, понимаешь ли.

Солдат усмехнулся.

— Эх, молодо-зелено. Нашел, о чем кручиниться. Ну и хорошо, что другого нашла, теперь знаешь, какова она есть по своей сути. А ну как, женился бы на ней, барин? А она бы себе тогда нашла, что делал бы?

— И что же теперь, ничего не делать? — спросил я, хотя на самом деле начал уже обдумывать подробный ответ девушке, обрисовав ситуацию и объяснив, почему уехал так срочно и не зашел попрощаться. — Не писать ей и не извиняться, что внимания не уделил?

Солдат закурил трубку с терпким табаком. Другие его товарищи, загорелые, все повидавшие, чумазые и грязные, улыбаясь, слушали наш разговор.

— А чего ей писать-то? — спросил в ответ пожилой солдат. — Не надо ничего бабе писать. Пусть мается и переживает, это ее бабья доля. Я вот своей жинке раз в год пишу и ничего, все путем.

— А если она вообще разозлится и мы с ней размолвимся навсегда? — возразил я. — Тогда как быть?

— Да пес с ней, с бабой-то, — сказал солдат, покуривая трубку. — Ты, вашблагородь, не о том кручинишься. Если о бабе будешь думать, а не о том, как в бою себя показать, то прямо завтра тебя бухарская стрела в песках похоронит. Ежели она тебя и вправду любит, то дождется, хоть ты ей вовсе не отвечай. А ежели ты ей не люб, а так, для развлечения, то хоть всю ее с ног до головы письмами завали, все равно в сторону смотреть будет, понял, барин?

— А и правду говоришь, браток, — медленно сказал я, осознавая, что это действительно так. — Не буду я перед ней извиняться. Напишу короткую записку, пусть дальше сама решает.

Я поблагодарил солдат за место у костра и прочищенные мозги, поднялся и заковылял к мушкетерскому полку Васьки Бурного. Вернувшись к себе, я быстро накарябал Ольге ответ. Написал, что чувствую себя превосходно и еще не скоро вернусь с похода. Графу, отцу ее, передавал привет и желал ему крепкого здоровья. Об удальце с бакенбардами не обмолвился и слова. Запечатал конверт и отнес Кушникову, ведавшему отправкой посыльных. Затем завалился спать, потому что дико устал за прошедший день.

Рано утром, еще затемно, Суворов соскочил с обоза, где ночевал и громко залаял. Это был сигнал к продолжению марша. Армия двинулась дальше, хотя ночь стояла прохладная и люди ежились от холода.

Я проснулся под утро. За горизонтом заалела полоса неба, предвещая скорое появление солнца. Было так холодно, что доски повозки побелели от инея.

Весь день я лежал на повозке, трясясь на ухабах и глотая пыль. На следующий день я пообещал себе сесть в седло, так как устал валяться без движения. Армия продолжала идти ровными колоннами и отряды легкой кавалерии продолжали маячить вдали, ведя разведку. Казахи ехали отдельной группой и Бурный сообщил мне, что Уали хану сильно полегчало и он вскоре уедет в свою ставку с отрядом телохранителей. Из-за сильной жары и усталости верховых животных днем приходилось делать кратковременные остановки.

Ночью неожиданно налетела сильная гроза и грянул проливной дождь. С неба хлынули потоки воды. Люди прятались в палатках и под обозами. Стало очень холодно и я кутался в меховое одеяло.

Утром я уселся на Смирного и мы отправились дальше в поход .Лошади выглядели чрезвычайно усталыми, даже Смирный не протестовал против моего сидения на его спине. Несколько лошадей пали и Суворов приказал сбавить темп. Проводники из казахов сообщили, что впереди грядет особо трудный переход через пустыню. Я напряг свои скудные познания в географии этого края и вспомнил, что нам предстоит пройти через Каракум.

Степь превратилась в широкую равнину с рыхлой песчаной почвой, покрытую травой. Днем после дождя еще было свежо, но ближе к вечеру солнце снова стало палить беспощадно. Мы шли по рыхлой почве, причем земля быстро высыхала под жаркими лучами солнца. Вдали высились небольшие горы, иногда попадались небольшие озера и речки.

Вскоре равнина сменилась солончаками, то есть высохшими солеными озерами. Мне уже было не до сердечных переживаний, поскольку дело начало принимать серьезный оборот. Солончаки покрыты ослепительно белой коркой кристаллов, какая-либо растительность здесь отсутствует. Иногда эта корка образует непробиваемый панцирь и лошади, проезжая, не оставляют на ней следов. И порой эта корка превращается в вязкую глину, в которой утопали ноги и людей, и животных. Приходилось вручную тащить повозки из грязи, помогая изнемогающим лошадям, и все это при традцатиградусной жаре.

Армия неуклонно двигалась на юг-восток, к Аральскому морю и Яксарту. К вечеру остановились на привал у колодцев, на которые указали кочевники. Поскольку это были совсем не такие колодцы, к которым привыкли дети 21 века, воду пришлось откапывать между песчаных холмов. Я бы никогда в жизни не додумался, что здесь можно искать воду, но казахи уверенно ходили между возвышенностей и указывали рукоятями плетей, где нужно копать. Вскоре в этих местах откапывали свежую пресную воду на глубине полуметра или немного больше.

Люди к тому времени уже порядком истомились от жажды и Суворову пришлось самолично управлять раздачей воды между полками. В дальнейшем он уже отправлял проводников заранее на место привала с казаками и они готовили колодцы к моменту прибытия остальной армии.

В дальнейший путь армия двинулась уже в два часа утра, по холодку. В темноте мы двигались по сверкающей серебром солончаковой долине, в складках которой иногда после дождей оставалась соленая вода. В этих местах кое-где произрастали заросли полыни. Днем из-за жары и усталости тягловых животных пришлось отложить марш до вечера. У людей осталось мало воды и глядя на их искаженные от жажды лица, я впервые задумался о том, что мы ввязались в гибельное предприятие.

Пройдя еще дальше, мы остановились на ночлег у других колодцев, уже приготовленных проводниками. Солдаты бросились к воде, не соблюдая строй и с большим трудом навели порядок.

На следующий день солончаки почти исчезли и пошла самая настоящая пустыня с барханами и песчаными холмами. Утром песок быстро нагрелся на солнце и обжигал ноги даже через сапоги. Вечером солдаты устроили у колодцев свалку, а лошади отчаянно ржали, требуя воды. Животных приходилось удерживать силой, чтобы они не ворвались в колодцы. Впрочем, казахи уверяли Суворова, что это последний утомительный переход и вскоре мы доберемся до моря.

На следующую ночь солдат пришлось поднимать чуть ли не силой. Только личный пример Суворова, который первым и пешим отправился в пустыню, заставил солдат броситься вслед за полководцем. Всю ночь и утро мы шли по пескам и снова появившимся солончакам, а потом остановились на дневку.

Люди стояли часами на солнцепеке, чтобы получить мутную красноватую воду из скудного источника. Падеж скота продолжался и это удручало солдат больше всего. Мой Смирный держался молодцом, хотя тоже постоянно требовал воды.

Вечером мы сделали последний рывок, обходя большие соляные болота, в которых можно было увязнуть с головой и расположились у других колодцев. Здесь местность снова резко изменилась и появилась пышная травянистая растительность. Жара стала ощущаться легче и лошади приободрились.

Ночью армия выступила в последний переход и днем, после тяжелого броска через пески, прерываемые травами, достигла холмов. Поднявшись на них, мы увидели вдали северный берег Аральского моря.

Глава 19. Самое настоящее пекло

В жестоком переходе через Каракум Южная армия потеряла двадцать с лишним человек. Они погибли от обезвоживания и теплового удара. Больных, потерявших сознание в походе или маявшихся желудком, было около полусотни, все они вскоре встали в строй.

На берегу Аральского моря Суворов дал войску суточный отдых, чтобы прийти в себя. Он выбивался из графика и был вне себя от ярости.

Когда я пришел к палатке командующего, то был поражен его бледностью и худобой, к также тем, с каким неистовством он описывал круги у повозки. Наблюдать за его гневом было бы забавно, если бы не офицеры, которые приняли раздражение Суворова близко к сердцу и стояли вокруг, понурив головы.

— Господа, его императорское величество поручил нам дерзновенную задачу неслыханной сложности! — кричал Александр Васильевич. — До нас за такие дела брались только Саша Македонский да Тамерлан. Как можно упасть рожей в грязь перед такими людьми? У нас совсем нет времени, до зимних дождей мы должны быть в Дели. А отсюда до сего сказочного города восемь тысяч верст, вы понимаете?

Укоряя подчиненных таким образом, он совсем забывал, что из Оренбурга до Аральского моря армия прошла трудный путь по бездорожью всего за две недели. Даже глядя с высоты двадцать первого века, понимаешь, что такая скорость является неслыханной для эпохи гужевого транспорта и бездорожья. Насколько я помнил из истории завоевания Средней Азии, основной преградой для войск в первую очередь явились именно громадные громадные просторы казахской степи. Только преодолев эту всепоглощающую пустоту, можно было добраться до скоплений городов по берегам Сырдарьи и Амударьи. В общем, зря полководец так сжигал нервные волокна, на самом деле мы двигались с бешеной скоростью.

— Поэтому, господа, я вас умоляю, ускорьте передвижение войск, — сказал Суворов под конец. — Назначаю продолжение дружеского соревнования между колоннами. Победители получат…

Закончить объявление о награде он не успел, потому что изо рта у него внезапно хлынула кровь. Главнокомандующий пошатнулся и чуть не упал, если бы не подоспевшие адъютанты. Его уложили в тень под лоскут палатки и обрызгали водой.

— Эй, лекарь, чего встал столбом? — крикнул Милорадович. — Помоги, не видишь, что ли?

Я и в самом деле поначалу растерялся. Но потом подбежал и ослабил ворот рубахи. Полководец лежал без сознания, маленький и неподвижный.

Скорее всего, Суворов тоже получил солнечный удар, ежедневно гоняя туда-сюда вдоль войска и неустанно проверяя, как себя чувствуют солдаты. Да и возраст у человека немаленький, наверняка дает знать повышенное давление. Что делать в таких случаях, когда под рукой нет сердечных препаратов и оборудования для реанимации? Оставались только народные средства, из которых я помнил только о холодной воде и дыхательной гимнастике.

Я смочил полотенце холодной водой и приложил к груди пациента. Пощупал пульс на тонкой руке. Биение было быстрым и неровным.

— Пустите меня! — потребовал голос за спиной и я узнал голос Ивана Леонтьевича Блока, лейб-медика царского двора, а теперь нашего армейского хирурга. Император Павел отправил его в поход в знак своего высочайшего расположения к Суворову и наказывал денно и нощно наблюдать за здоровьем гениального старика. — Виктор, что случилось?

— У князя пошла горлом кровь, — сообщил я. — Я полагаю, что…

— Ну конечно, избыток печеночного гумора, вызванный сильной жарой, — Блок наклонился над Суворовым и проверил его веки и опухший язык. — Я немедленно охлажу ему жилы.

Насколько я знал, кровопускание и в самом деле позволяло сбросить высокое давление, поэтому я отошел в сторону, не желая мешать профессионалу. Медик уже собирался резать Суворову вены на руке, когда полководец глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Сегодня отдых, на рассвете в путь, — слабо молвил князь, глядя на Милорадовича. — Я хочу окунуться в воды Ганга.

Его унесли в палатку, а я отправился к себе. Несмотря на близость моря, солнце палило беспощадно, хотелось, как собака, высунуть опухший от жары язык.

Солдаты ходили купаться и я отправился окунуться в Арал вместе с полком Василия Бурного. Когда еще доведется купаться в этом месте, тем более, что через полтора столетия это море начнет катастрофически мелеть.

Сейчас же водная стихия предстала передо мной во всем своем великолепии. Темно-синяя масса сверкала на солнце миллионами бликов, отсвечивающих от бегущих по поверхности волн. Дул легкий ветерок, море было спокойное.

Мы пробирались к морю между кустарников по раскаленному песку. Пестрые ящерки убегали от нас, а иногда попадались змеи, тонкой полосатой лентой струящиеся в пыли.

Выйдя на берег, мы поглядели, как волны с грохотом выбегают на каменистый пляж. Береговая линия оказалась довольно ровной, только где-то к западу извивалась дугой и уходила к югу.

Солдаты разделись и бросились в воду. Я тоже побежал купаться. Нырнуть в море после изнурительного похода, это ли не райское наслаждение?

Плавать в водоеме на рубеже 18-19 веков не отличалось ничем особенным от купания в любом другом месте. Вода была теплой и соленой. Я неплохо плаваю и отплыв от берега на полсотню метров, решил полежать на воде, откинувшись на спину и расставив руки и ноги в стороны, как морская звезда. Солдаты кричали и веселились у берега, как малые дети.

Я расслабился, но все время почему-то уходил с поверхности и мне приходилось чуток двигать руками и ногами, чтобы не погрузиться полностью. Обычно я лежал на поверхности без проблем. Наверное, здешняя соленая вода слишком тяжелая и меня с непривычки затягивало вниз.

Я зажмурился, ощущая на лице горячие лучи палящего солнца. За время похода кожа на лице и руках и так уже успела обгореть несколько раз, чего уж теперь бояться, тем более, что крема от загара еще не изобретены.

Внезапно я услышал рядом треск и гудение, похожие на звуки работающего трансформатора. Сначала я не придал им значения, а потом спохватился и быстро принял вертикальное положение, поддерживая себя на поверхности взмахами рук и суматошно оглядываясь по сторонам.

Вокруг все было по-прежнему, ничего не изменилось. Звуки трансформатора становились все громче, треск раздавался прямо надо мной. Я поглядел наверх, опасаясь увидеть линию электропередач, хотя откуда ей взяться в 19 веке на берегу Аральского моря? Но нет, там тоже все в порядке: синее небо, редкие белые клочки облаков и точки летящих птиц.

Я вертелся в воде, не понимая, откуда раздается нарастающий треск. Внезапно меня обуял животный ужас. Мне показалось, что вместо каменистого дна подо мной возникла необъятная бездна и сейчас неведомая сила утянет меня туда с головой. Я взвыл дурным голосом и поплыл к берегу, лихорадочно молотя руками по воде. Мне казалось, что меня тащит на дно гигантская воронка. А потом в воздух над поверхностью воды появилась давно знакомая мерцающая сфера, а в ней смутное, будто подернутое дымкой, отверстие. В этой круглой дыре, как на экране телевизора, я увидел Кешу с пультом Э-прибора в руке.

— Витя! — закричал он, тоже заметив меня. — Витя, быстрее возвращайся! Этот прибор отправил тебя назад во…

Треск прекратился, сфера исчезла и мой друг внезапно пропал. По воздуху над водой в сжатом круглом пространстве пробежала бирюзовая волна, как по экрану телевизора проходит электромагнитная рябь.

На пару секунд я застыл на месте, держась на воде, потом в рот мне попала соленая вода и я, опомнившись, поплыл дальше к берегу. Затем остановился и оглянулся назад. Но нет, мерцающая сфера исчезла бесследно, ничто не напоминало о ее появлении. Я поплыл дальше, гадая, не перегрелся ли я на солнце и не привиделась ли мне картина с горе-изобретателем Кешей?

Но нет, когда я вышел на пляж, выяснилось, что видение было на самом деле. Солдаты встретили меня с открытыми ртами и выпученными глазами.

— Что это за бесовщина мелькнула рядом с вами, ваше благородие? — спросил один. — Человек в воздухе это был или другое дьяволово отродье?

— Разве ж чертовщина будет парить в воздухе? — вполне логично спросил я в ответ. — Хотя это, конечно же, никакая не чертовщина. Это был мираж.

— Мираж? — переспросил штабс-капитан Прутиков. — А что это такое?

— Мираж бывает на море и в пустыне, — объяснил я. — Это отражение далеких мест за счет преломления воздуха.

— Вроде подзорной трубы, что ли? — спросил еще один солдат. — У меня дядька на море служит, он мне показывал. Из нее далекое видно очень близко.

— Да, вроде того, — согласился я, решив не вдаваться в дальнейшие объяснения.

Пока солдаты увлеченно обсуждали мираж это был или нет, я быстро оделся и отправился обратно в расположение войска. Следом за мной увязался Васька.

— Странный ты все-таки человек, Виктор, — сказал он, когда мы продирались по жаре сквозь колючие кусты. — Говор у тебя ненашенский, татарский колдун тебя чуть ли не с Луны пришельцем посчитал. Знаешь чертову уйму разных вещей, а в самом простейшем не разбираешься.

— А что, если это действительно так, Вася? — спросил я, остановившись и посмотрев на него в упор. — Что, если я и в самом деле из другого мира? Что, если я прибыл к вам из будущего, на двести лет дальше?

Вася несколько мгновений молча смотрел на меня, а потом широко улыбнулся.

— Ну ты и выдумщик, Стоиков! Надо же, придумал! А чего ж тогда сразу не через тысячу лет?

Мы пошли дальше под безжалостными лучами светила. В траве стрекотали кузнечики.

— Ну, вот так получилось, что через двести, а не через тысячу, — пробормотал я, тяжело дыша.

Вася продолжал добродушно улыбаться.

— И как же вы там живете, в будущем? Небось все болезни победили и наступила всеобщая благодать?

— Да не очень, честно говоря, живем, — искренне признался я. — Много чего достигли, конечно же, но как были сволочами, так и остались.

— Да ладно? — удивился Вася и задумался. — Прям совсем ничуть не изменились?

— Ну, разве что котят стали больше любить, — чуток поразмыслив, ответил я.

Остаток пути мы шли молча и только перед самим лагерем я добавил:

— Впрочем, кажется, в будущем люди стали немного добрее. Но от этого еще больше забот прибавилось.

— Это, наверное, приятные заботы, — мудро ответил Вася и отправился по своим делам.

Наступил вечер и люди готовились к ужину и раннему сну. Я пошел проведать Суворова и по дороге сначала встретил ученых.

Деятели науки осматривали берег моря, ловили мелких животных и насекомых, чертили схемы и карты и совсем не обратили на меня внимания. Германов и Буксгаув шли рядом, ожесточенно споря о времени образования Аральского водоема. Они глянули на меня, как на жалкую мошку кажется, даже не узнав и тут же забыли о моем существовании. Я завистливо вздохнул, ощущая себя неполноценным человеком рядом с такими увлеченными людьми, настоящими фанатиками своего дела.

Потом я увидел Мишаню, а рядом троих смуглых людей с большими носами, в выцветших халатах и тюбетейках на поседевших головах. Они осмотрели меня цепкими оценивающими взглядами и Мишаня сказал, что это представители еврейской общины из Бухары. Как они умудрились найти нас здесь, у берегов Аральского моря, бог весть.

Когда гости услышали, что я приближенный Суворова, то тут же окружили меня и предложили поглядеть на товары, которые они привезли с торговым караваном, а также посулили ценные подарки просто так, из одной симпатии.

— Сразу видно истинное благородство во взгляде и гордую аристократическую осанку, — хвалили они меня. — Вы чрезвычайно приятный молодой человек, известно ли вам об этом?

Я с трудом отбился от них и отправился дальше. Подойдя к палатке командующего, я с большим облегчением услышал за тентом громкий говорок Суворова, чуть севший, но вполне себе сильный.

— Я тебе сказал Стрельцов, еще раз поймаю на шалостях с провизией, живьем в песок закопаю! — сердито говорил полководец. — А еще лучше, в яму со змеями брошу.

Стрельцов бубнил нечто покаянное в ответ. Наконец-то военачальник выявил его сговор с комендантами, когда самую лучшую пищу отдавали солдатам и младшим чинам за отдельную мзду.

Я вошел в палатку вслед за подполковником из мушкетеров. Суворов уже отпустил Стрельцова и быстро отдал распоряжения подполковнику, приказав готовить колонну к ночному маршу на Яксарт. Полковника он тоже отправил очень скоро дальше, потому что осталось мало времени.

— Как вы поживаете, милейший гость из будущего? — спросил он. — Готовы к подвигам, посильным лишь для людей из античной истории? Когда я увидел море то, клянусь, почувствовал себя Ахиллом, приплывшим к стенам Трои.

— Жаль, что у нас нет кораблей, чтобы, подобно мирмидонянам, приблизиться к самому сердцу вражеских владений, — в тон ему ответил я. — Я чувствую себя прекрасно, ваше сиятельство, а вот как ваше здоровье?

— Уже значительно лучше, — Суворов беззаботно махнул рукой. — Так, легкое недомогание. Мы выдвигается дальше. Слушай, Витя, неужели в вашей истории мы и вправду завоевали Туркестан только через полвека после нынешних событий? Чего ж так долго тянули?

Еще по дороге в Оренбург я уже рассказывал Суворову историю покорения Казахстана и Средней Азии, а также «Большую игру» с Англией за влияние в этом регионе. Он уже тогда возмущался, что наши так долго тянули с завоеванием и позволили англичанам зайти так далеко.

Сейчас я скромно подтвердил свои слова и выразил надежду, что с приходом Суворова все изменится.

— Поглядим, Витя, поглядим, — ответил полководец, потирая подбородок. — Военная фортуна переменчива, во всякую сторону может повернуть. Я-то, грешный, считал, что Индия уже у нас в кармане, а мы чуть в песках не сгинули, вот был бы славный конец для нашего похода?!

В палатку вошли генералы и полковники. Они притащили карту Сырдарьи и начали обсуждать с генералиссимусом, где ставить новое укрепление. Эти вопросы меня не очень интересовали и я тихонько удалился.

Поужинав, я лег спать пораньше. Ночью армия и вправду выехала дальше в поход. Мы быстро двигались в темноте по холодной пустыне, а на рассвете заметили, что море продолжает маячить на горизонте.

После полудня мы добрались до Сырдарьи, которую все здесь называли Яксартом и быстрым маршем двинулись вдоль извилистого русла реки на юго-восток. В камышах прятались тигры и кабаны, а огромные стада джейранов убегали при нашем приближении.

К вечеру мы остановились на ночлег и Суворов приказал возвести здесь новое укрепление. Полки поужинали, отдохнули полчаса и дружно приступили к стройке. Часть строительных материалов мы везли с собой еще из Орска, а часть брали тут же, на месте, копая глинистую почву и вырубая небольшие деревца.

Солнце еще не опустилось низко и я, освобожденный от строительно-монтажных работ, напросился к гусарам на разведку. Пятеро всадников должны были осмотреть дорогу вниз по руслу реки. Недавно здесь уже побывали казаки и мы не ожидали от поездки ничего непредвиденного.

Гусары оказались отличными ребятами и приняли меня в свою компанию. Мы спокойно ехали вдоль реки и один из них даже успел подстрелить оленя на ужин. Затем они узнали, что я вылечил Суворова и разговор, само собой, перешел на тему всяческих болезней и недугов.

— А известно ли вам, как лечить лихорадку, кроме как кровопусканием? — спросил командир группы, бравый усатый офицер по фамилии Рутников. — У моего товарища в полку, кажется, как раз началась лихорадка.

Откуда же мне было знать такое? Но признаваться в своем невежестве было нельзя. К счастью, пока я обдумывал ответ, мы очутились перед холмами и поехали потихоньку вверх по склону, а кони ржали и умоляли нас вернуться обратно.

— Ладно, ладно, — сказал Рутников. — Взберемся на холмы и вернемся обратно, на сегодня хватит с нас обследования местности.

— Понимаете ли, на сегодняшний день ничего более лучшего, кроме как кровопускание, медицина еще не придумала, — сказал я наконец, когда мы подобрались к вершинам холмов. Сырдарья осталась ниже и раскинулась широко на юг.

— А что насчет трав и всякого рода настоек? — спросил другой гусар и осекся.

Взобравшись на вершину холма, мы увидели противоположный склон и оказалось, что весь он заполнен вооруженными людьми на конях. Не успели мы опомниться от внезапной встречи, как незнакомые всадники выхватили сабли и с криками бросились на нас.

Глава 20. Кто дошел первым до Туркестана?

После минутного замешательства гусары помчались во весь опор с холма, но не назад, а наоборот, вперед, на противника. Это меня поразило больше всего.

— Куда? — только и успел крикнуть я вслед товарищам.

Рутников обернулся на ходу, улыбнулся и ответил:

— Гусары не отступают!

Да еще и коня пришпорил, безумец. Я поглядел вслед гордым гусарам и горестно вздохнул, стаскивая из-за спины верный штуцер, готовый к стрельбе. Опять возник шанс потерять головушку и все из-за кучки хвастливых легко вооруженных кавалеристов, готовых погибнуть ради бесшабашной удали.

Впрочем, кто его знает, как все может обернуться. Поглядев на врага, я понял, что у нас осталось два важных преимущества.

Во-первых, мы атаковали с вершины холма стоящего ниже по склону противника, а нападать сверху, само собой, гораздо выгоднее, чем отбиваться снизу.

Во-вторых, я заметил, что все мы были вооружены огнестрельным оружием: я штуцером, а гусары карабинами и пистолетами, причем у Рутникова пистолетов было даже два. Враг же наш, уж не знаю, кто это был, бухарцы, кокандцы или злонамеренные кайсацкие кочевники, огнестрела не имел вообще. Ах нет, прошу прощения, приглядевшись, я увидел в руках у одного допотопное даже по меркам начала 19 века, фитильное ружье.

Впрочем, целясь во врагов из свой винтовки, я увидел, что это ни в коем случае не кочевники. В руках у них не было луков, то есть, обязательных атрибутов любого мало-мальски уважающего себя степняка. Скорее всего, это кокандцы, в темных халатах и шапочках, прикрывающих выбритые головы. наверняка пришли разведать территорию. Вооружены они были саблями и копьями.

Гусары самозабвенно летели на врагов, в то же время заслоняя их от обстрела и мешая мне хорошенько прицелиться. Ненадолго замедлив ход, они залпом выстрелили из пистолетов, затем из ружей.

Я тоже улучил момент и разрядил штуцер в одного из вражеских воинов, сидевшего на гнедом коне. По своим габаритам парень выглядел настоящим великаном. Выстрел получился удачный, пуля угодила в грудь, не защищенную доспехами и верзила, покачнувшись, медленно завалился назад, как подрубленное дерево.

Залп гусаров на ходу тоже произвел немалый эффект: раздались крики боли, из седел выпали несколько человек и покатились по склону. А затем гусары, размахивая саблями, врезались во вражеский строй.

Я остался наблюдать за боем сверху, поскольку у меня не было холодного оружия, да и рубке в конном строю не обучен. Я больше, знаете ли, указкой махать привык, на уроках школьной истории.

Стычка вышла короткой и результативной. Еще троих гусары выбили из седла, а двое противников закричали, зажимая раненые руки и бока. Из наших все остались в седлах, хотя двое гусар тоже получили удары саблями, я точно видел.

Все-таки врагов было втрое больше нас и лишь благодаря своим боевым навыкам наши кавалеристы вышли из схватки относительно целыми и невредимыми.

А затем произошло непредвиденное. Не останавливаясь на долгие церемонии и расшаркивания, гусары промчались сквозь толпу врагов и продолжили спускаться по склону холма. Добравшись до низа, они поскакали дальше к реке. И действительно ведь, никуда не отступали, пробились сквозь вражеский строй! А что же прикажете делать мне?

Супостаты тем временем обратили внимание на меня, маячившего, как царь горы, на вершине холма с разряженным штуцером. Раздались негодующие крики и если большая часть вражьих всадников бросилась в погоню за гусарами, то несколько человек сорвались вверх по склону ко мне. Их решительные и угрюмые лица ясно показывали, что они решили примерно и показательно наказать меня за дерзкую атаку моих товарищей.

Как я уже говорил, к тому времени я уже и так остался без оружия. К разряженному штуцеру можно было примкнуть штык, он был у меня в сумке, но подобного рода копьем лучше действовать в пешем строю, да и времени на это не хватало. Сабли или, на худой конец, кинжала у меня тоже не было, отбиваться голыми руками я не хотел, кроме того, я вовсе не гусар, а значит, имею полное право на отступление. Поэтому я развернул свирепо фыркающего Смирного и помчался обратно с холма, не дожидаясь, пока меня настигнут недружелюбные среднеазиатские нукеры.

Скачка вниз получилась знатная и я боялся только не вылететь из седла, тогда уж точно мне конец. Молясь, чтобы нога Смирного не угодила в какую-нибудь звериную норку, вскоре я спустился с холма, слыша за спиной грозный стук копыт вражеских коней. Используя инерцию спуска, первое время мой скакун мчался быстрее стрелы. Я направил его прямо к нашему лагерю, видневшемуся вдалеке.

Всадники позади сердито кричали мне на незнакомом языке, видимо, требуя остановиться. Я же в ответ еще больше понукал Смирного, вынуждая скакать еще быстрее. Краем глаза я видел, как гусары мчатся нестройной группой по берегу реки, а за ними во весь опор несутся около дюжины преследователей.

Впрочем, вскоре о моих спутниках пришлось позабыть, потому что меня самого уже догоняли враги. Смирный за время долгого перехода подустал и уже не мог долго держать быстрый темп. Враги, как я понял, были на свежих конях и быстро приблизились ко мне. Мы скакали по неровной бугристой земле, покрытой белым песком и многочисленными кустарниками.

Услышав крик прямо за спиной, я обернулся весьма кстати и заметил, что один из гонителей почти добрался до меня и наотмашь замахнулся саблей. Он находился сзади и справа. Смирный, повинуясь моему отчаянному рывку поводьев, тут же свернул влево. Я ожидал удара в спину, но его не последовало. Преследователь промахнулся и чуть отстал.

Зато теперь меня настиг его коллега. У этого в руке было копье, еще худший сюрприз для меня. Я оглянулся пару раз и видел, как он приближается ко мне и с торжеством готовится проткнуть насквозь, как энтомолог булавкой пронзает жука. Тот, первый, с саблей, тоже почти догнал меня и уже не позволил бы уйти в сторону.

В экстренных случаях выбирать не приходится и я неуклюже отбил удар стволом штуцера. Бег Смирного от этого замедлился еще больше, враги догнали меня и окружили со всех сторон.

Со штуцером в руках у меня не было шансов выстоять против четверых конников, пришлось изворачиваться, как уж на сковородке. Впрочем, долго бы я не продержался. Отбив несколько ударов, я поскакал дальше, то и дело ожидая смертоносного тычка в спину.

Но навстречу из кустарника вылетели Рутников и еще один гусар. Моих преследователей они на ходу поразили саблями и, не задерживаясь, помчались дальше. Я удивленно стоял на месте и усел только крикнуть им вслед:

— Спасибо за помощь!

В ответ раздалось сиплое:

— Уходи оттуда быстрее, дурень!

Я огляделся по сторонам и успел заметить в самую последнюю секунду, что по пятам за моими спасителями гонится, оказывается, та самая толпа врагов. Еще трое гусар продолжали скакать по берегу реки. Видимо, гусары разделились на две группы, чтобы немного сбить с толку погоню. Преследователи, конечно же, тоже разделились и теперь одна из шаек мчась за Рутниковым и его напарником, выскочила прямо на меня.

Я бросился наперерез преследователям прямо к лагерю, до которого осталось совсем немного. Дозорные уже заметили неладное и со стороны войска слышались звуки сигнальных труб. Трое всадников отделились от отряда, следовавшего за парочкой Рутникова и помчались за мной, но меня им уже было не догнать. Навстречу поскакали казаки и враги сразу отстали от меня.

Хрипя, Смирный довез меня до расположения войск и сердито фыркал, когда я слез с него и слезно благодарил за верную службу. Солдаты окружили меня, спрашивали, что случилось и много ли там неприятеля.

— Нет, это обычный конный патруль, — отдышавшись, ответил я, хотя тут же задумался о том, что мы не видели всех врагов. Может быть, выше по течению Сырдарьи за холмами скрывается целое войско? Вполне может быть и такое.

Я решил тут же доложиться Суворову о произошедшем и предложить провести разведку местности. Кажется, веселая прогулка закончилась и впереди нас могут ожидать серьезные неприятности.

За моей спиной послышались выстрелы и крики. Что же, уже хорошо, значит казаки пришли на помощь гусарам, ведь у нападавших, помнится, не было огнестрельного оружия. Я снова взобрался на Смирного и поглядел в сторону реки. Часть войск продолжала возводить укрепления, но остальные быстро строились в боевые порядки по сигналу тревоги.

Вскоре казаки и гусары вернулись в наш лагерь. Все живы, но не совсем здоровы: у одного из гусаров порублена рука, у второго исколота спина. Казаки совсем не пострадали. С собой разведчики привели израненного пленного с наспех перевязанной головой. Рутников повел его к полковнику.

Несмотря на усталость и постепенно сгущающуюся вечернюю темноту, я тоже поехал на допрос. Мне было любопытно знать, с кем мы столкнулись на берегах Яксарта.

Полковник Яковлев, командир гусарского полка, быстро опросил пленного через татарского переводчика. Он подтвердил мои догадки. На нас и в самом деле напали кокандцы. В конце пленник сказал важную вещь, услышав об этом, Яковлев схватил пленника и помчался к генералиссимусу.

Вокруг окончательно стемнело, со стороны реки орали лягушки, в воздухе тонко звенели комары. Я ковылял за Рутниковым к командующему. После сегодняшней погони у меня снова раскрылась рана в груди и воспалились мозоли на ногах. До чего же вредным человеком был Буринов, раз рана от его руки никак не может зажить!

Суворов еще не спал. Он препирался с Прохором об ужине.

— Ваше сиятельство, — сказал Яковлев. — Я допросил пленного, его захватили во время сегодняшней разведки. Кокандцы осадили Туркестан. Он выше по течению Сырдарьи на расстоянии одного-двух дневных переходов. Их разъезды добрались и до нас.

— Очень хорошие вести, граф Андрей, — сказал Суворов, поскольку Яковлев был аристократом и сыном одного из богатейших сановников империи. — Если бы я был восточным владыкой, я бы велел на радостях дать тебе столько золота, сколько ты весишь.

— Почему, ваше сиятельство? — спросил Яковлев.

— Потому что твой полк и полк казаков сей же час отправляются к городу, — ответил Суворов после небольшого раздумья. — Поздравляю, господа, вы выиграли соревнование, кто быстрее всех достигнет Туркестана. Следом за вами едут еще два полка гренадер и пушечки.

— Приказывайте, ваше сиятельство, — сказал Яковлев, выпрямившись.

— Эй, кто там, — крикнул Суворов адъютанту. — Пригласите ко мне Милорадовича и Платова. Немедленно.

Ожидая, когда придут генералы, он в нетерпении бегал по кругу в своем походном шатре. Я не мог поверить, что передо мной семидесятилетний старик и который раз поражался живости и энергии полководца.

Вскоре явились вызванные им офицеры. Суворов остановился и говорил, прикрыв глаза:

— Господа, слушайте мой приказ. Казаки и гусары бурей летят на Туркестан. За ними поспешат гренадеры и царица полей. Сей древний и благочестивый город осадили зловредные кокандцы. Разбить их наголову и отбросить от святыни Востока. Жителей не трогать, пленных отпускать по домам. По слухам, у кокандцев есть приличная артиллерия. Захватите ее, я хочу узнать, откуда она взялась. Миша, ты командир.

— А город, ваше сиятельство? — напомнил Платов. — С ним что делать?

— Как что? — удивился Суворов. — Сорвать с ветки, как спелое яблоко. Метким выстрелом.

— Взять его? — уточнил Платов.

Но Суворов отвернулся и достал из сундука книгу итальянского путешественника о путешествии в Монголию. Генералы ждали, а командующий лег на кровать и больше так и не обернулся.

Тогда Милорадович кивнул нам и мы все тихонько вышли из палатки.

— Ну что, господа, выезжаем немедленно, — сказал Милорадович снаружи. — Надеюсь, я правильно понял указание Александра Васильевича.

— Если кокандцы взяли Туркестан, мы можем ворваться в город на их плечах, — добавил Платов. — И тогда город сам упадет нам в рот, как спелое яблоко.

— Тогда поспешим, господа, — сказал Яковлев. — Князь повелел выступать немедля.

Милорадович кивнул и сказал:

— Что же, с Богом! Я распоряжусь насчет пехоты. Выезжайте, господа, и вышлите впредь побольше разведчиков, чтобы видеть, что творится на подступах к городу и не наткнуться ненароком на крупные силы неприятеля.

Платов и Яковлев кивнули, поклонились и быстро пошли по направлению к своим полкам.

— Кстати, господа, — сказал Милорадович вдогонку. — Князь сказал сбить яблоко метким выстрелом. Возьмите карабины и лучших стрелков.

Слушая их, я стоял на месте и думал о том, что сейчас надо выпить и хорошенько подкрепиться на сон грядущий. Затем мне надо идти спать, потому что я чувствовал, что сейчас развалюсь на куски, если не лягу в постель. Но тут Рутников спросил, как само собой разумеющееся:

— Ты запасного коня будешь брать?

— Эм-м, — протянул я. — Да, конечно, хотел бы, но у меня нет.

— Я тебе дам, пошли, — сказал Рутников. — Ты слышал приказ, выступаем немедля.

И я пошел, а куда деваться. Только для начала вооружился с головы до ног, чтобы при внезапной встрече с противником не стоять, как голый в бане.

Когда же я приблизился к своему аргамаку с седлом в руках, Смирный негодующе посмотрел на меня, будто я хотел отдать его на скотобойню.

— Ладно, — сказал я. — Пока отдыхай, а потом будешь работать.

Я решил сначала поехать на запасном коне, а потом уже пересесть на вредного своего коня, в противном случае он скинет меня через пять минут после посадки.

Запасной конь от гусар оказался наоборот, послушным и добрым, этакая мать Тереза с копытами. Он был вороной масти, худощавый и выносливый. Словно в насмешку, он получил кличку Дикарь и охотно на нее откликался. Когда я осторожно поднес руку к его пасти, он осторожно взял ее губами, словно поцеловал.

— Видишь, как надо вести себя с хозяином, — поучительно сказал я Смирному, но мой старый скакун всхрапнул, презрительно отвернулся и больше старался не смотреть в мою сторону.

Мы выехали ночью, а казаки ускакали еще за полчаса до нас. На небе светил серп луны и давал достаточно света, чтобы видеть черную излучину Яксарта на юге от нас и бледную равнину вокруг, покрытую темными пятнами кустарников.

Полк гусар поскакал выехал из расположения войск и помчался через полупустынную степь, поднимая кучи пыли. Все были молчаливые, невыспавшиеся и оттого очень злые. Я с сожалением подумал о потерянном ужине и сне, а также о том, зачем я ввязался в эту дурацкую авантюру.

Мой запасной конь даже ехал по-другому, нежели предыдущий. Смирный даже на скаку умудрялся проявлять свой скверный характер и я всегда немилосердно отбивал на нем ягодицы. Дикарь же вез меня мягко и аккуратно, как машина с независимой подвеской. Сплошное удовольствие ехать на таком коне. Хотя, может быть, это я уже был так раздражен из-за усталости и видел то, чего не было.

Скакать в ночи только сначала было интересно, а потом я привык и мысли потекли в иную сторону. Так за рулем машины на междугородней трассе забываешь о дороге и думаешь о чем-то своем.

Я думал, конечно же о том, повлияет ли на Ольгу мой якобы безразличный ответ или нет. Может, по приезду я узнаю, что она уже успела помолвиться с этим любителем бакенбард? Успею ли я вернуться или до этого Кеша утащит меня обратно в наше время?

С этого момента я вспомнил вчерашнее происшествие на море и теперь начал думать о Кеше и его чудодейственном приборе. Чтобы это ни было, телепатический аппарат или машина времени, в любом случае он создал нечто совершенно уникальное.

Даже если я сейчас на самом деле продолжаю сидеть на кресле в его комнате, а все это очень качественная галлюцинация, то все равно степень погружения не сравнится ни с одним существующим гаджетом. Никакие очки виртуальной реальности Э-прибору в подметки не годятся. Это же какая восхитительная детализация, какие убедительные декорации!

А затем я усомнился, что попал в тщательно смоделированную иллюзию, даже извлеченную из глубин моего подсознания. Все-таки все вокруг слишком ярко и красочно. Что там кричал мой друг, зависнув над водой Аральского моря? Он не успел закончить, но я был уверен, что он пытался сказать, что отправил меня в прошлое время.

Так, погруженный каждый в свои думы, мы скакали всю ночь и все утро напролет, делая причалы через равные промежутки времени. Внезапной атаки Яковлев не боялся, так как знал, что впереди проехали казаки, а значит, в случае опасности, они заблаговременно заметят ее и предупредят гусар.

Ближе к полудню мы заметили за холмами строения. Река осталась чуть на западе. Подъехав ближе, мы рассмотрели вдали куполы мечетей и городские стены. Пространство возле них чернело от многочисленных толп неприятеля.