Штурмовик. Сталинград-42. Том 1

Глава 1. Середина реки

Перекрытие в третьем цехе старого механического завода я считал надёжным, пока над головой курсанта Сёмина не посыпалась бетонная крошка. Мы два часа отрабатывали вход в здание через пролом, и я, как обычно, ворчал, что группа идёт на фанерного пулемётчика гуськом. Сёмин стоял под балкой и записывал мои замечания в блокнот. Я поморщился от ноющей боли в колене и уже собирался сказать, что на сегодня хватит, как услышал треск над головой. Этот звук я узнал бы из тысячи.

— Да что ж...

Я толкнул Сёмина в грудь, и он вылетел в пролом вместе со своим блокнотом. В следующую секунду тяжёлая плита легла мне на плечи, а треск бетона стал последним, что я услышал в своей жизни.

По телу прошлась волна мурашек. Вода ударила в лицо и залилась за воротник. Я рывком вдохнул и, только захлебнувшись, понял, что дышу. Вокруг грохотало так, словно кто-то бил кувалдой по огромному железному листу, а сквозь шум пробивался тонкий свист. На меня снова и снова обрушивалась вода.

Я наконец открыл глаза. На небе одна за другой вспыхивали белые осветительные ракеты, которые взлетали с правого берега, и, догорая, падали в реку. Я повернул голову направо и увидел полыхающий в огне город. Над крутым берегом стояли чёрные коробки домов с пустыми окнами, в которых плясал огонь, а по воде между нами и этим берегом бежали дорожки отражённого пламени.

Я рывком сел, чувствуя небывалую лёгкость в теле. За столько лет я уже так привык к ноющей боли в колене, что на секунду замер, прислушиваясь к ощущениям. Колено молчало. Коснувшись его рукой, я застыл второй раз: на тыльной стороне ладони не было глубокого шрама, который я заработал в девяносто шестом. Я пощупал одежду, грудь перехватывал кожаный ремень через плечо, а на лоб съехала холодная стальная каска.

Я наконец огляделся. Вокруг плечом к плечу сидели люди в касках и пилотках, со скатками шинелей и с винтовками между колен. Все смотрели на горящий берег, не обращая на меня никакого внимания. Низкая широкая баржа медленно ползла через реку, а впереди, натягивая трос, пыхтел маленький пароходик, из трубы которого летели искры.

Справа разорвалась мина, и меня окатило водой. В ушах зазвенело, и я, сам не понимая зачем, вдруг заорал:

— Посмотрите в тепловизор, откуда бьют! В тепловизор!

— Тепло… чего? — мальчишка с оттопыренными ушами вытаращил на меня глаза. — Визор? Это у немцев, да? Товарищ старший лейтенант, а как он работает?

— Сорокин, отстань от ротного. — Тяжёлая рука легла мне на плечо и тряхнула. — Контузило его, не видишь? Вы меня слышите? Вас волной чуть за борт не снесло, я вас за ремень держал. Сейчас к берегу подходим, а рота на вас смотрит.

Надо мной нависал крупный мужик с рыжеватыми усами и смотрел с беспокойством в глазах.

Старший лейтенант. Рота. Это всё мне?

— Слышу, — выдавил я чужим звонким голосом. — В порядке. В ушах звенит. Сколько до берега?

— Минут пять, если не потопят. — Старшина прищурился. — Каску поправьте, на нос съехала.

— Да что ж будешь делать, — буркнул я и поправил какску.

Я посмотрел вперёд. Слева, неподалёку, шла рыбацкая лодка, набитая так же плотно, как наша баржа. Секунда, и прямо в её середину вошёл снаряд. Взметнулся столб воды и щепок выше человеческого роста; когда вода опала, по ней уже качались доски и чья-то пилотка. Я досчитал про себя до двадцати, но на поверхности никто так и не показался.

Баржа не остановилась. Никто не закричал и не перекрестился, и только Сорокин тихо шмыгнул носом.

Вскоре баржа ткнулась в берег, и всех нас швырнуло вперёд. В ту же секунду с обрыва ударил пулемёт. Длинные огненные пунктиры трасс втыкались в песок у самой кромки воды и в мокрую толпу людей, прыгающих с борта. Кто-то рядом охнул и сел в воду, будто устал, а остальные, сгибаясь, бежали к обрыву по пояс в воде, держа винтовки над головой. Я тоже прыгнул, и сапоги набрали ледяной воды, сразу став неподъёмными. Проваливаясь в песок, я побежал к тёмной стене берегового откоса.

Под откосом было мёртвое пространство; я понял это ещё на бегу по тому, как трассы уходили выше голов. И тут же увидел, что люди сбиваются в кучу. Добежав до обрыва, они жались друг к другу — десятки человек на пятачке в несколько квадратных метров. И у меня, всю жизнь вбивавшего в людей одно-единственное правило, от ярости свело скулы. Одна мина в эту кучу — и роты не будет.

— Не толпиться! — заорал я. — Рассыпаться вдоль обрыва, по десять шагов друг от друга! Ты, ты и ты, влево! Остальные вправо, к тем кустам, бегом!

Они смотрели на меня секунду, а потом пошли, растягиваясь цепочкой вдоль подножия откоса. Я двинулся за ними, хватая за плечи и толкая. Вдоль берега пробежали несколько бойцов без скаток, и худой, с перевязанной головой, крикнул нам, задыхаясь:

— Левее! Через овражек! — Он махнул рукой. — Напротив пристани пулемёт, весь подъём держит!

Я заметил на его рукаве нашивку с мечом и щитом. Вероятно, это были люди из дивизии НКВД, которые держали берег до нас.

— Товарищ командир. — Ко мне протолкался немолодой боец с пустыми руками. — Винтовки нету. — Он развёл руками. — Сказали, на том берегу дадут. А тут никто ничего не даёт. Мне что, так и идти? С пустыми?

— Та не переживай ты. — За моей спиной хмыкнул невысокий сержант с «Дегтярёвым» на плече. — С берега подберёшь. Их тут вон сколько лежит. — Он подмигнул. — Только у того бери, кому уже не надо, а то обидится.

Боец посмотрел на воду, где лежали те, кто не добежал, и молча пошёл туда. Я его не остановил.

Над откосом стоял угловой дом с провалившейся крышей, и из окна второго этажа били трассы. Пулемётчик сидел грамотно — он видел всю пристань, и снизу его было не достать. Зато слева к дому подходили развалины сараев и груды кирпича, по которым можно было подобраться к углу незаметно. Решение сложилось в голове само.

— Ложишься со своим «Дегтярёвым» вон за тот камень, — я ткнул пальцем в ухмыляющегося сержанта. — Бьёшь по левому окну на втором этаже. Попадать не обязательно — главное, чтобы он голову не поднимал. Понял?

— Та чего ж не понять. — Он уже снимал пулемёт с плеча. — Я ему так дам, что он мамку вспомнит.

— Брага, хорош болтать, — оборвал его товарищ с рыжими усами. — Иди уже.

Сержант хмыкнул и пошёл к камню. Я мысленно запомнил: пулемётчик — Брага.

— Байжанов, — негромко позвал старшина, и тот, с оптикой на винтовке, поднял голову. — Наверх смотри. Как высунется — твой.

Байжанов кивнул и лёг на краю откоса.

— А это Гусельников. — Рыжеусый кивнул на паренька, который топтался у меня за спиной. — Пополнение, в первый раз на передовой. — И добавил тише: — Вы после контузии, товарищ старший лейтенант. Я напомню, если что. Вы не обижайтесь.

— Спасибо, старшина, — сказал я наугад.

— Не за что, товарищ старший лейтенант. — Он понизил голос. — Вот что. Если что забыли — спрашивайте, не стесняйтесь. Я не обижусь.

Я кивнул.

Мы пошли вшестером: я, Гусельников, тащившийся за мной как привязанный, и четверо, которых старшина отобрал быстрым кивком. Байжанов без единого слова лёг на краю откоса и стал смотреть в окна через прицел. Брага дал первую длинную очередь. В окне брызнули кирпичные искры, и немецкие трассы на секунду оборвались.

Мы бежали по развалинам, перепрыгивая через балки и обрывки проводов, и с каждым шагом я всё сильнее чувствовал, что тело не моё. Оно было на двадцать лет моложе, легче и выносливее, но я пока плохо ориентировался в нём: я дважды задел каской торчащую доску, потому что привык быть ниже ростом, и один раз чуть не упал, когда нога ушла дальше, чем я рассчитывал. Пулемёт с круглым диском я держал словно музейную вещь, которую дали подержать под расписку.

У угла дома мы остановились. Сверху доносилась немецкая речь, и пулемёт снова заработал, теперь уже по камню, за которым лежал Брага.

— Гранаты есть? — шёпотом спросил я. Мне протянули сразу три.

Две я сунул в карманы, а третью взял в руку; пальцы сами легли на рукоятку — такие мне были знакомы. Лестница внутри наполовину обвалилась, но по уцелевшим ступеням можно было подняться, прижимаясь к стене. Бойцы не поняли моих жестов, и мне пришлось шептать:

— Двое за мной. Двое держат вход.

Когда двое сзади кивнули, я вдруг подумал, что на объяснение того, что мои курсанты понимали без слов, здесь каждый раз будут уходить драгоценные секунды.

Мы поднялись дальше. Дверь в комнату с пулемётом была выбита. Я видел подсвеченный пожаром край окна и спины двух немцев, а третьего, подававшего ленту, только слышал. Я выдернул кольцо, отпустил рычаг, досчитал до двух и катнул гранату по полу.

Взрыв в тесноте ударил по ушам, как обухом. Свет в проёме на миг дёрнулся, из комнаты рвануло пылью, кирпичной крошкой и пороховой гарью. Дверь сорвало с нижней петли и отбросило в сторону. Когда я шагнул в проём, в комнате ещё стояла мутная взвесь. Пулемёт был опрокинут, лента змеилась по полу, патроны хрустели под подошвами. У окна лежали двое — один ничком, другой на боку, шинель на спине рваная. Третий оказался в правом углу, ближе, чем я ожидал. Совсем мальчишка. Он смотрел на меня снизу вверх и, прижимая к груди гранату на длинной деревянной ручке, пытался свинтить колпачок, чтобы дёрнуть шнур.

Я выстрелил.

Граната так и осталась у него в руке, с туго закрученным колпачком. Я смотрел на неё и на светлые волосы мальчишки. За всю службу я ни разу не стрелял в человека, так похожего на моих курсантов.

— Товарищ старший лейтенант… — Гусельников вжался в косяк, винтовка ходила ходуном. — Я за вами хотел. Честное слово. Я не трус. Я просто… — Он сглотнул. — Он на меня посмотрел, а я…

— Слушай меня, Гусельников. — Я встал к нему вплотную, так, чтобы он видел только моё лицо. — Это нормально. С каждым так в первый раз. Дыши: вдох на четыре счёта, задержал, выдохнул. Вот так. И ещё раз. Отпускает?

— Вроде отпускает, — выдохнул он и шмыгнул носом. — А вы откуда знаете? Про четыре счёта?

— Знаю. Потом расскажу. — Я развернул его за плечо к лестнице. — Иди вниз. Скажи старшине: точку взяли, пусть рота поднимается.

Он пошёл, а я остался над мёртвым мальчишкой и думал, что, успей тот дёрнуть шнур, Гусельникову пришлось бы рассказывать про четыре счёта кому-то другому.

Рота поднялась на откос через десять минут. Мы потеряли двоих, одного убило ещё у воды, а второго ранило на подъёме. От соседней роты, которая полезла на откос в лоб, как потом сказал старшина, осталось меньше половины.

На первом этаже взятого дома бойцы повалились вдоль стен: кто-то уснул сидя, с винтовкой в обнимку, кто-то грыз сухарь или перематывал мокрые портянки. Я сел у стены подальше от окна и наконец сделал то, что хотел сделать с той секунды, как очнулся на барже — начал проверять карманы.

В нагрудном кармане лежало удостоверение личности, и при свете пожара я прочитал в нём: «Климов Иван Захарович», старший лейтенант. Между страницами была вложена маленькая фотография с обломанным уголком. На ней молодой парень с короткой стрижкой стоял рядом с полной женщиной в платке, а перед ними, вцепившись в руку женщины, хмурилась девочка лет одиннадцати с двумя косичками. Парня я узнал только потому, что медленно провёл пальцами по своей щеке и подбородку. Женщину и девочку я видел первый раз в жизни. На обороте карандашом было написано: «Ване от мамы и Надюши, 1940 г.».

В кармане брюк нашёлся чёрный пенал смертного медальона. Листок внутри был пустой. Выходило, что у меня есть мать и сестра, о которых я не знаю ничего, кроме имени девочки. У входа сидел Гусельников и, поднеся к свету листок, писал огрызком карандаша. Верхняя строчка была выведена старательно, и я прочитал её через его плечо: «14 сентября 1942 года. Здравствуйте, мама».

Увидев дату, в голове всё стало ясно. Горящий город на правом берегу Волги, гвардейцы, которых ночью переправляют под огнём к центральной пристани, люди, которые идут в бой без винтовок и подбирают их у мёртвых, — я знал эту историю, потому что много лет рассказывал её на лекциях по городскому бою. Тринадцатая гвардейская дивизия генерал-майора Родимцева переправилась в Сталинград в ночь на пятнадцатое сентября, когда немцы уже вышли к Волге в центре и до падения города оставались, по всем расчётам, считаные часы. Я помнил и цифры, потому что всегда приводил их в конце лекции, чтобы курсанты замолчали: переправилось около десяти тысяч человек, а к концу битвы из них в живых осталось около трёхсот.

Я посмотрел на свою роту: на спящего Сорокина с оттопыренными ушами, на Брагу, который чистил пулемёт и тихо насвистывал, на Гусельникова над его письмом, на старшину, который обходил бойцов и каждому что-то говорил.

Каждый тридцатый. Из всех, кто лежал сейчас вдоль этих стен, до февраля доживут, если повезёт, человека три.

Я посмотрел в окно, вспомнив и другую дату. Девятнадцатого ноября. С севера ударят два фронта, о которых в этом городе сейчас никто не знает. На следующий день с юга ударит третий, а ещё через три дня кольцо вокруг армии Паулюса сомкнётся. Я посчитал в уме, сбиваясь и начиная заново, и понял — до девятнадцатого ноября осталось шестьдесят шесть дней.

Я дотронулся до колена и сжал его. Шестьдесят шесть дней город должен был держаться на тех, кто сидел сейчас вдоль стен, и ни одному из них я не мог об этом сказать — человека, который знает такие вещи, в сентябре сорок второго расстреливают раньше, чем он успеет объяснить, откуда знает.

— Дёмин, где твой ротный? — В проём, пригнувшись, шагнул высокий сутулый человек в каске, с биноклем на груди. Увидев меня, он пошёл через комнату, перешагивая через ноги спящих. — А, живой, Климов. Мне доложили, тебя миной с баржи сбросило. Я уж думал, роту Зотову отдавать.

Я встал. Бойцы у стены подобрались, и было ясно, что пришло начальство. Заодно я узнал, как зовут моего старшину.

— Живой, товарищ капитан. — Я выпрямился. — Оглушило. Отошло уже. Пулемёт над пристанью подавили. Дом заняли. Двое выбыло.

— Видел я твой пулемёт. — Он прищурился. — Правильно, что в обход. Карпенко в лоб полез — у него от роты половина осталась. — Он топнул ногой. — Слушай задачу. До рассвета очистишь подвалы вдоль этой улицы до перекрёстка. Там могут немцы сидеть. А могут наши, из тех, кто тут до нас держался. Смотри внимательно. Утром батальон идёт к вокзалу. Вопросы?

— Никак нет, товарищ капитан.

— В Харькове ты тоже говорил: вопросов нет. — Он снова прищурился. — Тут не Харьков. Тут отходить некуда. За спиной Волга. Запомни, Климов. Хорошенько запомни.

Когда он ушёл, Дёмин встал рядом со мной.

— Капитан Остапенко, комбат наш. — Старшина помолчал, глядя в сторону. — Мужик прямой, только злопамятный. Вы на Харьков не обижайтесь: он это каждому поминает, не вам одному.

— Я не обижаюсь, Дёмин.

Старшина посмотрел на меня чуть дольше, чем было нужно, кивнул и ушёл к бойцам.

Подвалы мы начали чистить сразу, двигаясь в темноте от дома к дому, и я делал это так, как привык: двое у входа, один из бойцов катит гранату вниз по ступенькам, а сразу после взрыва вход со стволом слева направо, без криков «кто там» и без фонарей, которые делают из тебя мишень. Бойцы поглядывали на меня странно, но после первого подвала начали становиться по местам сами.

В первом подвале лежали тела, давние, ещё с августовской бомбёжки, во втором не было ничего, кроме битой посуды и одного детского ботинка. Третий был под большим домом на перекрёстке, от которого остались только стены. Вход в него чернел дырой между двумя обвалившимися лестничными пролётами.

Внизу было темно и тихо. Здесь я решил идти первым сам и уже вытащил из кармана гранату, как услышал шорох, словно кто-то осторожно переступил с ноги на ногу, а потом сдавленный звук, похожий на кашель, который пытаются задавить ладонью. Немцы, подумал я, засели внизу и ждут, пока мы спустимся, чтобы ударить в упор.

Я выдернул кольцо. Рычаг плотно прижался к ладони, рука сама отошла назад для броска, и за моей спиной напряглись бойцы, готовые нырнуть вниз сразу после взрыва. Ещё секунда, и граната уйдёт в темноту, а я досчитаю до двух и шагну следом.

— Не кидайте! — Женский голос сорвался в крик. — Ради бога, не кидайте! Тут дети! Дети, слышите?!

Глава 2. Чека в кулаке

15 сентября 1942 года. До «Урана» — 65 дней.

Пальцы разжались сами, раньше, чем я успел о чём-то подумать. Кольцо вместе с чекой звякнуло где-то у меня под ногами и пропало в темноте. Я до боли сжал в руке рычаг, и его ребро впилось мне в ладонь. Я замер, поняв, что теперь не могу ни бросить гранату, ни разжать руку, пока кто-нибудь не найдёт эту проклятую чеку.

— Кольцо уронил, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Всем стоять и не шевелиться. Дёмин, оно где-то у меня под сапогами, поищи на ощупь.

Старшина ничего не ответил и просто опустился у моих ног на колени. Он медленно шарил по битому кирпичу, будто искал в траве оброненный нож. Снизу, из подвала, донёсся детский всхлип, но тут же замолк.

— Вы только не чихайте, товарищ старший лейтенант, — прошептал за моей спиной Брага, и в голосе я уловил усмешку. — А то я за себя не ручаюсь. Побегу аж до самого Заволжья, и хай мне потом трибунал.

— Уймись, Фёдор, — выдохнул снизу Дёмин, не поднимая головы. — У человека граната в кулаке, а тут ты со своими шуточками.

Я стиснул зубы, чувствуя, как начинает сводить кисть. Сначала заныли пальцы, а потом судорога поползла к запястью, и рычаг, который я прижимал к корпусу, стал казаться живым и упругим, норовящим вывернуться из ладони. Я прикинул, что секунд сорок наверняка продержусь, а дальше рука может подвести, и тогда я брошу гранату в воронку посреди перекрёстка, а все лягут за стену. Я уже стал присматривать подходящую воронку — её край чернел в отсвете пожара метрах в десяти. Ладонь под гранатой взмокла, и я чувствовал, как рубаха липнет к спине между лопатками.

— Есть, — заговорил Дёмин и поднялся, держа кольцо перед самыми глазами. — Усики погнулись маленько, но не страшно. Вы только рукой не двигайте. Я сам вставлю.

Дёмин взял мою руку с гранатой в свою широкую шершавую ладонь, и я почувствовал, как чека, царапнув, вошла в отверстие. Дёмин подёргал кольцо, проверяя, и только тогда отпустил.

— Ну вот, теперь можно, — сказал он и посмотрел мне в лицо. — Разжимайте.

Я разжал. Рука мелко тряслась, и я сунул её в карман вместе с гранатой, чтобы никто не видел. Дёмин торопливо отвёл взгляд, и я понял, что он всё-таки это заметил.

— Кто внизу? — крикнул я в темноту. — Выходите по одному, стрелять не будем.

— Не выйдем мы, — ответил тот же женский голос, но уже строже и без страха. — У нас тут дети спят и старик лежит, он ходить не может. Вы сами спускайтесь, только тихо, пожалуйста, и фонарём в лицо не светите, дети пугаются.

Мы спустились вдвоём с Дёминым. Из-за низких потолков пришлось наклониться. На ящике в углу коптила сплющенная гильза с фитилём, и я огляделся. В подвале сидели женщины с детьми, а у стены на топчане лежал старик, укрытый пальто до подбородка. В углу закашлял мальчик и тут же прижал ладонь к губам. Именно эти звуки я принял наверху за немецкий. В подвале пахло сыростью и мокрой штукатуркой. Дети смотрели на меня из темноты испуганными глазами.

Навстречу поднялась худая женщина в мужском пиджаке поверх платья.

— Клавдия Семёновна, — представилась она так, будто мы пришли к ней на родительское собрание. — Я преподавала литературу в школе, пока она не сгорела. Вы извините, что мы кричали. Думали — опять немцы. Они вчера вечером по той стороне ходили, по подвалам. Гранаты бросали и ни о чём не спрашивали.

— А где они сейчас, вы видели? — спросил я. — Откуда приходили?

— Конечно, видела. Каждый вечер в окошко смотрю. — Она показала рукой куда-то за стену. — Через улицу, левее, угловой дом. Пулемёт у них на втором этаже, а за домом, во дворе, миномёт. Человек двадцать их там, не меньше. А по ночам… — она чуть усмехнулась, — по ночам они на губной гармошке играют. Представляете?

Я мог представить, но промолчал.

— Как вы тут живёте?

— Выживаем, — поправила она меня, теребя край пиджака. — Мы тут с двадцать третьего августа. Хлеба нет вторую неделю. Едим то, что успели вынести из квартир.

Я посмотрел на исхудалых детей и сразу же отвернулся. Сердце больно сжалось.

— Мальчишки таскали зерно с разбитых складов, у железной дороги. Пока туда немцы не пришли.

— А вода?

— По ночам из Волги носим.

— Вас надо переправлять на тот берег. — Я присел на край ящика, чтобы не нависать над ней. — Через час здесь будет бой, потом ещё один, и так каждый день.

— Надо, — согласилась Клавдия. — Только скажите — как? Днём к пристани не подойти. Ночью раненых сажают, а нас не пускают. Я дважды ходила. — Она понизила голос и оглянулась на топчан. — И Матвея Ильича не донести. У него ноги отнялись, а бросить я его не дам.

Я посмотрел на Дёмина, и он чуть заметно покачал головой. Он был прав. До ночи мы ничего не могли для них сделать, а сидеть в подвале под капитальными стенами было всё-таки надёжнее, чем бежать с детьми и неходячим стариком через простреливаемую улицу.

— До темноты сидите здесь, — решил я наконец. — Наверху будут наши, мы вас не бросим. А ночью я сам пойду на переправу и договорюсь.

— Обещаете? — спросила Клавдия Семёновна, глядя мне прямо в глаза. — Я детям уже два раза говорила, что нас вот-вот увезут.

— Обещаю, — коротко ответил я.

***

К рассвету Дёмин принёс строевую записку. Он сел рядом со мной на ящик у стены, и, развернув на колене тетрадный листок, стал негромко докладывать, водя по строчкам толстым пальцем.

— По списку сто сорок семь, товарищ старший лейтенант, а в строю сто двенадцать. Это вместе с вами и со мной. Двое вчера на откосе: один убит, другого в медсанбат отправили. Ну и третий взвод.

— А что третий взвод? — спросил я.

— Так третий взвод на лодке шёл. — Дёмин поднял глаза от листка и задержал на мне взгляд. — На рыбацком баркасе, который левее нас был. Вы же сами их туда посадили, чтобы баржу не перегружать. Сазонов ещё спорил, что баркас худой, весь в заплатах. — Он помолчал. — Тридцать три человека вместе с ним.

Я вспомнил всплеск выше человеческого роста, доски на воде и чужую пилотку. Это были мои люди. Я ни одного из них не знал в лицо, но в ту лодку их посадил Климов, а Климов теперь был я. И для всех, кто сидел вокруг, это было моё решение. Во рту пересохло, и я сглотнул.

— Помню, — сказал я, потому что ничего другого сказать не мог. — Дальше.

Дёмин читал по взводам, и я повторял фамилии про себя, стараясь всё детально запомнить. Первым взводом командовал лейтенант Зотов, вторым — сержант Кулагин, потому что взводного убило ещё на марше, дальше шли пулемётный расчёт Браги и снайпер Байжанов.

— Ординарцем опять Тимохина ставить? — спросил Дёмин, не поднимая головы. — Он вчера на переправе ногу подвернул, но ходить ходит.

— Ставь, — сказал я.

Дёмин остановился с карандашом над бумагой, но , кивнув, поставил какую-то пометку и спокойно продолжил. Моя же голова была занята тридцатью тремя людьми, которых я не знал и утопил.

— И вот что ещё, Дёмин. — Я кивнул на Гусельникова, который сидел у входа и оттирал штык от вчерашней грязи. — Гусельникова ко мне связным, пусть будет всё время при мне.

— Гусельникова так Гусельникова, — хмыкнул он. — Петя у нас быстро бегает, только пугливый.

Услышав свою фамилию, Гусельников вскочил и вытянулся, словно ему вручили орден.

В углу, где свет из пролома падал на пол косой полосой, худой политрук с красной звёздочкой на рукаве читал бойцам боевой листок. Он держал его близко к очкам, у которых треснуло левое стекло, но, заметив, что его почти не слушают, запнулся.

— Ну, в общем, товарищи, тут написано, что мы молодцы, — добавил он и замолчал.

Остапенко пришёл в половине седьмого. Он присел на корточки у моего ящика, и, расстелив на колене карту, ткнул в неё карандашом.

— В семь ноль-ноль батальон атакует вдоль улицы на вокзал. Ты идёшь правой стороной до следующего квартала, вон до того дома с башенкой, Карпенко — левой. Перекрёсток за спиной оставишь одним взводом, а то немец с угла ударит нам в спину. Вопросы?

— Есть вопрос, товарищ капитан. — Я показал за стену, туда, где стоял угловой дом. — По улице нельзя. На втором этаже углового дома у немцев пулемёт, а во дворе за ним миномёт. Мне учительница из подвала сказала, она каждый вечер за ними смотрит. Если пойдём по брусчатке, нас положат, как Карпенко положили вчера на откосе. Разрешите правой стороной, но дворами, через заборы и подвалы. К рубежу я выйду не позже других.

— Ты мне, Климов, не умничай. — Остапенко пожевал губами и посмотрел на меня исподлобья. — Учительница у него, видите ли. — Он сложил карту. — В Харькове ты тоже всё знал лучше всех, а потом высотку без приказа оставил. Мне полк ещё в шесть часов сказал, что вокзал сегодня, хоть кровь из носу. — Он поднялся, отряхнул колени и уже от двери добавил, не оборачиваясь: — Как ты до рубежа дойдёшь, это твоё дело, хоть на брюхе ползи. Но к десяти чтобы был у дома с башенкой, иначе я с тебя взыщу.

Я ничего не ответил. Взвод для перекрёстка я выбирал сам. Зотов со своими остался охранять подвал.

Мы пошли в семь. Я разбил роту на группы по пять-шесть человек и повёл их так, как водил курсантов по учебному городку, только без раций и без единого человека, который понимал бы меня без слов. Одна группа перебегала, другая лежала и держала окна, потом наоборот. Брагу с его «Дегтярёвым» я загнал на третий этаж дома позади нас, откуда угловой дом был виден как на ладони. Я приказал ему бить по окнам, едва там что-то мелькнёт.

Двор за двором мы шли через проломы в заборах, и ни один мой боец не ступил на открытую брусчатку. В первом же дворе я потерял минуту на то, чтобы объяснить, что значит поднятая ладонь, а во втором — ещё две: Хохлов из второго взвода увидел немца в окне и по привычке поднял своих с криком, прямо через двор. Пулемёт из углового дома снял его и ещё одного бойца раньше, чем они пробежали десять шагов.

Остальные залегли. Хохлов лежал посреди двора лицом вниз, с винтовкой, всё ещё зажатой в руке.

— Что ж ты будешь делать... — прошептал я, злясь то ли на него, то ли на себя.

Я увидел улицу через пролом в стене: по левой стороне цепью шла рота Карпенко с винтовками наперевес, и пулемёт с углового дома клал её на брусчатку ряд за рядом. Помочь я мог только одним: послал Петю к Браге с приказом бить по угловому окну, не жалея дисков. Брага бил от души: пулемёт на минуту замолкал, но потом начинал снова. Люди на мостовой падали, но я больше ничего не мог сделать.

Мы взяли угловой дом сбоку, через дыру, которую в торцевой стене пробил ещё какой-то августовский снаряд. Две гранаты ударили в коридор, потом в комнаты по одной, слева направо, и застали немцев, ждавших нас со стороны улицы, врасплох. Байжанов снял пулемётчика на втором этаже. Я увидел, как немец у окна ткнулся лицом в мешки с песком. Когда я обернулся, Байжанов лежал в развалинах и, не отрываясь от прицела, поднял большой палец.

К дому с башенкой мы вышли в девять сорок. У меня было трое убитых и пятеро раненых. У Карпенко, как я узнал позже, около тридцати, и Остапенко, который добрался до нас около десяти, ничего мне не сказал. Он только долго смотрел на моих бойцов, сидевших вдоль стены, и пересчитывал их губами.

Самолёты появились в полдень, когда Брага со своим вторым номером уже спустился к нам и устраивал пулемёт в развалинах. Сначала я услышал гул, потом увидел их: они шли с запада ровным строем, и на солнце поблёскивали неубирающиеся шасси в обтекателях.

— Лаптёжники, — сказал Брага и сплюнул. — Ну всё, хлопцы, сейчас нам дадут жизни, держите каски руками.

Первые три сорвались в пике над вокзалом, и до нас докатился вой сирен, которого я никогда раньше не слышал вживую. От него хотелось вжаться в землю и закрыть голову руками, что и сделала половина роты. Я знал правило, которое Чуйков, три дня назад принявший армию, сделает законом для всех своих частей: держаться от немца на бросок гранаты, потому что лётчик не станет бомбить так близко к своим.

— Рота, вперёд! — крикнул я и сам поднялся первым. — До следующего дома, к немцам, бегом!

Бойцы посмотрели на меня как на сумасшедшего, но поднялись. Мы перебежали через двор и заняли развалины в тридцати шагах от дома, где сидели немцы. Я даже слышал, как они перекликаются. Немцы ударили по нам из окон, мы ответили, и в эту минуту пикировщики пошли над нашим кварталом. Бомбы ложились позади нас, по кварталам, откуда мы только что ушли. Земля под животом подпрыгивала от каждого разрыва, а по нам самим не упало ни одной. Пыль стояла стеной, и я дышал через рукав, чувствуя на зубах песок.

— Гляди-ка, мимо кладут, всё мимо! — Сорокин лежал рядом и смотрел на меня с восторгом, как на фокусника. — Товарищ старший лейтенант, а откуда вы знали, что он по своим бить не станет? Это вас кто научил, или вы сами придумали?

— Под Харьковом насмотрелся, — буркнул я, не поворачивая головы.

Дёмин лежал с другой стороны от меня и ничего не сказал.

Когда немцы в доме напротив уже притихли, я перевернулся на спину и увидел, как пикировщики разворачиваются не над нами, а дальше, откуда мы вышли утром.

Там стоял дом со взводом Зотова и мирными в подвале.

Ведущий последней волны сорвался в пике прямо над перекрёстком. Бомба ударила по дому, и через мгновение крыша выгнулась изнутри, будто дом вздохнул. Вверх ударил столб пыли и чёрного дыма, и до нас докатился глухой грохот. Дом медленно начал оседать этаж за этажом.

Я лежал на животе, вжавшись в кирпичную крошку, и чувствовал, как земля подо мной мелко дрожит, будто где-то рядом работает огромный мотор.

Я увёл свою роту от бомб к немцам, под самые их окна, а бомбы достались тем, кого я оставил в безопасном месте.