Штурман

Глава 1 - "Работный дом"

Когда я был маленьким, — от роду шести лет, — мне совсем не давалось понимание многих простых, но важных для человека вещей. Где я? Зачем я здесь? Как я тут оказался и чего мне отныне ждать? Я ничего не смог бы рассказать о себе, даже если бы нашлось, кому спрашивать, и если бы я умел говорить. Это только сейчас я, уже взрослый, знаю, думаю про себя, пишу, что история моя берет начало в Лондоне тысяча восемьсот шестьдесят второго года в работном доме, куда меня занесло встречным ветром, куда я влетел случайно пущенной пулей — стремительно и без цели.

Я, как и все, как в этих строгих стенах и положено, целыми днями работал. В кровь стирал свои ладошки, смутно понимая, ради чего. Я совсем не ощущал хода времени и едва припоминал, что находится за пределами работного дома, этого серого здания, похожего больше на хлев-скотобойню, чем на пристанище для обездоленных.

Помню вечер. Грозу. Мы щипаем паклю. Крепко задумавшись, я гляжу прямо перед собой на доски, которыми выложена часть стены. И чем дольше смотрю, тем менее шершавыми и колючими они мне кажутся. В моих глазах дерево медленно превращается в густой сироп, четкие линии размываются, и темно-коричневая пятнистая жидкость стекает на пол, смешивается в луже под грохотание ливня. Стена покрывается такой рябью, что глаза начинают болеть. Эту масляную картину целиком рисует мое скучающее воображение, но полумрак, голод и усталость все-таки немного мутят рассудок и создают основу этой иллюзии.

Треугольное окно под самым потолком сверкнуло ярко-белой вспышкой. Через секунду раскат грома заставил меня подпрыгнуть на месте. Локти соседей тут же неприятно уперлись в оба моих плеча, и я покорно сжался, принимая прежнее положение. Окно сверкало, и в этот же миг перед глазами у меня как бы отпечатывалась картина, эпизод, движущаяся фигура, любая, какую я захочу вообразить. Так прихожанам собора бывает кажется, что живой Христос на их глазах воплощается перед алтарем, и они падают в обморок в исступлении чувств, не подозревая, что Спаситель — лишь пестрый сгусток солнечного света, окрашенный стеклами бесчисленных витражей. Хитрая выдумка архитекторов, какой, конечно, никак не могло быть в работном доме.

В этом огромном цеху нас много. Тесно рассевшись на длинных скамьях, мы пушим куски пеньковых веревок. Поначалу это трудно; когда кожа на руках стирается – еще труднее. Веревки на ощупь влажные, даже мокрые, и я стараюсь посильнее сдавливать их, чтобы выжать немного влаги в свои ладони. Красные, сухие, мозолистые, но еще по-детски пухлые и неловкие. Я, конечно, не догадываюсь, что вода, испаряясь, только сильнее стягивает кожу.

Трость надсмотрщика стучит где-то вдалеке, и я спокойно верчу головой, разминая затекшую шею. Надсмотрщики... Они нужны здесь для того, чтобы мы мнили себя заключенными, отбывающими наказание за свою бедность. Ударами трости они ясно дают понять, что мы действительно наказаны. Я ни разу не получал от надсмотрщика по голове, но всегда боялся их тяжелых шагов и огромных ног в огромных тяжелых башмаках. Побаивался я и тех огромных кусков гипса, который взрослых заставляли крошить, огромного молота, которым они разламывали его, огромных залов и этого огромного здания. Побаивался, потому что сам был презрительно мал. Настолько мал, что мой сосед по скамье мог бы без труда сжать мою голову в своей крупной руке и, чего доброго, отвинтить ее.

Конечно, этот несчастный великан не поступил бы так со мной. Рабочие не обижали нас, малышей. Эти нищие подданные Ее Величества были настоящими христианами, смиренники с опущенными взглядами и серыми лицами. Грустно описывать, какими я запомнил этих бедняков. Независимо от возраста они морщинисты, худощавы и сгорблены. Живые существа, которым недостает ни света, ни пищи, ни воздуха. Как забытые комнатные растения, они чахнут над пеньковыми веревками. Их дыхание хрипит, глаза слезятся от кислого запаха сырости, которым за долгие годы пропиталась и одежда, и кожа. В их внешнем виде меня больше всего тревожило сходство с куклами. Сложно представить фарфоровую красавицу с идеальным личиком, одетую в грубое сукно и убогий чепец. Но поверьте мне, лица обитателей работного дома столь же идеальны в своей неподвижности. Эти живые куклы молчаливы и поломаны, глаза их уже давно не блестят, а тело покрыто трещинами, в которые забилась земля. Разговоры им не дозволены, так что каждому остается вести внутренний монолог с самим собой. А я будто бы слышу эти сотни призрачных голосов. Знаю ведь, как никто другой, что у безмолвных никогда не смолкает нутро.

А рабочий день все не заканчивается. Слушая грозу, я представляю себе, как промозглый ветер за окном гоняет тучи. Наступила вторая половина самой дождливой осени на моей памяти. Я думаю о том, каково прямо сейчас стоять на улице. Я почти чувствую, как по моему лицу текут ледяные капли, и не перестаю удивляться живости своего воображения.

Молния сверкнула еще раз, и вот я вижу, как на мгновение передо мной освещается мостовая, утопающая в дождевой воде. Я осторожно ступаю на цыпочках по тротуару, но влага все равно скоро заполняет мои дырявые башмаки. Я иду против ветра. Плотно запахивая курточку, прижимаю руки к впалому животу. Я щурю глаза во тьме и лишь при вспышке молнии разбираю дорогу.

Мокрые волосы липнут к лицу. Я вытираю рукавом глаза и, дабы совсем не продрогнуть, ускоряюсь до бега. Вспышка! Я представляю, как мои широкие зрачки на миг сужаются, и в этот миг, почти ослепленный, я успеваю заметить арку нужного мне поворота. В действительности этот маршрут мне незнаком, но, доверяя своему воображению, я спешу за угол. Дождь градом стучит по крышам и по козырьку моей фуражки. Я бегу, не боясь угодить ногой в канаву и потерять единственную обувь. Вдруг приходит понимание, что улица из моего воображения — что-то наподобие ночного Ист-Энда. Пытаюсь вообразить его живность, но ограничиваюсь только чьими-то руками, похожими на ветви, обвитые синими лозами вздувшихся вен. Еще одна вспышка света, — и я в окружении людей. Они одеты в рвань, их волосы взлохмачены, лица синеют, краснеют и зеленеют. Я пробегаю мимо низкой костлявой старухи, чьи глазные впадины слепо глядят куда-то сквозь меня. Она плелась навстречу, и ее сморщенные губы разомкнулись в испуге или хищном оскале, когда мимо нее ловко проскочила моя маленькая фигурка. Гремит гром, а руки, силуэты и старуха снова исчезают во мгле, словно их и не было.

Уже скоро я представляю себе доки. Чую запах цветения воды, смешанный с запахом дыма. Вижу черные скелеты кораблей, увешанные тросами и канатами. Со всех сторон доносятся всплески: капли дождя, мои булькающие шаги, пудовые узлы, падающие в воду. Где-то поблизости тоже должны быть люди — бандиты с пушками и саблями наготове, но под навесами почему-то пусто, а в потушенных кострищах уже плещатся лужи. Доки обязательно окутаны ночной мглой и туманом. Да, какими я их представляю, такими я их и запомнил. Помню еще корабль. Небольшой такой, светлый, напитанный южным солнцем. Он причалил на прежнее место и спустил трап. По нему я когда-то спустился, к нему же теперь лечу, чтобы скорее подняться. Унеси меня, о мой корабль, верни туда, откуда забрал.

Тут надсмотрщик со скрипом отпер дубовую дверь, и последний клочок пакли выскользнул из моих рук. Я встрепенулся, стряхнул тяжесть с упавших век. Рабочие уже поднимались со своих мест и направлялись стройной очередью на выход. Я тоже соскочил, вернее, стек с лавки, и первые несколько шагов дались ногам с трудом. Мы покидали зал в прежнем молчании, и я обдумывал свое короткое воображаемое путешествие. Сердце у меня бешено колотилось, — вот, насколько реальными для меня были и побег из работного дома, и доки, и корабль. Однако я шел по коридору сухой и согретый. Шел спать. В карманах брюк у меня хлебные крошки, значит я еще и сытый. Может, пора бросать фантазировать? Чего мне, дураку, сдался какой-то корабль? Повезло не стоять сейчас под дождем!

В восемь часов вечера мы ложились спать, и это, несомненно, было моей любимой частью дня. Я, кажется, только перед сном выходил из спасительного транса и обретал возможность осмыслять то, что наблюдаю здесь и сейчас. Двери в длинном коридоре были распахнуты настежь, и огромный поток рабочих мерно сортировался по спальням, как если бы ехал по конвейерной ленте. Со всеми детьми своего возраста я отправлялся в женское отделение.

Спальня была так же огромна, как и все помещения работного дома. Кровати, - хотя вернее будет назвать их ящиками, - стояли в четыре длинных ряда, тесно сдвинутые друг с другом. Дети рассаживались в одном углу, а все остальное пространство занимали женщины. Без сил падая на хрустящий матрас, я старался побыстрее закутаться до ушей в простыню, приминал к себе свою рабочую куртку, обнимал ее и тут же чувствовал, что устал. Мне уже не хотелось слушать тихие голоса, которых так не хватало днем.

Женщины шаркали мимо меня, подходили к чужим кроватям, вытаскивали оттуда своих сонных детей, садились возле них и начинали шептаться. Они наклонялись близко друг к другу, соприкасаясь щеками, детские ручки хватались за материнские пальцы, ласково теребили ситцевые рукава их рубашек. Со спины я видел, как женщина с покрытой шалью головой покачивалась, баюкая на своем плече чью-то белокурую головку. Я долго наблюдал за совсем еще молодой мисс, чья блуза была расстегнута и обнажала голубоватые вены на груди. Глубокое дыхание двигало туго обтянутые кожей плечи. Запеленатый младенец с красноватыми веками вот уже несколько минут вяло потягивал молоко у нее на руках. Когда младенец кончил пить, он лишь отвернул голову и будто бы сразу заснул, да так крепко, что даже не шевелился, пока кормилица запахивала блузу и передавала его в руки сиделки. Ребенка унесли, а мать накрылась простыней до ушей и легла на бок, забыв сомкнуть глаза. Сон мой пропал. Я неожиданно ощутил прилив нежных чувств и сильнее прижал к себе курточку. Во лбу закопошились какие-то мысли.

Для всех моя история начинается в работном доме, но не для меня. Нелегкая доля английского ребенка отяготилась еще и тем, что я оказался нем. Я был настолько отрезан от человеческой теплоты, при этом общению моему препятствовали не запреты надсмотрщиков, а пробел собственного ума. Я не знал местного языка.

Мой родной язык – итальянский. И семья моя, — и мать — возможно, еще находилась в Италии. Вот, почему перед сном никто не приходил к моей постели покачать на плече мою рыжую голову. Тогда я еще не верил, что в этой жизни больше не увижу родных. Меня будоражила надежда. Благодаря ей я довольно быстро свыкся со своим одиночеством, хотя временами и начинал тосковать, скулить, как щенок, отобранный из выводка. Мисс, за которой я наблюдал, вполне могла быть одного возраста с моей матерью, чей образ еще не совсем помутнел в памяти. И хотя я понимал, что эта мисс никак не заменит мою мать, мне почему-то хотелось, чтобы она попробовала. Именно она, хотя бы разок. За ее ребенком присматривала сиделка, он был еще совсем мал, непонятлив и, должно быть, горяч, как грелка. А я все понимал, и мое нутро уже начало простывать. Если бы она заметила это, то могла бы подозвать меня к себе, погреть мои руки в своих, прижать к сердцу из простого женского сострадания. Тогда я бы почувствовал прилив сил, и мне, вероятно, больше не нужны были бы ни сон, ни еда, ни вода на весь следующий день.

Я задремал с мыслями о чем-то светлом и теплом, а утро встретил нехотя, пережив длинную ночь. Хорошо помню, что совсем не успел отдохнуть, зато озяб и намучался жаждой оттого, что забился нос. У меня пропал аппетит, а из-за топленого молока на завтрак вспотела спина. Во время работы меня продолжало морозить, хотя щеки горели, а горло пересохло и першило, словно я хлебнул облако пыли. Ясно было, что вчера, сидя во влажном и прохладном помещении, я, стало быть, простудился. А, может, навоображал себе эту простуду, и мой организм обманулся, поверив, что ноги впрямь промокли под ливнем.

С утра мы занимались тем, что измельчали кости на удобрение. Их брали как на кухне самого работного дома, так и собирали по городу. Нам выдавался большой ящик для отходов, и мы крошили его содержимое молотком. Это было наименее сложное для ребенка, но наиболее отвратительное занятие из всех. В ящики постоянно забирались крысы. Они с писком разбегались, стоило приподнять крышку. Некоторые радовались крысам, а потом стояли и у всех на виду жадно обсасывали кости, на которых остались кусочки гнилого мяса, хрящи или мозг.

Руки у меня дрожали. Сегодня они уже не были пухлыми, а наоборот — сдулись и сморщились. Кожа как-то неплотно прилегала к кости. Кашель бурлил в горле, под носом скопилась влага, которую я брезговал вытирать грязным пальцем.

Рядом со мной в тот день сидел другой мальчик моих же лет. Краем глаза я заметил, что он косится, оглядывает меня с ног до головы. Стало быть, ему делалось не по себе от нашего соседства. Я постыдился и отвернулся, сдерживая мокрый чих, но тут мальчик потерял ко мне интерес, надвинул козырек своей фуражки до самых глаз, и продолжил стучать молотком.

Я встречал его здесь не первый раз. Мы довольно часто обменивались взглядами, но он никогда не пытался заговорить со мной. Его чумазое французское лицо с широкой переносицей и безрадостной формой век выглядело сосредоточенным, едва ли не сердитым. Давно не стриженные и не мытые черные волосы торчали из-под фуражки, падали на глаза, а он все никак не мог убрать их. Еще мне показалось, что в тот день он был чем-то взволнован, ждал чего-то с самого начала рабочего дня, часто поглядывая на дверь. Очевидно он уже знал, какие перемены готовит нам вечер, и ждал с нетерпением.

К концу дня, когда за окном уже стемнело, к нам в работный дом наведался бидл. Я узнал его по темно-синему камзолу с желтыми галунами и по шляпе двууголке. Это был щуплый пожилой джентльмен. Одежда чиновника на нем болталась, точно как лохмотья на нищих. В руках он держал трость, а я с ранних лет усвоил, что силу человека можно наверняка измерить по трости, с которой он прогуливается. Трости надсмотрщиков были сделаны из крепкого бука и снабжены металлическими набойками, чтобы побольнее ударить нищего и грозно стукнуть по каменному полу. Трость бидла была куда длиннее, чем у надсмотрщиков, имела похожую набойку, а к ее рукоятке крепился сверкающий позолоченный шар.

В раздумии почесав щетинистую щеку, бидл окинул взглядом рабочих и двинул к нам, к детям. Пока он шел, мне казалось, что его глаза устремлены на одного меня, и я по привычке боязливо втянул шею. Но бидл прошел мимо, хлопнув по спине моего чернявого соседа. Так он выбрал семь или восемь детей и собрал их всех в кучу возле выхода из зала. Большинство прижалось к стене, и по их бегающим глазкам я понял, что они не знают, куда их сейчас поведут. Только тот самый французский мальчишка выглядел спокойным и лишь хмурил брови, смотря себе под ноги. Когда строй уже собирался выходить, он смело потянул бидла за рукав. Тот наклонился, и мальчишка о чем-то его попросил, тыча в мою сторону пальцем. Бидл вскинул кустистую бровь, заворчал и повел детей на выход. Но мальчишка не отступил. Он еще раз затормозил всех, упрямо указывая на меня. Даже ногой притопнул, да так, что сам вздрогнул и побледнел.

С бидла не сталось бы пнуть упрямца обратно к конвейеру и уйти без него, но он, похоже, спешил, и первой ему в голову пришла другая мысль. Брюзжа он махнул мне рукой. Я спешно отложил молоток, ни о чем больше не думая, вытер нос рукавом и подбежал к ним. Ни бидл, ни тот мальчишка ничего не сказали мне, и нас повели по коридору туда, где я никогда раньше не был.

Мы оказались на верхнем этаже работного дома. Бидл велел нам ждать у лестницы, а сам прошел в одну из комнат, не притворив за собой дверь. Я сумел одним глазком заглянуть туда, не привлекая к себе внимания. За дверью оказался не цех и не спальня, а просторный рабочий кабинет. В тусклом свете ламп я увидел рядом с бидлом высокого джентльмена в плаще. Он о чем-то разговаривал с лысым толстяком в пестром жилете, которого я принимал за кого-нибудь вроде местного управляющего. Этот человек изредка приходил понаблюдать за рабочими, и каждый раз, как я его замечал, доставал из кармана платок, чтобы протереть лысину. Вот и сейчас он исполнял этот привычный жест, сидя в кресле за письменным столом.

Пока бидл докладывался обоим собеседникам, меня посетила мысль, что нас хотят определить в подмастерья. Мысль пугающая, потому как всем было известно, что это худший способ выбраться из работного дома. Перспектива работать на ремесленника, жить у него и впасть в немилость одному стращала меня куда больше, чем быть частью огромной толпы нищих здесь. В подмастерьях я остался бы наедине со своей головой, по которой мой владелец лупил бы меня изо дня в день по причине и без. Боль душевная для ребенка легче телесной. Поэтому я предпочитал видеть, как страдает мое окружение в работном доме, вместо того, чтобы страдать самому вне его стен.

Тем временем говорить начал джентльмен в плаще, а толстяк кивал ему в ответ, высокомерно поджав губы. Я был так встревожен неизвестностью, что уже начинал злиться на мальчишку, уговорившего бидла взять меня с собой. Во избежание проблем я предпочел бы вновь остаться возле ящика с костями. Люди в кабинете говорили долго, и за это время у меня даже появилась идея тихонько спуститься по лестнице и попробовать пройти тем же маршрутом, которым нас сюда привели. Но я боялся наткнуться на кого-нибудь по пути или быть пойманным за шиворот сзади, как только соберусь спускаться, и потому остался на месте.

Джентльмен в плаще вдруг развернулся и выглянул за дверь. Он пересчитывал нас. Его лицо оказалось довольно молодым и приветливым на вид. Я не заметил у него ни галунов, ни золотых часов и лорнетов, ни блестящей вышивки на жилете, но почему-то был уверен, что передо мной состоятельный человек. Вид этого субтильного джентльмена с зачесанными назад волосами и маленькими черными усиками внушил мне доверие. Он даже немного умерил мою тревогу. Ведь если дело предстоит иметь со скромным и приятным человеком, значит, не надо ждать неприятностей, – так я решил. Забегая вперед – я оказался прав.

После долгих минут томительного ожидания, джентльмен вместе с бидлом вышел к нам на лестничную площадку. Они пожали друг другу руки, и повели нас обратно на первый этаж. Я старался идти впереди, чтобы первым узнать, что же произойдет. По пути я забылся и опять начал кашлять, даже не прикрыв рот. Джентльмен обернулся, что-то спросил у меня, и я очень пожалел, что не понимаю его.

Вскоре мы вышли на улицу, и я увидел, что возле забора на дороге стоит экипаж. Джентльмен водрузил на голову фетровую шляпу и любезно открыл перед нами дверь. Я нерешительно затормозил, пока остальные дети, с макушки до пят испачканные в гипсе и саже, стали один за другим запрыгивать в экипаж и рассаживаться возле окна. Я до последнего не решался. Хотя, казалось бы, что еще мне оставалось делать? Развернуться и бежать? Тут кто-то подтолкнул меня в спину, и вот я уже сам оказался в салоне. Мне досталось самое дальнее место.

Экипаж тронулся. Я повернул голову к окну и поглядел на работный дом со стороны. Было трудно вспомнить, когда я последний раз покидал это здание. Как оно мне не нравилось… Но сегодня я был настолько взволнован, что, выйдя на улицу, даже не ощутил прелести свежего воздуха. Работный дом все отдалялся и тускнел, пока совсем не исчезло во мраке осеннего вечера. Я отвернулся от окна и потер ладони, — на улице в моей худой курточке было прохладно.

Тот самый французишка уселся прямо напротив меня так, что я мог достать до его носа, протянув руку. И стоило мне об этом подумать, как он именно это и проделал. Его маленькая худая ладонь хлопнула меня по плечу, а глаза воодушевленно округлились. Он взял воздуха, чтобы начать говорить, но, лишь разомкнув губы, затих. Я не шевелился и терпеливо ждал от него каких-нибудь слов. Тогда он улыбнулся мне и, немного наклонившись, тихим голосом произнес:

— Привет.

Я произнес в ответ свое «привет», и еще пару секунд мы оба молчали. Экипаж подпрыгнул на дорожной яме. Мальчишка убрал ладонь с моего плеча, оглянулся и протянул ее мне для рукопожатия.

— Уэбстер, — представился он.

Я пожал ему руку и назвал свое имя. Что-то смутило моего нового знакомого, и он попытался повторить его по слогам. Я отрицательно покачал головой, потому что у него получилось что-то совсем несозвучное, разделенное длинными паузами и лишними гласными. Дважды он пробовать не стал.

- Можно называть тебя Фелч?

Сначала я ничего не ответил, потому как приветствием мое владение языком ограничивалось. Уэбстер, похоже, догадался, что я не понимаю по-английски, и стал говорить медленнее, полагая, что мне это поможет. Я попытался разобрать его речь, понял, что он задал вопрос, но все равно и не уловил сути. Тогда я просто кивнул, тупо глядя ему в лицо, и он еще шире заулыбался.

— Хочешь быть моим другом, Фелч?

Я продолжал кивать, а он – улыбаться. Несмотря на все его старания, голос мой ни разу больше не прорезался. Язык мне не служил, и я испугался того, что блестящий рыжим проницательный взгляд Уэбстера так и не сможет проткнуть пузырь немоты между нами, и он тотчас бросит стараться.

— Знаешь, куда они нас везут? — В этот раз вопрос сопровождался вполне понятным жестом: Уэбстер указал пальцем то ли в спину извозчика, то ли в присыпанную тонким слоем гипсовой пыли спину джентльмена в плаще. Я неуверенно покачал головой.

Уэбстер знал, куда нас везут. Потому-то меня и забрал больного. Он сказал мне, куда. Да только я ни слова не понял.

Глава 2 - "Находки"

Мне нравилось здание нашего приюта. Оно заставляло меня чувствовать, что я являюсь частью истории этого города: своей атмосферой, запахом где-то бетона, а где-то сырого дерева, подернутых снаружи долгим плющом. Я рассматривал стены чуть ли не по кирпичикам, пока сидел на полу в прихожей. Входная дверь была открыта, так что я успевал поглядывать еще и на прохожих, ничего обо мне не подозревающих. Я привык быть наблюдателем и, находясь в тени за дверным проемом, видел то, чего никогда не смог бы увидеть, будь я там, в толпе. Я учился определять, о чем говорят люди, не слыша ни единого их слова. Меня интересовало, кто куда идет и о чем думает. Все это я пытался угадать только лишь наблюдая. Чаще всего по одежде, походке, украшениям и состоянию прически я определял, что из себя представляет незнакомец. А по жестам и выражению лица - что могло бы его тревожить. Многих я уже знал в лицо. С кем-то даже здоровался.

Позже я узнал, что полное имя моего первого друга – Чарли Уэбстер, и он очень долго просил называть его по фамилии. Он сам рассказал мне, о чем был наш первый диалог в омнибусе, когда я уже стал понимать и даже говорить на английском. Именно с его слов я понял, насколько глупо выглядел, пока Чарли сообщал мне, как он рад покинуть работный дом, и что ему даже не важно, где мы будем жить теперь. Когда же ему надоело мое непонимающее лицо с вытаращенными глазами, он сам начал пытаться учить меня общению и оказался довольно успешен в этом деле. Мой детский мозг охотно впитывал новые знания, как иссохшая земля впитывает дождевую воду.

Минуло шесть лет. К двенадцати годам мы с Чарли очень крепко сдружились. У меня не было человека ближе, а ему нравилось чувствовать себя не менее, чем моим старшим братом. Кроме меня, Чарли общался еще с множеством детей. В основном с теми, кто постарше, конечно же. Он объяснял это тем, что пытается завести связи, а когда я спрашивал, какие связи можно завести в пределах одного приюта, он отвечал, что это только начало. Я понял, о каких связях он говорит, когда стал находить под его подушкой и на тумбочке кусочки табака.

Со временем мы стали хорошо общаться с соседями по комнате и собрали свою небольшую компанию из четырех человек. В нее вошли мы с Чарли, а также двое наших ровесников по имени Оливер и Мэттью.

Оливер – или же Олли, как многие привыкли – был невысоким русоволосым парнишкой на месяц меня младше. Он всегда выглядел как будто грязным, взлохмаченным и чем-то встревоженным. У него были круглые серые глаза, которые становились больше и больше с каждой секундой, когда Олли залипал в стену. А делал он это часто. Уставится в одну точку и не реагирует буквально ни на что, хоть расшибись перед ним. Хотел бы я знать, что происходило у него в голове в такие моменты. Залипание было его вторым любимым занятием после воровства, которым он промышлял на ярмарках. Он буквально не мог удержаться, когда видел на прилавках вещицы, за которыми плохо следят. Поэтому в нашей комнате постоянно появлялись какие-нибудь ложки, старые книжки, свечи и что-нибудь перекусить. Один раз он смог незаметно стащить где-то совсем новые летние ботинки и подарил их мне за какую-то незначительную услугу. Олли вообще был довольно щедрым, и для счастья ему требовалось мало. Поэтому все были уверены, что он ворует ради удовольствия, а не от нужды. Однако, в наказание за порок он получил неприятную болезнь, которая ничем не лечилась. По всему его телу в одних и тех же местах постоянно появлялась зудящая сыпь вроде краснухи, но что-то другое. Чем бы ни мазали ему руки, плечи, шею и вокруг глаз, сыпь все равно оставалась. Это не было заразным, потому что иначе бы такую же болезнь подхватил Чарли, который постоянно терся вокруг Олли. Но с Чарли все было хорошо.

И хотя мой приятель развлекался столь неблагородным делом, он был добрейшим человеком из всех, кого я знал, и на голову выше многих. В моральном смысле, конечно же. Его главной особенностью, пожалуй, была жалость ко всему живому. Для двенадцатилетнего ребенка считается обычным делом проявлять жалость к голодным бездомным животным, раненым птицам и раздавленным насекомым, но Олли испытывал нечто другое. Больше всего он жалел людей. И я полагаю, потому, что он понимал: другие люди чувствуют и страдают куда более осознанно, чем все остальные существа. Если Олли и мог украсть что-то с прилавка, то на личные вещи воспитанников приюта рука у него не поднималась. И я всегда уважал его больше всех, хотя он и не был самым близким моим другом.

А вот Мэттью Хенсли я знал хуже остальных. Складывалось ощущение, что он бы предпочел нам другую компанию, будь у него выбор. Он все время проводил в своих мыслях и почти ничем не делился (во всяком случае, со мной). Сколько я помню, он носил очки, был самым высоким из нас, но сильно сутулился. Я воспринимал его как начинающего циника, любящего послушать наши разговоры и осуждающе на всех поглядеть. Никто не сомневался, что в нашей компании Мэттью Хенсли был самым эрудированным. Не самым умным, но точно знал больше, чем кто-либо другой. За это его любили учителя. Правда, у него совершенно отсутствовало воспитание и рамки приличия даже по меркам сиротского приюта. Он мог без спроса воспользоваться твоими вещами, в разговоре любил перебивать и перекрикивать, и, если тема переставала быть ему интересной, он уходил на свою кровать, накрывался с головой одеялом и просто начинал игнорировать. К подобному поведению его толкала какая-то собственная философия, которую, как он сам говорил, не все поймут и одобрят. И никто справедливо не интересовался его мотивами быть неприятной личностью.

Такими были мои друзья. И вот, в этом году, - весной, если быть точным, - мы с Чарли совершенно неожиданно для самих себя увлеклись географическими картами. Точнее, это он подселил мне в голову интерес к ним. Как только у Чарли появилась возможность, он стал много времени проводить за чтением. Я не интересовался, где он берет книги, но позже выяснил, что ими его снабжает пожилая гувернантка миссис Беруан. И хотя Чарли чуть ли не каждую неделю приносил новую книгу, он почти ни разу не дочитал до конца хотя бы одну. Либо же пропускал половину текста, лишь пробегая глазами по страницам.

Больше всего ему нравилось читать исторические романы о далеких странах. Его завораживало описание пустынь и оазисов, золотистых дюн и широколиственных тропиков, где надоевшие нам дожди желанны и очаровательны. Он говорил, что описанные места для него как совершенно другой мир, другая планета. Он пересказывал мне то, что прочитал, пока мы стояли возле карты мира в учебном классе. Страны, которые Чарли находил и описывал, были непременно песочно-желтого или темно-коричневого цвета. Мне больше нравилось представлять края высокогорных равнин и, конечно, свою родную страну. Чарли пытался расспрашивать, какой она была, но среди хаоса я не успел рассмотреть решительно ничего.

«Жаль, что ты потерял культуру», - говорил Чарли, когда я в очередной раз пожимал плечами в ответ на его вопросы о Сардинском королевстве.

«Рад, что обрел ее», - отвечал я.

География стала еще одной темой, которая сближала нас. Мы могли часами обсуждать, кто где хотел бы побывать, как можно туда попасть, и почему Российская и Османская империи такие поразительно огромные. Все это привело к тому, что мы вдохновились самим нарисовать какую-нибудь карту. Это не обязательно должно было быть изображение материка, страны или города – мы слишком мало смыслили в том, как действительно работают карты. Но хотя бы зарисовать, как выглядит наш приют сверху, если убрать крышу, мы могли. У нас в распоряжении был один-единственный листок и один карандаш.

Самой сложной задачей оказалось решить, как мы будем изменять масштаб настоящего большого здания, чтобы уместить его на альбомном листе. Чарли предложил найти на улице палку, измерить ее, условно уменьшить размер палки до нескольких миллиметров на бумаге и измерять длину стен этой самой палкой, перекладывая ее. Затем перевести палочные единицы измерения в миллиметры и нарисовать, как надо. Я как следует подумал над его идеей и предложил использовать вместо палки шаги.

Так мы приняли один шаг за полсантиметра и смогли начертить наружные стены здания. Получилось весьма похоже на правду. Мы отметили, где находится входная дверь и принялись таким же образом измерять комнаты внутри. Мы с гордостью объясняли смысл своей работы каждому, кто заставал нас за этим странным занятием.

- Длинная стена – семнадцать шагов, короткая – девять! - восклицал Чарли.

- Понял, записываю, - отвечал ему я, смачивая карандаш об язык и вырисовывая цифры у себя на ладони. Пока мы это делали, все остальные, находящиеся в комнате, смотрели на нас с недоумением и интересом.

Измерив коридор и два класса, мы шли в нашу спальню и рисовали по полученным меркам. Иногда нам нужно было возвращаться, потому что мы начинали спорить, как далеко от угла расположена дверь, и какой формы должно быть помещение. Из-за этих споров нам приходилось много стирать, и один раз резинка протерла дыру на месте, где должна начинаться лестница на второй этаж. Я был очень огорчен, потому что на протяжении всего дня старался быть как можно аккуратнее с листком. Но как только он попал в руки Чарли, тот сразу же сложил его вдвое, чтобы было удобнее таскать с собой, из-за чего края погнулись, карандаш немного смазался, а дырка на лестнице расползлась шире.

- Зато теперь это больше похоже на старую редкую карту, - оправдался Чарли, когда я увидел этот серый клочок.

Не во все комнаты можно было попасть в любое время, поэтому нам пришлось ждать ужина, чтобы измерить столовую. За день мы закончили с первым этажом и поняли, каких ошибок нужно избегать, когда мы примемся за второй. Я по памяти дорисовал, как расположена мебель, а Чарли подписал названия «клас», «каридор», «сталовая», «ванная», «уборная» и «кладовка». На кухню ходить было нельзя, и мы отвели под нее оставшийся пустым прямоугольник.

Следующий день был выходной, и мы принялись за карту с самого утра. Второй и третий этажи отводились под спальни, поэтому измерения не должны были занять много времени. Все комнаты по размеру были примерно одинаковые, и мы удовлетворились бы, измерив только нашу собственную и еще одну соседнюю, что побольше. Пока Чарли занимался этим, я остался в коридоре, разбираясь, какая комната в какую сторону продлевается. Все просто – в сторону, где нет других дверей.

Второй день подряд считать шаги мне надоедало, и я решил ускорить процесс. Чарли считал медленно. Он еще не вышел ко мне, и карандаш был у него. Так что я взбежал по лестнице сразу на четвертый этаж и продолжил ходить вдоль стен с листком в руках, попутно определяя, над какой частью законченного первого этажа нахожусь. Вот сейчас прямо подо мной должна быть «сталовая». Может быть, даже этот самый стол, отмеченный черным прямоугольником. А если я пройду прямо по коридору, то буду стоять над классным кабинетом, где на стене висит черно-белый портрет Кромвеля. А прямо рядом с ним, кажется, Шекспир, Ньютон, Дефо и, как же его… Байрон? Точно, и рядом с этой стеной стоит парта, за которой я вчера сидел.

Здесь, на четвертом этаже, живут некоторые гувернантки. Возле лестницы – кабинет, где сидит мистер Колдвелл. Все двери спустя пять лет еще выглядели новыми. И тут я наткнулся на ту, за которой никогда не был и даже не знал, что там за помещение. Она была темнее остальных, и посередине ее рассекала глубокая трещина. Повреждение выглядело так, будто что-то большое и тяжелое с размаху ударилось о прочное дерево, и из довольно узкой трещины с годами разрослась чуть ли не сквозная расщелина. Края трещины щетинились крупными занозами, и я не рискнул прикасаться или попробовать разглядеть что-нибудь сквозь нее. Ручки у двери не было, но от нее остался квадратный штырь, за который вполне можно было потянуть. Опасаясь, что древняя доска просто отвалится с петель и со всеми своими занозами рухнет на меня, я все-таки взялся за штырь и попробовал осторожно дернуть за него. Между дверью и косяком послышался глухой скрип, но она почти не сдвинулась. Тогда я удвоил силу и, пытаясь прокрутить штырь, дернул на себя еще раз. Снова прозвучал скрип, и дверь рывками начала выдвигаться из проема, будто застряла в нем. Судя по всему, эту комнату забросили не просто так, и ее нельзя открывать.

Я отнял руку от штыря и обернулся, когда услышал приближающиеся шаги. Через секунду я увидел Чарли. Он направлялся ко мне с карандашом и грязно-исписанной ладонью.

- Чего ты меня не подождал? Что там такое гремит?

- Не знаю, вот какая-то дверь, - ответил я. – Знаешь, что там?

- Нет. – Чарли встал рядом со мной. – Заперта?

- Не заперта, но очень тяжело открывается. Думаю, ей давно никто не пользовался.

- Ну давай заглянем, - сказал Чарли, рассматривая трещину. – Помочь тебе?

- Я сам.

Осталось последний раз потянуть за штырь, чтобы застрявшая дверь высвободилась и приоткрылась. Почему-то я первым делом принюхался, но не почуял даже душного запаха застарелой пыли. Тугие петли двигались неохотно, низко поскрипывая, но проход мы себе обеспечили. Я шагнул в комнату первым, Чарли просунул голову следом.

- Давай заходи, тут ничего страшного. Просто еще одна кладовка, - сказал я, оглядывая узкое пространство.

- Пол не обвалится?

Я посмотрел под ноги и удостоверился, что доски не тронуты гниением.

- Нет. С чего бы ему обвалиться? Но смотри не запнись, тут дурацкий порог, как в сарае.

Чарли прошел за мной, притворив за собой дверь. Теперь мы оба оказались в помещении странном, но уютном. Тут было мало места – шагов шесть от стенки до стенки. Потолок, как и пол, дощатый и был наклонен так, что комната как будто имела форму прямоугольного треугольника. И прямо в этом наклоненном потолке – небольшое застекленное окно, в котором видно только небо. По углам я рассмотрел кучки какого-то строительного мусора вроде щепок, опилок, гнутых гвоздей и кусков бумажных обоев. Я понял, почему не почувствовал запаха пыли. Потому что пылиться было нечему. Из мебели тут покоилась одинокая старая тумбочка, стоявшая прямо посреди комнаты, и ее оторванная дверца, которая показывала, что внутри ничего не лежит.

- Это не кладовка, а что-то вроде чердака, - сказал Чарли.

- Почему его забросили?

- Не нашли, что тут хранить, и забыли с годами. Это от старого здания осталось. Видишь, какое окно страшное. При перестройке все стекла и рамы меняли. Да и дверь вся разваливается.

- Будем отмечать на карте? Ничего интересного тут нет.

- Будем. Отмечай, - решил Чарли, и, подбоченившись, оглядел чердак вдохновленным взглядом первооткрывателя.

- Что ты задумал? – спросил я, пока он считал шаги.

- Да вот тут место такое уединенное.

- И что?

- Я думаю, может, мы тут как-нибудь обоснуемся? – Чарли записал мерки и забрал у меня карту.

- Кто же нам разрешит?

- Ты сказал, что никто давно этой дверью не пользовался, значит, никто не будет против, если мы тут подчистим и сделаем себе каморку.

- И хлам этот выкинем? – Я имел в виду сломанную тумбочку.

- Зачем выкидывать? Пригодится!

- Можно отнести старьевщику, - предложил я, но Чарли эту идею не оценил.

- Ну протащи эту тумбочку через весь дом на улицу, чтоб тебя не затормозили. А если протащишь, то расскажи потом, сколько тебе старьевщик за нее даст. Мы лучше попросим Дона ее починить и тут оставим.

- И что мы будем тут делать?

- Ну как – что? – удивился Чарли. – У нас тут будет убежище.

Больше меня убеждать не пришлось. Иметь убежище мечтает каждый ребенок без исключения. Я сразу представил, что нам больше не придется собираться маленькой компанией в углу общей спальни и говорить почти шепотом, чтобы другие наши соседи не подслушивали. Мы вчетвером сможем собираться здесь. И хотя убежище получится немного тесноватым, мы вполне сможем его использовать даже спустя несколько лет, когда повзрослеем.

- Это прямо над спальней девочек, - заметил я, усмехнувшись.

- Ну да, прилипните ушами к полу и будете подслушивать.

- Не говори глупостей.

- Ну еще увидим.

Мы прямо на месте дорисовали второй этаж и только тогда покинули чердак. Я закрыл дверь как можно плотнее, чтобы никто не заметил следов нашего присутствия. Осталось нанести на карту последний этаж, и дело сделано. За два дня я уже забыл, зачем нам понадобилась эта карта, да и интерес к ее созданию почти пропал. Картография оказалась не настолько захватывающим хобби, как мы думали. И тут мне в голову пришла еще одна идея:

- Надо попросить Дона выпилить нам задвижку на дверь.

- Зачем?

- Чтобы никто не смог зайти в убежище без нашего разрешения.

- Хорошо было бы поставить замок с ключом, - сказал Чарли, явно предполагая, что мы сможем что-нибудь там хранить.

- Нет, замок нам не дадут поставить. А вот задвижку можно.

- Тогда кроме нас и Дона никто не должен знать об убежище.

- Ясное дело.

Мы решили отвлечься от карты и прямо сейчас пойти просить починить тумбочку и приделать задвижку. Скоро нас самих этому научат, но пока приходится обращаться с подобными просьбами к сторожу. В приюте эту должность занимал Дональд Флеминг. За всю жизнь я узнал о нем только то, что он был рабочим на фабрике в Ковент-Гардене, жил там вместе с дочерью и имел неплохой доход. Но скоро ему пришлось увезти дочь из Района красный фонарей*, чтобы ей ничего не угрожало. В Вестминстере мисс Флеминг рано и удачно вышла замуж, а ее отец нашел работу сторожа в только что открывшемся детском приюте.

Мы с Чарли, - уже не вспомню при каких обстоятельствах, - быстро нашли со сторожем общий язык и даже завели дружбу. Он жил в очень маленькой хижине возле забора, и мы иногда наведывались в гости побеседовать и попросить об услуге. Дон никогда не отказывал нам в помощи, потому что был очень рад компании. Я знал, что где-то в хижине он хранит оружие, и испытывал к этому недетский интерес. Дон пообещал, что с удовольствием покажет мне свой арсенал, когда я стану постарше, и я не упускал возможности напомнить ему об этом.

Мы подошли к хижине как раз тогда, когда у ворот остановился экипаж. Дона не было видно поблизости, и я понял, что он заперся в хижине, чтобы собраться на прогулку. Мы решили его не тревожить и отложить просьбу до его возвращения. Все-таки некрасиво с нашей стороны загружать человека в выходной. Я мельком глянул на окно экипажа, чтобы рассмотреть единственную пассажирку. За пять лет я видел дочь Дональда только пару раз. Теперь ее звали миссис Уолтер Гейт, и она сидела в кэбе, когда они с отцом уезжали на совместную воскресную прогулку. Это была хорошенькая девушка чуть старше двадцати лет, но лицом все еще напоминающая подростка. Всем своим нарядом и закрытой позой она демонстрировала целомудрие и кротость, как свойственно замужней состоятельной леди. И, судя по парчовому платью и перчатками фиолетового цвета, она действительно не бедствовала в браке. С видом мечтательницы она сидела у самого окна, и только несколько прядей темных кудрей выбивались из-под старомодной шляпки с атласными ленточками. Миссис Уолтер Гейт с мужем жила в Кеннингтоне и сама не навещала отца. А вот он ездил к ней довольно часто.

На обратном пути я сообщил Чарли, что уже устал играть в картографов и хочу заняться чем-нибудь другим, чтобы не потерять выходной. Ему же хотелось закончить все быстрее, и мы спорили, пока Чарли не начал брюзжать. Он сказал, что я могу идти и делать, что захочу, а он закончит без меня. Я напомнил ему, что в таком случае карта все равно будет наша общая, и на этом мы разошлись.

Точнее, наш путь случайным образом совпал. То самое глупое чувство, когда попрощался с человеком, а вам оказалось по пути, и вы идете друг за другом в неловком молчании. Чарли шел доделывать карту, а я - в спальню, где надеялся застать Оливера. Я оказался прав, мой приятель был на месте. Но только я открыл дверь в комнату, как мне в глаза бросилась одна незначительная особенность.

Моя кровать стояла с краю и была ближе всех к окну. Именно на ней собиралась наша компания, чтобы, так сказать, уединиться. Вышло так, что следующая кровать за моей не принадлежала никому, а на третьей спал Олли. Раньше пустую кровать занимал мальчишка по имени то ли Джон, то ли Джеймс. Но он был чем-то болен, и через несколько дней его отсюда увезли. С тех пор это место никто не занимал, и ничего, кроме матраса там не лежало. Но когда я вошел в комнату, то обнаружил, что пустая кровать застелена. Олли сидел на своем месте и, похоже, до моего прихода общался с нашим дальним соседом.

- К нам что, вернулся тот парень? – спросил я.

- Какой парень? – недопонял Олли.

- Джон, по-моему.

Олли подумал и ответил:

- О, нет, не тот – другой.

- Новичок?

- Ага.

Новички у нас появлялись редко, а этот прямо в нашей комнате, прямо по соседству со мной.

- Так ты его уже видел?

Олли энергично закивал.

- И кто это? – продолжал спрашивать я, но вдруг почувствовал, как дверная ручка уперлась мне в спину. Я стоял у порога и теперь мешал кому-то снаружи открыть дверь.

- Вот и познакомься, - сказал Олли, когда я отошел.

Новичок как-то нерешительно остановился в дверном проеме, когда мы столкнулись лицом к лицу.

- Привет, меня зовут Бенедикт, - дружелюбно представился он и протянул мне руку.

***

Последнее время я часто мысленно возвращаюсь в этот день. Воспоминания накатывают на меня невыносимо тяжелой волной каждый раз, когда я беру в руки потрепанный конверт с письмом. Как ни странно, при каждом прочтении я вижу одни и те же слова. Еще страннее то, что письмо предназначалось даже не мне. Несмотря на это, я привык везде носить его с собой в сумке или у сердца, как гвардейцы носят свой опознавательный билет. Когда же конверт начал портиться, я стал хранить его дома, как единственное напоминание об очень важных для меня людях. Тот день, о котором я вспоминаю, отныне исполнен чувством вины за то, что с нами произошло. Но мы были детьми, и я при всем желании не могу ничего исправить. Ведь если бы мог, это страшное письмо никогда бы не было написано.

***

[1] Район красных фонарей - район города, в котором процветает проституция и другие виды секс-индустрии.

Глава 3 - "День, когда я должен был лишиться головы"

Удивительно мало времени мне понадобилось, чтобы привыкнуть, что на соседней кровати кто-то спит. Новичка звали Бенедикт Равелл, и он был не против обращения по имени. Однако, прочие Бен или Дик были ему неприятны. Он был на полгода младше меня, когда поступил к нам. Невысокий, худой, со светлыми волнистыми волосами, что выглядели желтоватыми на фоне его бледного лица. Когда я впервые увидел новичка в дверном проеме, он показался мне как будто бы выше и свежее, чем стал впоследствии. Он стоял и протягивал мне руку, напоминая какого-нибудь деловитого гостя. Его плечи были расправлены, уголки губ приподняты в заискивающей полуулыбке, а глаза, напоминающие два зеленых огонька, живо поблескивали. Мы успели только представиться друг другу. Разговора не состоялось. Новичок прошел мимо меня, к Олли, и я сразу понял, что к нему он проявляет больший интерес, чем ко мне.

При дальнейшем знакомстве, - если так уместно назвать наблюдение со стороны, - я замечал подобное воодушевление довольно редко. Естественно, Бенедикт стал мелькать как пятый член нашей компании. Мы жили в одной спальне, сидели рядом за трапезой, вместе выходили прогуляться в свободное время. Но общался Бенедикт преимущественно с Олли. Они сдружились чуть ли не быстрее, чем когда-то мы с Чарли, и теперь было бы неплохо признать новичка одним из наших. Понимая это и не имея возражений, я все равно отчего-то ощущал необъяснимую границу между мной и Бенедиктом, как если бы мы были одинаковыми полюсами двух магнитов. Нерешительность возникала во мне всякий раз, когда мы вдвоем вступали в диалог. Чарли, естественно, знал об этом и говорил, что мне следовало бы внимательнее слушать сердце и доверять интуиции. Тем самым он подразумевал, что дружбы между нами не завяжется, если тому быть не суждено.

Даже тогда, когда Бенедикта уже нельзя было назвать новичком, я избегал оставаться с ним наедине. Мы оба были частью одного маленького общества, а значит, заводить диалог в таких ситуациях необходимо. Вот только сценарий всегда один: обсуждение погоды перерастало в разговор о наших общих друзьях, а затем обратно в обсуждение погоды на завтра. В такие минуты я вспоминал и жалел, что уже потерял эту восхитительную детскую способность находить лучших друзей за пару минут, обменявшись именами. Когда становилось невыносимо притворяться, что пустые разговоры меня ничуть не напрягают, я старался покинуть помещение под каким-нибудь незамысловатым предлогом. Я был уверен, что Бенедикту не приносит никакого удовольствия общение со мной, и вряд ли за следующие пару месяцев у него хоть раз появлялось желание познакомиться поближе. Чарли считал это делом в порядке вещей и советовал мне занять мысли чем-то более полезным. Впрочем, проблемы в общении с Бенедиктом не занимали меня круглые сутки, и я волновался об этом не так уж и часто. Хотя, признаться, подобное случилось со мной впервые.

Все усложнялось тем обстоятельством, что, несмотря на непреодолимую стену робости и сомнения между нами, я был странным образом очарован Бенедиктом Равеллом. Мне по сей день трудно понять, почему. Отвлекаясь от учебных занятий, работы или игры, я бесстыдно пялился на него, пока он был занят своими делами. Он даже не глядел в мою сторону, наши взгляды ни разу не столкнулись, но я рассматривал его во всех подробностях.

Внешне Бенедикт напоминал мне маленькую пушистую птичку. Как будто только недавно вылетел из родного гнезда и все, что происходит за его пределами, для него в новинку. Эта птичка, только учуяв что-то неладное, каждый раз встряхивала головой и вжималась нижней половиной лица в мягкий коричневый шарф, который, казалось, давно прирос к шее. Им же он прикрывал свое лицо, когда кто-то заострял внимание на бледных веснушках, осыпающих его щеки и нос. Бенедикт был склонен к задумчивости, отчего иногда терялся в происходящем. Но это явление имело природу отличную от простраций Олли. Взгляд Бенедикта оставался осмысленным и даже становился тяжелее, пронзительнее, глубже. Его совсем еще детское лицо меняло черты, и, я бы сказал, его воображаемая человеческая аура, подвешенная в воздухе в виде полупрозрачного шара, в моменты задумчивости вдруг обретала грани и становилась похожа на совершенный минерал. Я как будто видел свечение, как будто чувствовал тепло. Меня влекло к человеку, который был мне едва знаком, но я бездействовал, чтобы это исправить. Смотря на Бенедикта, я предположил, что, раз он уже не маленький ребенок, а поступил к нам только сейчас, значит, потерял единственного своего опекуна. Оттого и мысли его – я был в этом уверен – преисполнены печалью и сожалением. Я никогда и ни с чем не спутаю этот знакомый с раннего детства взгляд.

Желание заговорить оставалось камнем преткновения еще долгое время. Я мог бы попросить Олли помочь, но почему-то не делал этого. Я был почти уверен, что эта идея сработала бы и значительно облегчила бы задачу. Но все, что я мог – изредка упомянуть о проблеме в разговоре с Чарли.

- Я прежде не помню тебя таким озабоченным, - ответил он мне, когда мы прятались от гувернанток на заднем дворе.

Это было то место, куда несколько раз в день воспитанники приходили курить. После работы тут образовывалась целая толпа, которую никто в упор не хотел замечать. Чарли стоял, прислонившись спиной к стене, и с упоением затягивался сигаретой.

- Похоже, что это мои первые взрослые размышления.

- И, похоже, это вредно для здоровья. – Тут Чарли отвлекся, чтобы поприветствовать знакомого, прибывшего на задний двор.

Я обратил внимание, каким суровым мой беспечный друг пытался казаться, зажимая между пальцев сигарету и надвигая на лоб козырек фуражки. Кажется, точно такую же он носил в работном доме и так же не изменял привычке прятать под ней свои лохматые черные волосы.

- Знаешь, что я вчера придумал? – начал Чарли.

- Что?

- Мы с тобой могли бы пойти подрабатывать.

- Чистить обувь? – без воодушевления предположил я.

- Честно говоря, мне бы хотелось, может быть, раздавать газеты или разносить посылки. Ну если это не пойдет, то можно попробовать чистить повозки.

- И зачем?

Чарли моего вопроса не понял и удивленно вскинул брови.

- Как это – зачем? Деньги.

- Чего это тебе вдруг деньги понадобились? – спросил я. Чарли не тотчас ответил. Он многозначительно помолчал, угрюмо вздохнув.

- Деньги всегда нужны. Так ты со мной или нет?

- Не хочу отпускать тебя одного, - честно признался я, - но работать круглые сутки тоже не хочу.

- Даже на собственное благо?

- Мне и без денег всего хватает.

- Значит, соскакиваешь? – не унимался Чарли.

- Пока да. Может быть, еще подумаю.

- В таком случае, думай быстрее. Ждать тебя я не буду, мне некогда.

- Удачи заработать на чистке повозок, - сказал я с целью предостеречь своего приятеля, но он отмахнулся короткой усмешкой. Истлевшая в его руках сигарета была по привычке брошена на землю и затушена ботинком.

- Сколько можно? – Я с раздражением обратил внимание Чарли на его действия.

- Раньше бы напомнил.

Большинство курильщиков заднего двора старались соблюдать чистоту и выбрасывать окурки в железные трубы, служащие опорой ограждения. Кидать сигареты на землю считалось делом неуважаемым. Я предпринял попытку укоризненного взгляда, но Чарли опять отвлекся на кого-то за моей спиной. Оглянувшись, я увидел, как к нам приближается новое действующее лицо.

Лицо было неприятное, наглое и принадлежало воспитаннику по имени Кейн Кимбер. Он был нас старше и авторитетнее – словом, часть именно того контингента, которым Чарли стремился себя окружить. Про Кейна Кимбера я знал немного и ничего хорошего. Только то, что ему вот-вот исполнится пятнадцать, что он имеет маленькую группу доверенных лиц, всегда готовых по первому зову прибежать отстаивать его интересы, и что его отец отбывает тюремный срок за мошенничество и, если я правильно помню, за воровство. Примечательно,что любое упоминание об отце для Кимбера был неприятно и служило спусковым механизмом беспощадной агрессии. Наши отношения не ладились потому, что я с детства презирал все, связанное с преступностью. И моя интуиция прочила Кимберу-младшему прямой путь по стопам ближайшего родственника. А Кимбер, в свою очередь, терпеть не мог мою особенность не раболепствовать перед его авторитетом и авторитетом ему подобных выскочек.

- Мое почтение, Шарли, - поздоровался Кимбер с моим другом, произнося его имя на французский манер. – Огонька не будет?

Чарли был бы очень рад услужить этому жеманнику, но в его коробке, как назло, не осталось спичек. Несмотря на это, Кимбер не торопился отходить. Я не запомнил и не старался запомнить, о чем они завели разговор, и с какой-то даже демонстративностью отвернулся. Многие на моем месте предпочли бы и вовсе отойти, но я старался показать, что Чарли в первую очередь мой друг, и потому оставался на месте. Тогда я запомнил только, как Чарли спрашивает у Кимбера, есть ли у него знакомые, способные подсобить с поиском подходящей работы.

- С работой у нас сейчас не густо, да и маловат ты будешь. Это дело ответственное. Через год-другой приходи, сообразим, - ответил Кимбер.

- Нет-нет, что ты, я совсем не про то, - торопливо объяснился Чарли, понизив голос.

- Так ты про обычную работу? Ну тут сам давай, - Кимбер отчего-то довольно захохотал. – Растешь, Уэбстер! Ничего, я нужду понимаю, все мы тут такие. Ты, если вдруг чего, не стесняйся. Помнишь, к кому обращаться?

- Пайс?

- Да, к нему. Милтон у нас меценат.

Я уже открыто слушал их разговор, но до сих пор Кимбера это как будто совершенно не смущало. В отличие от него, Чарли чутко ощущал мое недовольство и через слово косился на меня с виноватым видом. Эти взгляды не могли остаться незамеченными и для его собеседника.

- Тебя не воспитали, что подслушивать дурно? – съязвил он.

- Ты влез в наш разговор, Кимбер. – Я не растерялся и мог бы ответить грубостью на грубость, но не стал. Мне никогда не было страшно постоять за себя, и часто случалось так, что слово за слово я ввязывался в драку. Но сейчас было совсем не то настроение, чтобы устраивать разборки на ровном месте. Даже Чарли позабавил мой неожиданно сдержанный тон. Но и Кимбер, похоже, был сегодня в миролюбивом расположении духа. Он крутил между пальцев незажженную сигарету и озирался, выискивая, у кого можно спросить спичку. Когда он высмотрел кого-то среди воспитанников, то свистнул и махнул рукой.

- Мы с Фелчем, пожалуй, пойдем, - стал отговариваться Чарли. – У нас еще свои дела.

- Брось, Уэбстер, останься. Мне одному здесь невыносимо скучно. – Кимбер придержал Чарли за рукав.

И вот, откликнувшись на призыв, к нам подошел один из близких приятелей Кимбера по имени Чак Бирман. Он был еще выше, непропорционально широк в плечах и почти наголо острижен. Его некрасивое квадратное лицо с маленькими узкими глазками по замыслу Кимбера должно было наводить на окружающих страх перед их бандой. Но пока Чак давал своему главарю прикурить, я не остерегся подойти поближе к Чарли, потянуть его отсюда за руку и произнести что-то вроде:

- Он просто боится выглядеть жалко в одиночку.

Кимбер среагировал моментально и бросил мне вслед свое:

- Еще чего пискнешь, и я откручу твою рыжую башку.

Я, как будто не слыша, поспешил уйти как можно дальше от него и его противного гогота. Чарли выглядел опечаленным. Мы остановились только возле крыльца, и я первым делом спросил:

- О какой еще «ответственной» работе он тебе говорил?

- Я, вообще-то, не должен рассказывать, - мрачно ответил Чарли.

- Вы обсуждали это при мне три минуты назад!

- Ну как ты думаешь, чем может промышлять Кейн Кимбер? На пару с Милтоном Пайсом покупают у докеров табак, настойки и какие-то причудливые смеси еще, а потом продают их здешним. Ты только никому не говори, что я тебе сказал, а то они и накостылять могут.

- Да если об этом кто из взрослых прознает, всем, кто в этом замешан, крышка.

- Я знаю.

- Неужели никто до сих пор об этом не рассказал?

- Ты с ума сошел?! Даже не думай сдавать! – Чарли говорил почти шепотом и очевидно нервничал, обсуждая это.

- Почему? Чарли, да это же почти незаконно.

- Да тебе дела до этого не должно быть. Что ты, легавый? Пойми, мне ведь тоже за это прилетит.

- Никто не узнает, что это ты про них рассказал, - уверял я.

- Узнают. Точно узнают! Кто еще, если не я? Забудь об этом, пожалуйста.

Чарли очевидно жалел, что выдал мне эту тайну, но рано или поздно я бы все равно докопался до истины. Если к курению в нашем приюте относились снисходительно, то спиртное было под строгим запретом. Я давно был зол на Кейна Кимбера и его банду, поэтому думал, что, если рассказать взрослым, их всех вышвырнут на улицу или отправят в работный дом. Я загорелся этой идеей и продолжал убеждать Чарли:

- Если всех причастных выгонят, никто тебя не тронет.

- Черт возьми, меня выгонят вместе с ними! – вдруг признался мой друг. И мне все сразу стало ясно.

- Ты пособничал им… - с неопределенной интонацией произнес я, и Чарли крепко взял меня за плечи.

- Дружище, добрая половина всех в этом доме замешана. Все, кто боится докеров, покупают у Кейна. Представь, их отправят в работный дом по твоей вине. Тебе от этого станет легче? Ты помнишь, что такое работный дом?

- Не моя вина, что все эти люди пошли против правил, - твердо ответил я. – И я хорошо помню, что такое работный дом. Банде Кимбера там самое место.

- И мне тоже?

Чарли не отпускал меня, заставляя смотреть себе в глаза. Он знал, как трудно мне дается зрительный контакт, но, если бы я отвернулся, он бы мог неправильно меня понять.

- Тебе нужно изменить свое поведение, Чарли. Иначе ты не лучше, чем они.

- Хорошо, я согласен, - он все-таки отпустил меня. – Больше я к ним не обращаюсь, а ты забываешь о том, в чем я тебе тут проболтался, идет?

- Идет.

На самом деле то, что Чарли слишком быстро согласился на такие условия, вызвало у меня недоверие. Он не брезговал иногда соврать, и я был почти уверен, что наше соглашение не повлияет на его общение с плохой компанией. Зато теперь у меня был аргумент, что он обещал мне на корню пресечь свои пагубные привычки. Мы на время закрыли тему как раз в тот момент, как открылась входная дверь здания. На крыльцо вышли Олли и Бенедикт. Чарли тут же переменился в лице, убедительно изображая привычную беззаботность.

- Мы вас искали, - сказал Бенедикт.

- Зачем? – поинтересовался Чарли.

- Вам не кажется, что уже пора показать Бенедикту убежище? - отозвался Олли.

- Нет, - в один голос ответили мы с Чарли.

- Почему?

Мы оба затруднялись ответить. Я обратил внимание на Бенедикта, и тот тоже недоумевал, хотя и старался открыто этого не показывать.

- Это тайное место, - расплывчато пояснил Чарли.

- Но мы теперь дружим, - возразил Олли, - все наши должны знать про тайное место, разве нет?

Чарли понадеялся, что я вставлю слово, но мне было еще сложнее его подобрать. Я безучастно пожал плечами, чем не оправдал ни надежды Чарли на поддержку, ни надежды Олли на объяснения, ни надежды Бенедикта на разрешение.

- Мы это место нашли, и мы решим, кому и когда его показывать, - заявил мой товарищ, и Олли с Бенедиктом переглянулись. Оба выглядели разочарованными.

Тогда мимо нас прошел Кимбер. Он напористым шагом направлялся в здание, поднялся по лестнице и нарочно зацепил плечом Олли, бросив на него грозный взгляд.

- Чего в проходе встал, катись отсюда.

Олли был на том же счету, что и я. Кимбер позволял себе обижать всех, кто не входил непосредственно в его окружение. Для меня отличаться от них было делом принципа, а Олли всего-навсего старался держаться подальше от прочих разборок. Но таких, как Кейн Кимбер, не устраивает даже нейтралитет. Мало кто осмеливается перейти им дорогу, так что врагов приходится искать среди невинных и слабых. За сегодня во мне успело скопиться уже достаточно злобы, и я, не раздумывая окликнул:

- Эй ты, мерзавец! Куда пошел?

Перед тем, как Кимбер обернулся, в моей голове промелькнула мысль о том, что отныне он не простой задира, каких тут немало. Я только что без колебаний вступил в перепалку с главарем старших, который покупает контрабанду у докерских бандитов, с сыном преступника, с отморозком, который привык запугивать собственных друзей, если они где-то сказанут лишнего. И в мгновение все мое тело похолодело. Я никогда раньше не испытывал страха в таких ситуациях, не терял дар речи. Я как будто наблюдал со стороны, совершенно не боясь побоев. Я не был слишком сильным или ловким для своих лет, и мне, вероятнее всего, хватило бы пары простых ударов, чтобы слечь. Но сейчас, после этого секундного замешательства, я обнаружил, что мои пальцы сами сжимаются в кулаки.

- Ты что-то сказал? – произнес Кимбер дребезжащим голосом.

- Не трогай моего друга! – уже не настолько бесстрашно воскликнул я.

Олли и Бенедикт попятились в угол крыльца, когда Кимбер развернулся и пошел на меня. Пока он спускался по ступеням, я, движимый инстинктом самосохранения, тоже стал отходить назад. Его шаг ближе, мой – дальше. Вдруг он остановился, глядя на меня в упор.

- Так заступись за него, раз ты такой серьезный, - протянул он и развел руками, будто предоставляя мне право ударить его первым.

Мои кулаки сами потянулись к его наглой физиономии, но я держался до последнего, понимая, что силы не равны, и я должен действовать выверено. Стало быть, Кимбер решил, что я уже достаточно промедлил, и забрал себе право первого удара. Он целился в лицо, но я чудом сумел пригнуться, - его кулак просвистел в паре дюймов над моей головой. Я был научен опытом и знал, что в драке никогда нельзя стоять на месте, и в этом преимущество быть меньше по росту. Я петлял, оббегал его кругом, уворачивался. После нескольких промахов и одного слабого попадания в плечо, Кимбер ослаб, и ему нужно было восстановить немного сил. Я воспользовался этим и сам накинулся на него. К сожалению, нападал я намного хуже, чем защищался, и у меня получалось лишь беспорядочно лупить его по рукам, пока он пытался меня оттолкнуть. Но один мой удар все же удачно пришелся ему в грудь.

Кимбер отступил на пару шагов назад и сейчас, пока мы оба пытались сориентироваться, я на мгновение отвлекся, чтобы посмотреть в сторону крыльца, где мои друзья стояли и не решались вмешаться. Я понимал их, и мне самому было удобнее, что они находятся на безопасном расстоянии и не лезут под руку.

Кимбер набросился на меня в самый неожиданный момент, и я получил первый серьезный удар в голову. Я почувствовал, как правое ухо горит, и неприятную пульсацию в висках. Пошатнувшись, я занервничал: неужели мне хватает и одного удара? И теперь послышался голос Чарли, который крикнул, чтобы мы прекратили все это. Но никто, разумеется, не собирался слушать его.

Не успел я окончательно оправиться от удара, как попытался еще раз атаковать сам. Ожидаемо, Кимбер схватил меня за запястья и одним рывком развернул к себе спиной. Я почувствовал, как его правая рука обвивается вокруг шеи. Оказавшись зажатым, как в гарроте, с запрокинутой головой, я хватал и царапал его руку. Тогда Кимбер больно пнул меня под колено. Я едва удержался, чтобы не взвыть, и мгновенно усмирился, чувствуя, как его хватка все сильнее и сильнее сдавливает шею.

- Я предупреждал, что откручу тебе башку, - злорадствовал запыхавшийся Кимбер. И я готов был поверить в правдивость его слов, когда стало трудно дышать.

- Кейн, хватит! Пусти его, - просил Чарли, подойдя ближе. – Он не заслужил, это нечестно!

- Помалкивай, Уэбстер, не зли меня.

- Я серьезно, Кейн, оставь его в покое.

- Уйди!

- Да ты его сейчас прикончишь! – закричал Чарли.

Кимбер ослабил хватку. Я отчаянно не хотел чувствовать себя проигравшим, и в ту же секунду, замахнувшись через плечо, со всей силы вмазал ему кулаком по лицу. Он выпустил меня из своих удушающих объятий. Я отбежал к Чарли, и мы оба смотрели, как Кимбер, пригнувшись, зажимает ладонями нос. Приглушенные ругательства слышались сквозь болезненное шипение, и когда он отнял руки, тонкая струйка крови повисла в воздухе, протянувшись от сплошного красного пятна посреди его лица. Я прокашлялся, держась за шею, и мы оба знали, что на первой травме потасовка завершена.

- Мы с тобой только начали, - грозился Кимбер, указывая на меня пальцем. – Я вам устрою веселую жизнь.

С этими словами он исчез в дверях здания. Вся боль тут же отступила, и я поспешил заверить ребят, обступивших меня, что со мной все в порядке.

- Часто такое случается? – спросил Бенедикт, который уж точно подобного не ожидал.

- Все уже привыкли, - ответил я.

Глава 4 - "Качели"

Я никогда не любил быть один. Но даже в дурном расположении духа, когда тяжело оставаться наедине со своими мыслями, я не мог позволить себе просто найти подходящего собеседника. Перекладывая негатив на другого, я будто падал в его глазах. Поэтому любую печаль я привык встречать в гордом одиночестве, оградившись даже от самых близких друзей.

Жизнь покинутых людей хороша тем, что они рано и с какой-то инстинктивной быстротой учатся выживать. Выживание само по себе включает в себя не только бесконечную борьбу за удовлетворение потребности в еде и крыше над головой, но и борьбу за сохранение достоинства. «Выжить» в моем случае означало не дать слабины перед обществом. Но судьба изначально сделала меня слабым и ничтожным, потому приходилось буквально карабкаться к уважению, которое было мне не положено.

В период войны я был балластом для своей семьи. У меня была старшая сестра, которая могла работать и кормить нас вместо отца, сражающегося за объединение земель. Мама приняла единственное правильное решение в пользу нашей безопасности. Она хотела избавить меня, совсем маленького ребенка, от испытаний войны и избавить семью от лишнего рта. К сожалению, тетушка, которой было поручено встретить меня в Лондонском порту, скончалась в то самое утро от острой болезни желудка. Я узнал об этом спустя много лет, а тогда, вечером, оказавшись один в чужой стране, я просто пошел, куда глядели глаза, так и не дождавшись помощи. Именно так я оказался на доках. И именно тогда в моем сознании навсегда отпечатался образ злачного места, дышащего смрадом и кишащего самыми прожорливыми паразитами общества.

Британия встретила меня в рассаднике преступности, в лице бидла проводила в работный дом и, только показав свое мрачное естество, впустила меня в светлое место, где я провел свое детство. Прежде чем попасть в приют, я должен был доказать, что достоин быть сытым. До самого своего взросления я жил в приюте и не жаловался, иногда вспоминая, что за забором начинаются владения нищеты, преступности и лицемерия. Я с ужасом осознавал, что история и культура империи не в памятниках, не в церквях, не в театрах, не в королевских дворцах, а в спящих на улицах бездомных, ворах и убийцах, насильниках и проститутках. Сердце любой державы состоит из них. Они являются плодами истории. И мне была отвратительна такая истина.

И вот, когда преступная зараза пробралась в стены моего убежища, построенного мистером Колдвеллом, я ощутил на себе груз ответственности за ее уничтожение. Отныне Кимбер, Бирман и загадочный Милтон Пайс в моих глазах были распространителями опасной чумы, от которой нужно уберечь Чарли. Но Чарли было трудно в чем-то убедить. Такие люди, как он, познают мир, сталкиваясь напрямую с каждым его явлением. Им нужно серьезно обжечься, чтобы осознать опасность огня.

Весь вечер следующего дня я провел на свежем воздухе, размышляя над тем, как должен поступить. Чарли и правда жалеет, что рассказал мне про торговлю с докерами. Похоже, ни он, ни Кейн Кимбер не видели во мне угрозы. Во всяком случае, не задумывались, что мне в голову придет навязчивая идея избавиться от них. Из рассказа своего друга я знал очень мало, но этого было достаточно. Меня волновало два вопроса.

Во-первых, если все те, кто провинился, окажутся на улице или в работных домах, они так и останутся потенциальными преступниками. С большей долей вероятности, даже присоединятся к докерам. Тем более, среди них точно есть те, кто ввязался в это случайно или по глупости. Насколько правильно с моей стороны обрекать их на муки нищеты? Конечно, они могли быть умнее и несколько раз подумать, прежде чем пособничать преступникам. Но разве они не заслуживают еще одного шанса? Здесь, в приюте, дети могут осознать свою ошибку и встать на путь исправления, когда на улице этот путь для них закрыт.

Во-вторых, среди таких глупцов был мой лучший друг. Таким образом, два главных принципа моей жизни схлестнулись в яростном споре. Наши с Чарли отношения строились на доверии и поддержке. Он достаточно доверял мне, чтобы признаться в своей причастности к делу банды Кимбера. Но смогу ли я поступиться справедливостью, чтобы поддержать его и сохранить это в тайне? Пренебречь одними принципами ради защиты других значило в сущности не защитить ничего. Будущим преступникам не место под крышей нашего приюта, и ничто не могло меня переубедить. Но они утянут за собой в бездну и тех, кого еще можно спасти.

Меня заинтересовал воспитанник по имени Милтон Пайс. Похоже, я не только не знал его в лицо, но и впервые услышал это имя вчера. Нет сомнений, он из старших. И у него, судя по всему, много денег, если он может позволить себе покупать что-то у докеров и продавать здесь, явно прибавляя к цене. Большинство готовы доплачивать, тратя все свои жалкие пенсы, заработанные тяжелым трудом, лишь бы не пересекаться с докерами напрямую. Значит, Милтона Пайса это не пугало. Есть ли шанс избавиться только от него и от Кейна Кимбера? Но вдруг они не единственные, кто представляет наибольшую угрозу?

Я было подумал, что мне следует поближе подступиться к источнику всех бед и побольше узнать о местной иерархии, но тут же признал это трудной затеей. Чарли не станет мне помогать, - он не хочет ворошить клубок ядовитых змей, а сам я пользуюсь у них слишком плохой репутацией, и Кейн Кимбер лично ни на шаг меня не подпустит.

В ту минуту я осознал, что человек, угрожавший мне несколько часов назад, всегда находится где-то рядом. Что все преступные начинания происходят буквально у меня за стеной. Что прямо сейчас я могу даже не догадываться о том, что готовится нечто глобальное, нечто такое, что когда-нибудь перевернет устоявшийся порядок и идиллию этого спасительного островка.

Возле забора, недалеко от сторожки, стояли старые качели, спаянные из железных труб и вкопанные прямо в землю. Во многих местах трубы уже проржавели и в почве держались крайне ненадежно. Как только разбег развивался до того, который был мне нужен, веревки начинали скрипеть, перекладина шататься, а основные трубы чуть ли не выскакивали из-под земли. Качели так и норовили свалиться или рассыпаться в груду ржавого железа, но меня это не останавливало. Я любил раскачиваться так высоко, что еще чуть-чуть, и можно было бы легко перемахнуть через забор. Мое сердце уходило в пятки, когда я со свистом в ушах рассекал воздух, то падая, то взлетая. И ничего вокруг я не замечал. Никто не осмеливался близко подойти, и взрослые постоянно твердили, что хорошо было бы убрать качели от греха подальше, пока кто-нибудь на них не поломал себе шею. Но я об этом почти не думал. Ощущение невесомости отправляло мои мысли в мечтательный полет, и я возвращался в реальность, только коснувшись ногами земли.

- Фелч? – окликнул меня чей-то голос, смешанный с шумом ветра.

Я оглянулся и к своему удивлению обнаружил около качелей Бенедикта. Поднимая в воздух серую пыль, я затормозил ногами по земле и повернулся к нему лицом. Перекладина ощутимо качнулась, и взгляд Бенедикта остановился на ней.

- Привет, - сказал я.

- Привет.

- Что ты хотел? – я вдруг задумался, не слишком ли грубо из моих уст прозвучал этот вопрос. Я ведь не был настроен на общение.

- Я говорил с Олли, - отвечал Бенедикт. – Он хочет, чтобы я спросил у тебя, почему мне нельзя в убежище.

- Так Чарли решил, лучше спроси у него, - честно сказал я.

- Но ведь ты тоже был против. И, вот, я подумал, ты что-нибудь решишь.

- Это наше общее место, а ты общаешься только с Олли. Мы с Чарли с тобой едва знакомы.

По выражению лица Бенедикта я понял, что он ожидал подобного объяснения. Вряд ли его это как-то обидело. Он и сам прекрасно догадывался, что прижился в компании только частично.

- Чарли твой лучший друг?

- Да.

- Давно вы познакомились?

- Шесть с половиной лет назад.

- Это очень много.

Иногда я задумывался о том, что дружу с Чарли уже половину всей своей прожитой жизни. Казалось, больше ни у кого в этом приюте не было таких близких друзей, как у меня. Даже среди старших я ни разу не видел двух воспитанников, которые бы всегда и везде появлялись вместе. За эти шесть с половиной лет мы с Чарли надолго разлучились, только однажды - когда он заболел скарлатиной и три недели провалялся в госпитале с лихорадкой.

- Я еще хотел сказать, что ты молодец, - добавил Бенедикт. – Нужно быть очень смелым, чтобы заступиться за друга перед кем-то, кто сильнее тебя.

- Да, я знаю, - по-прежнему сухо ответил я. – Спасибо.

- Я до последнего думал, что ты ретируешься.

- Ну уж нет!

- Побег — это тоже тактика. То есть, мирное отступление.

Меня повеселил ход мыслей Бенедикта.

- Не думаю, что так можно было сделать.

- Попробуй в следующий раз. Иначе Чарли не вынесет очередного зрелища. Он так рвался тебе помочь, но…

- Я не очень хочу вспоминать про это.

- Хорошо, прости, - он некоторое время подумал, что еще можно сказать, но безуспешно.

- Что ж, тогда я пойду…

И Бенедикт пошагал медленно, неуверенно, не разворачиваясь, спиной вперед, лицом – ко мне. И вдруг я заулыбался. И развеселила меня как будто даже не его смешная походка, не растерянное лицо с вытаращенными глазами, а что-то другое.

- Эй, постой, не торопись. – Я спрыгнул с качели и подошел к Бенедикту. – Может, останешься еще погулять?

- Останусь.

И мы стали наматывать круги по двору, пока на небе занимался закат. После ужина можно было никуда не торопиться, и мы впервые разговаривали так долго. Общие темы странным образом находились сами, без особых усилий, чего раньше не случалось. Гуляя от одной части забора до другой, мы задавали друг другу вопросы. Больше всего Бенедикта интересовало, чем таким веселым можно заняться в приюте, потому что за два с лишним месяца он уже просто умирает со скуки.

- Ну, в приятном обществе как-то скучно не бывает, - ответил я.

- А если просто – одному?

- Одному… - повторил я, думая. – А ты что, собрался много один сидеть?

- Ну не всегда же занимать кого-то своим присутствием. – Бенедикт озвучил мысль, которая раньше не приходила мне в голову. А если и приходила, то очень смутная и где-то в подкорке сознания. Но, кажется, я и сам, бывало, уставал от общества одного и того же человека.

- Тебе просто нужно больше друзей, - заключил я. Бенедикт посмеялся и накрыл руками замерзшие от вечернего холода щеки.

- Я немного теряюсь, - сказал он. – С кем здесь можно подружиться?

- Да с кем угодно!

- Мне так не кажется. Многие выглядят угрюмо или уже заняты. И как-то слишком много задир.

- Но ты же познакомился с Олли. Просто не останавливайся на этом.

- Честно говоря, я хотел бы побольше общаться с тобой.

- Ну вот, видишь… - я быстро нашелся, что сказать, чтобы не показаться слишком радостным этой новости. – Я тоже не против!

Я почувствовал себя глупо. Мы с Бенедиктом все еще находились в том возрасте, когда можно без долгих раздумий и прелюдий предложить другому человеку дружбу, и тот, вероятнее всего, ее примет. Скольких неловких пауз мы могли бы избежать. Я должен был быть радушнее, не надеясь, что новичок первый предпримет попытку сойтись. Но он предпринял, пусть и так нескоро.

- Тогда ты, может быть, расскажешь мне, что все-таки сегодня днем произошло? – продолжал Бенедикт.

- Ты же сам все видел.

- Но не с пустого места все началось. Кто это был такой?

- Кейн Кимбер, - вздохнул я и тут же сказал то, чего Бенедикту говорить не стоило. Я слишком много думал, но не сообразил, что никому нельзя рассказывать о своих размышлениях. – Он строит здесь преступную банду.

- Как это?

- Сбывает младшим запрещенные штуковины. У него тут, думаю, целое дело на этом построено. Покупают на доках и продают дурачкам втридорога.

- Как ты узнал?

- Чарли проболтался.

- А он что, с ними?

- Не совсем, но вроде того. – Я призадумался, осознавая, что и сам уже выболтал лишнего. Но ничего не поделаешь. Только и надейся на Бенедикта и его благоразумие.

- И ты поэтому с Кимбером рассорился?

- С ним? Да я бы ему в рожу плюнуть погнушался! Мы никогда не дружили. Он личность премерзкая, советую обходить его стороной.

- Я понял тебя, - сказал Бенедикт. – И что, все пущено на самотек? Взрослые не знают, чем тут занимаются?

- Да половина здешних уже была бы на улице, если бы знали.

- Ну и что с того? Я не хочу жить по соседству с бандитами.

- Вот и я не хочу. Но неправильно будет подставлять таких, как Чарли, которые во всем этом самые крайние.

- Ты так думаешь? - вдруг переспросил Бенедикт. – Им нужно было прежде думать, куда лезут.

Я насторожился.

- Нет, они же почти не виноваты.

- Виноваты. Они уже ступили на скользкую дорогу, а значит, сделают это когда-нибудь снова. Или тебе их жалко, потому что Чарли – твой друг?

- Ты его не знаешь. Чарли совсем не такой.

- Значит, я прав.

- Чарли будет хорошим человеком. Он всегда таким был.

- Почему ты так уверен?

- Он вытащил меня из работного дома, - вспомнил я, подтверждая свои слова.

- Вытащил из работного дома? - переспросил Бенедикт.

- Да. Он убедил бидла, что я болен и долго не протяну, если оставить меня там. Чарли знал, куда нас увозят и, если угодно, спас мне жизнь.

- Это достойный поступок. - Бенедикт одобрительно покачал головой.

Постепенно мы замяли эту тему, но наш разговор заставил меня задуматься еще больше. Я твердо решил не сдавать всех подчистую и поискать другой способ, но в словах Бенедикта несомненно было что-то здравое. Иногда за советом лучше всего обращаться к третьему лицу, не втянутому непосредственно в проблему. В любом случае, я не мог разделить мир на черное и белое, как бы ни старался. Сама мысль о том, что мой лучший друг в моих глазах превращается в спорную личность, была отвратительна, и я отгонял ее, как мог.

Мы с Бенедиктом стояли под вязом на заднем дворе и наблюдали, как синеет закатное небо, и зажигаются первые звезды. Из-за печной трубы выплыла белая луна. Глядя на нее, я невольно вспоминал странные детские пословицы, которые по поводу и без звучали из уст престарелой гувернантки, миссис Монру. «Луна светла, да нет тепла», - вздыхала она вечерами под окном, особенно зимой. А когда просматривала комнаты после отбоя, твердила: «Лучший сон — до полуночи». Все лишь бы мы побыстрее уснули. Печальная старая леди со своими причудами, которая становилась все тише и молчаливее из года в год.

В детстве ночь навевала на меня меланхолию. Темнота, как теплое шерстяное одеяло, обволакивала со всех сторон и дарила чувство умиротворения, так что меня быстро клонило ко сну. Но в тот вечер я был взбудоражен от общения с новым собеседником. К тому же, Бенедикт так располагал меня к себе, что даже разговоры на не самые приятные темы воспринимались мной как продолжение собственных тайных размышлений. Я боялся только, как бы на наутро наше общение не оборвалось так же внезапно, как началось. Бывает, ночь переворачивает страницу твоей жизни, и уже не получается продолжить с того же момента, где ты остановился вечером. Мы с Бенедиктом проснемся на соседних кроватях в одно и то же время, но я сомневался, что мы так же легко найдем, что друг другу сказать. Я начинал проникаться к нему доверием и не хотел терять из виду нового приятеля. А о чем мог думать Бенедикт, проводя со мной время?

- Ты замерз? – спросил я, заметив, как он прячет белые ладони в рукава и поджимает плечи.

- Немного, - ответил Бенедикт, явно преуменьшая. Хоть и стояла поздняя весна, вечера были прохладными, а наши скудные одежки были рассчитаны на теплую летнюю погоду. В голову мне пришла идея, и я уже не стал тратить время, чтобы обмозговать ее:

- Мы можем подняться в убежище, если хочешь.

- Еще спрашиваешь! Конечно хочу! – звонко воскликнул Бенедикт, оживившись.

- Тогда поклянись мне, что больше никому даже по секрету не расскажешь, где оно находится.

- Именем своего отца клянусь, что не расскажу.

- Хорошо, тогда иди за мной.

Я всегда любил выйти погулять, когда дело близилось к ночи. Обычно меня сопровождал Олли. Мы оба хорошо переносили холод, и он нам совершенно не мешал. Зато была возможность насладиться спокойствием и свежестью немой ночи. У нее особый запах, особый легкий и чистый воздух. Ночью исчезает смог, и не шумят улицы. Если бы я не рос скептиком с малых лет, то сказал бы, что в ночи сосредоточена мистика и чудеса. С наступлением темноты атмосфера особенно чиста – в ней исчезает запах миазмов. В отличие от солнечных, лунные лучи не пронизаны пылью. Но пусть я и любил эту уличную тишину, нам все равно пришлось вернуться в здание, где вечерами горели отвратительные желтые лампы, от которых рябило в глазах.

Я привел Бенедикта на третий этаж, и он быстро понял, где находится наше секретное место. Как бы мы ни хотели установить здесь полноценный замок, самое хитрое, что пришло нам и Дону в голову – простая конструкция с пружиной, которая накрепко захлопывала дверь, если ее закрывали. Чтобы отодвинуть задвижку с обратной стороны, нужно было потянуть за леску, висящую над дверными петлями и почти незаметно торчащую из-за угла. Так я и сделал. Задвижка тихонько скрипнула, и дверь бесшумно открылась, потому как старые петли были обильно смазаны маслом. Войдя в комнату, Бенедикт не был впечатлен. Впрочем, здесь мало что изменилось с того дня, как мы с Чарли впервые пришли сюда. Только теперь на полу, прямо под окном на потолке, мы постелили старую, пожелтевшую перину, которую нашли в дровнике. На ней можно было сидеть.

Бенедикт быстро до этого додумался и устроился на перине, подогнув под себя колени. Из тумбочки, что теперь представляла одно целое с дверцей, я вытащил настоящую керосиновую лампу - подарок, выброшенный самим мистером Колдвеллом. Огонек в ней горел плохо, но без него в убежище было бы совсем темно. Усевшись рядом с Бенедиктом, я молча смотрел на него, а он – на небо в окне. Его глаза бегали, как будто он пытался посчитать все новые и новые возникающие звезды. Левую половину его лица обелял лунный свет, а правая была очерчена желтым отблеском огня. Я обратил внимание, как ощутим сегодня в убежище запах дерева.

- Чем вы тут занимаетесь? – спросил Бенедикт, уведя взгляд от окна.

- Здесь можно делать все, что захочется. И приходить, когда захочется, - ответил я. – Если тебе понадобится уединение, можешь запереться тут в любое время.

- Так близко от комнат взрослых, - заметил Бенедикт.

- Просто разговаривай тише. Но даже если тебя услышат, они решат, что голоса доносятся снизу.

- Хорошо.

Я вспомнил про слова, сказанные Бенедиктом, когда я попросил его поклясться хранить секрет. Точнее говоря, они уже некоторое время фоном звучали у меня в голове, и я обдумывал вопрос, который хочу задать.

- Равелл, где твоя семья? Что за имя у твоего отца?

- Его звали Уильям Равелл, - сходу ответил Бенедикт. - Он был солдатом с пятьдесят четвертого. Сражался при Балаклаве и во время осады Дели.

- Что с ним случилось?

- Однажды картечь сильно ранила его в бедро и немного сюда.- Он похлопал себя по ключицы. - Раны были серьезные, но, он вернулся домой и смог оправиться. Правда, начал хромать на правую ногу. Больше на войну его не призывали. Когда я родился, он уже несколько лет занимался охотой. И чтобы обеспечивать семью, стал добывать для портных и сапожников редкую шкуру, рога и клыки. Маму я совсем не помню. Говорили, что она пережила родильную горячку и умерла только спустя год. Отец очень тосковал по ней, но кормить одного меня было легче. Мы жили безбедно, и он откладывал большую сумму на мое будущее образование. Я уважаю его, вот почему о нем вспомнил.

- Но где он сейчас? – спросил я, и ответом мне послужил тяжелый вздох. Я предполагал, что Бенедикт не захочет об этом говорить, но он не выглядел обремененным какими-либо тяжелыми воспоминаниями.

Сжимая в руках краешек шарфа, Бенедикт устремил взгляд в окно и повел свой неспешный рассказ.

Глава 5 - "Охота"

Бенедикт очень вовремя выбрал зверя.

Его отец, Уильям Равелл, недавно объявил сыну, что тот уже достаточно повзрослел, чтобы учиться делу охотника. Не то чтобы Равелл-старший стремился передать младшему это занятие по наследству, — для Бенедикта лучшей перспективой было образование в университете, — но, как прибыльное ремесло, охота подходила лучше всего хотя бы потому, что у мальчика уже был учитель.

...Выбор Бенедикта пал на оленя, и отец согласился, заметив, что январь — самое подходящее время для такой добычи. «Весновать» это благородное животное уже намного сложнее да и не слишком правильно.

По плану нужно было выдвинуться ранним утром буднего дня, чтобы к полудню уже точно оказаться у леса Эппинг, где обитает множество видов живности. В их числе и небольшие олени. Зимой темнеет рано, а переплетения крон еще больше сгущают темноту. Выслеживать добычу приходится по многу часов, будучи постоянно настороже. По пути от дома Уильям Равелл заранее рассказывал Бенедикту, еще ни разу не бывавшему на охоте, как надо себя вести. Они ехали в кэбе, прихватив с собой стегхаунда по кличке Тоби.

- Охота на оленя довольно сложна и требует точности, - объяснял Уильям. – В то же время она одна из самых волнительных. Для разного зверя хороши разные тактики: гон, засидка, манок, подход. Мы будем пользоваться последним. Олень – очень чуткий зверь, так что нужно вести себя особенно тихо, помни об этом. Слушай внимательно и запоминай, я не смогу повторить, когда мы нападем на след.

- Хорошо, я понял, - сказал Бенедикт, глядя в окно экипажа, облепленное крупными хлопьями снега.

Не выражая заинтересованности, он слушал отца особо внимательно. Такая была его особенность. И хотя отец называл это его первой охотой, Бенедикту предстояло просто наблюдать и запоминать. Так он должен сперва заиметь представление о процессе, а уже потом браться за ружье.

Бенедикту не приходилось скрывать волнения, поскольку он совсем не волновался. Он любил лес вопреки тому, что ни разу в жизни не проводил там более двух часов. Он любил зиму, даже если снегопад и мороз в Лондоне были редки. Бенедикт полагал, что знает заранее, как проведет время в лесу и не чувствовал на себе ответственности, ведь походом руководил отец. Бенедикту предстояло просто идти по его следам и неукоснительно соглашаться со всем, что он скажет.

- Даже Тоби будет сегодня полезнее, чем я. – Бенедикт улыбался, почесывая компаньона за косматым рыжим ухом.

- У Тоби самая ответственная работа, - сказал Уильям. – И он отлично с ней справляется.

Стегхаунд и сам походил на оленя, - думал Бенедикт, - только без рогов, со вздыбленной шерстью и длинным, всегда поджатым, хвостом. Тоби был худой, длинноногий и длинноносый. Когда он только появился, Бенедикт думал, что это какая-то немытая стриженая борзая. Тоби ему сразу понравился. К тому же, глаза у него были коричневые, добрые и как будто почти человеческие. В кэбе пес неудобно теснился на полу, по-лягушачьи расставив ноги и положив голову на сиденье, чтобы его гладили.

- Почти приехали, - сказал Бенедикт, когда в окне показался четко огороженный лесной массив.

Уже со стороны зимний лес Эппинг выглядел иначе, чем мальчик представлял его себе. Густой и насыщенно-зеленый летом, теперь он походил на черно-белую картину, с легкой руки нарисованную одним углем на холсте. Только внизу, там, где должна проходить укрытая стволами линия горизонта, по снегу расползалась еле заметная прозрачная синева теней. Даже небо было чисто-белым, ослепительно-белым. Прихватив с собой охотничью амуницию, семья Равелл с собакой вышла из экипажа на проездной дороге. Дальше поляна и перелесок – сплошь застланы сугробом. Подходить нужно было пешком. Бенедикт, напоминающий черепаху, в фуражке и с ранцем на спине, не отставая, семенил за отцом, пока нога не увязла в снегу. Влага чудом не просочилась в сапог.

- Ступай по моим следам, - подсказал Уильям. Его широкие и высокие сапоги протаптывали путь, а Бенедикт размашистым шагом двигался точно по нему.

В ранце позвякивали какие-то бутылки, и приходилось держать спину ровно, как в гвардейском марше, чтобы ничего не разбить. Бенедикт иногда оглядывался, видя, что Тоби идет за ним. Пес разметал снег лапами, из его пасти клубился пар.

- Давно Лондон не видал такой снежной зимы, - сказал Уильям. И он был прав. Это в городе весь снег стаптывается на мостовых, скатывается под колесами экипажей, пачкается в смоге. За городом белая пелена, застлавшая землю, оставалась девственно-чистой и, более того, не теряла своей воздушности, нависая над лесом, словно вуаль. Крупные хлопья снега метались в воздухе, как будто кто-то выпотрошил над поляной гигантскую перьевую подушку.

- Разговаривать нельзя будет, когда найдем след оленя? – уточнил Бенедикт.

- Да, но нужно вести себя тихо сразу, как только войдем в лес, – ответил Уильям. – Ты не замерз?

- Нет. – Бенедикт поправил лямки ранца и меховой воротник, подоткнув его к самому лицу. Через несколько минут ворс покрылся мелкими капельками от теплого дыхания.

Среди гущи деревьев стояла тишина. Лес Эппинг спал второй месяц зимы. Даже если что-то в нем и бодрствовало, то снегопад заглушал любые звуки. Уильям предупредил, что идти придется против ветра, чтобы олень не смог учуять запаха приближающихся людей. Хорошо, что снегу было трудно пробиться сквозь плотные сплетения ветвей над головами, так что он не слепил идущим глаза. Бенедикт смотрел сквозь деревья, стараясь выцепить взглядом хоть одну мелкую зверушку, хоть одну мышь, прорывшую свой крохотный тоннель в снегу, чтобы скорее попасть под землю. Но всякое движение, которое он замечал, оказывалось либо падающим с веток снегом, либо рысканьем Тоби где-то на периферии обзора.

Большинство деревьев в лесу Эппинг хотя и были высокими, опускали свои ветви еще ниже человеческого роста. Они обладали раскидистой кроной и широкими стволами, извивающимися, словно скульптуры, вылепленные из глины. И завораживало разнообразие форм и углов, под которыми изгибалась твердая черная кора. В них и остроугольные, и совершенно квадратные изломы; закругленные, как натянутые луки, тяжелые ветви и ветви, изящной волной воздетые к небу; скопления капов, напоминающие гигантские грозди винограда; стволы - сиамские близнецы, стволы, закрученные в узлы, словно клубки ужей; заснеженные арки и навесы, формирующие аллеи и сводчатые крыши соборов; ветви, нарушающие и соблюдающие законы симметрии; птичьи лапки и когтистые руки; рогатки и пни, коряги и шпили, и корни, поднявшиеся из-под земли и образовавшие жуткие пещеры, застывшие пасти хищной природы. Подняв взгляд вверх, можно было увидеть сплошные комья снега, пронзенные ветвями, как тысячами игл. И если бы сильный порыв ветра вдруг сбил с высоты эту белую замерзшую крону, это было бы все равно, что небесный свод, упавший с могучих плеч Атласа. И во всем этом черно-белом хаосе где-то терялись двупалые следы, оставленные на скаку.

- Мне кажется, оленя тут вовсе нет, - предположил Бенедикт спустя почти полчаса поисков.

- Всех глупых оленей давно перебили, - объяснил Уильям. – Умные потому и остались, что не даются человеку так просто.

- Ты говорил, что на снегу легче найти следы. Их, наверняка, все замело. Вон, Тоби даже не чует.

- Взгляни на сломанные ветки вокруг. – Рукой Уильям очертил круг в воздухе, и Бенедикт обратил внимание на то, что замечал и раньше, но не мог верно истолковать. – Пробегая здесь, олень сбивал их рогами. Мы идем за ним уже с четверть часа, но в это время олень особо подвижен.

- Сколько обычно уходит времени, чтобы выследить его?

- Можно и до ночи бродить, ни разу не выстрелив. Задашь вопросы после, нас может быть слышно, я же предупреждал.

Чем дальше в лес приходилось углубляться, тем плотнее становились друг к другу деревья, тем больше ветвей оказывалось обломано. Бенедикт оглянулся назад и потерял из виду просвет, через который они с отцом вошли в лес. Ему хотелось спросить, что будет, если они вдруг заблудятся, или как искать дорогу обратно, когда охотник несколько часов подряд петляет, ища добычу. Но мальчик развлекал себя, придумывая способы сам. Можно ли охотнику оставлять зарубы на деревьях, чтобы, как по блестящим камешкам, пройти обратный путь? А что если просто идти прямо, пока лес не закончится? Ты всяко выйдешь с какой-то его стороны, а там уже можно и сориентироваться. Но нельзя ведь человеку знать лес так хорошо, чтобы без зарубов и блестящих камешков из него выбраться.

Но истек час, полтора, два, и Бенедикт стал уставать. Ни того самого лесного уюта, ни рвения охотника он не ощущал. Ко всему прочему, ему-то было тепло, а Тоби грела одна жесткая всклокоченная шерстка.

- Па, - окликнул Бенедикт тихим голосом, - Мы можем передохнуть?

- После, - твердил отец. – После.

- После – когда?

И в этот момент Тоби выбежал вперед. Уильям замер на месте, пригнув колени и все его чувства сосредоточились в направлении, куда ушел пес. Бенедикт встал позади отца и чуть было не получил прикладом по голове, когда Уильям снял со спины ружье.

- Ищи его по взгляду гончей, - шепотом сказал он и, уперев приклад в плечо, прицелился между деревьями.

Тоби стал возле лысых кустов, выглядывая из-за них, и его поджатый хвост вытянулся трубой. Взор пса и прицел охотника были направлены в одну и ту же цель с точностью до сантиметра. Бенедикт затаил дыхание, поднеся к лицу ладонь в перчатке. Он видел, как живая тень промелькнула и остановилась на расстоянии метров двадцати от них. Тоби залаял, и только его звонкий голос покатился эхом по округе, как следом за ним прогремел выстрел. Один-единственный.

- Попал? – вскрикнул Бенедикт, забыв про тишину.

- Не отставай, - было ему ответом, и Уильям поспешил за Тоби, нырнувшим в кусты.

Придерживая лямки ранца, Бенедикт старался успеть за отцом. Его ноги тонули в снегу, одна штанина намокла, но он не обращал на это никакого внимания.

- Ты попал в него, па? Попал? – продолжал спрашивать Бенедикт, догоняя отца. Тот повесил ружье обратно за спину и замедлился. Тоби исчез, но продолжал лаять где-то совсем недалеко.

- Да, попал, - ответил наконец Уильям. – Точно в цель, но он отпрыгнул и не дал мне выстрелить снова.

- Он убежал?

- Пытается. Он ранен, будет много крови. По ней начнем тропить его.

- Куда делся Тоби?

- Берет след.

Бенедикт, запыхавшийся, подошел к месту, где снег обагрило кровавое пятно. На этом месте олень подпрыгнул, когда жакан* отцовского Вестли Ричардса попал в него. Двупалые следы на белой глади перемешались с собачьими.

- Тоби к нам вернется? – Бенедикт был обеспокоен тем, что питомец ушел от него так далеко.

- Собака может или загнать раненного зверя до смерти, или повести охотника по его следу. Когда Тоби потеряет азарт, мы должны будем встретиться, и он нас поведет.

- Я думал, мы побежим за ним сразу.

- Нельзя беспорядочно гоняться за добычей, и тем более стрелять в нее несколько раз подряд. Ты растрачиваешь силы с патронами и только пугаешь зверя. Сейчас необходимо переждать, пока олень не умрет или не успокоится.

- Значит, мы ждем здесь? – понадеялся Бенедикт, цепляясь за возможность наконец отдохнуть.

- Постоим, если ты устал. Достань из ранца флягу, попей, - посоветовал ему отец. – Но скоро двинемся дальше по крови. Пока без спеха.

Бенедикт вытащил из ранца плоский сосуд с водой и отпил немного. Вода была холодной, и он буквально чувствовал, как она опускается от горла к животу. Затем Бенедикт тщательно отряхнул от снега козырек фуражки, и часть по ветру попала ему прямо в лицо.

- Не люблю снег, - заявил мальчик, продолжая отряхиваться. И правда, снег скопился даже на ранце и на отцовском ружье. Что хуже – он быстро таял от малейшего тепла.

- Зато глянь, какой четкий след оставляет на нем раненый зверь, - повторил Уильям.

- Куда ты попал ему?

- В шею.

- Вдруг мы не найдем этого оленя? Или найдем, но другого? Он будет страдать с простреленной шеей.

- Охотничья мораль не позволяет оставить зверя раненным, - объяснил Уильям. - Мы должны найти и добить его во что бы то ни стало. Хотя я подозреваю, что он и сам далеко не ускачет.

- Он большой? – поинтересовался Бенедикт.

- Нет, совсем не большой.

- Я его почти не разглядел, но мне показалось, что он однорогий.

- Верно. Видимо, уже успел сбросить один рог.

- Все равно, как мы собираемся везти его домой?

- Ты помнишь мистера Банетта? – спросил Уильям. - Иногда мы с ним вместе возвращались с охоты.

- Конюха? Помню.

- Я попросил его подъехать за нами с телегой, когда стемнеет.

- Неужели мы тут до темноты?

- Времени у нас осталось меньше, чем ты думаешь. Еще пара часов - и сумерки. – Теперь уже Уильям поправлял сползающий ранец на спине у сына, туже затягивая лямки. – Так торопишься попасть домой?

- Ну, - Бенедикт замялся. – Чем скорее, тем лучше.

- Я надеялся, тебе станет веселее, когда нападем на оленя.

- Мне было веселее. Я посмотрел на него, ты выстрелил и попал. Теперь опять за ним долго гнаться. Я-то думал, будет как-то… по-книжному, что ли. Знаешь, когда ты весь в азарте, чувствуешь себя хищником.

Уильям посмеялся со слов сына, и Бенедикт недопонял:

- Ну что такое?

- Многого тебе хочется, парень. К простым радостям – простые эмоции. Рановато тебе скучать.

Бенедикт скрестил руки на груди. Он переступал на месте и шмыгал носом, из-за чего Уильям не переставал опасаться, что мальчику холодно. Лицо его всегда выглядело бледным даже на фоне светлого меха и снега, а губы просто не могли посинеть от холода, поскольку Бенедикт имел вредную привычку кусать их. В ответ на прямые вопросы он просто отрицательно мотал головой. Помолчав немного, Бенедикт вновь заговорил:

- И как тебе за всю жизнь еще не надоело бегать с ружьем за всякой живностью? Сначала за индийцами*, теперь за оленями.

- За индийцами бегать не пришлось, - вздохнул Уильям. – Уж они во многом и посмелее нас были. А охотиться – моя работа. Мы за счет этого едим.

Бенедикт понимающе кивнул, и вдруг его внимание переключилось на приклад, виднеющийся за отцовской спиной.

- Можно я посмотрю твое ружье? – спросил мальчик.

- Правильно называть его карабином, - поправил Уильям и передал винтовку сыну.

Держать оружие в руках для Бенедикта оказалось тяжеловато, и он поставил карабин вертикально, прикладом к земле. До этого дня Равелл-младший часто имел возможность видеть отцовское ружье вблизи, но не испытывал интереса подойти и как следует его рассмотреть. Дерево, которым был отделан почти весь ствол, оказалось на ощупь гладким и холодным, на вид блестящим, а по стуку весьма плотным. Длина стоящего вертикально карабина доходила Бенедикту по ребра, и он даже не стал пытаться повесить на свое хрупкое плечо кожаный ремень, прикрепленный к прикладу и затвердевший на холоде. Что интересного заметил Бенедикт, изучая карабин – две надписи на каждом из двух стволов. Красивыми буквами было выгравировано «The Explora» на левом и «Westley Richards Co.» на правом. Но гравировка странным образом подпортилась. Возможно, от удара обо что-то твердое заглавная буква «Е» сплющилась так, что стала почти нечитаемой. За исключением этого, карабин был в идеальном состоянии, хотя пользовались им уже порядка шести лет.

- Кажется, я отдохнул, - сообщил Бенедикт, возвращая карабин отцу. Тот легко держал его в руках.

- Значит, идем? – уточнил Уильям.

- Да.

Несколько минут спустя навстречу им из кустов выбежал Тоби. Точно так же, как он пустился в погоню за оленем. Хоть и запыхавшийся, но аппелистый пес тут же повел хозяина от одного пятна крови к следующему. Небольшой олень несся по лесу не слишком быстро, но оказался удивительно вынослив. Где-то его кровь окропила снег совсем маленькими каплями в широких промежутках от следа до следа. Бенедикт понял, что рана получилась и правда серьезная. Ему стало жаль оленя, что не решился сдаться без боя и теперь блуждает по лесу, истекая кровью и содрогаясь в болевых судорогах.

Теперь уже они перестали углубляться в лес и двигались в обратном направлении. Крови, источающей самый сильный запах для легавой собаки, вдруг начало становиться меньше. Но Уильям был уверен, что Тоби не потеряется. След добычи может внезапно оборваться, только если под ее ногами разверзнется пропасть. Но в лесу Эппинг подобных случаев поныне не бывало.

Бенедикт уже уяснил, что звук оленя – громкий треск в глубине леса, который, по словам отца, ни с чем не спутаешь. И по его же рассказам Бенедикт знал, что Тоби обладает так называемым «верхним чутьем». Крайне ценная способность собак находить добычу не по следу, но по запаху самого зверя.

Постепенно скорость, с которой они погнались за оленем снова, начала снижаться. Долго бежать по холоду со снегом и впрямь тяжело, но Уильям как будто и не торопился. В одиночной охоте нельзя занять «номер» и ждать, пока собака сама пригонит добычу под прицел. Но можно отыскать место для скрадывания. И вот, когда кровь по какой-то причине вновь стала попадаться чаще, Уильям подозвал Тоби и свернул с намеченной оленем тропы.

Бенедикт предположил, что отец уже чувствует приближение цели и решил таким образом подойти сбоку. Во многом он не ошибся. Нельзя было встретить оленя вплотную. Для лучшего выстрела расстояние полагалось увеличить не меньше, чем на пятнадцать метров. Внезапно лес поредел, они вышли на холм, и Бенедикт понял, что это не тени ветвей так плотно сгустились, а небо уже начало принимать темно-серый оттенок. Отец предупреждал, что сумерки начнутся скорее, чем кажется, и Бенедикт заволновался.

- Па, - своим прежним тихим голосом позвал Бенедикт. – Как мы узнаем, что мистер Банетт приехал?

- Он нам свистнет, - отмахнулся Уильям.

- Вдруг он приедет раньше, чем мы найдем оленя?

- Не беспокойся, мы все успеем.

Но расслабиться, как прежде, Бенедикту не позволяло скорое наступление темноты. Неужели они с отцом бродили по лесу так долго? Тем временем Уильям уже знал, что олень близко, и что он, без сомнения, слишком ослаблен, чтобы убежать после еще одного точного выстрела. Снять карабин и держать его наготове охотника заставило шевеление и отчетливый шум в высоких кустах. Но это совсем не было похоже на оленя. Такое энергичное копошение мог производить разве что какой-нибудь заяц, но целью сегодня был не он.

Бенедикт обожал короткое время сумерек. Но только летом или осенью. Зима в это время дня становилась еще более бесцветной, чем она есть сама по себе. Еще и этот лес, где и без того молчаливая атмосфера дремучей чащи нагоняла жуть. И как раз сейчас Бенедикт подумал о старых историях про Дика Турпина*, которые когда-то слышал краем уха. Но отчего-то ему припоминалось, что в них как раз звучало упоминание леса Эппинг. И этот логичный вывод напрашивался сам собой при взгляде на столь глухое и отдаленное место.

И стоило Бенедикту об этом подумать, как он обратил внимание, что что-то движется к ним навстречу прямо из гущи деревьев. Сначала он услышал шаги, не похожие на звериные, а потом ясно разглядел силуэты, предположительно, трех или четырех человек. Они шли так же тихо и безмолвно, как Бенедикт с отцом, и, кажется, что-то волокли за собой по земле. Мальчик почувствовал тревогу.

Когда эти загадочные личности показались из-за деревьев, Бенедикт сумел рассмотреть их получше. Их действительно оказалось четверо. Они шли друг за другом, и все выглядели почти одинаково: длинные, бородатые, одетые в изношенные суконные пиджаки, в матерчатых фуражках и платках, повязанных на шею. Один из них, более приземистый, тащил за собой по земле тяжелый тюк, обвитый бечевкой, а двое других – по крупному саквояжу. Руки первого в их строю ничем не были заняты, но он все время держал их на поясе.

Обменявшись хмурым взглядом со встречными, Уильям молча прошел мимо них, держа сына поближе. Тоби тоже вел себя настороженно, как с любыми незнакомцами, но тихо. Когда их пути разминулись, Бенедикт шел впереди отца, чтобы всегда находиться в его поле зрения.

- Кто это был, па? Охотники? – поинтересовался мальчик.

- Не знаю, - ответил Уильям. – Не слишком-то они похожи на охотников.

- У них не было ружей. Они что, всегда ходили тут вместе с нами?

- Они могут идти с другого конца леса. Если так, то это все равно странно, что мы так долго не пересекались.

- Надеюсь, они не убили нашего оленя.

- Если бы убили, забрали бы с собой. Тоби, ищи, - скомандовал Уильям псу, видя, что тот отвлекся.

Тоби послушался и тут же опустился обнюхивать землю. Бенедикт обернулся, чтобы увериться, что четверо остались далеко позади. Отец не дал ему медлить и настойчиво подтолкнул мальчика в спину.

- Папа, - серьезно и мрачно произнес Бенедикт. – Мне показалось, это были разбойники.

- Ну и пусть катятся они к черту! – сказал раздраженный Уильям. – Ну же, не медли.

Они вернулись в глубь леса, а небо тем временем стало намного темнее. Еще чуть-чуть, и установится вечер. Бенедикт устал и был голоден. За весь день они с отцом перекусили только хлебом и сыром, и то на ходу. Еще Бенедикт стал мерзнуть. Чем меньше сил у него оставалось, тем сложнее его телу было сохранять тепло. Тем хуже, что на лес опустилась холодная мгла. Уильям сделал замечание, что сын слишком громко вздыхает, когда идет.

- Я тоже устал, малыш, но осталось еще пройти… - его перебил предупредительный рык Тоби.

Бенедикт и Уильям оба оживились, карабин держался на готовности. Тоби метнуло вправо, туда, где прицел охотника мгновенно обнаружил пригнувшего передние лапы оленя. Зверь, судя по всему, лежал на земле и, заметив людей, пытался подняться. Еще бы несколько секунд, и олень пустился бы бежать из последних сил, но собачий лай и охотничья пуля, наконец, настигли его. Выстрел раздался так внезапно и с такой силой, что Бенедикт пожалел, что не успел закрыть уши. Фигура убитого оленя пала на землю.

- Есть, - выдохнул измотанный Уильям, и Бенедикт тихонько захлопал в ладоши.

Тоби первым подошел к добыче, обнюхивая ее и подзывая хозяина взглянуть. Уильям присел на корточки возле окровавленной головы оленя. Вторая пуля сразила его, чудом не задев правый глаз. Первая рана давностью в несколько часов виднелась посреди шеи с той же стороны.

- Как это он так долго протянул, - удивился Уильям. Он хотел приподнять оленью голову, но единственный рог, за который он взялся, легко отделился. Если бы олень успел совершить еще хоть пару прыжков, он бы все равно отпал сам.

Тут Тоби начал громко и злобно рычать. Но тем самым он уже не обозначал добычу. Уильям встал, а Бенедикт растерянно озирался, становясь близко к отцу. Все это время позади кто-то приближался к ним, и вот теперь они смогли это заметить. Из-за стволов показалось двое, за ними еще двое. Бенедикт их узнал: длинные, бородатые, но уже без тяжелых сумок. Это были те самые встречные люди, которых мальчик сразу принял за разбойников.

- Что вам надо? – сдержанно спросил Уильям.

И, ничего не ответив, один из них выхватил из кобуры револьвер и наставил его на охотника. Бенедикт, до этого дрожавший от холода, теперь задрожал от страха. Остекленевший взгляд его светлых глаз застыл на твердой руке разбойника, который только что взвел курок. Бенедикт не знал, чего ожидать, не знал, что делать. Он надеялся только на отца, но и тот стоял неподвижно, даже не подняв своего карабина. Только через мгновение Бенедикт понял, почему. Револьвер второго разбойника был тоже взведен и направлен прямо на него.

- Чего вы хотите? – Уильям отчетливо повторил свой вопрос. Из-за неряшливого или скорее бродяжего вида нападавших сложно было точно определить, какой национальности эти люди, и понимают ли они по-английски.

Тоби вел себя еще агрессивнее. Он скалился, рычал и лаял, медленно подступая к врагу. Казалось, еще шаг, и Тоби набросится на него, но разбойник отступил назад и ясным жестом велел Уильяму усмирить собаку.

- Тоби, сидеть. – И тот послушался. Пес остановился и замолк, продолжая скалить клыки.

Бенедикт гадал, есть ли у них троих шансы противостоять четырем крупным вооруженным мужчинам. Разве что только отец сможет ранить сразу двоих из двуствольного ружья.

- Кидай винтовку на землю, - с грубым шотландским акцентом сказал первый и, видимо, главный разбойник, не сводя прицела с Уильяма.

Тот пристально следил за малейшим движением грязных пальцев на спусковых крючках обоих револьверов. Не раздумывая, Уильям медленно опустил карабин к своим ногам и выпрямился.

- Забирайте, - сказал он. – У нас больше ничего нет.

- Обшмонай-ка его. - Главный переглянулся с третьим разбойником, стоящим до этого без дела, и кивнул ему в сторону Бенедикта.

У испуганного ребенка перехватило дыхание. Амбал подошел к мальчику со спины, чтобы стянуть с него ранец, но неожиданно Бенедикт дернулся, пытаясь сопротивляться.

- А ну-ка, стой смирно, - амбал посмеялся, хватая его за плечи.

- Папа, - только и выдавил из себя Бенедикт. Голос его дрожал, и сам он весь словно коченел заживо, не понимая, защищаться ему или смиренно повиноваться.

- Тихо, спокойно, - твердил Уильям, заботясь о безопасности сына и усмиряя разгневанного пса, что только и намеревался кинуться на обидчика хозяина. – Эти люди не хотят навредить нам, просто отдай то, что они просят.

Бенедикту пришлось сделать над собой усилие, и когда ранец соскользнул с его спины, он прижался к отцу, чувствуя себя беззащитным волчонком, загнанным браконьерами. Он силился не смотреть на человека, держащего его на прицеле, боясь, что как-нибудь спровоцирует его. В это время амбал вытряхнул на землю все содержимое ранца. Как и уверял Уильям, внутри не лежало ничего ценного: веревка, марля, пузырек спирта, все та же пустая фляжка. Грабитель решил забрать только старый перочинный нож и деревянную табакерку, и в довесок поднял с земли сброшенный оленем рог. Но главарю улов показался мелким. Нужно было вытянуть максимум из случайно встреченных в лесу людей.

- И клифт свой скидывай, - приказал он.

Уильяма ничуть не смутило и это. Не страшась холода, он снял свое зимнее пальто и бросил его одному из подельников шотландца.

- И с мелкого тоже, - просипел этот же подельник.

- Господа, не нужно, ребенок замерзнет, - запротестовал Уильям.

- Живо! – рявкнул главарь, встряхнув револьвером и как бы напоминая, что здесь не может быть компромисса.

Бенедикт и сам это понимал, потому без колебаний распустил завязки своего воротника и принялся расстегивать пальто. Он терпел, когда холодный воздух объял его тело, но от обиды к горлу подступал ком. Уильям не стал опрометчиво отговаривать сына. Он придумает, как согреть его до приезда мистера Банетта.

Когда уже нечего было забирать и обшаривать, Уильям и Бенедикт надеялись, что преступники уйдут. Все случилось быстро, но эти несколько минут продлились мучительно долго для них обоих. Двое, амбал и сиплый, собрали награбленное, в том числе карабин, и неспешно пошагали в лес, откуда вышли. Двое оставшихся опустили револьверы и тихо переговаривались. Даже старательно прислушиваясь, Уильям не мог разобрать, о чем шепчутся эти шотландцы, хотя изъяснялись они на понятном ему языке.

В иных обстоятельствах бывший солдат и охотник сумел бы пойти против кучки разбойников. Вероятно, что они бежали бы ни с чем, встретив одного Уильяма Равелла с собакой. Но именно в этот злополучный вечер под угрозой оказался его сын. В такой ситуации отец знает, что ни деньги, ни самые ценные вещи, ни даже жизнь самого родителя не могут быть важнее безопасности ребенка. Уильяму казалось, будто оба револьвера нацелены на его сына, и, проявив сопротивление, он сам даст сигнал спуска. Возможно, и Тоби это понимал, подавляя свой инстинкт защитника и соблюдая указания разумного человека.

Тревога Бенедикта начала отступать, когда прицел револьвера больше не упирался в их с отцом головы. Но разбойники не торопились уходить, оставив позади замерзающих жертв. Измученное и больное лицо главаря искривилось в строгом, хмуром выражении. Если бы кто-нибудь обратил внимание на его взгляд, то прочитал бы в нем необыкновенное хладнокровие и презрение, свойственное человеку, способному пойти на преступление за мелочи вроде ножа и табакерки. Но даже такой преступник не может выдержать риска быть пойманным. Самые мелочные, как правило, не оставляют свидетелей. И тут Уильям с силой оттолкнул сына в сторону. Это произошло ровно в то же мгновение, как прозвучал выстрел.

Бенедикт еле удержался на ногах. Подняв взгляд, он вскрикнул. Его отец стоял, согнувшись и зажимая рукой рану на животе. Кровь набежала так быстро, пропитывая ткань одежды, и в тот же миг начала капать на снег бордовыми пятнами. Ужас прочно сковал Бенедикта. Он вдруг потерял возможность дышать. Он не разобрал глухого голоса отца, но по взмаху его руки понял, что должен делать. Второй выстрел вывел Бенедикта из ступора. И он побежал так быстро, как только мог, утопая онемевшими ногами в снегу. Позади раздался яростный рык, словно на разбойника накинулся не пес, а голодный медведь. Но этот звук был оборван метким выстрелом, и, превратившись в пронзительный скулеж, совсем стих через считанные секунды.

Бенедикт ждал удара в спину, но ветер сам нес его вперед. В том месте, где свершилась страшная несправедливость, земля должна была сомкнуть стволы деревьев в прочную стену, чтобы защитить этого ребенка. Но было похоже, что твердь уходит из-под ног Бенедикта, тормозя и поглощая его, как зыбучий песок. Свист под правым ухом. Удар. Ужалив беглеца в шею, пуля повалила его ничком на землю. Серьезная рана. Нестерпимая боль пульсом прошла по телу, но к счастью, горло не пропустило ни звука. Мальчик лежал неподвижно, пока длилась минута спасительного оцепенения.

- Прикончил?

- Подбил прям в шею.

- Сматываемся.

Бенедикт не сумел убежать далеко, и на коротком расстоянии он слышал удаляющийся хруст шагов по снегу. Вновь воцарилась разорванная выстрелами тишина, и лес Эппинг вот-вот начнет забывать трагичную сцену, разыгравшуюся в тени его деревьев.

Но, вопреки ожиданиям убийц, Бенедикт был жив. Встреча оставила на нем жгучее тавро, из которого сочилась густая кровь, растапливая снег вокруг. Когда Бенедикт зашевелился, кровь хлынула через рот, с надсадным кашлем вырываясь из тела. Прикладывая все силы, мальчик пытался подняться. Перевернувшись на спину и запрокинув голову, он зажимал ладонью открытую рану и не мог отличить темноту приближающейся смерти от темноты наступающей ночи.

И только кровь перестала бурлить в горле, Бенедикт как можно сильнее сдавил рану и смог сесть. Красные капли падали с его губ, а слезы градом катились по щекам. Руки были мокрые, липкие, и все труднее становилось сдерживать кровотечение. Бенедикт не знал, прошла пуля навылет или застряла внутри, но от давления боль не усиливалась. Или, может, он просто не замечал разницы. Он хотел поскорее встать и узнать, что же случилось с его отцом. Ведь если тщедушный ребенок смог пережить выстрел в шею, то и ранение в живот может быть не смертельным для крепкого взрослого мужчины. Но подняться с земли Бенедикт не мог. Любое движение отдавалось мучительной болью в шее, как будто все мышцы связаны с ней. Бенедикт знал, что потеря крови может убить его. Он надеялся только на свои попытки замедлить кровотечение, и что на холоде рана запечатается быстрее. Он сделал два решительных рывка, силясь подняться, но боль лишь вынудила его беспомощно лечь на спину.

Смотря в небо и чувствуя, что тело его не слушается, Бенедикт испытал истинный первобытный ужас. Вдыхая ледяной воздух, он слышал, как в горле плещется кровь, слышал биение пульса в висках. Он подумал, что если так и продолжит лежать на спине, то задохнется. И вокруг не было слышно ничего, кроме завывания ветра и мученических стонов раненного. Вскоре и стоны прекратились. Замерзший, неподвижный, с окровавленным серым лицом Бенедикт бы выглядел совсем как мертвец, если бы его грудь тяжело не вздымалась, и горячее дыхание не превращалось в пар. Мальчик еще сохранял надежду подняться, когда боль полностью утихнет, но его вера быстро иссякала. Чудо в его жизни уже произошло - он не умер сразу, получив пулю в шею. Но чтобы остановить кровь и спастись, нужно было второе чудо.

Прикрытые тяжелые веки разомкнулись, когда до ушей Бенедикта донесся громкий свист. Почти оглушительный в мертвой тишине леса. Мальчик вспомнил, чего должен был ждать, что могло бы спасти их с отцом.

Когда отец говорил, что мистер Банетт «свистнет», он имел в виду именно это. И звук условного сигнала как будто разбудил Бенедикта, вырвал его из предсмертного анабиоза. Боясь пошевелиться, мальчик попытался позвать на помощь, но глухой хрип с привкусом крови вряд ли был бы слышен и с расстояния пары шагов. Теперь Бенедикт знал, что выбора у него нет. Он может прямо сейчас уцепиться за призрачный шанс спасти отца, выжить самому. Перевернувшись на живот, нависая над залитым кровью снегом, Бенедикт судорожно встал на колени. В ушах у него зазвенело, кровь сгустком стояла в горле. Глубоко и ровно дыша, он пополз, с трудом преодолевая первые метры. Голова шла кругом, но ноги оставались твердыми, и Бенедикт четко следовал направлению, откуда услышал свист.

Двигаться приходилось почти вслепую, и когда зазвучал второй свист, Бенедикт определил, что мистер Банетт находится совсем недалеко. Это придало ему еще больше сил, и, зацепившись рукой за ствол дерева, мальчик буквально вскарабкался по нему, становясь на ноги. Обретая равновесие, он думал, что может развернуться и подойти к отцу, которому, возможно, нужна помощь. Но было ясно, что полуживой Бенедикт ничем не сможет помочь. Он должен найти мистера Банетта и сообщить ему, что случилось. Тогда, если не окажется слишком поздно, отца удастся спасти.

Бенедикт нервничал и сокрушался, что короткий путь отнимает у него столько времени. Каждые несколько шагов он останавливался, чтобы не упасть и справиться с болью. Нужно было наклонять голову набок, не отнимать руку от шеи и ни в коем случае не сбиться с верного пути. Бенедикт уже давно видел промеж стволов лунный свет на открытой местности. Там его и ждала повозка мистера Банетта. Оставалось продержаться еще совсем немного. Бенедикт пробовал считать шаги, молиться, снова звать на помощь. Больше всего он хотел, чтобы ветер, загнавший пулю в его тело, теперь подтолкнул его в спину, помогая идти. Но весь этот лес, - его тень, его ширина, его сугробы, его ветер, - все здесь будто бы действовало против человека. У Бенедикта усилилось головокружение, и он знал, что его кровь сейчас все равно что песок в песочных часах.

Когда до залитой лунным светом поляны оставалось несколько шагов, Бенедикт свалился на землю. Но он оказался достаточно близко, чтобы мистер Банетт увидел его издалека и поспешил помочь.

- Господи боже, что произошло? - Одетый в теплое пальто полный лысоватый мужчина поднял окровавленного ребенка на руки. Все тело Бенедикта обмякло, а рука, зажимающая рану, безжизненно повисла.

- Убийцы стреляли в нас, - прошептал мальчик. – Помогите моему отцу.

Мистер Банетт был поражен тому, что увидел и услышал. Он быстро среагировал и, пока нес Бенедикта к повозке, накрыл его своей шерстяной накидкой.

- Он остался там, мой отец, - продолжал Бенедикт. – Идите к нему, пожалуйста.

- Пойду. Конечно пойду, - успокаивал мистер Банетт, аккуратно укладывая его на брезент.

Бенедикт уже совсем плохо воспринимал происходящее. Он был доволен, что выполнил свой долг, и силы стремительно покидали его. Это было похоже на быстрое погружение в сон. Он не дождался, пока мистер Банетт отправится за его отцом. Ему стало слишком тепло.

***

Бенедикту было трудно рассказывать это. Он часто делал длинные паузы, дополнял уже сказанное и повторялся. Было похоже, что ему давно не приходилось вспоминать тот день в подробностях, хотя они совершенно точно не выходили у него из головы. Но как бы ни было трудно, голос его ни разу не дрогнул. Я слушал, не перебивая, и не мог поверить, что человек, переживший это, сидит передо мной. Как он мог выжить? Неужели ему просто не суждено было умереть от столь серьезной раны, или от потери крови, или от переохлаждения?

Бенедикт приостановил свой рассказ, заметив, как я уставился на его шею. Тогда он размотал свой шарф и повернулся ко мне левым боком, чтобы удовлетворить мой интерес. Зрелище было, прямо скажу, неприятное. Видимо, пуля все-таки прошла навылет, потому как иначе швов было бы больше. Но шрам и без того остался длинный, широкий и красноватый, с четкими следами от медицинских стежков.

- Я не помню, как отключился и как оказался в госпитале, но пришлось провести там около месяца. Чуть меньше, - продолжил Бенедикт. – От мистера Банетта я узнал, что мой отец погиб сразу, потому что второй выстрел был в голову. А мне, как оказалось, очень повезло – не было задето ничего, что нельзя было бы зашить.

- Это было страшно, узнать такое? – спросил я. Бенедикт утвердительно кивнул.

- Я готовился к этому, как только пришел в себя. Паршивое чувство. Мне было жаль отца, и я испугался, что остался один.

- Нашли тех, кто напал на вас?

- Я не знаю. – Бенедикт горько вздохнул. – Мистер Бенетт передал полиции мои свидетельства, и больше меня ни о чем не спрашивали и ничего не рассказывали. Я надеюсь когда-нибудь узнать это.

После некоторого молчания я сказал, что мне жаль, и Бенедикт поблагодарил меня за то, что я выслушал.

- Знаешь, ты полностью прав, - сказал он.

- В чем прав?

- Преступность надо искоренять на самых истоках. Прислушайся к своим инстинктам. Я помогу тебе, если захочешь. И если Чарли твой друг, он встанет на твою сторону.

Теперь мнение Бенедикта имело для меня значение. Я согласился и предложил идти спать, поскольку было уже поздно. Но я долго не мог уснуть. И даже не потому, что Чарли и Олли допоздна дурачились, привлекая внимание гувернанток. Просто меня не покидали мысли, что нас ждет что-то совершенно новое и очень волнительное.

***

[1] Жакан - пуля особой конструкции для стрельбы из охотничьего гладкоствольного ружья. [2] Восстаание сипаев — восстание индийских солдат против жестокой колониальной политики англичан в 1857—1859 годах. [3] Ричард Турпин — известный английский разбойник.

Глава 6 - "Лихтер"

Культура каждой нации состоит из множества пластов. Искусство, язык, религия, традиции – все то, о чем каждый слышал, и никто не сомневается в значимости этих культурных явлений. Но существуют особенности менее заметные, те, что не сразу приходят на ум. Говоря о Викторианской Англии, можно предположить, что самым народным культурным явлением была преступность.

Конечно, не только англичане выделяются своим ремеслом преступать закон. Это умеют во всех странах. Так исторически сложилось, что особенную известность получили организованные преступные сообщества. Их основой всегда служит крамольная идеология, способная убедить и собрать порой тысячи последователей. Смелые высказывания, бунтарский дух, харизматичные лидеры, перспективы захватывающей жизни в достатке или в постоянных приключениях – все это вдохновляет в преступные сообщества самобытную эстетику.

Во второй половине XIX века на территории Сицилии образовались сообщества, так называемые «семейства», известные своим кодексом чести. Итальянская Омерта провозглашает самые основные правила общности и неукоснительного подчинения организации. Некоторые пункты вызывают у простого обывателя уважение, некоторые – укоризненный вздох. Но для преступного сообщества правым делом считается даже убийство всех родственников предателя организации. Предположим, что именно это правило играет огромную роль в становлении порядка. Бойся за семью тот, кто неверен «семейству».

В то же время в других государствах возникает намного более беспорядочная преступность. Крестьянская реформа и, как следствие, отмена крепостного права в Российской империи спровоцировали невиданный тогдашними поколениями взрыв преступности. К беглым крепостным крестьянам, ранее орудовавшим в отдаленных уголках страны, добавились крестьяне-должники, которым больше не нужно было прятаться. Они совершали разбойные нападения в столицах. Эти преступления носили исключительно имущественный характер, ибо лично свободные, но временно обязанные крестьяне хотели выплатить долг государству – как можно скорее. Дабы отбиваться от неотесанных грабителей, горожане взяли в привычку носить с собой шпажонки и пистолеты. Эта мера была в особенности необходима на территории московской «Хитровки», еще в средние века названной главным преступным центром Российской империи.

Этническая преступность кочевых и бедных народов и вовсе явление само собой разумеющееся. Фламандцы, цыгане, нигерийцы неоднократно упоминались в письменных источниках прошлых лет как самые опасные и многочисленные. От похищений детей до незаконной торговли – они занимались всем. Этническая преступность славится своим умением находиться у всех на виду и оставаться неуловимой. Она множится со скоростью вредоносной тли и порождает предрассудки, затрагивающие умы даже самых терпимых законопослушных граждан. Завидев представителя того или иного народа, известного своей этнической преступностью, один прохожий будет стараться держаться подальше, не привлекая к себе внимания, а другой не удержится от пары колких комментариев, которые он сыплет на каждого без разбора. Но даже в наш век развитого гуманизма и терпимости сложно дать однозначный ответ на вопрос, является ли этническая преступность причиной предрассудков или следствием.

Но преступный мир Викторианской Англии имел одну пугающую особенность. Огромная его часть была представлена детьми. Это могли быть и подростки, но податься в криминал вполне можно было уже с трех лет. Всем был известен тот факт, что ребенок, едва научившийся ходить, лучше всех прочих справляется с чисткой печных труб. Так почему он не может взяться за нож и грабить на улицах ни на что уже не годных взрослых? Иронично, что панику на улицах Лондона наводила самая угнетенная и беззащитная часть общества. Беспризорники, как бродячие собаки, сбивались в стаи и устраивали набеги на ярмарки, парады, праздники и прочие скопления людей. В более ранние годы их голод пересиливал даже страх быть повешенным за карманничество. В отличие от парижских гаменов, английские бездомные не могли существовать в одной толпе с приличными городскими жителями. Это не каста и не сословие, это даже не люди в глазах леди и джентльменов. Большинство англичан с большей лаской относились к своим собакам, чем к своим детям. А на улицах их встречали чужие дети-беспризорники – грязные, худощавые, больные и искусанные вшами.

Внешний вид этих детей неопрятен, даже если речь идет о тех индивидуумах, что, исходя из возможностей, пробуют за собой следить. Их лица могут быть узкие и широкие, их рост может разниться, одежда и обувь могут быть разной степени поношенности, волосы на голове могут лохмами торчать из-под шапки, а могут быть под корень стрижены. Но общих черт во внешности уличных детей намного больше, чем различий. Это, прежде всего, лишенные свежего румянца и детской мягкости черт, обветренные лица, на которых уже наметились будущие морщины. Выпуклые глаза, всегда слегка прищуренные и часто красноватые. Узкие рты с желтыми неровными зубами. Особое внимания привлекают их руки. Многим одежда не по размеру, поэтому рукава закатывают, чтобы не рвались и не мешались. Так руки могут стать даже более загорелыми, чем все остальное тело. Уличные условия жизни накладывают на маленькие детские ладошки грязь и ссадины. Грубые, сбитые костяшки на пальцах считаются преимуществом – значит, ребенок часто и умело дерется. Точно так же, как музыканты перестают чувствовать боль в пальцах при игре на струнах, так и бездомные со временем получают крепкие кулаки. Для них очень важно обращаться со своими руками хорошо, ценить их как почти единственное оружие и средство добычи. Суммируя сказанное, можно представить, какой грозный и отталкивающий вид имели эти несчастные, и почему горожане избегали подходить к ним близко.

В любой жизненной ситуации люди, будучи существами социальными, сбиваются в группы. Английские бездомные не были исключением. Отлаженная совместная работа позволяла значительно облегчить себе жизнь. Группировки образовывались быстро, и вербовали в них самым простым способом. Одному мальчику достаточно было просто подойти к напуганному и голодному оборванцу на улице, поделиться с ним черствым хлебом и предложить помощь. Новобранец, конечно, соглашался, и с тех пор его жизнь превращалась в череду мелких грабежей, кочевания с места на место и еженедельных драк, подобных тем, что происходят в животном мире. Брошенный всеми ребенок обретает семью в лице таких же, как он, брошенных детей. И, как полагается, члены новой семьи обучают его всему, что знают сами. А лучше всего они знают правила выживания на улице.

Почти никто из них не умеет читать, зато они прекрасно считают деньги. У них есть свой этикет, имеющий мало схожестей с общепринятым. У них образуется свой язык. И это происходит по нескольким причинам: общая неграмотность, простота и скорость выражения мысли и необходимость шифровать разговоры от недоброжелателей. Это еще не полноценный преступный арго, но дети быстро учатся и исследуют. Именно этим группировкам современный человек обязан большей частью самого распространенного жаргона.

Чаще всего эти дети презирают общество, отвергнувшее их. Вместе с обществом они посылают к черту его порядки, устои и обычаи. Для них не существует ни бога, ни власти, ни авторитетов. Ничто не способно сдерживать их. Постепенно они уподобляются животным, которым не к чему стремиться и нечего терять. Все их цели сливаются в одну – выживание. Все их желания сосредоточены в сытном обеде и удобном месте для ночлега. Они живут в стаях, но не доверяют друг другу, не держатся друг за друга. Вместе они строят шалаши, где по ночам играют в карты. У них одна трубка на всех, хотя табак у каждого свой. Когда трое мальчиков вместе продумывают очередной план по добыче пропитания, каждый из них имеет в голове план спасения своей шкуры, если двух других поймают за руку. Если представить себе итальянское «семейство» без кодекса чести и общности, получится шайка уличных воров. И винить их за столь низкое поведение нельзя, поскольку некому их обучать. Философия и наука, порожденная столь жестоким обществом, не поможет им выживать. Человек, не получивший наставлений от ближних, воспитывается природой. А природа всего лишь дала человеку инстинкты. От малолетнего бродяги стоит ожидать того же, что от бездомной собаки. Страшная брань из уст ребенка все равно что скулеж брошенного пса.

«Скучная» – вероятно, единственный эпитет, который решительно никак не вяжется с жизнью этих мальчиков. Они не знали рутины. Каждый новый час, будь то днем или ночью, они сохраняли бдительность. Перемены, неожиданности и опасности осыпали их градом, и даже самым младшим обитателям доков была хорошо известна схема действий в чрезвычайных ситуациях. Рано или поздно сознание превращало выживание в игру, и маленькие бандиты входили в кураж.

Но дети, хоть и умудренные опытом, оставались ведомыми, внушаемыми и умственно незрелыми. Отношение жителей Лондона к уличной преступности изменилось, когда слово «Лихтер» впервые появилось на слуху не в значении грузовой баржи. «Лихтер» именовала себя особо крупная преступная группировка, зародившаяся в столичных доках. Предсказуемо, в нее вошли дети в возрасте до шестнадцати лет (тех, кто постарше, были единицы). Но, несмотря на общий юный возраст, «Лихтер» стали неожиданным явлением. Новым словом в газетах и преступном мире Лондона.

От прочих маленьких и хрупких сообществ «Лихтер» отличало то, что ее участники были связаны идеологией и попасть в их ряды было не так-то просто. Лидеры группировки сыграли на чувстве ненависти и скрытой агрессии своих последователей. Они жили на улице и винили в этом общество, они голодали и винили в этом правительство. Своих лидеров они считали новыми политиками. Как будто кто-то из верхних слоев спустился к ним, чтобы помочь отомстить за все годы, проведенные в нищете. И, отомстив, они обеспечат себе признание.

Участники «Лихтер» крепко держались друг за друга, как представители одного сословия. Они ненавидели богачей, спускающих свои средства на предметы роскоши. Они считали, что эти люди тратят деньги неправильно и чувствовали за собой полное право отнять их.

- «Лихтер» могут ограбить любого, кто, по их мнению, покупает больше, чем ему нужно для жизни. Пусть эти деньги послужат на благо обездоленных. - Так звучала одна из основных установок, диктуемых идеологией группировки.

«Нужным для жизни» считалась еда, табак, выпивка, простая одежда, лекарства и книги. Жертвами «Лихтер» не становились обычные рабочие, ничем не выделяющиеся из толпы. Нападениям подвергались джентльмены, покупающие золотые часы, одетые по последней моде щеголи, леди, увешанные дорогими украшениями. У докеров было самодельное оружие, которым они запугивали жертв. Как только награбленное оказывалось в их руках, они напоминали, что роскошь не должна существовать, пока существует нищета, и исчезали в неизвестном направлении.

Так, с воровства во благо общей цели, началась история «Лихтер». Но тогда еще Лондон не произносил это слово с опаской. Скотланд-Ярд вскоре заинтересовался быстрорастущей бандой избирательных воров. Стало труднее допрашивать задержанных. Те, кто знал, что не попадают под карательные меры пяти грехов «Кровавого кодекса»*, - а, точнее, того, что от него осталось с 1815 года, - не боялись играть в кошки-мышки со стражами порядка. Пойманные карманники теперь молчали. И от сдачи всех своих напарников их удерживали все те же принципы. Если мальчик проходил допрос и возвращался на доки, не проронив в участке ни слова, его чествовали героем и одаривали желанной минутой славы. Не поддаваясь на угрозы и тяжелые взгляды участковых, арестованным следовало стыдливо потупить глаза в пол, отвечать односложно и ни под каким предлогом не упоминать о доках, группировках и напарниках. Чем взрослее оказывался задержанный вор, тем сложнее испытание для него готовилось. Юноши могли пропадать в участке от нескольких дней до нескольких недель. Но и принципы, по которым жили «Лихтер», взрослые чтили больше. Они были всегда готовы прикусить язык. Кроме того, у самых смелых и закаленных юношей появлялась возможность выбиться из воровских рядов и попасть на порядок выше. Тех же, кого удавалось расколоть в участке, ждала неминуемая физическая расправа. Иными словами, соблюдение принципов преступного сообщества достигалось не только честолюбием всех его участников, но и устрашением.

Можно только догадываться, что изначально сподвигло бездомных вступить в «Лихтер». Это могла быть дисциплина для уставших ходить по лезвию, принципы для самых совестливых, философия для голодных мечтателей. Что бы это ни было, с годами оно отошло на второй план. Когда «Лихтер» утвердились в своем влиянии, они стали поглощать мелкие группировки, одиночек, и даже вполне состоятельных по жизни граждан. Все на улицах поняли, что намного выгоднее примкнуть к быстрорастущему организму, способному прокормить, чем однажды столкнуться с ним в неравной борьбе. Быть членом «Лихтер» стало считаться почетным потому, что не быть с ними стало считаться опасным. Жители улиц делили территорию, и не дай боже чужаку оказаться на территории «Лихтер». Тот, кто однажды перешел им дорогу, уже не мог присоединиться к ним, и когда группировка разрослась до нескольких сотен человек, у чужаков из черного списка не осталось шансов. Они могли только покинуть Лондон, надеясь, что туда, куда они попадут, «Лихтер» еще не добрались. Нападкам подвергся не только народ улиц. Много будущих джентльменов присоединилось к преступной группировке наравне с бездомными. Кого-то соблазнили приключения и бунтарских дух, кого-то вынудили угрозы. Все участники несли в группировку деньги, поэтому богатые юноши были особенно желанны.

Вступить в «Лихтер» получалось не у каждого. Претенденту надлежало пройти непростое испытание и доказать, что он может и готов стать частью их общества. Прошедший испытания, становился полноправным членом группировки и мог участвовать во всех ее делах. Из тех, кто спасовал или не справился, делали должников. Они были обязаны платить группировке, чтобы избежать неприятностей. Отбор с каждым годом ужесточался. Список должников рос. Излюбленным методом запугивания тех, кто медлит с выплатой, для докеров была слежка или поджог. Ко второму они прибегали редко, в вынужденных случаях. Дома горели нечасто, но наверняка.

Столкнувшись с докерами, люди редко обращались в полицию. Ничем непримечательные малолетние преступники терялись в огромном городе, как будто сама земля Лондона укрывала их. Если кого-то и арестовывали, то в участке этот ребенок или юноша вел себя как обыкновенный попрошайка, и даже очная ставка с потерпевшими не проясняла картину. Некоторая часть полицейских и вовсе считала уличную преступность неискоренимым побочным продуктом цивилизованного прогрессивного общества.

«Лихтер» имели удивительное влияние в Лондоне. Разговоры о них шли противоречивые, но горожане сходились на мнении, что это не приведет ни к чему хорошему. У группировки появились свои торговые точки. Должники получили возможность не платить, а работать на «Лихтер». Покупатели не знали, что спонсируют их деньги, а группировка поставила краденное на оборот. В дело шло все: от предметов быта и импортного товара до лекарств, спиртного и оружия. В поисках наживы обшаривали пристани, фабрики, ярмарки, дома и магазины.

Подобная группировка будет оставаться неуловимой, пока не выяснится, кто ей управляет. Создать идею и дисциплину «Лихтер» мог как один, так и несколько человек, имен и лиц которых не знали даже сами члены группировки. Нужно иметь талант, чтобы сплотить вокруг себя сообщество, оставаясь невидимкой. Потому единственной зацепкой для полиции была его выдающаяся способность убеждать.

***

[1] «Кровавый кодекс» – уголовное законодательство Великобритании между 1688 и 1815 годами. Название закрепилось за этой правоохранительной системой из-за большого числа преступлений, подразумевавших в качестве наказания смертную казнь.

Глава 7 - "Самое громкое имя в Лондоне"

Я уже вспоминал об образовательных увлечениях, когда-то сплотивших нас с Чарли. По правде говоря, я никогда не признавался ему в том, что не испытываю трепетного восхищения перед географией и литературой. В той части рассказа я приписал эту страсть «нам», но не «мне». У нас с Чарли сложились разные убеждения относительно наук. Меня куда больше интересовали вещи, которые я вижу прямо перед собой, в данную секунду, потому что только они влияют на мою жизнь. Я могу узнать, как работают механизмы на фабриках и внутри моего собственного тела, я могу проделать с ними любые манипуляции и получить нечто новое. Порой я и правда мечтал отыскать у природы какую-нибудь неизведанную возможность или несовершенство. Наш прогрессивный век способствовал этому, и при должном старании…

Впрочем, об этом я больше мечтал, чем по-настоящему что-то для этого делал. Еще я мог бы с удовольствием изучать общество. Все детство я думал, что коммуникации даются мне на удивление легко. Мое место жительства предполагало, чтобы я оставался социальным существом двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Это было легко и даже весело до тех пор, пока я не подрос и не обнаружил себя отщепенцем.

Гипотетически, я мог бы податься в переводчики, вдобавок к родному итальянскому выучить французский или немецкий, или даже оба. Кажется, когда-то я даже знал из них парочку слов. Но беда в том, что в какой-то момент я понял, что писать на итальянском не умею совершенно, а мой словарный запас так и остался на уровне шестилетнего ребенка. Достаточно, чтобы попросить еды, но, чтобы быть дипломатом или переводить тексты, требовалось немного больше.

Мой дорогой Чарли не тяготел ни к чему из вышеуказанного. Карты, книжки, уроки истории – и все тут. Стоит ли говорить, что в арифметике он был полный ноль и не стыдился этого. Он придумал себе философское оправдание, что якобы науки, отсылающие нас к прошлому, есть совокупность наиважнейших знаний из всех. Что будущее для нас неизвестно, настоящее неуловимо, а прошлое – это все, что мы имеем. Что все ошибки и открытия кто-то уже сделал до нас. Что технически наш век совершенен, и осталось только понять, как человечество к совершенству пришло. Я никогда не спорил с его доводами, да и не хотел, потому что мне нравилось, как блестит его янтарный взгляд, когда он вновь восторженно пытается привить мне интерес к приключенческому роману про индейцев, который он только начал читать. Мой лучший друг всегда делился со мной своими многочисленными амбициями, а я уже знал, что больше всего на свете Чарли мечтает стать археологом.

Но три дня назад он стал газетчиком. Устроился стоять на улице и продавать по пенни ежедневные выпуски «The Daily Telegraph» и совсем новенькую «Echo». Он превратил свою энергетику в энергию и решил работать без выходных. После уроков и работы в приюте, он почти сразу уходил раздавать газеты, а вечером возвращался слишком голодным и уставшим для игр и общения. Пока его не было, я оставался с Олли и Бенедиктом. У нас как раз получилось наладить хорошие отношения. С ними мне тоже нравилось, но уже на третий день я понимал, что очень скучаю по своему лучшему другу. В воскресенье день был жаркий. И вот мне уже не хотелось проводить время с кем-то кроме Чарли. Немного подождав с утра, я пошел искать его.

Чарли обнаружился у решетчатого забора вокзала Чаринг-Кросс. Его правая рука прижимала к бедру стопку макулатуры, перевязанную шнурком, а левая размахивала перед лицами прохожих субботним номером «The Daily Telegraph». Я посочувствовал ему, вынужденному стоять на солнцепеке. Его щеки раскраснелись, черные пряди волос прилипли к вискам от пота, и на белой рубашонке образовалось влажное пятно, что через него было видно очертания худой спины. На шее он зачем-то завязал неизвестный мне оранжевый платок и ни в какую не снимал свою фуражку. За то время, пока я приближался к нему, мимо прошло пять или шесть человек (вокзал - очень людное место), но газету никто не купил.

- Уэбстер, - позвал я. Чарли повертел головой и заметил меня. По его лицу я понял, что он тоже рад нашей встрече.

- Как ты меня нашел?

- Догадался. Ну как, дела идут?

- Сегодня – не очень хорошо, - с досадой ответил Чарли. - Вчерашний номер покупали вчера. А еще вчера тут было полно других газетчиков, и из-за них у меня осталась вот эта стопка.

- А сегодня ты один, но никто не берет?

- Берут. Приезжие в основном – вокзал ведь.

- Долго ты тут еще собираешься стоять?

- Не уйду, пока все не продам. – Чарли глубоко вздохнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. - Жаль, выкинуть их нельзя.

- Давай мне часть, я помогу. - Я уже протянул руки, чтобы забрать у него газеты.

- Нет. Нельзя.

- Почему?

- Для этого талант нужен!

- Да ну. Серьезно.

- Потому что тогда придется отдать тебе часть денег. Мне самому нужны.

Чарли отбежал от меня, всучив газету старому джентльмену с увесистым саквояжем. Теперь в правом кулаке он сжимал старенький пенни, который сразу убрал в глубокий карман. Я продолжал:

- Да не прошу я твои деньги. Я просто так помогу, чтобы ты быстрее освободился.

- Они будут уже не просто мои, но и твои тоже. А мне все самому нужны. Спасибо, не надо мне помогать.

Уговаривать Чарли дальше я не стал. Тем более, на вокзал, похоже, только что прибыл поезд с пассажирами, и они готовились подниматься на площадь. Это обещало большой поток потенциальных покупателей, и Чарли мог разделаться с остатком газет в одиночку.

- А сколько тебе заплатили? – поинтересовался я.

- Три шиллинга будет.

- Когда?

- Когда все продам.

Я вглядывался в широкую вокзальную арку за забором, надеясь, что с минуты на минуту из нее повалит народ, человек за человеком, словно лавина, соберется огромная толпа и хлынет на площадь. Вот уже из-за ступеней показались головы в чепцах и шляпах, и я обратил внимание Чарли в их сторону.

- Тогда я тебя подожду, - сказал я и безучастно отошел подальше, в густую тень согретых солнцем вязов.

И хотя я внимательно следил за одной единственной точкой, фигура моего друга быстро затерялась в хаосе людей-чемоданов. Площадь из-за них как будто сама превратилась в перрон, где гул поездов заменял нестройный гул толпы. А я стоял один, прислонившись спиной к морщинистому стволу и скрестив руки на груди. Привокзальная площадь дышала паром, и черная пыль смога оседала на ней по утрам. То, сколько еще времени мы оба будем дышать городской испариной, зависело только от Чарли.

К счастью, он справился к тому моменту, как лавина сошла на нет. Довольный, с чувством выполненного долга, он подошел ко мне. В тени я дал ему пересчитать деньги, потереть глаза и подышать. Теперь мы вместе думали, куда податься. В итоге мы выбрали тот вариант, который сходу предложил я.

В четверти часа ходьбы от Бедфорд-стрит, где стоял приют, было маленькое озеро. Мы наткнулись на него случайно еще зимой, а весной кому-то в голову пришло, что в нем можно искупаться. Нам, отчаянным искателям развлечений, было удобно, что кроме нас вокруг этого озера не было никого. Его окружали деревья, больше похожие на гигантские кустарники. За ними на озеро смотрели крыши самых высоких домов на Уайтхолл Корт и Гарденс, шпили часовен. А еще над озером построили замечательный каменный мостик, под которым могла бы проплыть небольшая лодка. Я шел туда с одной-единственной целью – поскорее окунуться в воду.

А вот Чарли, вопреки ожиданиям, перспектива освежиться не особо притягивала. Он сказал, что вода, должно быть, еще холодная, и в этом случае он в нее не полезет. По пути он рассказал мне, о чем писали газеты. Я ожидал услышать скучные взрослые новости экономики и внешней политики, об Индии, о железных дорогах. Но оказалось, что последние пару дней весь Лондон обсуждает дело доктора, чье имя я тут же забыл. По слухам из газет, он располагал тайной лабораторией, где ставил страшные опыты над животными, а не то и над детьми. В настоящее время уже никто бы не отнесся серьезно к таким новостям, но в пору моего детства эта колонка полностью захватила внимание столицы.

Когда мы были на месте, я скинул с себя ботинки еще на песке. Он приятно согревал кожу и ощущался как мука, хоть и был перемешан с галькой. Я прошелся босиком по берегу, смело шагнул в озеро, и песок под моими ногами взбаламутился.

- Где ж она холодная? – возразил я, стоя по щиколотку в воде.

Чарли потрогал воду рукой, не доверяя моим словам, но так и не мог решиться. Я вышел обратно на сушу, расстегивая рубашку.

- Хочешь, чтобы я тебя за руку затащил?

Чарли поддался и сам начал снимать рубашку и подворачивать выше колена короткие брюки, которые в приюте носили все мальчики и которые сам Чарли с иронией называл «кюлотами». Он хотел купаться, но ненавидел холодную воду. Это всегда ему мешало. И когда мы вдвоем зашли в озеро по пояс, он успел крикнуть: «Только не брызгайся!» за мгновение до того, как его спину окатило прохладной водой.

Он отомстил мне смачным потоком в лицо. Играть с ним в воде было весело, потому что Чарли, я так думаю, воображал себя каким-нибудь водным магом и безжалостно не давал мне времени вдохнуть. Вот только плавать он не умел, поэтому я нырял и затаскивал его под воду. Со стороны могло показаться, что мы пытаемся друг друга утопить, но мы никогда не отходили слишком далеко от берега и чувствовали себя в безопасности.

Меня успокаивает мысль о том, что я помню воду в озере достаточно чистой. Во всяком случае, намного чище, чем в мертвой и зловонной Темзе. Еще в детстве я привык определять чистоту водоема, сравнивая его с Темзой. Прошло много лет, но я до сих пор имею эту привычку, ибо ситуация в Темзе на вид только ухудшилась. Любая лужа, где вода не окрашена в цвет канализации, не смердит и не пузырится черной пеной, выглядит кристально-чистым горным источником в сравнении с отвращающей взгляд рекой. Быть может, нам просто повезло ни разу не подхватить ту же холеру, которую распространяли воды города. Наше озеро выглядело мутноватым, скорее, из-за лондонской глинистой почвы. Уже через год, услышав от кого-то, что в городские реки сливаются не только отходы, но и гашенная известь, аммиак и цианид, я зарекся даже близко подходить к воде. Но в детстве такого и в мыслях не было. Если заходишь в воду и видишь хоть очертания своих ног – значит, не помойка, значит, можно купаться. И я хочу верить, что, если мы с Чарли осмеливались нырять, то озеро правда было безопасно.

Мы старались прийти сюда всякий раз, когда случался жаркий денек. Обычно - вдвоем с Чарли, но реже Бенедикт и Олли тоже ходили с нами, и даже Мэттью однажды присоединился ради интереса. Мы соседствовали с водомерками и мелкими блестящими рыбешками. Факт их присутствия также указывал на относительную чистоту озера. Оливер однажды вытянул за хвост непривычно крупную глазастую рыбину и не хотел отпускать, все рассматривал, как поблескивает на солнце ее чешуя. Тогда я настойчиво попросил его не мучить бедное создание, и рыба осталась невредима.

На озере поднялся шум. Кто-то из нас даже случайно слегка обрызгал одежду, брошенную на траву. Игра могла длиться еще очень долго, если бы вдруг мне под ногу не подвернулось что-то острое. Сперва я даже не почувствовал боли и решил, что просто наступил на какой-нибудь камень или корягу. Опустив взгляд, я увидел, как красная дымка просачивается между пальцев.

- Что такое? – побеспокоился Чарли.

- Кажется, порезался немного.

- Ногу порезал? Скорее вылазь.

Опираясь на левую ногу, я доковылял до берега и сел на траву рядом с нашими вещами. Правой ногой я случайно залез в песок, и стало непонятно, глубокая царапина или нет. Чарли подошел ко мне и опустился на корточки, чтобы разглядеть рану. С помощью своего оранжевого платка он стряхнул песок.

- Болит? – спросил он.

- Не слишком. – Я поднял ногу, тоже желая взглянуть. – Надо отмыть.

- Только не этой водой. Вдруг заразу занесешь.

- Уже бы занес.

Чарли огляделся по сторонам, как будто надеясь увидеть поблизости ведро пастеризованной воды и марлю в придачу.

- Нельзя речной водой раны промывать, - заключил он. – Подожди, пока песок высохнет, и отряхнешь.

Он сел рядом со мной, подставляясь солнцу. На оранжевом платке теперь появилась пара капель моей крови, но Чарли это, похоже, не заботило. Я, конечно, беспокоился за свою ногу, которая неприятно пульсировала где-то у основания большого пальца, но очень мне не хотелось портить настроение. Эти три дня у Чарли был измученный вид, а сейчас его усталость смыло. Я обратил внимание на то, как загорели его руки и шея, пока он стоял на улице.

- А что бы ты первым делом купил на три шиллинга? – спросил Чарли.

- Не знаю. Носовой платок, может.

- И вложил бы его в рваный карман своей рваной жилетки. Вот джентльмен! – рассмеялся Чарли. Я сообразил, что он прав: выглядело бы это нелепо, и тоже посмеялся.

- Ну вот у тебя есть три шиллинга. Сам-то на что потратишь?

- Не буду тратить. Я их отложу и буду пять лет копить. Мне нужно очень-очень много денег. – Чарли не торопился давать прямого ответа, но явно хотел, чтобы я спросил:

- Зачем?

Чарли повернулся ко мне лицом, старательно потер высохшие руки и ответил:

- Заплатить за обучение в Университетском колледже.

- Ты хочешь учиться в колледже? – удивился я.

- Да, очень хочу.

- И потому работаешь?

- Да!

Мои подозрения насчет причины, по которой Чарли вдруг так срочно понадобились деньги, не оправдались. И я был особенно рад, что ошибался. Минувшие три дня я морально готовился к неприятному для нас обоих разговору, и Чарли бы он непременно разозлил. Мой друг был из тех, кто запрещает лезть в его дела даже в том случае, если дела эти ведутся ему во вред. И я уже настолько привык к этой его черте характера, что благие намерения пойти учиться стали для меня сюрпризом.

- Ты уверен, что газетчики могут столько заработать?

- Уверен, что нет, - честно признался Чарли. – Но я только начинаю. Потом подыщу место получше.

Я только отметил про себя, что мне самому было бы хорошо задуматься о будущем, как вопрос Чарли опередил мои мысли:

- А ты еще не решил, чем будешь заниматься?

- Нет, к сожалению, еще не решил.

- Может быть, ты хотел бы пойти в колледж со мной? Вдвоем нам и работать будет веселее. Что скажешь?

- Мне надо об этом подумать, - без энтузиазма сказал я.

- Ну же, давай, дружище. Иначе они тебя на фабрику определят.

- Кто?

- Ну как – кто? Мистер Колдвелл и все эти… ну знаешь, владельцы фабрик.

- Разве они будут куда-то нас определять?

- Не сомневаюсь. Они нас на фабрики и готовят. Ты что, не замечал? Работаем мы больше, чем учимся. Лично я научился штопать ботинки, а арифметику знаю только по пальцам до десяти. А ты вот читать до сих пор не умеешь. И про другие страны мы узнали только из книжек. На уроках нам каждую неделю только и вдалбливают, сколько Англия в длину и сколько в ширину. А я для себя решил – не хочу на фабрику!

Я понимающе покачал головой, а Чарли все ждал моего мнения на этот счет. Тут царапина напомнила о себе, когда я ненароком пошевелил пальцами.

- А мне пока рано думать, - весело заявил я. – Вот сначала узнаем, не отпилят ли мне ногу после этого. Там уже увидим, стану я адвокатом, рабочим или пиратом.

- Хорошо быть пиратом, - Чарли улыбнулся. – Только ногу, конечно, жалко.

Берег обдало легким ветром, и зеленые ветви зашипели над нами. Чарли прикрыл глаза рукой от яркого света и смотрел поверх невысоких деревьев. Ему было хорошо, а мне уже порядком припекло голову и плечи. Я любил солнце, но солнце не очень-то любило меня.

- Полюбуйся на это, - Чарли вздохнул. - Какой разноцветный отсюда наш город.

- С пригорка видно нашу крышу, - припомнил я.

- Только корпуса девочек. Как думаешь, их там бьют по рукам? – Этот неожиданный вопрос заставил меня смутиться на секунду.

- У нас – навряд ли.

- В работном доме били, - вспомнил Чарли как само разумеющееся.

- Почему ты это сказал?

- Просто вспомнилось. Я вот думал: несправедливо это, что кого-то забрали, развезли по воскресным школам, а кто-то остался. Я, например, до сих пор нарадоваться не могу, что мы вдвоем здесь, а не там. Сколько нас оттуда увезли? Человек десять? А сколько еще было…

- Повезло.

- А тебе не кажется это неправильным? Почему не всем так повезло.

- Кажется. Но ты сделал, что мог. – Я повернул голову к Чарли и в упор посмотрел на него, чтобы он ни в коем случае не сомневался, что я помню о его доброте. Он не требовал от меня быть благодарным, но моя добровольная благодарность грела ему душу.

- Я правда хочу, чтобы ты пошел учиться со мной, - продолжил он начатый разговор. – Выучиться вместе на географов, путешествовать, писать книги. Отправиться к тебе на родину, где ты там жил. Представляешь?

- Представляю.

- Тогда чего тут думать? Надо всего-то денег заработать, и мы не застрянем в Лондоне.

Я не хотел расстраивать Чарли, но он напрямую не замечал, что мне не хочется обсуждать с ним великие планы побега из Лондона. Одно время мне казалось, что он только эту идею и вынашивает, и что в его плане непременно фигурирует это крепкое «мы». Потому сейчас я прервал его поток убеждения:

- Этого ты хочешь, Чарли. Мне нравится в Лондоне.

Опустив взгляд, я ковырял пальцем в песке, пока Чарли молчал несколько секунд.

- Не-ет, - протянул он, как будто я сказал что-то, с чем можно поспорить. – Лондон по-своему хорош, как по-своему хороши и другие места. Многие так и вбивают себе в голову, что кроме Англии ничего на свете нет, и застревают тут на всю жизнь. Какая радость видеть из года в год одно место?

- Я не смогу всегда быть с тобой. – До Чарли истинный смысл моих слов так и не дошел. – Ты хочешь свободно сплавляться по миру, чтобы тебя ничто не держало. А я хочу, чтобы мой дом был здесь, понимаешь? Я этот город люблю. И я не хочу носиться туда-сюда, как бродяга. Учиться я, может и пойду, но мне бесполезно будет учиться там же, где ты.

Чарли разговор не продолжил. Я едва стерпел полминуты тишины и, дотронувшись своей босой ступней его ступни, проговорил:

- Только ты не сердись на меня, дружище. Я тебе честно говорю. И не унывай. Нам до этого Университетского колледжа еще жить и жить.

- Я не сержусь на тебя. Я тебя понимаю.

Мы молча сидели и смотрели на рифленую воду, щурясь от ее сверкающих бликов. Без фуражки, с еще немного влажными волосами Чарли весь менялся. Можно было видеть его лицо. Сам он никогда не замечал этого, но я считал, что Чарли выглядит старше и мудрее всех прочих. Возможно, его манера ни с того ни с сего хмуриться была тому причиной. Вид у него был серьезный, как у констебля, но, по-моему, забавный. Так и сейчас выглядело его взрослое, красивое, одухотворенное лицо с детским красноватым загаром на носу и щеках.

Солнце взошло в зенит, и я догадался, что мне на сегодня хватит его тепла. Еще чуть-чуть посидеть под его палящими лучами, и мне станет дурно. Я потрогал брюки, рубашки, удостоверился, что они почти сухие и похлопал Чарли по плечу.

- Куда ты хочешь пойти? – спросил Чарли, пока я, одевшись, начисто отряхивал левую ногу от песка перед тем, как сунуть ее в ботинок.

- Я пообедать хочу.

- Если мы еще не опоздаем.

- Если опоздаем, придется тебе раскошелиться на печеный картофель.

- А я, если что, не голоден, - неловко ответил Чарли.

Мы поднялись на пригорок, о котором я говорил. Хотя оставалась надежда, что рана на ноге не будет меня беспокоить, я малость прихрамывал. Чарли встряхнул черной гривой и натянул на голову фуражку. Чтобы срезать обратный путь, мы решили перейти озеро по мостику и, только подойдя к нему, услышали чье-то высокое «эй» со стороны зарослей. Я поглядел по сторонам и подумал бы, что мне послышалось, если бы Чарли тоже не начал искать глазами источник звука. Под мостиком что-то маленькое, вроде горсти камушков, шлепнулось в воду.

Мы не услышали больше ничего, но, когда уже стояли на мостике, чей-то звонкий голос окликнул нас еще одним «эй» и присвистнул. Мы оба обернулись и увидели, как, раздвинув камыш палкой, на пригорок взобрался маленький мальчик. Осмелюсь предположить, что ему было не больше девяти, и вид у него был такой, будто он живет там, откуда вылез – в зарослях камыша. Мальчик таращился на нас из-под широкополой шляпы. Он ходил босой, одетый в рубаху, распахнутую так, что видно было грудь и живот, и весь измазанный в золе или угле. Мальчик выглядел пугающе-тощим, но подвижным. Он, подбоченившись, стоял на месте и топал костлявой ногой.

- Вы чьи?

- Чьи? – переспросил я. – Что это значит?

- От кого вы? Чьи вы? – добавил мальчик, но понятнее мне не стало.

Мы с Чарли переглянулись, и я увидел, что он тоже не догадывается. Я предложил ему не мешкать и просто пойти дальше – мало ли беспризорников здесь гуляет. Но мы опять остановились, только перейдя на другой берег. Позади зазвучали шлепающие шаги. Размахивая своей палкой, как тростью, мальчик пошел за нами.

- А ну отстань, - потребовал Чарли.

- Что вы тут ходите? - вопросы из мальчика сыпались один за другим. – Ищите что-то? Кто вам разрешил тут ходить?

- Мы сами пришли. Захотели и пришли, понял? И спрашивать мы никого не должны. – Чарли говорил твердо, чтобы заставить незнакомца оставить нас в покое, но тот продолжал:

- Вам сюда больше нельзя.

- Кто это сказал?

- Я.

Мы оба посмеялись. Мальчик обежал нас и встал впереди, задрав нос. В кармане его рубахи лежало что-то блестящее, и, приглядевшись, я узнал в этом предмете сложенную бритву. Должно быть, с ее помощью он заточил конец своей «трости». Теперь это была «трость» на все случаи жизни.

- А ты что же, живешь в этом озере? – в шутку спросил я.

- Это не озеро. Это – водохранилище.

Там, - он указал в сторону, где вода утекала за поворот и исчезала из виду.

– Там плотина и доки.

- Ну и что?

- Вода тут хорошая, а вы ее портите!

- Нет там никакой плотины, - вспомнил Чарли.

- Есть! Это наше водохранилище, и вам сюда больше нельзя.

Мне не нравился этот мальчик и то, каким тоном он с нами разговаривает. Я подумал: что он о себе возомнил? И заявил:

- А мы все равно придем.

- Я предупредил! – мальчик грозно нахмурил брови. – И в следующий раз я буду не один.

Меня по-прежнему забавляли его слова. Поскольку он не давал нам пройти, я сделал несколько шагов, так сказать, напролом. Мальчик отскочил назад и воинственно выставил перед собой палку. Его, такого маленького и тщедушного, можно было легко столкнуть с дороги и избавиться от его навязчивого присутствия. Но в его действиях не было угрозы, и я не смог бы обойтись с ним неоправданно грубо. Я оглянулся, ища поддержки со стороны Чарли, но увидел только, как тот насторожился.

- Не один, говоришь? А с кем? – спросил он.

- Своих приведу.

- Кого?

- Лихтер!

Мы с Чарли воззрились друг на друга, и в его взгляде я прочитал, что произошло нечто такое, на что он не рассчитывал. Чарли ожидал от меня понимания ситуации, но ничего во мне не дрогнуло, и я пожал плечами.

- «Лихтер»? – недоверчиво уточнил Чарли. – А ты не маловат?

- В самый раз, - самодовольно ответил мальчик.

- Как тебя зовут?

- Дэнни Дарелл.

- Иди-ка по своим делам, Дэнни Дарелл, – сказал Чарли тоном весьма доброжелательным. – Можешь о нас не беспокоиться.

- Да что это значит? – мой вопрос теперь адресовался, скорее, Чарли. Он поднял ладонь и подал мне знак, что объяснит все после. Подобные случаи, когда я ничего не понимал, а мой друг всем своим видом показывал, что происходит что-то важное, чуть не выводили меня из себя. И хотя я предпочитал промолчать, Чарли знал о моем негодовании.

- Уходите отсюда, - Дэнни Дарелл опустил палку, оперся на нее обеими руками. – Исчезните, как будто я вас тут не видел.

Я уже ожидал, что Чарли любезно попрощается со странным мальчишкой, но он ненавязчиво взял меня за запястье и молча повлек за собой подальше от озера с мостиком. Наше место, - хотя на тот момент во мне уже зародились сомнения, - исчезло из виду. Чарли выглядел по-обыкновенному непринужденно и, к моему удивлению, сам начал разговор:

- Ты слышал когда-нибудь о них?

- Что? О Ком?

- «Лихтер».

- Не имел счастья слышать.

- И как так получается, что все самые важные новости проходят мимо тебя? – воскликнул Чарли.

- Лихтер, - повторил я. – Судно. Баржа.

- И это тоже, конечно. Но в первую очередь «Лихтер» - это общество.

- Преступники, ты хочешь сказать, - догадался я.

- Может, и хочу, но язык не поворачивается назвать их так просто. У них там именно общество. Свои законы, свои понятия, свой…

- И в первую очередь это преступники, - перебил я, опечаленный тем, что мы снова вернулись к этому разговору.

- Думай, что хочешь, - без тени неприятия сказал Чарли. - Я с тобой спорить не стану, ты тоже можешь быть прав.

Я решил между прочим напомнить ему:

- Просто знай, что я не одобряю, когда мой друг якшается с преступниками и негодяями.

- Я же тебе обещал. – Чарли поглядел на меня такими искренними глазами, но в тот момент меня это не проняло.

- Тогда почему ты об этих делах так много знаешь?

- Об этом, дорогой мой, знают все. Ты лучше радуйся, что я всегда рядом и подсказываю тебе.

Было очевидно, что Чарли всеми силами удерживал нашу беседу на нейтральной ноте, чтобы она не скатилась в очередной спор или, самое страшное, - ссору. У меня не было веских причин сомневаться в нем, но я не мог игнорировать тревожные знаки собственной интуиции. Это было то время, когда мне стоило уделять своему лучшему другу столько внимания, сколько он был способен принять. Но одно хрупкое обстоятельство создало для меня внезапные трудности.

Глава 8 - "Милтон"

Мы пришли рано. Было чуть заполдень, а по ощущению - уже обед. Я поменял свое мнение и сказал, что будь у меня три шиллинга, я первым делом купил бы часы. На входе мы встретились с Бенедиктом. Он куда-то торопился и просиял, увидев меня.

- Фелч, можешь помочь?

Его судорожная спешка мгновенно передалась мне.

- Что такое?

- Кимбер на заднем дворе.

- Кимбер?

Бенедикт объяснил что-то невнятно, пока я уже шел за ним в курилку. Там, возле стены, чтобы не было видно из окон, собралась кучка людей. Лица были мне знакомы, но лишь некоторых я знал по именам. Среди них я, как и говорил Бенедикт, точно приметил только Кейна Кимбера. Так уж получалось, что именно его наглую морду мой взгляд первым делом выцеплял в любом скоплении народа. Он крепко держал за плечи воспитанника помладше, который выглядел просто немощным ребенком рядом с Кимбером и остальными. Такой, что даже я не принял бы его за равного. Кимбер спрашивал что-то и так вдавливал его в землю, что у мальчишки подкашивались ноги, и он чуть не падал на колени. Рядом стоял второй, постарше и покрепче, видимо, приятель первого. Его пока - или уже - не трогали, только держали под руки двое из завсегдатаев курилки. Во всей кучке безучастным оставался только один парень. Ростом он был невысок, но я не сомневался, что он тут самый старший.

Ни с первого взгляда, ни после я не мог вспомнить, кто это. Как будто тогда я увидел его впервые. Как выяснилось, это был Милтон Пайс собственной персоной. Тот самый, кого Кимбер назвал "меценатом". Если бы не знакомая одежда, почти одинаковая у всех, я принял бы Милтона Пайса за гостя в нашем приюте. Весь его вид, вся манера двигаться, стоять и держать сигарету между указательным и средним пальцем - все отдавало суровой аристократичностью. Разве что аристократичность эта была своеобразная, уличная, почти лишенная изящества. Любой из воспитанников, нацепив на себя совершенно новенькую одежду без единой потертости и дырки, зачесав волосы, натерев башмаки рабочей ваксой, не уступал бы Милтону Пайсу. Но он, тем не менее, не обладая природной красотой и строгостью, выглядел на фоне остальных, как вожак в волчьей стае.

Ровная, нетронутая загаром кожа его лица имела благородный синеватый оттенок вокруг глаз и слегка красноватый на кончике носа, вероятно, из-за табака. Как я и упомянул, темные волосы были заботливо причесаны на пробор и слегка лоснились. Милтон Пайс на всех глядел так, что сбивал меня с толку. Печаль и надменное превосходство смешались в его взгляде, доброта покровителя и холодность мизантропа сменяли друг друга. И эта перемена происходила молниеносно, пока он переводил взгляд с одного человека на другого.

Мы с Бенедиктом незаметно наблюдали, высунувшись из-за угла. Чарли был рядом, но он и взглянуть не желал.

- Думаешь, что происходит? - спросил я у Бенедикта.

- Сам видишь, - сказал он. - Вмешаемся?

Я не решился сходу ответить. Подсознательно я уже понимал, что соглашусь, но в этот момент мои сомнения подхватил голос Чарли:

- Зачем? Что вы им сделаете? Это глупо встревать не в свои разборки.

- Что скажешь, Фелч? - продолжал Бенедикт. Он говорил спокойно, но ненавязчиво подталкивал меня к действию.

- Надо помочь, - решил я.

Бенедикт этого и ждал, а Чарли посмотрел на меня строгим взглядом и высунулся за угол, чтобы тоже увидеть происходящее в курилке. Когда он повернулся к нам, его лицо в миг стало обеспокоенным, и он выдал четкое:

- Нет.

Но это не прозвучало как запрет. Голос его надломился и ушел в полушепот.

- Ты чего? - первым спросил Бенедикт.

Чарли прошипел:

- Милтон Пайс - стоит там с ними.

И словно перебивая его, кто-то на заднем дворе беспомощно вскрикнул. На меня это сработало как выстрел, и я метнулся за угол мимо Чарли, зацепив за собой Бенедикта.

Мы двое оказались в поле зрения своры Пайса и запуганных ими воспитанников. Все они среагировали на нас и застыли, обернувшись. Тот, кого раньше держали под руки, теперь пытался вырвать из железной хватки свой рукав. Последний безразличный взгляд к нам обратил сам Милтон Пайс. Он сделал глубокую затяжку, и его лицо скрылось за густым облаком дыма. Мне показалось, что я учуял этот слезоточивый запах, несмотря на приличное расстояние между нами. Убийственный взгляд Кимбера я поначалу даже и не заметил, но вскоре мы с ним обменялись этим безмолвным приветствием. Должно быть, свора решила, что мы ничего не предпримем, и вернулась к начатому.

Мое внимание привлекли камни. Обломки старого фундамента. Мы с Бенедиктом, не сговариваясь, наклонились, подобрали те, что плотно лежали в ладони и, как один, бросили их в спины тех двоих, от кого отбивался воспитанник. Оба не успели отпрыгнуть, вздрогнули, как от неожиданности, так и от боли, и схватились один - за лопатку, другой - за плечо. Я удивился, что мы так умело попали точно в цель. Не было времени оценивать результат, но я готов был поклясться, что видел кровь. Мой второй камень полетел в Кимбера, но промазал и упал в центре разбитого круга. Это было не столь важно. Мы с Бенедиктом добились своего: оба воспитанника были освобождены и ринулись в разные стороны. Того, которого держали, опять хотели схватить, только в этот раз он сам не дался и отбился, пнув обидчика в колено.

Я был готов к тому, что Кимбер бросится на нас. И только он рванулся с места, как мы с Бенедиктом прошмыгнули за стену и еще быстрее побежали прочь. Я испытал злорадный восторг, и меня даже не смутило, что вышло не совсем честно. Теперь было слышно, как Кимбер гонится за нами, чтобы отомстить. Когда мы подбегали к крыльцу, Бенедикт вдруг заметил заступ, воткнутый во вскопанную землю. Он притормозил и выдернул его, желая защищаться, а не бежать. Но мне это сразу не понравилось. Я вынудил Бенедикта бросить заступ и потащил его в здание. Пока мы возились с лопатой и дверью, Кимбер приближался. На лестнице нас разделял один пролет. Он мог протянуть руку и схватить одного из нас за шиворот, но дверь спальни захлопнулась буквально у него перед носом. Мы с Бенедиктом всем телом навалились на дверь с обратной стороны, и сколько бы Кимбер ни колотил в нее, он бы уже не достал нас.

Поднятый шум не остался незамеченным, и через минуту Кейна Кимбера благополучно выгнала гувернантка. Задавать вопросы она и не думала.

Я никак не мог отдышаться, мне было по-настоящему весело. Так, что хотелось вернуться и забросать камнями всех четверых вместе с Милтоном Пайсом. Мы отлипли от двери, но интуиция подсказывала, что выходить еще рано.

- Почему ты не дал мне взять лопату? - недоумевал Бенедикт.

- Зачем из всего делать драку?

- Ему бы пошло на пользу.

- Что делать будем? - спросил я.

- О чем ты?

- Они от нас теперь так просто не отстанут.

- А чего ты боишься? Кто они такие, чтоб тебе угрожать?

- Я не хочу неприятностей, вот и все.

Никто не услышал, как приближаются шаги. Кто-то с другой стороны толкнул дверь, и мы врезались в нее, накрепко захлопнув.

- Это всего лишь я, открывайте. - В коридоре стоял Чарли.

Я поторопился впустить его, но когда он вошел, торопливо и угрюмо, мы с Бенедиктом почувствовали неладное. Произошло что-то плохое. Что - стало ясно с первого взгляда, ведь все в буквальном смысле было написано у Чарли на лице. Красное пятно наливалось кровью, синело и тянулось от нижнего века к виску. Глаз слезился и не открывался полностью. Чарли стоял лицом ко мне и ждал, пока я, разинув рот от удивления, насмотрюсь на него.

Когда пришло осознание того, что случилось, я принялся вымаливать у Чарли прощение, как будто сам в порыве ударил его по лицу. Чарли накрыл глаз ладонью и отмахнулся.

- Ну а что теперь сделаешь. Переживу.

- Кто?! Почему?!

- Кейн. На обратном пути от вас. - Чарли потупил взгляд и добавил сердито: - За то, что я за вами не уследил.

- Вот как... - удивился Бенедикт.

Я разозлился не на шутку. Во мне взыграло чувство справедливости, но я видел, что Чарли обижен намного больше. Причем, не только на Кимбера. Скрыть этого он не пытался.

- Ты простишь меня? - только и спросил я. - Мне так жаль, правда.

- Хватит извиняться, - Чарли выдохнул, смиряя злость. - Я понял, что тебе жаль, но я же, черт возьми, просил!

- Ты просил бросить людей в беде.

- А их бы что, убили там?! Как ты мне теперь предлагаешь себя вести? Силой тебя от них оттаскивать?

- Не надо меня от них оттаскивать.

- Значит, так ты и будешь собачиться, пока и тебе, и мне, и ему, - Чарли ткнул пальцем на Бенедикта, - пока всем тут кости не пересчитают?

- А ты рядом не стой, - сказал Бенедикт и замолчал.

Чарли взглянул на него, развел руками и возмутился:

- Ну что за люди!..

И в тот момент я вспомнил:

- Чарли, я тоже просил тебя не общаться с этими уродами. Ты обещал мне. Если ты меня не слушаешь, то почему я должен?

Но здесь я крупно просчитался. Отчаянное выражение появилось на лице у Чарли.

- Да с тех пор, как я дал тебе слово, я и близко не подходил ни к одному из них!

Я прикусил язык. Мне было стыдно, я не знал, что делать, и искал ответа в глазах Бенедикта. Он не хотел говорить в присутствии Чарли. Тот не был в ярости, не бросался обвинениями, но все в этой комнате понимали, какая спорная рисуется картина. Но Чарли был тверд в своих убеждениях.

- Умоляю, не связывайтесь. Ничего хорошего ни так, ни эдак не выйдет. Оставьте друг друга в покое.

- Нельзя просто не обращать внимания, - сказал я.

- Можно! - воскликнул Чарли.

- Это свинство.

- Это по-взрослому.

- Он ударил моего лучшего друга!

- Переживет твой друг.

Я подумал: как жаль, что рядом нет Оливера. Он один мог безболезненно вырвать Чарли из любого спора. Я решил сдаться:

- Мне надо подумать.

- Отлично, - вздохнул Чарли. - Думай, сколько тебе угодно. Но пока думаешь, не приближайся к ним.

Я хотел найти предлог, чтобы поговорить с Бенедиктом вне комнаты, наедине. Но Чарли все разрешил сам.

- Я свое слово высказал. - Выходя из комнаты, он притормозил. - Мой дружеский совет: увидите кого-то с Милтоном Пайсом поблизости - обходите стороной.

Мы остались вдвоем. И только пропал дух присутствия третьего, как Бенедикт заговорил:

- Ты же не собираешься его слушать?

- Нет, - решил я.

- Мы правильно сделали, Фелч.

Бенедикт захотел внушить мне уверенность в нашей с ним правоте, но это был первый раз, когда я не особо-то хотел быть правым. Наши с Чарли мнения еще никогда так не разнились, никогда он не защищал от меня интересы кого-то другого. Я испугался, что следующий спор вырастет в ссору.

Я сел на свою кровать, отпустил все мысли и услышал тишину. Бенедикт глядел в окно, и оба мы молчали, как несколько месяцев назад.

- Вон он, идет. - Бенедикт увидел Чарли. Окна нашей спальни выходили во двор - на ворота и хижину сторожа. Чарли гулял там, медленно вышагивал и не знал, куда себя деть.

- Не понимаю его, - сказал я Бенедикту.

- Такое бывает, не переживай.

- У нас - не бывает.

- Он за тебя же волнуется. Но если все мы будем бояться, то увязнем. И превратится наш дом в болото.

Я молча кивнул.

- Это ведь они пока еще дети, - Бенедикт имел в виду свору Милтона. - Страшно будет потом.

И я сказал ему то, о чем подумал сперва:

- Может, и не будет никакого "потом".

Глава 9 - "О мертвом теле, религии и разуме"

Маленький Дэнни Дарелл жил на улице. Он считал, что там ему самое место. Чтобы выжить, он защищал территорию. Что озеро для меня, то водохранилище для него. Он держался за свою палку обеими руками - так, как я когда-то держался за холодную трость бидла. Встречая бидла сегодня, моя душа содрогается, и ноги сами норовят унести меня прочь, хотя я уже не бездомный сирота, какими интересуются расшитые пуговицами фараоны. Ах, если бы одна золотистая пуговица слетела с синего мундира и упала к ногам ребенка, хватающегося за буковую трость, как утопающий за бревно. Шестилетний я, покинутый на темном причале, охотно следовал за чинушей до ворот работного дома. Став чуть постарше, я думал, что должен был бежать, очертя голову, и бояться бидла, как ядовитой гадюки. Став взрослым, я думаю, что лучше всего было бы броситься на него, сбить его с ног и растерзать на клочки и синий мундир, и золотистые пуговицы, и треугольную шляпу. Я уверен, что он и по сей день ищет по улицам одиноких наивных сирот, тянет к ним вместо руки свою трость и отводит их в ад. Сам он знает, что делает, и из памяти его каждый вечер стираются десятки умоляющих и доверчивых детских глаз, стоящих пары новых золотых пуговиц.

Образ маленького мальчика на озере остался со мной на долгие годы. Я не пытался запомнить его в мелочах, я не думал о нем специально. Он сам иногда возникал в голове на пару секунд, как бы напоминая о своем существовании, о том, что мы знакомы. Фотографий тогда еще не было, но в любое время я мог видеть его необычайно ясно. Все равно что на снимке. Обладая талантом художника, я бы написал его в полный рост. Портретного сходства, я уверен, не получилось бы, потому что образ этот был частично мной обезличен. Мне не было важно имя и лицо этого мальчика, мне важны были пятна золы, шляпа, босые ноги и трость.

Не сам этот мальчик, но этот образ взволновал меня, испугал, заставил думать о крутых поворотах моей короткой жизни, о везении, о том, что я оставил за стенами приюта. Вспоминая прошлое, я вспоминаю о малыше и трости. С того лета прошло немало времени. Уже нет ни малыша, ни озера, ни прежнего меня. Я бы даже сказал, один тот день, о котором я ранее вел повествование, сподвиг меня рассказать историю своей жизни.

Чарли тоже помнил о маленьком Дэнни Дарреле и в следующий раз, когда мы выбрались в выходной, он отговорил меня идти на озеро. Размолвка между нами была улажена молчанием. Тот случай мы помнили, но не вспоминали. Говорить об этом с Чарли больше не требовалось - его мнение я услышал. И по мере того, как с его лица исчезал синяк, все меньше и меньше случившееся влияло на наше общение. Мнение Бенедикта тоже было мне ясно, и вся наша дружба строилась на схожей позиции по отношению к своре Милтона Пайса. Дружба, что зарождалась на ненависти, тогда еще не вселяла в меня радости. Бенедикт хотел, чтобы мы держались друг за друга. Он сосредоточил на мне свое внимание, и уже ни Оливер, ни тем более Чарли, ни кто-либо другой не были его ориентиром. Меня и Бенедикта связала общая миссия, - одна из самых прочных связей. Мы решительно настроились провести "чистку" в нашем доме. Естественно, Чарли об этом не сказали ни слова.

Слишком долго размышляя о стратегии, я встал в тупик. Злость прошла, а вместе с ней ослабла уверенность в нашей правоте. Я занимался арифметикой и перебирал варианты доказательств вины Милтона Пайса и Кейна Кимбера; я стругал доски и придумывал, как не навредить невиновным; я засыпал и думал о Чарли. Он будет зол на меня, он придет в ярость. Он считает, что ничего не случилось плохого, что последует слишком жестокое наказание. Я должен объясниться и убедить его. С этими заботами я пришел на ежегодную ярмарку. Было это, если я правильно помню, через четыре дня после того случая. К радости Чарли, я не попадался на глаза своре Милтона. Я не избегал их нарочно, так мне везло.

Уже и не вспомнить, почему я пришел на ярмарку один. Она была посвящена главным образом товарам, привезенным из Египта. Посмотреть на диковинки сбежалась огромная масса народу. Меня, как свободного от денег человека, интересовали не сувениры, а мистическая публичная церемония снятия бинтов с настоящей древней мумии. Чарли хвастался, что видел мертвое тело, когда лежал в госпитале. Его сосед тихонько задохнулся во сне, и еще с четверть часа ждал, пока его погрузят на носилки и вынесут. Мертвое тело, которое я собирался увидеть, было куда интереснее и древнее. Пока народ толпился у широченных прилавков вдоль площади, я взобрался на постамент фонарного столба. Место с отличным обзором обеспечено. В паре десятков метров от меня возвели подмостки с металлическим стержнем, чтобы держать главный экспонат в вертикальном положении. Мумия еще ждала своего выхода. Я удобно устроился у столба и коротал время, вырывая нитки из дырявого кармана жилета. По правде говоря, в жилете было еще минимум две дыры, но уже не на виду, и я не привык трепать их руками. Город шумел на знакомый мотив, а я радовался возможности беспрепятственно поискать в толпе кого-нибудь интересного человека. И такой человек нашелся. Его нельзя было не заметить.

- Такерс! - восторженно окликнул я и помахал рукой.

Он не расслышал. Тогда я позвал громче и поманил его к себе, когда наши взгляды встретились.

С Лори Такерсом я познакомился при столь же случайных обстоятельствах, что и наша сегодняшняя встреча. Он был почти на три года старше, и уже выглядел как человек, который через год станет гордо называть себя взрослым. Ко мне подошел долговязый юноша в шляпе как у извозчика и сером спортивном рединготе. Я говорю, что его нельзя не заметить, потому что внешностью своей он походил на приведение. Это и мраморная кожа, и светло-голубые глаза под белыми ресницами, и длинные изящные пальцы рук, и платиновые волосы, доходящие почти до плеч, чтобы еще раз подчеркнуть все отличительные особенности. Лори Такерс был интеллигентен и начитан. Свободное время он проводил среди мириад книг домашней и городской библиотеки. Столько, сколько он знал тогда, моя голова не уместила бы до сих пор. Я понял это в первую минуту нашего знакомства. Нелюдимый и закрытый, он обладал добрым сердцем, задатками художника и филантропа. В двенадцать лет мне было стыдно не уметь читать и писать. Лори Такерс изъявил желание помочь, и тем, что однажды перо плотно улеглось в моей руке, я обязан именно ему. Рядом с ним я чувствовал себя совсем ребенком, и мне это даже нравилось. Перед по-настоящему умным человеком не страшно казаться глупым. И я избрал Лори Такерса советчиком. Стоит признать, что упрямством я, бывало, превосходил даже Чарли. Слушать людей и делать по-своему я любил, но Лори это не касалось. Он был близок мне по возрасту, и желания протестовать перед ним, как перед взрослыми, не возникало. Мы встретились всего год назад, но я любил Лори Такерса и обращался с ним уважительно.

- Странно видеть тебя здесь одного, - сказал он, обменявшись со мной приветствием. - Неужели ты потерялся?

- Нет, я один.

- Тогда твои друзья многое упускают. Ты ведь тоже здесь только из-за нее?

- Из-за Мумии? Да!

- Знаешь, как ее имя?

- Нет.

- Я пока тоже не слышал.

- Что они собираются с ней делать? Продать?

- Сомневаюсь, - посмеялся Такерс. - Я слышал, их изучают и выставляют в Британском музее. Так делают уже больше века. Но, может быть, найдется здесь сегодня какой-нибудь сказочно богатый коллекционер.

Такерс отверг мое предложение взобраться на постамент вместе и сказал, что ему и так все прекрасно видно. Мумию принесли довольно скоро, и смотреть на нее было не слишком приятно. Я пошутил, что она выглядит, как гнилое яблоко в форме человека с лицом того худощавого джентльмена, что ремонтирует часы в лавке на Стрэнд. Позднее на этой же самой ежегодной ярмарке я краем глаза видел церемонию «распаковки» еще несколько раз. Богатых коллекционеров в толпе не нашлось, а Британский музей я ни разу не посетил, чтобы повидаться с египетскими красавицами снова. По скончанию главного развлечения Такерс сказал мне, что через полчаса его ждут дела в типографии, и он хочет добраться пешком до Вестминстера.

- Ты можешь прогуляться со мной, если хочешь, - предложил он, и я с радостью принял его предложение.

Мы пошли вдоль набережной, беседуя об обыденных вещах. Я спросил, здорова ли его сестра. Он ответил: «Монике уже лучше, спасибо» и добавил, что их бабушка планирует свозить ее на минеральные источники в йоркширском Харроугейте. К слову, семья Такерсов состояла только из трех человек: Лори Такерса, его сестры-двойняшки Моники и их родной бабушки. Это была состоятельная семья с надежным наследником и хорошей репутацией, и я видел, что Лори нравится ответственность, которую на него возложили.

- Зачем тебе идти в типографию? – поинтересовался я.

- Бабушка просила занести объявление о продаже антикварной мебели в еженедельную газету. У нас в доме стоит старый шифоньер и трюмо с таким маленьким зеркальцем и лепниной. Трюмо она хочет оставить, а вот столетний шифоньер кто-нибудь обязательно купит.

- Дорого?

- Цена договорная, но, разумеется, недешево.

- Найдется богатый коллекционер, - сказал я.

Такерс заулыбался. Сегодня он был в светлом расположении духа. Может быть потому, что погода была пасмурная, как он любил.

- Кстати об этом. Тебе не кажется странным покупать сухой древний труп? – спросил я.

- Мумия - это уже не просто труп, это – история, - сказал Такерс. – Она дорого ценится и не одними деньгами.

- На катехизисе в школе говорили, что христьянам нельзя прикасаться к мертвому телу, - вспомнил я.

- Следуя Библии, человечество никогда не познало бы мир. На проверку все, что мы имеем, оказывается плодом чьих-то сомнений в учениях Господа, изобретениями тех, кто между религией и наукой выбрал науку. Ты сам-то веришь в то, что вам рассказывают?

- Я не знаю. Выглядит так, как будто это важно.

- Потому что каждый день вам повторяют одно и то же.

- Не одно и то же. Мы задаем вопросы.

- И сколько раз вам отвечали, что пути Господни неисповедимы? – Такерс задал почти риторический вопрос.

- Бывало такое, - расплывчато ответил я.

- Тогда ради чего их исповедовать? Хотя на деле большинство христьян понятия не имеют, во что верят. Взять один только культ мощей, который Библия не одобряет. Я знаю об этом, ибо читал ее, в отличие от многих.

- Значит, ты не веришь во все это? – спросил я, уже зная ответ.

- Атеист, - гордо заявил Лори Такерс. – Я считаю, мир самодостаточен, и это люди создали Бога, а не наоборот. Им нужно было как-то объяснять действительность, чем-то оправдывать свои неудачи и избавиться от страха смерти, думая, что за ней что-то есть.

- Теперь у нас есть наука, - неуверенно продолжил я его мысль.

- Верно, - подтвердил он. – Наука, которая развивается. Если бы ваши учителя имели первостепенную задачу взрастить в вас грамотность, они бы не тратили время на катехизис и не водили бы вас в церковь по воскресеньям, когда положено отдыхать. Ваши знания о мире шли бы корнями к «Происхождению видов», а не к Библии.

- Ты вычитал об этом в книгах?

- Это довольно популярное мнение в трудах моих любимых авторов. – Такерс имел в виду немецких философов.

- Я и не знал, что о таком пишут.

- Тебе нужно читать что-то помимо учебы. Городская библиотека открыта для всех, и для тебя это будет отличная практика, - посоветовал он.

- О каких книгах ты говоришь?

- Боюсь, тебе еще рановато читать то же, что я. Ты мало поймешь. Начни с чего-то полегче, вроде…

Такерс перечислил пару-тройку книг, но я не потрудился запомнить их названия. Я не был большим любителем читать сам и больше предпочитал слушать других людей, но из определенных соображений вежливости я сделал вид, что обязательно последую совету и возьмусь за литературу. Под чьи-то жизнерадостные напевы мы доходили до конца набережной. У Такерса при себе имелись карманные часы, потому мы видели, что времени еще предостаточно, и шли неторопливым прогулочным шагом.

- Как у тебя самого дела? – спросил Такерс. – Быть может, хочешь поговорить о чем-то?

- У меня дела неплохо, - сказал я. – Все так же.

- Ты сегодня не выглядишь таким счастливым, как обычно. Тебя что-то тревожит, и не говори мне, что я неправ.

Я не стал отрицать:

- Это правда. Меня беспокоит, что творится в нашем доме.

- Расскажешь?

И вот уже второй раз я выложил все, что знаю, как тем вечером в разговоре с Бенедиктом. Такерс не выглядел удивленным. Полагаю, он знал, что подобное происходит, и его смутило немного другое:

- Ну а ты сам какое отношение имеешь к этому? – спросил он.

- Я не хочу так жить. Меня злит, что под боком происходит такой беспорядок, а мой лучший друг защищает тех, кто это делает.

- Твой друг? Я его видел?

- Да, его зовут Чарли. Мы всегда вместе.

- Припоминаю. И почему он защищает их?

- Потому что они пытались переманить его на свою сторону. Я отговорил его.

- Если отговорил своего друга, то это главное. Не забивай голову чужими делами, - посоветовал Такерс.

- Они обижают всех, кто меньше и слабее. Или кто против них. – Я негодовал, даже просто рассказывая об этом. – Мы с еще одним воспитанником на днях защищали двоих от Кейна Кимбера и Милтона Пайса.

- Милтон Пайс? - Такерс, смотревший под ноги, вдруг поднял взгляд и нахмурился.

- Да, его так зовут. Он, думаю, главный у них.

- Сколько ему лет?

- Я не уверен. Может, примерно, как тебе.

- Я могу его знать, - сказал Такерс. - Вот так совпадение! Давно он у вас?

Я постарался вспомнить:

- Раньше о нем не было слышно. Не больше года – это точно.

- Думаю, мы с ним знакомы, - убедился Такерс.

- Как это вышло?

– Мой отец имел дела с его отцом по работе, и их семья несколько раз навещала нашу.

- Так у него есть семья? – недопонял я.

- Не теперь. Быть может, ты слышал об аварии в Сити года два тому назад. Сразу несколько экипажей наехало на оголенный электрический провод в дождь. Там мистер и миссис Пайс погибли, Милтон остался со старшей сестрой, но у нее появилась своя семья, и заботиться о младшем брате она не пожелала.

- И она отдала его в приют?

- Выходит, что так. Я давно его не видел, но когда-то мы вынуждены были общаться. Мне это, честно сказать, было не в удовольствие.

- Понимаю, - согласился я. – Зная о том, чем он занят теперь.

- Он всегда думал о себе одном, - вспоминал Такерс. – Постоянно говорил о доходах своего отца и торговле рыбой, как будто что-то в этом хорошо смыслил. Родители больше ничему его не научили.

- Долго вы с ним общались?

- Нет, совсем недолго. Я не собирался сближаться с ним. Бывало, он упоминал при мне своего приятеля, но исключительно в негативном ключе. Не люблю лицемеров.

Я не упустил возможность спросить:

- Ты помнишь имя этого приятеля?

- Что ты задумал?

- Ничего пока. Я мог бы поговорить с ним.

Долго добиваться ответа не пришлось:

- Я точно помню, что его фамилия Линдси, что он из небогатой семьи и живет на Мефем-стрит, - охотно рассказал Такерс. - Этого тебе хватит?

- Надеюсь. Спасибо!

- Совершенно не за что.

И тогда я подумал, что поделиться с Лори Такерсом своими домыслами будет только полезно. Тем более, время у нас оставалось, а другая возможность поговорить могла выдаться очень нескоро.

- Рассказать тебе, что я думаю сделать?

- Расскажи.

- Только я еще ни в чем не уверен и надеюсь, что ты мне посоветуешь, как сделать лучше.

- Я внимательно тебя слушаю.

- Они ведь всем мешают, - Пайс, Кимбер и остальные, кто с ними. Я подумал, может быть, лучше избавиться от них? Насовсем. Рассказать взрослым, и чтобы их выгнали. Но чтобы выгнали только несколько самых главных, а простых воспитанников, которые с ними пересекались, не трогали.

- Ты крупно подставишь их, - тотчас ответил Такерс. – Они останутся на улице.

- Ну и пусть. Они же сами захотели быть бандитами.

- Они просто затеяли интересную игру.

- И выбрали неподходящее место.

Лицо Такерс было невозмутимо.

- Еще могут повзрослеть и образумиться. Подумай: это негуманно лишать их единственной возможности нормально пожить.

- Они уже и так взрослые, - возразил я. – Вот ты в их годы порядочный человек, а они уже метят в преступники.

- Ты боишься их?

- Я боюсь, что они превратят наш дом в болото. Запугают всех, и никто уже не сможет их наказать.

- А если придумать им другое наказание? – сообразил Такерс. – Потрудись, найди гуманный способ.

- Я не знаю, я уже думал об этом.

- Все просто: чего они от вас хотят?

- Послушания.

- А еще?

- Денег.

- Вот это и есть правильное решение.

- Я о таком не думал.

- Нужно не дать им получить то, чего они хотят.

Я, уже не надеясь найти иной выход, вновь начал размышлять, и слова Такерса постепенно стали обретать смысл. Но одна деталь нового плана ускользала от меня.

- Как это сделать? Не могу же я подговорить всех…

- Придумай метод. У тебя все получится. - Мы приближались к типографии, и Такерс уже явно спешил. Напоследок он сказал:

- Не забывай, что ты сам не становишься лучше только из-за плохих людей вокруг. Не думай о мести, оставайся собой, мой друг. Буду с нетерпением ждать новостей от тебя.

Я, может, и хотел бы поговорить еще, но задерживать и надоедать не стал. У входа в здание мы распрощались, и я пошел обратной дорогой. Благодаря его часам я точно знал, что сейчас только половина первого, и мне пока не к спеху возвращаться домой. Новая идея лишила меня покоя. Идя по набережной, я примерно представлял себе, как отсюда попасть на Мефем-стрит. Когда удалось вообразить приблизительным маршрут, я очень кстати оказался в двух шагах от моста Ватерлоо.

Глава 10 - "Линдси с Мефем-стрит"

При обычном темпе ходьбы путь до Мефем-стрит занял бы у меня около двадцати минут: полмили по улицам, полмили по мосту. Но эта новая идея, что формировалась прямо на ходу, подгоняла меня, чтобы сократить время пути хотя бы наполовину. Я был рад, что снова могу бегать после того, как на днях порезал ногу. Впрочем, про царапину я почти забыл с того момента, как убегал от Кимбера. Прямая дорога без единого препятствия миновала, насколько я мог утверждать, менее чем за пять минут. Я повернул к мосту в середине набережной. Она была невероятно длинной. Настолько, что полностью оценить ее протяженность можно было только с другого берега. И если бы я сейчас поглядел по сторонам, то не увидел бы на горизонте ни одного из обоих ее концов.

Мост Ватерлоо объективно нельзя было назвать большим. В любое время года и суток я видел его серым, с мощными арками и колоннами между ними. Под этими арками могли проплывать лодки и суда, скорее широкие, чем высокие. Здесь постоянно шло движение. Люди, кэбы, дилижансы, телеги, повозки передвигались через мост Ватерлоо в огромных количествах день ото дня, ночь от ночи. Вот я уже был ровно на половине пути и рассматривал фабричные трубы колоссального размера, которые располагались вдоль берега Саут-бэнка. Всего я насчитал шесть черных столбов, восходящих к небу и с пугающей регулярностью выпускающих в воздух клубы зловонного черного дыма. Еще пару лет назад я не мог представить, что дым не исчезает за облаками и тучами, не растворяется в них и не очищается. Он попадает в тот воздух, которым мы дышим, заполняет полностью сначала его, а потом и легкие. После того, как осознание этого не на шутку напугало всех, я заимел бессознательную привычку ненадолго задерживать дыхание, когда видел совсем рядом эту черную воздушную скверну.

Я оказался в Саут-бэнке. Самый короткий маршрут до жилых домов на Мефем-стрит мог потребовать еще не больше пяти минут, при условии, что я не сбавлю скорость. Но сейчас ноги явно переставали меня слушаться, нужна была передышка. Но я продолжал спешить, лишь бы судьба не успела распорядиться так, чтобы я упустил свою мысль. К тому же в приюте за долгое время моего отсутствия кто-нибудь может заметить, что меня нет, а это влечет за собой проблемы, которых я также должен избежать.

Большой перекресток на мгновение сбил меня с толку. Хотя это, скорее, было большое дорожное кольцо с четырьмя перекрестными друг другу направлениями, и я не был уверен, по какому из них мне идти. Картина крайне знакомая, я уже видел эту закругленную дорогу, но совершать следующий поворот мне пришлось наугад. К счастью, я оказался прав и вышел прямиком к тротуару, где жилые дома стояли друг против друга в две длинные полосы.

Шаткая калитка одного из дворов была открыта и, поскрипывая петлями, покачивалась на ветру. Это показалось мне странным, ведь риск запустить незваных гостей был велик даже для таких невзрачных лачуг, какими владели местные. Прямо сейчас одним из этих незваных гостей можно было считать меня. Я прошел во двор и попытался затворить за собой, но калитка не поддалась. Так что, скорее всего, она была открыта потому, что уже просто не могла закрыться.

Необходимости стучаться в дом не было. Занятого вида пожилая леди встретила меня прямо во дворе с корзиной полной стираных простыней а руках. Я вежливо поздоровался, она не ответила мне сразу - должно быть, так удивилась.

- Вы случайно не знаете, где здесь дом мистера Линдси? - спросил я.

Пожилая женщина молчала еще несколько секунд, и мне показалось, что она не столько думает над ответом, сколько пытается осознать, что я здесь вообще нахожусь.

- Предпоследний направо, - ответила она, не глядя на меня. - Дальше по улице.

Я поблагодарил ее и вышел, оставив калитку болтаться. Мефем-стрит не была длинной, и я уже взглядом нацелился на дом, который был мне нужен. Улица, находящаяся в оживленном районе города, показалась мне невероятно тихой, а по виду зданий, составляющих ее, так и вовсе какой-то призрачной. Кривые заборы вокруг каждого дома, низкие дома, где из-под крыши топорщились доски, напоминая шипы, вытоптанные и заросшие травой, как зеленой каемкой, тропинки.

Из предпоследнего дома, окно которого так же, как та калитка, было распахнуто, послышался низкий мужской бас. Слова, произнесенные им, я не смог разобрать, так что решил подойти поближе. Пройдя вдоль забора, я притаился у той его части, которая находилась в метре от стены дома. На окне так же была открыта форточка, но оно вело в спальню, пока люди, судя по звуку, находились на кухне. Однако сам дом был столь тесным и маленьким, что стены между тремя комнатами едва заглушали голоса, и я мог слышать их почти так же, как если бы подслушивал просто из-за двери. К слову, я всегда знал, что подслушивать – дурно. Но, как и любой плохой поступок, подслушивание становится таковым только в том случае, если тебя заметят. Я сосредоточил все свое внимание на голосах. Двое людей беседовали о чем-то еще до моего появления, так что я не сразу сумел вникнуть в суть разговора, пропустив, к счастью, какую-то бытовую тему. Кажется, они обедали. Я понял это по стуку столовых приборов и по паузам, которые мужской бас делал между тем, как что-нибудь сказать.

- Бедфордские шахты, - произнес он. – Силикоз, черная пыль, каменные обвалы, тьма, земной жар и никакого тебе воздуха. И все, чтобы своих маленьких лодырей кормить.

- Спасибо, - отвечал ему другой, едва различимый, тихий и чуть ломающийся голос.

- Правильно. Так что ты о своем молчи, не позорь меня и себя пустяковыми бреднями на почве безделья. И как поступить мне с тобой уже не знаю. Ничего на пользу не идет. Если бы ты был поменьше ростом, и эта чахоточница не пожелала отдать тебя учиться, я бы, может, возил тебя с собой в шахты. Телеги тягать ты бы сгодился.

Ответа не последовало. Мужской бас продолжал:

- Тебе уже четырнадцать, ждать осталось недолго. Но как ты, такой немощный, пойдешь работать? Это ее пример. Шесть лет назад вы вдвоем сидели у меня на шее, ничего не делая. А теперь ты один за двоих мне нервы треплешь.

- Опять ты за старое... - пожаловался второй голос.

Повисла продолжительная пауза, и я услышал скрип половиц в коридоре. Легкая поступь заставляла дерево издавать протяжный, резкий скрип, который я очень хорошо различил сейчас, когда полную картину для меня рисовали одни голоса, стуки и шорохи.

- Куда ты направился? – прозвучал мужской бас.

- Я хочу проведать Стабби.

Бас настоял:

- Нет, вернись. Что за наглое отношение? Эту шалую псину тебе видеть важнее, чем меня?

- Совсем нет.

- Сядь, мы с тобой поговорим. Вот так. Помнишь, что я каждый раз повторяю тебе перед отъездом?

- Да, - нехотя отвечал голос.

- Что?

- Поддерживать дом в чистоте, следить за Стабби и никого не приводить.

- Вот самое главное. И что из этого ты выполняешь?

- Все.

Помолчав, бас возмущенно произнес:

- Кто тебя научил врать отцу?

- Я не вру.

- Неужели ты впрямь такой глупый, сынок? – Бас прозвучал сердито и разочарованно одновременно. - Думал, если я далеко, то не узнаю, чем ты тут занимаешься?

- Ничего плохого я не сделал, клянусь.

- Замолчи! – рявкнул бас, заставляя поежиться даже меня. - "Клянусь"! Не смей разбрасываться такими словами! Пока я ждал, чтобы забрать тебя, чтобы проводить тебя до дома, твой приятель мне все рассказал. Подошел и пожаловался, что твоя проклятая псина накинулась на него, расцарапала ему спину! И как ты это мне хочешь объяснить, молодой человек?

- Неправда, - ответил ломающийся голос с мрачной хрипотцой.

- Мало того, что привел в дом чужих...

- Я не приводил его! Это все Милтон Пайс заставил его так сказать! - рассерженно опровергал голос, как я теперь был уверен, того, кто мне нужен.

- Я тебя предупреждал, - продолжал бас. - Что пес живет тут до первого моего замечания. С твоим воспитанием он озверел! Бешеных собак надо отстреливать, пока не случилось чего.

- Это все неправда! Тебе морочат мозги! Почему ты веришь им, а не мне?!

Ничего внятного я больше не услышал. Приподнявшись на носочки и вытянувшись вдоль забора, я заглянул в окно спальни. Вдруг сбоку от меня, как вихрь, по деревянному полу пронеслись беспорядочные шаги. Я пригнулся, уклонившись от чужого взгляда. Теперь мне пришлось сидеть на корточках у забора, пока кто-то суетился в спальне, куда я заглянул. Затем в коридоре прозвучал звон связки ключей, и входная дверь дома отворилась.

За забором меня нельзя было заметить. Я быстро прокрался вперед и одним глазком заглянул в узкую щель между досками. Из дома вышел высокий и крепкий мужчина. Кожа его была очень бледной. Угольной пылью, которую сложно отмыть, были испачканы его руки, изборожденные синими венами. Лицо его было худым, небритым, болезненно уставшим, а глаза впалыми. Взгляд его пугал и обездвиживал. На светлых волосах, убранных назад, появилась заметная седина. Мужчина приблизился к дверям сарая и стал отпирать их ключом. Взволнованный и напуганный, следом за мужчиной из дома выбежал тот, кого несколько дней назад выручали мы с Бенедиктом. Я узнал его сразу. По лицу и курточке с вытянутым правым рукавом. Это был один из тех двух воспитанников, которых свора Милтона Пайса настигла в курилке. Вот кого я искал.

Его отец отворил сарай и ненадолго исчез там. Изнутри послышался задорный лай и лязг цепи. Судя по всему, в сарае был привязан довольно крупный пес. И я не ошибся. Из-за открытой двери выскочила обычная дворняжка, каких полны улицы и свалки. Худой, но энергичный, на длинных тоненьких лапах и с пушистым торчащим вверх хвостом. Он подпрыгнул, увидев хозяев, и цепь загромыхала в воздухе. Оттуда же, из сарая, вновь появился Линдси-старший с ружьем наперевес.

Напряженно стиснув зубы, я продолжал наблюдать, как дело пойдет дальше. Линдси-старший наступил на цепь, лишая пса свободы двигаться, а тот лишь игриво по-собачьи улыбался, высунув длинный язык. Ствол ружья уперся в мохнатую холку.

Он сейчас застрелит пса на глазах у сына! - ужаснулся я.

Мысль о том, что ружье могло быть не заряжено, не посетила ни меня, ни Линдси-младшего, когда тот бросился защищать своего питомца. Не думая о последствиях, сын, разбежавшись, толкнул отца и вцепился в ружье обеими руками. Началась настоящая битва. Линдси-младший пытался отнять ружье, а его отец топтался на месте, громко ругался и резкими рывками норовил отбросить сына подальше. Тот не сдавался, царапал огромные кулаки своими тоненькими ручонками, мешал дотянуться до спускового крючка. Цепь выскользнула из-под ноги Линдси-старшего, и пес залаял, завертелся вокруг хозяев, не зная, как подступиться. Ствол ружья вдруг вскинулся в воздух, и уже сам Линдси-младший потянулся к спусковому крючку, видимо, надеясь выпустить все патроны в небо. Тогда отец дернул ружье на себя и со всей силой, присущей шахтеру, ударил сына прикладом в лицо.

Я вздрогнул. Мои кулаки непроизвольно сжались до хруста в костяшках. Линдси-младший отцепился от ружья и прислонился спиной к стене сарая, пряча лицо в ладонях. Он всхлипнул и залепетал, не убирая рук.

- Что ты сказал? - злобно переспросил Линдси-старший.

- Не трогай его, я сказал! Уходи! - с надрывом крикнул Линдси-младший. - Уходи отсюда! - Он убрал ладони, вытер рукавом разбитую верхнюю губу и шумно втянул воздух сквозь окровавленные зубы. - Уезжай обратно, и никогда ты меня больше не увидишь, ясно тебе?!

Отец приблизился к нему и отвесил такой подзатыльник, от каких звезды мерцают перед глазами. Сын отвернулся, зажмурился и стал беспорядочно махать руками перед собой, повторяя:

- Отойди от меня! Пусти!

Он схватился за ружье, дернул его на себя, и вышло так, что ствол уперся прямо ему в живот.

Сперва я оцепенел. Взрослый человек с ружьем - уже далеко не кучка глупых воспитанников. Думая над тем, как мне поступить, я уже поднимался на ноги, и когда Линдси-старший в третий раз занес руку над сыном, моя голова выросла из-за забора, и я грозно крикнул:

- А ну прекратите это, сэр!

Мне показалось, я заговорил чужим голосом. Как малолетний глашатай.

- Ты кто еще такой? Канай отсюда, - равнодушно бросил мне в ответ мистер Линдси, но своего сына уже не ударил.

- Сейчас позову констебля! - пригрозил я. - И расскажу про все, что тут было!

- Расскажешь? Какого черта ты делаешь у моего дома?

- Расскажу, как Вы собирались пристрелить пса!

- Проваливай, пока не пристрелили тебя! - Мистер Линдси разозлился пуще прежнего. Он попытался поднять ружье, но Линдси-младший вцепился в него так, что кулаки раскраснелись, и он будто бы хотел насквозь проткнуть свой живот стволом, как штыком. Я поймал его взгляд. Он смотрел как умалишенный, которому в моем лице явился сам Господь. Я продолжил:

- Мы будем кричать, пока не перебудим всех свидетелей на этой улице! Придет констебль, и Вас арестуют!

- Пошел прочь! - Мистер Линдси будто и не слышал меня.

Тогда я с силой пнул ногой в забор, скорее от собственной злости, чем по умыслу. Пес, до того удивительно спокойный, залаял теперь на меня. Залаял страшно, с рычанием, а мистер Линдси притих.

- Я не шучу, сэр, Вы меня не испугаете, - сказал я уверенно, будто бы даже наиграно.

Я не ждал, что мои угрозы будут исполнены, но по хмурому взгляду мистера Линдси понял: что-то все-таки изменилось. За моей спиной оказались окна соседнего дома. Слева от меня также стоял дом, и окна в нем были открыты. Соседи слышали все то же, что я, и теперь их головы высовывались из форточек, глядя на двор семьи Линдси. Не знаю, привлек ли их мой отважный голос, или они были там все это время. Вот только, заметив их, мистер Линдси опустил ружье прикладом к земле и отошел от сына. Могучая фигура отца больше не возвышалась над ним, и теперь Линдси-младший был в безопасности. Я снова спас его, и он это понял. Я как никогда ощущал себя героем. Видели бы меня сейчас мои друзья! Тем не менее, я не закончил:

- Эй, смотрите все! Смотрите сюда и зовите полицию! Здесь убивают собаку!

- Ну! Все, довольно. Замолчи. - Мистер Линдси обвел сарай и забор бешеным взглядом, тонкие губы его дернулись, - Устроили тут, надо же. - И он устремился к дому.

Я смотрел ему вслед и стучал пальцами по забору. В его походке не было стержня, он покачивался, как охмеленный и источал беспочвенную злость. Я заставил его направить на себя часть этой злости, и он растерялся.

- Чтоб ноги его не было у моего дома, - уходя, наказал мистер Линдси своему сыну, имея в виду меня.

- Иди в дом, - обиженно, но твердо сказал Линдси-младший отцу.

Я почти что висел на заборе, дергал ногой, и деревянное крепление постукивало, как стрелка часов. Когда мистер Линдси заперся в доме, я позвал его мальчишку:

- Эй, подойди сюда.

Он послушался. Я поближе рассмотрел его потерянное лицо и перепачканный кровью рот.

- Как тебя звать?

- Рей.

- Просто Рей? - уточнил я.

- Просто Рей, - он смущался и боролся со злостью. В глазах блестели слезы.

Я сделал попытку его успокоить:

- Брось, папаша ушел. У тебя губа рассечена, но это не страшно. Меня зовут Фелч, рад знакомству. - Я вытянул руку, как мог, и Рей, скорее просто потрогал, чем пожал мою ладонь.

- Спасибо за помощь, - сказал он.

- Ерунда, англичане любят собак, - иронично подметил я. - Это твой пес?

- Да, это Стабби.

Я рассмотрел пса поближе. Расчесанная гладкая шерсть темным покровом повторяла изгибы тела, становясь светлее от спины к лапам. Чистые, игривые глаза походили на совиные с их янтарным, светящимся желтизной блеском. Не было видно ни длинных когтей, ни огромных страшных клыков, ни злобно наморщенного носа. Мне показалось, что между ним и Реем, его хозяином, даже имелось внешнее сходство. Стабби вилял хвостом, высунув язык и приподняв висячие уши, одно из которых было оторвано ровно наполовину.

- А имя не промах*, - усмехнулся я. Рей облизал языком разбитую губу и вытер рот рукавом.

- Как ты здесь оказался? - поинтересовался он.

- Пришел тебя спасать, - сказал я.

- А если правду?

- Да я, считай, и не вру.

Рей, конечно, ничего не понял. Я должен был поддерживать легкий тон беседы, чтобы, в первую очередь, считаться приятелем.

- Ты же у нас в приюте живешь? - спросил я.

- Да, - сказал Рей. - Но и здесь тоже.

- С отцом?

- Да. Но он скоро уедет на шахты.

- Вот оно что... - Я придумывал, чем продолжить разговор, бегая взглядом по двору. - Мне нельзя зайти?

- Не стоит. Прости, - Рей поднял с земли цепь Стабби. - Не висни там, спускайся. - Он предложил подойти к калитке, которая была низкой, и где мы могли бы так же общаться. По пути к ней, Рей велел псу возвращаться в сарай. На мой вопрос, почему бы Рею сейчас не уйти, он ответил:

- Боюсь оставить Стабби тут с ним. Подожду пока.

Я спросил:

- В нашем приюте - где ты живешь?

- На этаже старших.

Это был третий этаж, и Кейн Кимбер тоже происходил оттуда. Я со своими друзьями жил на втором, но нас должны были перевести на третий, когда бы нынешним его обитателям исполнилось пятнадцать. Тогда бы их всех отправили в корпус для взрослых, а нас - на их этаж. Такая сложилась система.

- И Милтон Пайс тоже живет там?

- Да.

- И вы с ним не друзья?

- Были друзьями, - с досадой проговорил Рей, и я обрадовался, что все сошлось.

- Почему - были? Что-то изменилось?

- Изменилось - это точно. - Рей уставился в землю. - Ты хочешь поговорить о Милтоне?

- Да, хочу. Ты не против? - Я испугался, что поспешил.

- Не знаю...

- Я, может быть, смогу помочь тебе.

- Помочь? Чем?

- Смотря в чем. Милтону мы оба не нравимся. Ты можешь мне рассказать побольше, и мы будем командой. Друзьями, если захочешь.

Рей изобразил вымученную улыбку одними губами, забыв о ране, и зажмурился. Кровь запеклась в уголках его рта.

- Спрашивай.

- Так что изменилось? - Я вернулся к разговору.

- С тех пор, как Милтон поселился у нас - много всего. - Рей предпочел начать издалека. Значит, ситуация требовала предыстории.

- Не могу вспомнить, чтобы видел его раньше, - заметил я.

- Месяцев восемь он у нас. Быстро со всеми подружился.

- Не со всеми, значит.

- Я имею в виду, что его уважают. Ты знаешь, чем он занимается?

- Ты о докерах?

- Да. Вместе со своими новыми друзьями. Только у одного Милтона есть такие деньги.

Я понял, что Рей охотно поделится всей информацией, и сейчас начинается его исповедь. Я спросил:

- Откуда?

- Его сестра присылает ему по тридцать шиллингов каждые две недели. - И Рей добавил: - В нашем приюте он удваивает эту цифру в воскресной школе и на улице - утраивает.

- Не только в приюте?! - удивился или даже ужаснулся я.

- Да. Есть еще два места. Его друзья ему помогают, и он им за это платит.

- Что он продает?

- Табак - самое простое. Опиумные трубки, спирт, кокаин.

- Кокаин? Что это?

- Ну, - Рей замешкался, - что-то, что вкалывают в кисть.

- Никогда не слышал. И сестра Милтона, - зачем она шлет на это деньги?

- Она ничего не знает.

- Вот как... - Я мог бы и сам догадаться.

- Она замужем и почти не видится с ним.

- Ты с ней знаком?

- Нет, никогда ее не видел.

- И где она живет, не знаешь?

- Нет, больше ничего, - отвечал Рей.

- Хорошо.

Рей для чего-то оглянулся на дом. Видимо, удостовериться, что отец не следит за ним в окно или не собирается снова выйти во двор. К счастью, его там не было. Рей продолжил:

- Знаешь, есть еще кое-что важное.

- Что?

- Милтон не просто так связался с докерами. Слышал о "Лихтер" и их посвящении?

Я подумал, что уже где-то встречал это название. Конечно, я вспомнил тут же. Я тогда не дал Чарли договорить, но теперь у меня появилась еще одна возможность все узнать. Я ответил, что никогда не слышал.

- "Лихтер" - это большая банда докеров, - объяснил Рей. - И очень опасная. Милтон хотел вступить в нее.

"Банда, общество - кому что", - подумал я и спросил:

- Зачем? Если это опасно.

- Он решил сделать это сразу, как только попал в приют. Мы тогда еще неплохо общались. - У Рея были лохматые грязные волосы, что лезли ему в глаза. Он быстро и небрежно откинул их назад и меланхолично продолжал:

- Милтон боялся жить, как нищие, и сказал мне, что присоединиться к "Лихтер" будет хорошим решением. Знаешь, его родители так внезапно умерли. Он хотел снова спланировать свою жизнь.

- И что, у него получилось вступить?

- Нет, - ответил Рей. - Я не знаю подробностей, но это не так-то просто. Они сказали, что теперь Милтон должен платить им. А денег ему не хватало.

- Тогда он придумал, как заработать? - догадался я.

- Да. - Рей развел руками. - Он обманывает "Лихтер". Покупает у них товар и продает почти в два раза дороже тем, кто ничего не понимает или боится связываться с докерами. Этими же деньгами он и "Лихтер" платит, и сам живет, и с друзьями делится.

- Меценат... - припомнил я.

Рей улыбнулся:

- Это слова Кимбера.

- Да, точно. А о нем ты что знаешь?

- Совсем ничего.

- Понятно. - А ведь для меня Кимбер тоже имел не последнюю важность. - И все же, как вы поссорились с Милтоном?

- Я и сам, если честно, не все понял. - Рей поднял глаза в небо, вспоминая. - Сначала он обвинил меня в том, что из-за меня он попал в этот приют. Потом он все уговаривал меня подружиться с его новой компанией, задаром давал попробовать некоторые штуки. Потом я, кажется, сказал, что мне не нравится все, что он делает, и его друзья глуповаты. Он не хотел ничего слышать от меня и высказал все, что обо мне думает. Сказал, что общаться со мной ему стыдно, что он дал мне шанс, что я его упустил, что я ему не нужен. Мне было обидно, и я ушел. На следующий день он послал своего друга сообщить мне, что я должен ему денег за все, что он заставлял меня пробовать. Я сказал, что у меня ничего нет, и они начали каждый день искать меня и спрашивать про долг. - Рей обреченно выдохнул, я видел, что он устал. - Я не знаю, как еще ты можешь помочь мне, если только не денег дать.

- У меня есть идея, как.

Рей смотрел на меня с немым вопросом.

- Они хотят денег, так?

- Ну так.

- Они вредят всем нам из-за денег.

Рей внимательно слушал.

- Мы можем попытаться сделать так, что они потеряют деньги. Милтон больше не сможет продавать детям кокаин, табак и все, что ты сказал.

- Было бы неплохо.

- И вся его свора потеряет авторитет, - продолжал я.

- Но их не перестанут бояться. Они старше, и они злобные.

- Это мы еще увидим. Ты хочешь мне в этом помочь?

- Это будет правильно. - Рей приподнял брови вместо того, чтобы пожать плечами. Я подумал, что чуть позже он втянется.

- Тогда слушай, как мы поступим, - начал я, поглядывая на дом. - У меня есть еще один друг...

***

[1] Stub (англ.) - огрызок, обрубок.

Глава 11 - "Милый Атай"

- Билли Мейс, - зову я шепотом.

Мальчишка отвлекается от поедания своих ногтей с рук и поворачивается ко мне. Он сидит за столом впереди и скучает перед уроком.

- Доброго утра тебе, - говорю я.

- Доброго, - отвечает угрюмый Билли Мейс и сует кончик опухшего пальца без кожи обратно в рот. Розового, лоснящегося пальца.

- Ты слышал, что доносится с третьего этажа?

- Слышал. Ругательства. А еще вонь мертвых мышей.

Билли Мейс был не из тех, от кого ожидаешь нелепых попыток острить, но я смеюсь с его слов и добавляю, что понимаю, о чем это он говорит.

- Только я про другое. Вы с ребятами не узнавали про старших? Клейтон и Нильберс ничего тебе не сказали? – Я говорю загадочным тихим голосом, и наши с Билли Мейсом головы склоняются друг к другу.

- Нет. А в чем дело?

- Плохи у нас дела.

- Почему?

- Ты получил у Пайса свой табак?

- Да.

- Советую тебе избавиться от него пока тихо.

Билли Мейс хмурит брови.

- Это еще почему? Я за все заплатил.

Я медленно качаю головой.

- Я хорошо отношусь к тебе и твоим друзьям, Билли. Скажу по секрету. Взрослые пронюхали, что кто-то торгует здесь.

- Правда?

Я киваю.

- Но они пока не знают точно - кто. Гувернантки будут наблюдать и устраивать обыски во время обеда. Боюсь, вышвырнут всех попавшихся.

- Кто тебе это сказал? – Билли Мейс, наконец, отгрызает заусенец и встряхивает рукой.

- Я носил мистеру Колдвеллу чернила. Он с миссис Элори говорил об этом, когда я зашел. Хочешь верь, хочешь - нет. Он был вне себя от злости.

- Во как...

- Не за что, береги себя.

Я поднимаюсь на третий этаж, когда там же, в коридоре, выцепляю одного из старших. Заводя разговор здесь, я рискую, но думаю, что это часть плана по убеждению.

- Эй, Устрица, подожди.

- Да? – откликается воспитанник с голосом взрослого мужчины. Я завидую ему.

- Есть минутка?

- Чего надо?

- Я нигде не могу найти Джоша Гиса, ты его видел?

- Ясно, что видел. Он же мой сосед.

- Можешь ему передать кое-что от моего приятеля?

- Что?

- Говорят, взрослые начали выслеживать всех, кто покупал что-нибудь у Пайса. Застукают - могут выгнать. Будьте осторожнее.

- Понял тебя, - почесав затылок, говорит Устрица. - Передам.

- Спасибо.

Я тут же спускаюсь на второй этаж. Жду, пока кто-нибудь подходящий появится, стоя у самых перил. Вскоре я ловлю за запястье еще одного воспитанника и говорю:

- Фостер, доброе утро.

- Доброе утро, Фелч, - отвечает тот, освобождая свою руку.

- Как ты, приятель?

- Ничего, все по-старому, - пожимает плечами он. – А сам как?

- Так себе. У меня в подушке почти полная табакерка осталась.

- Так это же хорошо.

- Ничего хорошего. Придется выкинуть.

- Почему? Чахотка у тебя что ли? – Настороженно спрашивает Кевин Фостер.

- О, нет, приятель. Проверка.

- Какая проверка?

- Тебе еще не говорили? Взрослые теперь будут во время обеда ходить и искать, кто контрабанду прячет.

- Ты шутишь?

- Нет, все об этом говорят, - спокойно отвечаю я. Фостер вздыхает.

- Я слышал. Думал, это неправда. Неужели кто-то всех сдал?

- Нет, еще не знают, кто этим занимается. Если бы кто-то сдал, мы бы уже точно нескольких людей недосчитались.

- И как теперь быть?

- Думаю, перестать покупать.

Фостер снова вздыхает. Нервно, с напряжением в голосе, говорит:

- Я так не могу.

- Придется потерпеть, пока все не стихнет. В таком деле не рискуют. Ты сам решай, но я даю тебе совет, как человек, который к тебе хорошо относится.

Пока что достаточно. Я снова взбежал на третий этаж. Неприятный мне этаж хотя и не все его комнаты были враждебно настроены. Только две, где по отдельности жили Кейн Кимбер и Чак Берман – тот несуразный комод на ножках. Здесь жил и Рей, в той комнате, что третья от лестницы. Там мы и условились встретиться. Я поднялся и прохромал немного до двери. Внутри, у соседних кроватей, меня уже ждали Рей с Бенедиктом.

- И тогда это называется «Золотой час». Его я люблю больше, чем синий, - рассказывал что-то Рей. Похоже, они разобщались.

- Как ваши дела?

- Я поговорил со всеми, с кем меня познакомил Оливер, - отчитался Бенедикт.

А за ним Рей:

- А я привлек своих. Мой приятель придет с минуты на минуту.

- Отлично. - Я сел рядом с ними, на пол между кроватями, и скинул ботинки. - Я пустил слухи на третий этаж.

- На третий? – удивился Бенедикт.

- Да, все должно сработать надежно.

- Есть кто-нибудь, кто не поверил?

- Все напуганы. Если кто-то и не поверил, другие его убедят, - заявил я.

- Надеюсь, до Пайса оно не дойдет, - сказал Бенедикт. Но Рей все понимал и тревожился:

- Я в этом даже не сомневаюсь.

- Нечего бояться, если дойдет, - твердо сказал я. - Пайс не знает, что это мы придумали, так ведь?

Рей и Бенедикт синхронно покачали головами.

- Но догадаться он может, - все же предположил я.

- А вдруг он сам поверит в это? Припугнем и его свиту заодно. – Бенедикт отделил последние слова короткой усмешкой.

- Отчего-то я сомневаюсь, что у нас все получится... - признался Рей, понурив голову, ковыряя пальцем щель между досками в полу. - Понимаете, мне тревожно...

То, что он боится, мы с Бенедиктом поняли еще в самом начале. Я пообещал ему, что в случае любой неудачи мы перейдем к плану "Б". Но к нему мне крайне не хотелось переходить, потому для себя я считал, что никакого плана "Б" у нас нет.

- Шанс хороший. Хуже не станет, - сказал я и среагировал на стук в дверь.

- Заходи, - крикнул Рей своим тихим голосом и привстал с пола, пересаживаясь на кровать.

В комнате появился четвертый мальчик. Его лица я не помнил и не замечал. Но ничего необычного в нем и не было. Еще один знакомый, каких с этого дня я завел немерено. Помню только, что у этого мальчика волосы были пострижены совсем коротко, и возле уха – лысый шрам толщиной с мой палец. А над правой бровью желтоватое пятнышко почти зажившего синяка. Он теребил в руках свою фуражку и за несколько шагов пах ваксой и спиртом.

- Это Джон Эссери, - представил Рей своего приятеля. - Джон, вот Бенедикт и Фелч, они нам помогут.

Бенедикт исполнил формальность и сказал, что рад знакомству. Я кивнул, соглашаясь.

- Вы хотите убрать Чака Бирмана? - прямо с порога спросил Джон Эссери.

Я посмеялся, потому что внезапно почувствовал себя главой сицилийской семейства. Мы все в этой комнате чувствовали себя именно так и потому втянулись.

- Не совсем, - сказал Бенедикт. - Не только твоего Чака Бирмана, но и всех остальных, кто измывался над вами.

- И не убрать, а лишь наказать, - поправил я, рассуждая серьезно.

Джону Эссери это понравилось. Он улыбнулся какой-то вымученной улыбкой, переглянулся с Реем и сказал:

- В любом случае, мы с вами.

Я тоже поднялся с пола, чтобы пересесть на кровать. Поджав ногу, я почувствовал себя раненым псом и тоже улыбнулся, пожалуй, еще более вымученно.

- Ты был прав, Рей.

Джон Эссери натянул фуражку на голову и сунул руки в карманы «кюлот», копошась в них пальцами. Так делают, когда карманы набиты мусором или хлебными крошками.

- Мы устали от них, - сказал он. - Никто не мог нам помочь, все боятся.

- А как же взрослые? – спросил Бенедикт.

- Мы боялись, что нас побьют, если расскажем, - признался Джон Эссери.

- Вы знаете, что нужно сделать? - поспешил я вернуться к главному.

- Да, Рей рассказал. Это же все неправда о проверках?

- Нет, это Фелч придумал, - сказал Бенедикт.

Приятель Рея потупил взгляд. Стало быть, он вспоминал вопросы, которые хотел задать. Пока он вспоминал, все молчали, и только Бенедикт обернулся, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

- Думаете, нас побьют, если не получится? – наконец заговорил Джон Эссери.

- Всех не побьют, нас слишком много, - успокоил его Бенедикт, хотя я бы на его месте не был так в этом уверен.

- Я готов молиться, чтобы им было так же плохо, как нам из-за них... – Джон Эссери совершил судорожное движение - резкий поворот головы вбок, будто произнес ругательство. - Этому Чаку Бирману! Особенно ему!

- Главное успеть пустить слух до обеда, - добавил я. - И еще: у кого-нибудь из вас есть знакомые в школе Хэрроу?

- Я спрошу, - пообещал Джон Эссери. Похоже, что самое время отпустить его.

- Можете начинать.

- Конечно… - он собирался, но не сдвинулся с места, пока не переспросил: - Так тебя зовут Фелч, правильно?

- Да.

- Спасибо, что помогли тогда ребятам во дворе. Я не знаю, говорил ли вам это Рей...

- Да, нас уже поблагодарили.

- Тогда хорошо, - произнес Джон Эссери напоследок и ушел. Рей изъявил желание уйти вместе с ним. Я не мог объяснить, почему, но разговор с его приятелем произвел на меня впечатление чего-то до ужаса неловкого, непривычного. Мы с Бенедиктом остались вдвоем в чужой комнате, и это тоже воспринималось как нечто странное. Полагаю, в глубине души я чувствовал не меньше тревоги, чем Джон Эссери, но явно лучше умел справляться с ней.

- Да мы же с тобой заговорщики! – просиял Бенедикт, разрушая атмосферу уныния этой комнаты. Такой же, как все, но с более мрачной энергетикой, как мне тогда показалось.

- Разорим этого царька-призрака, - с азартом подхватил я.

- Оставим его собак без костей.

На Бенедикта надели такую огромную рубаху, что он мог кутаться в ней, как в одеяле. Уже несколько месяцев никак не находилось одежды ему по размеру, и когда Бенедикт еще постоянно носил свой шарф, его белокурая голова на тонкой шее выглядела, как голова червяка, торчащая из яблока. Есть ли у червяка голова, я не знал наверняка. К слову, Бенедикт перестал носить шарф спустя месяц, как мы познакомились.

Я поджимал ногу и испытывал желание сейчас же снять с нее ботинок. Но нам надо было уходить из этой комнаты. Бенедикт заметил внутреннюю борьбу, отраженную на моем лице, и спросил, все ли у меня в порядке.

- Что-то нога разболелась, - объяснил я.

- Как разболелась?

- Порезался на озере, помнишь? Думал, заживает.

Бенедикт встал с пола, отряхнул брюки.

- И как ты ходишь теперь?

- Так и хожу, - посмеялся я. - Как черт по святой земле.

- Надо полить лауданумом, - сказал Бенедикт. - Это от всего помогает. Но сначала надо посмотреть.

Я думал, он попросит меня снять ботинок, но Бенедикт спросил, смогу ли я сам дойти до нашей спальни, пока он сбегает вниз за лекарством.

Теперь уже с трудом я спускался на второй этаж. Десятью минутами ранее я делал это достаточно быстро, с каждым лестничным пролетом превозмогая нарастающую боль. В коридоре не было никого. Все попрятались по комнатам, ушли работать или во двор, и я хотел видеть в этом связь с нашим исполненным планом. Сегодня я врал так много, что по законам вселенной даже заслуживал быть наказанным через боль.

В нашей собственной спальне тоже не было никого, кроме одного человека. Там на кровати сидел Чарли, листал книгу и курил в глубокий затяг. Живое разоблачение нашего скромного заговора. Комната пропахла табаком, и прозрачный клубок дыма собрался под потолком, где паутина, и слился с ней в одно серое перекати-поле. Правый глаз у Чарли слезился, потому как тогда он еще не привык курить, не испытывал в этом постоянной потребности и, честно говоря, плохо умел это делать. Он выдыхал дым себе же в лицо, заходился кашлем, краснел, как рак, давился слюной и слезами. А когда приходил в себя, опять присасывался к сигарете, как будто дыша через нее. Зимой он начнет продавать конверты и отложит большую часть выручки. Меньшую часть он потратит на трубку с, пожалуй, самым вонючим табаком во всей Англии и жестянку Филипп Моррис. Поцеловать Чарли тогда было бы то же, что дунуть в железную трубу на заднем дворе, куда несколько лет воспитанники скидывали окурки. И я был готов поспорить, что именно это было той единственной причиной, по которой никто не спешил его целовать. Сам я пробовал курить, как только Чарли предложил. Случилось это месяцев восемь назад. И мне не понравилось. В первую очередь из-за запаха. Чарли утверждал, что его это согревает, а вот я представлял, как у меня под носом поджигают пучок сухой прошлогодней травы. Когда Чарли привыкнет к курению, меня перестанет раздражать этот запах, и я тоже просто к нему привыкну. Табаком пропахнут его волосы, его одежда, его постель, в которой он по началу и прятал это добро. Я брошу попытки отговаривать Чарли от курения годом позже, когда это станет его частью. Но пока он сидел на кровати со слезящимся глазом и книжкой в руках, как этюд с изображением бунтарского духа. Сбоку от него лежал исписанный листок бумаги. Задание к уроку грамоты. Чарли переписал текст из книги, которую листал, заляпал все черными кляксами и решил немного расслабиться. Я взял листок и потрогал высохшие чернила.

- Как-то ты странно его написал. Так и должно быть цветасто?

- Мое перо растрескалось, - объяснил Чарли. Он выдохнул перед своим лицом струю дыма, как дракон, чье нутро остывает после смачного огненного плевка.

- Хочешь, сходим купим тебе новое? – предложил я. – Хорошее, чтобы долго прослужило.

- Не хочется мне тратить деньги на такую пустяковую вещь. – Чарли поерзал и поудобнее подбил подушку под спину. – Я сегодня помогал Дону чинить фонарь в хижине после занятий.

- Так вот где ты пропадал. И как, получилось?

- Вечером увидим.

- Я тебя обыскался, - сказал я и осудил сам себя, потому что почти соврал. Я действительно проверил парочку мест, где мог быть Чарли, но не с целью найти его, а наоборот – надеясь его там не обнаружить. Только так можно было спокойно привести в жизнь наш замысел.

- А я думал, ты первым делом заглянешь к Дону. Я даже ждал, когда ты придешь. Неужели ты забыл?

- Как-то не сообразил… - Тут Чарли выпустил еще несколько облачков дыма, пробуя сделать кольца, но безуспешно, и тем самым дал мне повод резко соскочить с темы:

- Чарли, зачем ты куришь здесь? Хенсли станет плохо от дыма, и вы опять поругаетесь, как в тот раз, когда ты ел орехи у него на кровати…

Чарли почесал за ухом, посмотрел на меня с прищуром.

- Как он называет эту свою болезнь?

- Сенная лихорадка.

- Значит, он врет. В орехах не было ни сена, ни пыльцы, чтобы он заболел сенной лихорадкой.

- Но он кашлял всю ночь и мешал нам спать.

Чарли свесился с кровати, поднял с пола свой ботинок с рваными шнурками, болтающимися, как отрезки шпагата, и затушил сигарету об подошву.

- Все выветрится. До вечера еще далеко.

Я сел на кровать, стряхнул ботинки и подул на больную ногу. Хотелось бы верить, что, когда придет Бенедикт с лауданумом, ей станет лучше. Но порез у основания большого пальца стал похож на нарыв и выглядел отвратительно. Я поддел ногтем кусочек размякшей кожи и потянул. Он не почувствовал прикосновения и слез с раны так легко, как будто это не живая когда-то кожа, а промокашка. Чарли скривился, глядя на это и спросил, какого черта случилось.

- Вчера разболелась. Думал, заживает, - ответил я.

- Так ведь заживало. Не трогай! – Он дотянулся и хлопнул меня по руке, когда я попытался подцепить еще кусочек омертвевшей кожи. – Зачем ты трогаешь?

- Что теперь с этим делать? – спросил я так, как будто у Чарли под рукой энциклопедия или учебник по врачеванию. Или он сам доктор и сейчас даст мне все необходимые наставления. Но он только хмурился и натужно выдохнул.

- Я думаю, что можно отрезать палец. Может быть, даже два. Но я в этом ничего не понимаю и хочу ошибаться.

От такого ответа у меня чуть не отпала челюсть. Мне было прекрасно известно про гангрену, и я даже сам, помнится, шутил про потерю ноги или пальцев. Но тут я задумался об этом всерьез. Мне даже на секунду показалось, что стопа ощущается холоднее, чем все остальное тело, а это верный признак того, что кровь от нее уже отливает.

- Правда могут отрезать палец?

- Могут-то могут, но иногда этого делать не нужно.

- Иногда! – повторил я. – Господи, Чарли…

Чарли заулыбался, и я понял, что и он здесь просто пошутил. Шутки у него были довольно-таки своеобразные. Произносились они с серьезным лицом, зачастую были циничными, особенно для ребенка, и, как в будущем выразятся, «черными».

- Еще я могу прижечь рану, - он поднес к моей ступне остывающий окурок. – Я читал, что индейцы так делали.

- Убери свои руки! – воскликнул я.

Чарли выкинул окурок, но часть его пепла теперь просыпалась и растерлась в серые полосы по моему одеялу.

- Не пугайся так. Тут все не настолько серьезно. Тебе бы отрезали палец, если бы рана проела в нем дыру до кости. Твою ногу надо просто побрызгать кислотой и завязать на ней повязку. То есть, три повязки.

- Чушь. На раны не брызгают кислотой.

- Это называется «коралловая» кислота*, ее используют доктора, - объяснил Чарли.

- Не надо мне никакой «коралловой» кислоты. – Я с опаской наблюдал за тем, как Чарли трогает мой большой палец и шевелит им туда-сюда, изучая рану повнимательнее.

- И как лечить будем? – спросил он.

- Бенедикт сказал, что сейчас принесет сюда лауданум.

- Усыпить тебя? Мы же решили, что не придется резать ногу.

- Он сказал, что надо просто полить. Э-эй! – Я притянул ногу к себе, когда Чарли вдруг угрожающе схватил меня за лодыжку.

Через минуту появился Бенедикт с коричневым бутыльком и кусочками марли в руках. Он присел рядом с Чарли и сказал мне протянуть ему ногу. С профессорской сосредоточенностью он произвел осмотр, приготовил марлевую салфетку, откупорил бутылек и зачем-то поднес его к носу. Сделал он это настолько автоматически, что я решил, будто это его особая привычка – нюхать лекарство перед тем, как использовать.

- Что скажете, док? – спросил его Чарли.

- Обработаю тем, что имеется, - ответил Бенедикт, щедро капая лауданум на сложенный втрое кусочек марли. – В нем содержится спирт, и он может помочь.

- Оно гниет, видишь, - заметил Чарли. Я запрокинул голову и пожаловался:

- Чем больше ты говоришь, Чарли, тем больше мне хочется просто выпить весь этот лауданум.

Бенедикт улыбался, но я видел, что руки у него трясутся, и пробка выскакивает из непослушных пальцев, не желая вставляться обратно в бутылек.

- Все не так плохо, - сказал он. – Ничего пока не гниет. Только сейчас может щипать, - Бенедикт поднял глаза на меня. – Потерпишь.

Бенедикт поручил Чарли держать лауданум и марлю, пока сам прикладывал получившийся компресс к ране, - еще недавно простой царапине. Он едва надавливал и сказал мне кричать, если вдруг станет больно. Мне и правда было больно, даже очень, но я промолчал.

- Стало быть, кто-то проклял тебя, дружище. Кейн, например, или папаша Линдси, как ты рассказывал, - предположил Чарли вполне серьезно.

- А я думаю, это все же вода, - возразил Бенедикт. – Лучше и правда вам там больше не купаться. От беды подальше.

Но у меня были на это свои доводы:

- Мальчик, которого мы видели там… - стоило мне раскрыть рот, как из него вылетело жалобное шипение. Бенедикт отдернул руку.

- Что, больно?

- Все в порядке, - успокоил его я и вернулся к начатому. – Мальчик, которого мы видели там, сказал, что это водохранилище. Значит, вода там чистая.

- Не обязательно, - возразил Чарли.

- Неужели докеры ее прямо оттуда и пьют? – поинтересовался Бенедикт.

Я ответил, что не был бы удивлен, если бы это действительно было так.

- Полагаю, они пропускают воду через пеньковые веревки, - сказал Чарли.

- Как это?

- Очень просто. Ставишь рядом две бутылки. Одна пустая, а в другую наливаешь грязную воду. Из той, что полная, в пустую протягиваешь пеньку. Веревка намокает, впитывает в себя всю грязь, и в пустую бутылку с нее капает уже чистая вода.

- Лучше проделать это два раза, чтоб наверняка, - дополнил Бенедикт. – Это, к слову, напоминает мне об еще одном способе лечения ран.

- О каком? – спросил Чарли. Ему, похоже, пришлось по нраву, что Бенедикт что-то да смыслит в медицине.

- Когда рана глубокая и начинает гноиться, внутрь прокладывается нить или та же веревка, или кусок ткани, чтобы впитывать лишнюю влагу.

- Черт возьми, откуда ты это знаешь? – Я хотел убедиться, что Бенедикту не пришлось испытать столь отвратительного лечения на собственном опыте.

- Слышал от кого-то. Или, может, читал где-то. В прошлой жизни, так сказать, - ответил он и напрягся.

- Что там такое? – побеспокоился я, и без того сосредоточенный на том, чтобы игнорировать жжение.

Приглядевшись повнимательнее, Бенедикт натянул марлю на палец и одним резким движением ткнул прямо в самое больное место. Я дернулся, мучительный стон застрял у меня в горле, и я услышал, как что-то мелкое упало на пол и несколько раз подскочило на нем.

- Камешек! – воскликнул Чарли. – Вот это да…

Бенедикт поднял находку с пола и передал ее мне. Крошечный черный камешек с необтесанными углами все это время был у меня в ноге. От этой мысли меня передернуло. Передернуло бы кого угодно, если задуматься.

- Я почти уверен, что в нем и была причина, - резюмировал Бенедикт.

- Значит, никто меня не проклял, Чарли. Во всем виноват камень, - я улыбался, хотя нога по-прежнему страшно болела, а теперь еще и пульсировала, как обычно пульсируют больные места, если их потревожить.

- Черт возьми… Камень в ноге! Целую неделю! – Изумлялся Чарли. - Хочешь сказать, он тебе не мешал?

- Не знаю… Кажется, нет.

- Вероятнее всего, он просто привык и перестал замечать, такое случается, - сказал Бенедикт и обратился ко мне: - Если я сделаю повязку, тебе придется полежать тут некоторое время. Хотя бы пока марля не высохнет.

- Нельзя будет ходить? – уточнил я.

- Нет, иначе все слетит.

- А без повязки никак?

- Думаю, оставить все нараспашку – плохая идея. – Бенедикт уже раскладывал второй кусок марли в длинную полоску.

- А ты затяни потуже, - предложил я. - В ботинке ничего не должно слететь.

- Как скажешь, - пожал плечами Бенедикт и исполнил все так, как я попросил. Я мог спокойно шевелить ногой и даже получилось обуть ее в ботинок.

- Если это сработает, я должен буду признать тебя прирожденным доктором, Равелл, - похвалил его Чарли.

- Куда там, - посмеялся Бенедикт. – Это самое простое, что нужно уметь.

- Учись, пока он жив, - обратился Чарли ко мне. – Ты у нас чаще всех ходишь в ссадинах.

Я поблагодарил Бенедикта, и тот ответил, что рад быть полезным. Он сказал:

- Лауданум – самое полезное лекарство. Я теперь только им и лечусь.

- Пока тебя не было, - говорил ему Чарли. – Из нас четверых никто не был доктором. Как-то раз получилось, что Оливер чуть не отморозил себе нос...

- Это ты чуть не отморозил нос Оливеру, - исправил его я.

Я вспомнил, о каком случае идет речь, и это воспоминание вызвало у меня сначала улыбку, а после смех. То же произошло и с Чарли. Мы вдвоем смеялись, как и всегда, когда вспоминали тот раз. Одному Олли было не до смеха, поскольку с тех пор он остерегается падать в снег.

– Бедняга был похож на бездомную пьяницу, - вспоминал я и увидел эту картину перед собой, как наяву.

- Или на оленя, - сказал Чарли, смеясь в кулак. Бенедикт подождал, пока наш порыв спадет и поинтересовался, о чем же именно мы говорим.

Это было последнее Рождество, которое наша дружеская компания встречала в составе из четверых. Кого не спроси – все мнения сходились на том, что Рождество – их любимый день в году. Честно говоря, долго выбирать не приходилось. Дни рождения мы не отмечали ничем, кроме поздравлений друг друга; на сырную гонку никак не представлялось возможности попасть; Хэллоуин тогда встречали без костюмов и угощений, а попытки надеть на голову светильники Джека, которые совсем недавно начали делать из тыкв, всякий раз проваливались. Как-то случилось, что Мэттью Хенсли убедил одного мальчишку поменьше поучаствовать в этом опыте, и его маленькая голова смогла протиснуться в отверстие, вырезанное снизу. Мы покатились со смеху. Джек получился ужасно нелепым. Похожим на рыжего головастика с щупальцами из тощих рук и ног и зеленым глазом или клювом на макушке. Чарли пытался заставить мальчишку взять в рот свечу, чтобы потом зажечь ее, но это уже походило бы на издевательство. Наша тыква так и осталась на нем, - он отказался ее снимать. Теперь у него появился костюм, который был точь-в-точь впору его голове, как хрустальный башмачок был впору крошечной ноге Замарашки.

С Рождеством мог посоперничать только День дураков. Но это была весна, - а я весну не любил, – и розыгрыши продолжались с полуночи до полудня. Свободы воображению не давал режим дня, строгие правила и усталость. Тем не менее, розыгрыши по ночам случались, и покой тех, кто хотел проспать все веселье, нарушали внезапные крики и гогот посреди мертвой тишины.

«Апрельский дурак! Лапша!» - восклицал один или несколько голосов. Если их обладатели не придумывали ничего оригинальнее, чем подкинуть мышь, паука, слизняка или другую ползучую тварь в постель соседу, то вопли стояли еще продолжительное время, пока не приходила гувернантка, чтобы раскидать всех по постелям. Те, кто до полудня в условиях ночного дозора не успел стать частью розыгрыша, не расстраивались, а гордо произносили:

«День дурака прошел,

Кто не успел, тот опоздал,

Ты — дурак, а я умен.»

Но самые лучшие шутки - шутки уровня умывания белых львов в Тауэре* - мы вынашивали на потом, и так из года в год. Потому каждый раз в преддверье Дня дураков я ползал по всем углам, собирал паутину в волосы и пауков в табакерку.

Но последнее Рождество, которое мы встречали составом из четверых, выдалось особенным. На кануне ночью в Лондоне выпал снег, а одна из причин, по которым я люблю Британию - это ее зима. За те годы, что я прожил здесь, я не застал двух одинаковых зим. Не скажу, что слякоть, - а именно она характерна для Лондона в это время года, - мне по душе. Но местный климат делал снегопад и сугроб особенными и долгожданными явлениями. Зима 1867 года запомнилась в мировой истории, как суровая и снежная. Такой ее запомнили и мы. Чтобы наилучшим образом представить себе тот Рождественский день, о котором я намерен рассказать, стоит увидеть картину "Дорога на ферму Сен-Симон зимой", написанную Клодом Моне в том же году. Зима, изображенная на картине, и вошла в историю Северной Америки как одна из самых лютых, и в историю Лондона как одна из самых снежных. Ночь с 23 по 24 декабря прошла под тяжестью сугроба, что за считанные часы скопился на крыше приюта. Это был покров толщиною в фут, похожий на блестящую белую глазурь на крыше пряничного домика. Под утро весь приют перебудил звук тяжелого скольжения сугроба по кровле, а затем грохот, как будто с крыши свалился великан. Воспитанники подорвались с кроватей к окнам, и я сам помню, как от стекла мне в лицо повеяло холодом, но от жаркого дыхания пяти носов оно запотело за считанные секунды.

Мы с друзьями не повеселились бы в тот день, не оказавшись в нужное время в нужном месте. По велению госпожи Виктории Говард Элори* или миссис Элори, гувернантки, которую дети недолюбливали, Олли, Мэттью Хенсли, Чарли и я дружно взяли из сарая лопаты и принялись расчищать снег вокруг приюта. Благодаря цепной реакции, сугроб попадал с обеих сторон крыши, и работы намечалось на несколько часов без перерыва. Со всего периметра здания нам четверым досталось две стены, а остальные две – другим ребятам.

Первые полчаса прошли бы быстро, если бы каждый не произнес злобный монолог о том, что нас вынуждают работать в Рождество так же, как в любой другой день, что сугроб мог бы подождать до завтра, и что госпожа Виктория Говард Элори специально захотела испортить праздник именно нам, потому что ненавидела нас больше, чем прочих воспитанников. Последняя теория не имела смысла потому, что среди нас был Мэттью Хенсли, а взрослые не могли относиться к нему плохо. Выходило бы так, что гувернантка пожертвовала покоем одного прилежного и любимого ею воспитанника, чтобы наказать трех ленивых разгильдяев. Когда мы закончили ворчать и решили, что в тишине с работой справимся быстрее, Чарли начал напевать себе под нос ирландскую песенку. Он напевал, пока не осознал, что друзья его слушают, и уже тогда затянул по-настоящему.

Чарли любил петь. И хотя песен он знал немного, вспоминал их при любой удобной возможности. Кроме того, что петь Чарли любил, он еще и умел это делать, в чем полностью отдавал себе отчет. Окружающие признавали, что у него есть талант. Мэттью Хенсли сказал как-то раз: «Чарли спел бы Барбару Аллан* не хуже того калеки, что выступает у статуи Георга IV».

Но Чарли говорил, что не помнит текста этой баллады целиком, потому петь ее не пытается. К тому же, он не калека, чтобы исполнять такие печальные песни. Его репертуар был призван расшевелить и подбодрить. Вот и теперь к нему привязалась старая ирландская песенка, которую он приправил забавным акцентом:

- «Я на пути в родной Атай, ура-ура!»*

Позади него Олли толкал лопату и пыхтел. Сугроб свалился глыбами, и их приходилось разбивать прежде, чем расчищать. По началу мне было холодно. Днем ранее я уже успел сильно обветрить губы, а теперь переживал за свои руки без перчаток. Физический труд, однако, неплохо согревал, и между делом я тер ладони друг об друга, будто пытался выжечь из них искру.

- «С клюкой в руке иду туда, и солнце слепит мне глаза, и плачу внемлют небеса: едва я узнала Джонни...» - пел Чарли, разбивая глыбы одну за другой.

- Эй, Фелч, - прервался он и прошел мимо меня, опираясь на лопату, делая вид, что хромает, и продолжая петь:

- «Где ноги, которыми ты бежал, ура-ура!»

- Это не смешно, Чарли, - сказал я, хихикнув. И Чарли продолжил вдвойне задорно:

- «У нас были ружья и барабаны, барабаны и ружья, ура-ура!»

Я зачерпнул лопатой ком снега и швырнул его Чарли в спину, пока он, увлекшийся, скакал вокруг Мэттью Хенсли. Чарли повертел головой, заглянул за спину, картинно вздернул брови и произнес:

- Что это, дружище? Ты кинул в меня снежок?

- Катапультировал, - посмеялся Олли. Он бросил лопату, чтобы отдышаться.

- Что? Ты сделал что, Фелч? Получи! – Помогая себе ногой, Чарли подбросил с лопаты снег, и белое облако рассыпалось в воздухе, окатив нас с Олли своим холодом и блеском.

- Ну хватит валять дурака, - подал голос Мэттю Хенсли, но на него никто не обратил внимания.

На сей раз в игру вступил Олли. Он скатал в руках снежок, бросил его и попал Чарли в живот.

- Выше бери, коротышка, - сказал тот.

- Эй! – воскликнул Олли. Он уставился на Чарли, выпучив глаза, но читалась в них не обида, а только интерес перед предстоящей игрой. – Ты ненамного выше меня!

- Это тебе снизу так кажется.

Я подсунул лопату под слой снега и вскинул ее резко, чтобы обсыпать Чарли с головой. Но ветер успел подуть, Чарли отскочить, и почти весь залп полетел в лицо Мэттью Хенсли. Тот встрепенулся, уронил лопату и стал отплевываться от снега. Он посыпал его голову, как пудра, и прилип к волокну фуражки. Теперь все четверо были обречены так или иначе намокнуть по возвращению с улицы.

- Какого дьявола ты это сделал? – рассердился Мэттью Хенсли. Эти его очки, без которых он не видел ровным счетом ничего, кроме плавающих пятен, и которые являлись неотъемлемым продолжением его глаз, покрылись снежными хлопьями.

- Отставить склоки, приятель, - Чарли дернул Мэттью Хенсли за обшлаг, пока тот соображал, об какую часть куртки протереть стекла. – Давай покажем им, как надо лопатами работать.

- Лучше бы правда работали, - вздохнул Хенсли, но противиться не стал.

Мы поделились по парам и разбежались на расстояние шагов десяти друг от друга. Олли тащил лопату за собой, как плуг. Его щуплые ручки не выдержали бы, будь на ней еще и снег.

- Брось ее, - сказал я. Олли послушался.

Уже черпая новый залп, Чарли выкрикнул нараспев:

- У нас были лопаты и снег, снег и лопаты, ура-ура!

И через мгновение расстояние между нами заполнила снежная буря. Поднялись крики. Подвижный, не обремененный тяжестью Олли носился в этой гуще и, как неуловимый стрелок в дыму сражения, «обстреливал» противников снежками. С ритмичной точностью я вскидывал и вскидывал залп за залпом, пока чей-то снежок не разбился об козырек моей фуражки. Я сорвался с места и, пока бежал, вытирал снег со лба. На новом месте я разглядел Чарли и Мэттью Хенсли. Они оба переключились на бедного Олли. Вокруг Чарли как будто взорвалась бомба. Он метал снег лопатой, руками, ногами, толком не целясь, и хохотал от восторга. Мэттью Хенсли неожиданно для себя увлекся: прыгал туда-сюда, стекла его очков будто бы превратились в льдинки, но он об этом и думать забыл. Только закрывался и отворачивался, когда Олли с воплем бросался в него снежками.

Чарли поднял лопату и метнул снег в меня, но промахнулся. Залп улетел в стену, оставив на ней три четких белых пятна. Мы столкнулись с ним один на один. Я уже подумывал бросить лопату, как Олли, потому что руки у меня устали. Но Чарли, похоже, совсем не уставал. Он кинул в меня такой большой ком снега, что я выронил лопату, чтобы пригнуться, и услышал, как глыба просвистела в нескольких дюймах над моей головой.

- Ты мне чуть кумпол не снес! - воскликнул я.

- Чуть? – переспросил Чарли и приостановился, опустив лопату. В тот же миг снежок прилетел сбоку и вмазал ему по лицу, как пощечина.

Злорадный смешок вырвался у меня. Засмеялся и Олли и даже Мэттью Хенсли, который только что вытер очки большими пальцами. Чарли дернуло в сторону, словно он и впрямь оправлялся от хлесткого удара, и развернуло по кругу на месте.

- Получи, ирландский Томми! – торжествующе выкрикнул Олли.

Лопата Чарли упала на землю, он выпрямился, упер руки в бока, лицо его стало мокрое от снега и красное от холода.

- Ах вы так! – протянул он, затем подхватил лопату и ринулся за угол дома.

Мэттью Хенсли помешкал, глянул туда, где скрылся Чарли, и побежал в противоположную сторону. Он спрятался за стволом вяза до того, как брошенные ему вслед снежки настигли его. Все они разбились об поверхность забора, как сырые куриные яйца. Из-за стены дома угрожающе показался черенок лопаты.

Мы с Олли осмотрелись и тоже выбрали укрытие. То оказался высокий дровник, за которым легко поместилось бы еще несколько таких же мальчишек, как мы. Выглядывая на весь задний двор в щель между поленьями, мы словно сидели в окопе. Моя лопата лежала под боком, лопата Олли осталась на «поле».

- Ты весь в снегу, - сказал он мне почти шепотом.

- Ты тоже, - ответил я. – С ног до головы.

Мои ладони были ярко-красными, пальцы едва шевелились. У Олли были перчатки, промокшие насквозь, но длиной доходящие ему почти до локтя, если заглянуть в рукав. Сами же рукава что у него, что у меня, были усыпаны мелкими льдинками, зацепившимися за грубое серое волокно, как репей. Олли выдохнул струю пара и кашлянул. Из-за красных от мороза щек сыпь у него под глазами стала не так заметна. Издалека послышался голос Чарли:

- Доблестные британские войска готовятся к штурму! Берегитесь, проклятые дикари! Мы разнесем ваш дровник и выпьем всю вашу кровь!

- Захлебнешься! – крикнул я в ответ.

- Хар-р-ру!

- Давай я выбегу вперед, - предложил Олли. - Ты прокрадешься вдоль стены, и когда Чарли высунется – ты влепишь ему снежком прямо в ухо.

- На счет три, - сказал я.

Олли кивнул, но вдруг крикнул: «Эй! Какого дьявола?!» и подпрыгнул, показываясь из-за дровника. Чарли выскочил на «поле», подобрал лопату, которую оставил Олли, и снова убежал. Хоть мы ее и не использовали, но теперь у них было три лопаты, а у нас – всего одна.

- Он ее унес… - сказал Олли, всплеснув руками.

- Ничего, - я подтолкнул его в плечо. – Давай на раз, два… три!

Я покинул укрытие раньше Олли, чтобы припасть к стене, и направился к углу, где сидел Чарли. Олли тем временем уже оказался на середине «поля» и бросал снежки то в вяз, то в стену, то в забор. Мэттью Хенсли кидал в ответ, но не попадал. Один снежок угодил ему в грудь, и Хенсли повторил:

- Какого…

- Дьявола! Какого дьявола! – продолжил за него Олли.

Я опустил руку, загреб пригоршню снега, слепил из него ком, почти уже не ощущая холода, и… Чарли выпорхнул из-за угла, как ожидалось, в полной боевой готовности. Но, заметив меня, он не растерялся, и снежок, который предназначался Олли, оказался у меня за шиворотом. Это произошло потому, что я, вместо того, чтобы совершить бросок, отвернулся, защищая лицо. Теперь я с криком стряхнул весь снег с ладоней и принялся вычерпывать его из-под ворота, пока он не растаял.

Чарли захохотал и побежал на Олли. Тот вдруг понял, что его, похоже, собираются затолкать прямиком в сугроб, и тоже побежал, вопя:

- Нет! Не-е-ет!

Мэттью Хенсли встал перед вязом и застыл, а я, корчась и покрываясь мурашками, чувствовал, как ледяные капли стекают от шеи к пояснице. Олли ускорился, когда пальцы Чарли уже тянулись к его спине. Особо по снегу не разгонишься, но по лицам ребят было видно, что для них эта погоня, как говорится, не на жизнь, а на смерть. Глаза у Чарли были дикие, он широко улыбался, скалился, когда Олли поглядывал на него, и едва не высовывал язык.

- «Теперь у тебя ни рук, ни ног, ура-ура!»

Олли ловко вывернулся из его несомкнувшихся объятий и побежал куда глаза глядят. А глядели они на заледеневшую гору сугроба. Туда предыдущие несколько дней скидывали снег во время уборки, и гора по вышине едва не доходила самому Олли до ушей. Оторвавшись от Чарли, он запрыгнул на гору и пополз вверх. Чарли замедлился, а Олли уже покорил вершину, примыкавшую к забору.

- Не поскользнись, - в один голос воскликнули мы с Мэттью Хенсли.

Неизвестно, на что Олли надеялся, - быть может, таким образом перелезть через забор, - но равновесие он держал уверенно. Ровно до тех пор, пока Чарли не приблизился к нему. У подножья горы тот почти остановился, как вдруг Олли совершил решительный прыжок прямо с вершины. Рефлекс Чарли сработал незамедлительно, и едва ноги Олли оторвались от горы, тот вцепился в него и повалил на землю под всей тяжестью своего веса. Олли и пискнуть не успел до того, как Чарли окунул руку в снег и приложился ладонью об его лицо. Олли задергался, отбиваясь, а Чарли с упоением размазывал снег тем же движением, каким, бывало, трепал беднягу по волосам. Я первый подбежал поближе, за мной подоспел Мэттью Хенсли, и мы услышали, как Чарли напевает:

- «Враг чуть не убил тебя. Мой дорогой, ты выглядишь так странно…»

Олли поднялся с земли, - а, вернее, сел, – с видом утопающего, которому чудом удалось высунуть лицо из-под воды. Чарли перекатился на бок, слез с него и с доброжелательным видом наблюдал, как тот медленно вытирает лицо руками, чтобы не причинить себе боль.

- Ты с ума сошел, - простонал Олли.

- Прости-прости, - выпалил Чарли и похлопал его по плечу. – Ты не ударился, когда падал?

- Нет, - ответил Олли. Лицо у него теперь было такое, будто он только что плакал. Участки кожи, пораженные сыпью, тогда наливались кровью, веки опухали, и без того большие глаза становились огромными, как у кота.

Мэттью Хенсли помог Олли подняться, и мы вчетвером долго отряхивались от снега, спрашивая друг друга, осталось ли где-то еще. Закончив с порученной нам работой, мы еще немного постояли на улице, закидывая вяз снегом с лопат. Дерево возмущалось, его ветви колыхались под тяжестью брошенных в них комьев, и нам от этого становилось весело. По возвращении с улицы мы получили выговор за то, что игрались вместо работы и промокли до нитки.

- А потом выяснилось, что у Оливера обморожен нос, - договаривал Чарли.

Бенедикт внимательно слушал.

– Он ходил с красным лицом еще дней десять. Мы уговаривали его пойти в дом обсыхать, но он не послушался.

- Он злился на тебя? – спросил Бенедикт.

- Нет, - ответил Чарли. – Я так не думаю.

- Удивительно, как мы все что-нибудь себе не отморозили, - усмехнулся я. – Мои руки были красные и скукоженные…

- Как у старика, - дополнил Чарли. – А у меня оказались дырявые башмаки.

Бенедикт опустил глаза и смущенно улыбнулся. Я почувствовал, что должен сказать что-нибудь и произнес:

- А на это Рождество нас будет уже пятеро. Мы обязательно придумаем что-нибудь веселое.

- Будем делить Бенедикта пополам между командами. Верхняя половина чур наша, - объявил Чарли, подняв руку.

- Я не очень хорошо переношу холод. Еще чего, замерзну насмерть посреди игры, - предупредил Бенедикт. – Но я правда очень хотел бы поиграть с вами.

- Еще бы снег выпал к Рождеству. В нашем-то городе, - напомнил я и бросил взгляд на окно.

***

[1] Чарли подразумевает карболовую кислоту, которой хирург Джозеф Листер пропитывал повязки и протирал руки перед тем, как проводить операцию. Спустя годы этот способ назовут дезинфекцией.[

[2] В 1860 году в Лондоне сотни людей были специально приглашены на торжественную церемонию умывания белых львов в Тауэре. Этот случай стал известен, как самая масштабная первоапрельская шутка.

[3] «Госпожа» - пренебрежительное обращение к женщине в Англии XIX века.

[4] «Bonny Barbara Allan» - народная баллада шотландского происхождения.

[5] «Джонни, я едва тебя знала» - ирландская антивоенная песня.

Глава 12 - "Луч"

Бенедикт медленно приходит в себя. Глаза то открываются и видят длинный белый луч, то закрываются, и сознание снова проваливается куда-то глубоко в темноту. Он ненадолго понимает, что спит, делает над собой усилие и разлепляет веки. Очертания досок на потолке размыты. Он видит, как человек, в чьих очках линзы толщиной с бутылочное стекло. Вскоре доски превращаются в решетку, в однородное тканевое полотно, в коричневое пятно. Веки опускаются, и расслаблять мышцы глаз так же приятно, как сбросить с плеч тяжелую ношу.

Бенедикт вновь забывает, что спит. Горячая подушка обнимает его голову, как чьи-то большие теплые руки. Будто кто-то держит его в ладонях. Всего. И сейчас он свернется калачиком, пригреется к этим гигантским рукам, пальцы сожмутся и укроют его от всего на свете. Одеяло натянуто до подбородка, и этим ограничено чувство осязания. Бенедикту не холодно – и это главное. Воздух чем-то пахнет, но во сне Бенедикт не может различать запахи. Он слышит чье-то дыхание и в один момент принимает его за свое. Легкие с трудом втягивают воздух через сдавленное горло и после нескольких секунд тишины со свистом выдавливают углекислый газ. Дыхание, похожее на собачий храп, иногда вокализируется и превращается в стон. Бенедикт не узнает свой голос. Ему начинают надоедать эти звуки, и он пытается отключить слух от сознания.

Глаза открываются снова, и белый луч куда-то пропадает. Только что он просвечивал веки, делая их красными, а теперь на его место пришла тень. Длинная тень от высокого квадратного предмета. Глаза держатся открытыми достаточно долго. Бенедикт хочет осмотреться, но тело его не слушается. Ему кажется, что металлический шар перекатывается в черепной коробке, удерживая голову на подушке. Собственные руки превращаются в неподъемный груз, и только пальцы ног способны чуть вытянуться и дотронуться до прохладного, не прогретого кожей куска одеяла.

Бенедикт засыпает под звуки старого пианино. Стоит ему немного подумать, и он понимает, что слышит это не извне. Оно звучит у него в голове, как в полупустой комнате. Голова дает замечательную акустику. Клавиши нажимаются по одной в какой-то очень медленной, почти неуловимой мелодии. Бенедикт не слышит ни мотива, ни фальши. Паузы забивает эхо, дребезжание изношенных струн. Бенедикту кажется, что тело вибрирует от этого звука. Он воображает, как снаружи дует ветер, чувствует, как шевелятся его волосы, и клавиши пианино наигрывают гамму, будто ветер сам пересчитал струны внутри инструмента.

В следующий раз, когда Бенедикт размыкает веки, вокруг ничего не меняется. Он смотрит в пустоту, как слепой, и даже свинцовая нега не спешит отправлять его обратно в сон. Спустя минуту он понимает, что сейчас ночь, и мысленно говорит себе, что ночью ему незачем смотреть по сторонам. Дыхание извне становится тяжелее и глубже. Бенедикт чувствует жар в груди, в животе, в голове, но не хочет опускать одеяло. От одной мысли об этом его руки готовы покрыться мурашками, и Бенедикт старается забыть о чувстве жара. Его маленькое сердце колотится в медленном ритме, и он чувствует это постукивание ближе к спине. Он снова хочет заснуть и не может перестать думать о черных псах.

Наконец-то луч появляется перед ним. Веки выглядят все краснее и краснее, и Бенедикт чувствует прикосновение света к щеке. Луч изучающе движется по лицу и вот уже поднимается над головой, становясь светящимся бесформенным пятнышком на подушке. Пальцы Бенедикта вдруг сжимаются в кулак, и ногти упираются в мягкую ладонь. Он собирается с силами, готовится совершить рывок, вынырнуть из темноты. Он чувствует, что готов открыть глаза.

Когда это происходит, он с облегчением обнаруживает себя не слепым и не слабовидящим, не сумасшедшим и не пьяным. Он обнаруживает себя в больнице. В постели, огороженной от остальных плотной зеленой занавеской так, что получалась будто бы маленькая комната. Бенедикт все еще слышит дыхание, но вдруг понимает, что оно принадлежит не ему. Он делает несколько неглубоких вдохов, и воздух свободно гуляет в легких. Свистящее дыхание, похожее на собачий храп, доносится сбоку - из-за занавески. Бенедикт прислушивается к далекому ритмичному постукиванию, к тихим шагам и представляет, как сиделка-монахиня везет по коридору железную каталку с подносами для инструментов. Это помогает ему окончательно убедиться и осознать то, что он правда в больнице, и что он попал сюда, потому что болен.

Свет в общей палате серый, свойственный для пасмурного утра. Шестью месяцами позже Рей Линдси расскажет Бенедикту, что серое утро наступает после так называемого золотого часа. И что золотой час нравится ему куда больше, чем синий. Многие годы спустя Р. Адамс Коули, американский травматолог, введет «правило золотого часа», а именно: промежуток времени, когда пострадавшему можно оказать самую эффективную медицинскую помощь. Бенедикт услышит об этом и подсознательно свяжет три детали в одну бессмысленную цепочку: правило Р. Адамса Коули, слова Рея Линдси и день, когда он проснулся в больнице.

В голову Бенедикту не приходило никаких объяснений до того, как он попытался сесть. Шея напряглась, чтобы поднять голову с подушки, и боль выстрелила под правым ухом, роняя голову обратно. Бенедикт зажмурился, сжал зубы и почувствовал в шее пульс. С той стороны, где только что о себе напомнила ужасная рана. Бенедикт удивился, как не заметил плотной повязки, упирающейся в челюсть и плечо. Судя по тому, как надежно был затянут бинт, повязку сменили недавно. Рука сама исследовала шею мягкими прикосновениями, но только раз Бенедикт попробовал почесаться, просунув палец под бинт, как это уже было не остановить. Все, что скрыто под повязкой, начало чудовищно зудеть. Бенедикт готов был сорвать бинты, лишь бы пробраться глубже, но тут он по неосторожности слишком сильно натянул кожу и едва не вскрикнул.

Убрав руки под одеяло, Бенедикт с минуту перетерпел зуд, и его отпустило. Он вздохнул полной грудью и вскоре сообразил, как приподнять подушку, придерживая голову левой рукой, чтобы не напрягать шею. Меньше всего на свете ему хотелось спать. Бенедикт думал, что его стошнит, если он еще хоть на пару секунд окажется в горизонтальном положении. От нечего делать он начал рассматривать свои руки. В этот момент они показались ему непривычно бледными и костлявыми, и шевелить ими стало увлекательно.

Бенедикт помнил все, что с ним произошло и до поры оставался на удивление спокойным. Лицо его выглядело отсутствующим и заспанным, но не печальным. Он должен был выть от горя, а не сидеть, замерев и тупо глядя на свои руки. Но чем больше времени проходило с момента пробуждения, тем чернее становилось у Бенедикта на душе. И вот он прикусил дрожащие губы, опустил голову и заскулил еле слышно. Он всхлипнул, и рыдания застряли у него в горле. Кулаки его сжались, как от физической боли. Он заплакал беззвучно, по-детски, больше внутри, чем снаружи. Никто не видел и не слышал этого за занавеской. В общей палате почти все еще спали, и тишина, как холодный воздух скапливается у пола, неподвижно и тяжело застоялась в этом помещении. Бенедикт с нажимом потер глаза, а потом подтянул к себе колени и впился зубами в одеяло. Ему хотелось яростно стучать кулаками по стене, а рыдания все сильнее язвили в груди.

Он думал не только об отце, но и о том, что увидит, отодвинув зеленую занавеску. А увидел бы он больничную палату, другие зеленые занавески, за которыми спали больные, и вытянутое по горизонтали окно, пускающее на пол холодные лучи. Но в этой палате с людьми ему будет одиноко. Ему теперь будет одиноко везде, куда бы он ни подался.

«Мне только двенадцать, - думал Бенедикт. – Мне только двенадцать, и у меня больше никогда не будет отца.»

И он повторял это себе каждый раз, содрогаясь от ужаса и пытаясь принять это как данность. Он хотел бы, чтобы те же самые слова говорил ему сейчас кто-то другой. Он хотел убедиться, что все это – реально.

Между тем в висках появляется боль, скулы неприятно сводит, и Бенедикт хочет успокоиться. Он всхлипывает и глотает воздух, словно так можно высушить слезы. Челюсти разжимаются, Бенедикт аккуратно поднимает голову, и на смятом одеяле остается мокрое пятно. Рана на шее горит, как и лицо. Бенедикт прислоняется спиной к изголовью и смотрит прямо перед собой рассредоточенным взглядом, боясь прикрыть глаза.

Мистер Банетт несколько раз приходил навестить Бенедикта в палате, когда тот еще беспробудно спал. Достаточно было просто заглянуть за занавеску, чтобы понять, что мальчик не проснется, но мистер Банетт обязательно сидел у кровати. Когда-то долго, когда-то всего несколько минут. На протяжении семи лет он знал Уильяма Равелла и помнил его сына совсем крохой. Ему казалось, что Бенедикт с того времени почти не изменился, всего-то стал выше, и светлые волосы теперь вились меньше, чем у того пятилетнего мальчика. Бенедикт унаследовал их от своей матери, которую он не помнил, но точно знал, что она носила прическу из длинных льняных кудрей, которые, в свою очередь, унаследовала от своего отца.

Мистер Банетт, как известно, трудился конюхом и имел большую семью с пятью детьми. Три дочери были старше Бенедикта на два и четыре года, а двое сыновей – младше. Конечно, возникла мысль усыновить Бенедикта, и мистер Банетт вынес ее на семейное обсуждение. Но миссис Банетт убедила мужа в том, что их семья и без того недостаточна обеспечена, что старшему сыну хорошо бы было откладывать на обучение при юридической конторе, что она сама уже не в том бодром здравии, и они не смогут оказать этому ребенку необходимую заботу. Кроме того, Бенедикту нужно было учиться и привыкать к работе, а потому вопрос исчерпал себя поиском подходящей воскресной школы. Мистер Банетт знал и намеренно умолчал о накоплениях Уильяма Равелла в банке, предназначенных на имя его сына, когда тот соберется получать образование.

Бенедикт был жив и со дня своего пробуждения быстро пошел на поправку. Разговоров о его возможной смерти не шло, но доктор, который накладывал швы, не исключал, что слабый детский организм может не справиться. Всего Бенедикт проспал три дня и четыре ночи. Этот сон был вызван не столько тяжелой травмой, сколько душевным барьером. Слезы, накатившие на него тем утром, могли прийти раньше и усугубить его состояние, если бы собственное сознание позволило Бенедикту проснуться.

Рана хорошо заживала, но доктор сказал, что придется остаться в больнице, пока не снимут швы. Бенедикт не возражал. Ему было скучно и одиноко сидеть в палате, но он подозревал, что снаружи ощутит одиночество еще более острое, чем сейчас. Избавиться от слез ему, как прежде, помогал сон, пока не вернулись видения, которые он не сумел уловить в первый раз.

Все по порядку: дыхание из-за занавески, вибрации, старое пианино и черные псы. Теперь Бенедикт не просто думал о них по ночам, произнося одними губами сочетание слов «черные псы». Он представлял их себе, как далекое воспоминание. Вздыбленная шерсть, торчащие уши, облезлые хвосты и вытянутые морды, похожие на птичьи черепа. Бенедикт полагал, что всего псов было три, но те кружились рядом с ним, то прятались в тени, то выглядывали из нее, вытягивая мощную, как у львов, шею. И сосчитать их было трудно. Псы не набрасывались на мальчика в его кошмарах, но умело выслеживали его, куда бы он мысленно ни отправился, и заключали в центр своего хоровода. Бенедикт мог представить, как они поют, как пускают слюни и рвут его на части. Но они этого не делали. Во всяком случае, пока. И Бенедикт оставался в их кругу с чувством загнанной добычи.

Мистер Банетт пришел к нему после обеда и сидел на своем стуле, сгорбившись, уперев локти в колени. Бенедикт плохо спал последние два дня. Это были мучительные урывки по два часа вместо положенных восьми, дремота вместо сна и лихорадочный жар вместо отдыха.

- Вы говорили с доктором? – спросил мальчик.

- Он обещал прийти. Скоро, - ответил мистер Банетт. - Сам-то ты как чувствуешь? Здоров?

Бенедикт пожал бы плечами, но за все эти дни повязка на шее приучила его разговаривать, а не мотать головой в ответ на вопросы. Они общались вполголоса, чтобы не слишком тревожить соседей по палате.

- Я не думаю, что совсем здоров, сэр, - сказал Бенедикт. – Но я больше не хочу оставаться.

Мистер Банетт покачал головой и сцепил свои крупные пальцы в замок. Бенедикт чувствовал, что от него пахло костром или сигаретами, хотя он ни разу не видел, чтобы мистер Банетт курил. От привычки к больничным запахам для Бенедикта любой другой, принесенный из наружного мира, стал в диковинку.

- Я понимаю, - сочувственно протянул мистер Банетт на выдохе. - Тоскливо мальчику вроде тебя лежать тут со стариками. Были бы друзья… у тебя есть друзья в городе?

- Есть два, - ответил Бенедикт, подумав. – Поль Каффлин и Томми Мэй Вуд. Они не знают, что случилось?

- Откуда же им знать?

Бенедикт серьезно сдвинул брови.

- В газетах ничего не писали?

- Не помню в них такого, - ответил мистер Банетт. - А я бы запомнил.

Они оба замолчали. Бенедикт смотрел в щель между занавесками, а мистер Банетт на прикроватный столик, где стояла почти полная тарелка остывшей гречневой каши.

- Что мне делать теперь? – многозначительно спросил Бенедикт, и мистер Банетт понял, что ребенок все это время находился в подвешенном состоянии.

- Не думай ни о чем, сынок, все уже решили.

Бенедикт удивленно вскинул брови, получив ответ на свой почти риторический вопрос. Мистер Банетт продолжил:

- Ты будешь учиться в пансионе. В том, что в районе Стрэнд. Это хорошее место для ребенка.

Не дав времени Бенедикту ни обдумать, ни раскрыть рот, мистер Банетт перевел тему:

- Но нужно разрешить еще один важный вопрос. Вспомни, отец говорил тебе, сколько денег лежит на твоем счету в банке?

- Не знаю, сэр, - озадаченно проговорил Бенедикт.

- А родственники? У тебя есть еще кто-нибудь в семье?

- Только крестная в Кардиффе, - мгновенно вспомнил Бенедикт. Его семья всегда была даже меньше тех, что принято называть маленькими. Теперь он и вовсе остался единственным носителем фамилии.

- В Кардиффе? – переспросил мистер Банетт. - Это хорошо.

- Почему?

- Потому что эти деньги должны остаться твоими, и чтобы только ты имел над ними распоряжение.

Бенедикт смутно помнил о деньгах, что отец откладывал для него, не знал точной суммы, и теперь уже не представлял, что с ними делать. Но для него сейчас это был вопрос не первой важности. Бенедикт догадывался, почему мистер Банетт не говорит о том, чтобы взять над ним опеку. Он много лет был знаком с этой семьей и признавал, что хотел попасть к ним, а не в пансион, где все ему чужие.

- Ваш сын, Питер, пойдет в школу в этом году, сэр? – вдруг поинтересовался Бенедикт.

- Почему ты спрашиваешь? – удивился мистер Банетт.

- Я вспомнил, что отец интересовался этим, когда вы навещали нас последний раз. Питер тогда сказал мне, что не хочет учиться. Но он все равно пойдет в школу в этом году, правда?

Мистер Банетт наклонил голову, и брови его нервно дернулись. Он приготовился что-то сказать, кашлянул, прочищая горло, и произнес:

- Я думаю, мы с миссис Банетт сделаем все, чтобы он пошел в школу. Это непросто, понимаешь. Мы небогаты…

- Возьмите мои деньги, сэр. – Бенедикт посмотрел на него искренними глазами. - Я ведь могу подарить их вам?

Мистер Банетт покачал лысоватой головой. Бенедикт всего раз или два видел его без твидовой фуражки.

- Ты очень добрый мальчик. Но, боюсь, мы не сможем взять их.

- Почему? Вы много сделали для меня. Возьмите хоть половину. Ведь в пансионе они мне не понадобятся.

- Спасибо, сынок, но мы справимся сами. – Мистер Банетт похлопал мальчика по лежащему на краю кровати тоненькому предплечью. - Старина Билл откладывал эти деньги на твое образование. Ты должен беречь их.

Бенедикт больше не настаивал. В палате ему не хватало часов, поскольку он был уверен, что обещанные доктором несколько минут уже давно прошли. Он водил пальцами с обгрызенными ногтями по простыне, пока мистер Банетт выглядывал из-за занавески, не вставая со своего сиденья. Затем тот посмотрел на восковое лицо мальчика и спросил:

- О чем задумался?

- Мне тоже не хочется учиться в пансионе, сэр, - признался Бенедикт.

- Не хочется? Почему?

- Не знаю, сэр. Я буду там один.

Мистер Банетт поспешил успокоить его:

- Там будет много таких же мальчиков, как ты. Познакомишься с ними, заведешь новых друзей, и будете друг за друга держаться. Знаешь, где это находится? Нам с детьми случалось там пешком проходить, к мосту Ватерлоо.

Бенедикт бы кивнул. Он решил, что мистер Банетт не может сделать больше, чем уже сделал для него. Пансион, если подумать, пусть и не самое подходящее место для него сейчас, но все же неплохой вариант продолжать жизнь. Сколько детей учится и живет в пансионах по всей Англии. Сколько таких же детей попали в места похуже, вроде работных домов. Бенедикт знал, что важнее всего с самого начала выгодно преподнести себя, встать в нужную позицию, и жизнь в пансионе покажется ему веселой. Он никогда не был так далеко от отца, но куда уж дальше. Пора привыкать к новой жизни. Повзрослеть, в конце концов.

- Мистер Банетт, - произнес он после недолгого молчания. – Скажите доктору, что заберете меня. Пусть меня выпишут сегодня.

- Сейчас доктор придет, и мы вместе попросим, хорошо? – сказал мистер Банетт.

Бенедикт приготовился. Доктор появился уже через пару минут с тем, чтобы снять повязку и проверить, как происходит заживление после снятия швов. Эта процедура запомнилась Бенедикту как самое жуткое, что с ним происходило в больнице. Но зато она приблизила его к тому, чтобы покинуть ее стены в самом скором времени. Доктор осмотрел его шею и объявил, что больше мальчику ничего не грозит. Рана окончательно заживет, и ничто, кроме шрама, не будет напоминать о случившемся. Упрашивать доктора о выписке не пришлось. Он сам спросил, готов ли Бенедикт отправиться домой, и тот незамедлительно ответил, что готов.

В тот день, держа за руку мистера Банетта, Бенедикт впервые за две недели вышел на улицу. Его жизнь изменилась в очередной раз, и лишь только вопросы, переживания и сожаления сопровождали его, куда бы он ни отправился. Заключали в центр своего хоровода, кружили голову и оставляли в кругу с чувством загнанной добычи.

Глава 13 - "Валет"

В послеобеденные перерывы бывало трудно придумать себе увлекательное занятие, которое не занимало бы много времени. Потому-то, собравшись всей компанией в спальне, мы частенько успевали накидывать две-три партии в переводного. Участие в этом деле принимали все, кроме меня и Олли. Один из нас двоих всегда выигрывал, смотря уж кому повезет. Мы быстро теряли азарт. Олли еще собирался попробовать научиться шулерству, но он понимал, что это возможно только в компании более опытных игроков. А меня карты не прельщали, и если выбирать из всех настольных игр, я предпочел бы шахматы. Остальные только учились. Рассевшись на полу между кроватями, Чарли, Бенедикт и Мэттью Хенсли играли друг против друга, а мы с Олли, удобно расположившись на самих кроватях, участливо следили за игрой. Эти трое играли часто. Но без особого прогресса. По крайней мере, я заметил за ними несколько партий, повторявших ходы и ошибки предыдущих.

- Меньшую сбрасывай, - говорю я за спиной у Чарли. – Только не черви.

Чарли, можно сказать, был крайне несообразителен в подобных играх. Как и во всем, что требовало от него точности, расчетливости и подчинения строгим правилам. В его голове это скатывалось в математику, с которой он не желал иметь ничего общего.

- Меньшую… - Чарли смотрит на семерку, которую подкинул ему Бенедикт, ведет пальцем по карточному вееру и вытягивает из него девятку.

- Вторая голова – хорошо, когда своя не варит, - насмехается Мэттью Хенсли. Он сидит, поджав под себя ноги и сгорбившись. Эта привычка три года спустя поднимет его правое плечо выше левого.

Чарли грозно шикает на него и накрывает бубновую семерку бубновой девяткой. Бенедикт сидит тихо, кусая губы, и легонько обмахивается карточным веером (день сегодня жаркий). Оливер смотрит в его колоду, подперев голову кулаком, и, в отличие от меня, молчит.

- Не люблю эти ваши игры, - твердит Чарли из раза в раз. – Может, это и весело, когда умеешь, но…

- Но у тебя что-то все не играется, - договариваю я, лениво проворачиваясь на постели.

- Вот именно, - соглашается Чарли.

Мэттью Хенсли задумался, глядя в пустоту под тумбочкой, Бенедикт поторопил его бесстрастным «ходи» и зевнул.

- А что это такое? – вдруг спросил Олли, имея в виду квадратный уголок, торчащий из-под моей подушки со вчерашнего вечера.

- Это? – я вытащил и продемонстрировал всем книгу без названия на обложке, потому как та была обернута в красную бумагу. – Это «Фауст». Какого-то немецкого писателя.

- Гете, - уточнил Бенедикт и поглядел на меня с кроткой укоризной. Но тут его добил Олли:

- Что такое фауст?

«Фауст – это имя,» - почти в один голос ответили ему мы с Мэттью Хенсли. И я добавил:

- Главного героя так зовут. А он то ли алхимик, то ли доктор, то ли колдун какой-то. Я еще не читал.

Олли кивнул головой, мол, теперь-то понятно. Он был толковый мальчишка и читать худо-бедно умел, но книги даже в руках не держал. Я вздохнул, обращаясь к нему:

- И почему тебя чтением никто не донимает? Меня бы лупили палкой каждый урок, будь это у нас разрешено.

- А ты научись читать, - искренне посоветовал Олли, - Ну хоть по слогам.

- Я не могу.

- Почему?

- Я не знаю.

В разговор вступил Чарли:

- Дело даже не в чтении. Просто хороших мальчиков никогда ничем не донимают. А мы с тобой бестолочи, и мамочка всегда знает, за какое больное место нас ухватить.

Олли протянул руку над головой Бенедикта, чтобы взять у меня книгу.

- Откуда она у тебя?

- Друг принес и посоветовал почитать. Говорит, с поэзией мне будет проще, но я в этом что-то сомневаюсь.

- Это тот взрослый друг? – предположил Бенедикт, выкладывая карту.

- Лори Такерс, - сказал я. – Да, он.

- И что, ты собираешься ее прочитать? – сощурившись, спросил Мэттью Хенсли. – Ты? Сам?

- Наверное.

Чарли оторвался от своего хода, переглянулся с Хенсли и сказал с улыбкой:

- Если Фелч прочитает ее от начала до конца, я съем свою голову, сэр!*

Они вдвоем посмеялись, а Бенедикт, очевидно, тоже понимая суть этой шутки, сдержанно улыбнулся, не поднимая глаз.

- Спасибо, что хоть Олли всегда на моей стороне, - вздохнул я, переворачиваясь на спину. Карточный веер Чарли, за которым я продолжал следить, теперь оказался для меня перевернутым и со следующим ходом пополнился еще на две карты. Чарли выругался, ударив себя кулаком по коленке.

Стоит сказать пару слов о самих картах, и откуда они у нас взялись. Их, как нетрудно догадаться, притащил Олли. С ярмарочных дебрей или с чьего-нибудь стола. Отличительной особенностью этих карт были рисунки, изображающие валета, даму и короля.

Очередной ход по кругу. Чарли подумал, шумно втянул носом воздух, почесал лоб и изрек:

- Бита.*

- Куда! А эта? – воскликнул я, указывая на валета пик.

- Ах, да, - исправился Чарли и подбросил еще одну карту с изображением мрачного джентльмена в цилиндре с тростью вместо боевого топора. Король в колоде тоже был не обычный, в массивной накидке с пятнистым мехом, а круглолицый в мундире с атласной лентой, имеющий что-то общее с Георгом III. Дама, черноволосая женщина с угловатыми кукольными губами, сидела на мягкой банкетке перед зеркалом совершенно голая. Когда Бенедикт впервые распаковал колоду, он сперва увидел красные рубашки, как у «Bicycle», появившихся в восьмидесятых. Потом он добрался до дамы, и у всех глаза полезли на лоб. «Их же тут целых четыре! – обрадовался Чарли. – Продадим их каким-нибудь старшим!» Но остальные, побледневшие и порозовевшие, пылко отклонили его предложение. Я, случалось, так подолгу рассматривал рисунки, что думал, будто это четыре разные женщины на четырех разных картах. У этой вот плечи покатее, у этой круглее груди, у этой изящнее стопы. Эти карты превратились в маленький секрет нашей комнаты, в реликвию, которую мы надежно прятали и передавали из рук в руки. Подумать только, смотреть на женщину, что называется, «во всеоружии», когда тебе вздумается. И еще это загадочное тепло в животе.

Чарли сбросил валета, и Мэттью Хенсли не сразу признал, что забирает сыгранное себе. Самая большая колода теперь была у него.

- А ну прекращай ему подсказывать, это нечестно, - обиженно произнес он. – Или играй сам, или умолкни.

- Не пеняй на мою небесную канцелярию, - заступился Чарли и сжал мою руку, безжизненно свисающую с кровати.

Хенсли не повезло и на следующем ходу, когда Бенедикт скинул ему свою последнюю карту и торжествующе показал пустые ладони. Олли покрутил в руках книгу, и на этом его интерес иссяк. Он положил ее на тумбочку (Олли никогда не возвращал вещи туда, откуда взял) и слез с кровати, чтобы немного побродить по комнате.

- Не возражаете, если я окно открою? – спросил он.

- Давай, а то я сейчас тут задохнусь, - сказал Мэттью Хенсли, потрепав воротник.

- Только можно не слишком сильно, пожалуйста? - попросил Бенедикт. Он уже вступил во все права жильца этой комнаты, но до сих пор по-новичковому скромничал там, где не надо. Это было у него в характере.

Олли распахнул форточку, придерживая ее. Иногда она хлопала на ветру, как флюгер, грохоча деревянной рамой. Ветер, похоже, был неслабый, потому что рубашонка на Олли запарусила, и волосы сдуло с лица. Меня обдало приятной прохладой, и лишь ладонь Чарли, сомкнутая вокруг моего запястья, оставалась сухой и горячей. Олли стоял к нам лицом, облокотившись на подоконник, пока двое доигрывали партию. Вдруг за его спиной прозвучал глухой удар. Он даже не вздрогнул от неожиданности и неторопливо развернулся к окну.

- Что это было? – спросил Бенедикт.

Олли не сразу ему ответил. Он смотрел вниз секунду-другую, а после бросил хмурый взгляд через плечо на нас. Второй удар камня о камень, и на сей раз я отчетливо разглядел, как что-то промелькнуло за стеклом, ударившись в стену дома. Олли потянулся к железной ручке, чтобы помимо форточки открыть и основную раму. Эта идея показалась мне неудачной, но я отчего-то промолчал.

- Да что там такое? – спросил уже Чарли настойчивее. Ответом ему послужил чей-то сломанный голос с улицы:

«Да вон же он стоит, - и перешел в крик. – Эй, ты! Твои дружки с тобой?»

Я не мог понять, кому он принадлежит. Похоже, там был еще кто-то, один или несколько. Олли не мог не занервничать. Он повернул ручку, на которой так и застыла его рука, и слегка приоткрыл окно.

- Что? – переспросил он, повысив голос, делая вид, что не расслышал.

- Я говорю, вылазьте, выродки, мы знаем, что вы там!

Чарли уже отпустил мою руку и смотрел на каждого по очереди с тревожным недоумением. Мэттью Хенсли сворачивал свою колоду карт, а Бенедикт застыл, плотно сжав губы и вытаращив глаза на Олли, будто тот сейчас что-нибудь предпримет.

- К кому ты обращаешься? – ответил Олли. Самообладание в его еще детском голосе было непоколебимо. Впрочем, он всегда говорил не слишком громко, и это вдобавок сглаживало впечатление. Но тот, кто был под окном, игнорировал его:

- К тебе, мелкая сволочь, слышишь меня?! Высуни голову, лживая рыжая крыса!

Его дополнял второй голос:

- Не стоило тебе путаться под ногами, ох, не стоило.

Услышав это, я опешил, после чего сам тихонько выругался, и Олли невольно дернул головой в мою сторону. Не слишком надеясь обмануть, он продолжал гнуть свою линию:

- Здесь его нет, если вы о Фелче.

Ему ответило уже несколько голосов, и все они выкрикнули что-то похожее на: «Ну еще бы!», «Пошел ты!» и «Врет!».

- Кто там, Олли? – чуть громче спросил я. Тот сделал шаг в сторону и скрылся за стеной, чем вызвал неободрительный галдеж с улицы.

- Это его друзья, Кейна Кимбера, - сказал он. – И с ними какой-то…

И тут с улицы послышался хорошо знакомый мне голос.

- Я знаю, что вы все там! Я сейчас поднимусь и размажу ваши бошки по стенам, ясно?! – грозился Кейн Кимбер, не боясь привлечь внимание. – С дерьмом смешаю! И вашего нового дружка тоже! Пусть спустится – поговорим! Никто за тебя не заступится, ты слышишь меня? Никто!

- Какого дьявола тут происходит? – сердитым шепотом спросил Мэттью Хенсли.

- Он сейчас придет, - сказал я Бенедикту так же тихо. Мы поглядели друг на друга, как мыслями обменялись, но на самом деле в моей голове вдруг стало пугающе пусто. Я соскочил с кровати, Бенедикт подорвался с пола, и следом за нами остальные. Мы столпились маленькой кучкой посреди комнаты с расстояния глядя Олли в спину, пока тот, наклонившись к стеклу, выслушивал угрозы, безуспешно пытаясь вставить слово.

Кимбер выстреливал ругательствами, как скороговорку выкрикивал. Создавалось такое впечатление, что по ночам он достает из-под подушки пухлую от чернил тетрадь, пролистывает ее, как молитвенник, и наизусть повторяет сотни оскорблений, которые сочинил для каждого живого существа. Если так, то я был его главным источником вдохновения. Можно сказать, его музой. Он посвящал мне целые тирады, и вот, кем я был для него: сволочью, выродком, чепушилой, гнидой - когда настроение плохое; и чучелом, тараканом рыжим или ослом - когда хорошее. Как раз сейчас Кимбер обратился к Олли, применив одну из его «кличек»:

- Слушай сюда, шелудивый, или ваша шобла сейчас же спускается сюда, или я раскрою пополам морду вашего подсосника!

Повисло мгновение тишины, и его прервал заплаканный, срывающийся голос, проскуливший наши с Бенедиктом имена. Голос Джона Эссери.

- Боже, - прошептал Бенедикт. – Господи, это он?

- Что они с ним делают? – спросил я.

Олли не мог определить, чего от него хотят. Нужно ли ему притворяться и дальше, или можно ответить на вопрос, выдав наше присутствие. Я понимал, что Кимбер был твердо уверен, что его слова долетают до нужных ушей. Не было смысла прятаться, и я выступил вперед, чтобы встать у окна рядом с Олли. Чья-то рука - возможно, Чарли - попыталась схватить меня, но не вышло. Я сам выглянул в окно, и первым, что я увидел, было хищное лицо Кимбера, искривленное то ли оскалом, то ли улыбкой.

- Вот и второй нашелся, - самодовольно усмехнулся он. Внизу с ним было еще четверо старших, среди них и Чак Бирман, конечно. Даже при взгляде сверху он казался огромным. Один такой на весь приют, и подчинялся прихотям нахального, но сухощавого Кимбера и Милтона Пайса, который - я в этом уверен - и не дрался ни разу. Посреди этого сборища я увидел Джона Эссери с одутловатым красным лицом, без фуражки, поджимающего к себе дрожащие руки, как перепуганный щенок.

- Не трогайте его! - только и крикнул я таким серьезным тоном, будто дальше следовало «иначе я за себя не ручаюсь!».

- Мы не трогаем, смотри. – Один из старших (самый вытянутый и уродливый, его еще называли Сэм) повел рукой в сторону Эссери. Тот отшатнулся, как от огня, впечатавшись спиной в Кимбера, который больно впился пальцами в его костлявые плечи.

- Не похоже, что он в порядке, - сказал я. Олли стоял рядом, нахмурившись, заражаясь моей уверенностью.

- Спускайся, а то будет того хуже, - пробасил Чак Бирман. Бедняга Джон Эссери смотрел на меня умоляюще, бледнея на глазах. Послышалось злорадное фырканье – смеялся Кимбер, говоря:

- Он нам уже обо всем рассказал. Поймали за руку. Учитесь выбирать себе союзников посильнее, мелюзга.

Во мне распалялся гнев. Я даже не понимал, на кого злюсь: на Кимбера, на Эссери, на Рея, на саму ситуацию. Я, раз уж вызвался строить заговоры и командовать, должен был сказать в ответ что-то хлесткое, смелое или колкое, но в момент забыл все слова. Что касается Джона Эссери, я хоть и негласно, но взял его под свою ответственность. Не заступиться за него сейчас - все равно что выстрелить в спину бегущему с баррикады повстанцу. Честно, но не по-человечески.

Кимбер вздернул брови, вспомнив о чем-то, и уродливая улыбка сделалась почти счастливой. Он задрал голову и бодро прокричал:

- Уэбстер, друг, ты ведь тоже там? Может, спустишься? Давай, выходи, развлечемся вместе, как мы любим! Ты, верно, хочешь конфетку. Приди возьми, сколько пожелаешь!

Отчего-то мне с трудом далось повернуть голову и поглядеть на Чарли. Будто серьезный разговор, который нам точно предстоял, случился бы прямо сразу, как наши взгляды встретятся. Я все хотел, чтобы он о Кимбере и думать забыл. И Бенедикт с того раза решил, что больше слова поперек Чарли не скажет. Хотя бы до тех пор, пока желтоватое пятно, оставшееся после синяка, не исчезнет с его лица. Но оно не исчезло, и, как мне показалось, стало даже ярче сейчас, когда Чарли в каком-то хмуром трансе смотрел мимо меня исподлобья. А Кимбер продолжал зазывать под окном, бросаться фразами, которые его команда находила смешными, и запугивать до трясучки маленького Джона Эссери. Конфетки, как же…

Я ушел от окна к двери и по пути бросил Бенедикту:

- Пойдем.

- Куда? – замешкался он.

- Выручать, - ответил я резко, доходчиво, всплеснув руками, как ответил бы любому, кто попал бы под линию огня.

Глаза у Бенедикта забегали. Он сперва растерялся, потом сделал ко мне шаг и снова встал. Поколебавшись, спросил:

- Ты уверен?

Я в порыве подошел к нему близко, взял за плечи у локтей и сказал:

- Мы вдвоем все затеяли. Я и ты.

- Я понимаю, но…

- Не бойся.

- Я не боюсь! – Бенедикт отшатнулся, и я его отпустил. – Но он нас сдал. Он все испортил – этот Джон Эссери!

Мэттью Хенсли, который ничего не знал, неловко усмехнулся, глядя на нас:

- Да вы здесь целую войну развернули.

Бенедикт продолжал, говоря мне:

- Вот и знай, что на войне пленные застреливаются. А тех, кто проболтался, застреливают свои.

- Мы не на войне. Мы у себя дома, и должны всем помогать. Если не боишься, то идем вниз, - заключил я. – Или пойду один.

Бенедикт помотал головой.

- Они же тебя прихлопнут, - забеспокоился Олли. – Одному-то на пятерых.

- А вдвоем на пятерых что, лучше? – подал голос Чарли, и оттого, что он заговорил, мне сразу стало немного легче. – Пошли, я с вами.

- И я, - прибавил Олли, но не смог пойти, потому что Чарли затормозил его у дверей и велел носа не высовывать из комнаты.

Мы побежали на задний двор. Туда, где происходит все самое тайное. Втроем. По пути Чарли спросил у меня, что говорить Кимберу и остальным на месте. Но я не знал даже, что они хотят с нами сделать. То обстоятельство, что Чарли был с нами, не то чтобы давало мне надежду на мирное разрешение конфликта, но с ним во мне проснулась отвага. Честно говоря, я сомневался, нужно ли спасать того, кто заложил нас подчистую, стоило только слегка надавить. Если подумать, этим жестом я хотел показать Кимберу, и его свите, и Милтону Пайсу, что мы можем уверенно идти против них и рассчитываем на честный исход. Правда, если по лестнице мы бежали, а к входной двери стремительно шли, то на задний двор заявились почти что медленным шагом.

Окно нашей комнаты было распахнуто настежь, и оттуда с любопытством выглядывали две головы. В случае чего, я надеялся, что ребята поднимут шум. Но следующие действия Кейна Кимбера не вязались с моим привычным представлением о его поведении во время склок. Он отделился от толпы старших и направился к нам. Вышагивая в своем обычном темпе, спрятав руки в карманы брюк. Злорадство и гнев пропали с его лица, и он выглядел бы почти доброжелательно, если бы минуту назад не зажимал в кругу другого воспитанника и не блажил на наше окно.

- Кто-нибудь из вас посвятит меня в последние новости? – спокойно, с издевкой спросил он.

Я молчал. Тогда Кимбер сверху вниз посмотрел на Бенедикта.

- Может быть, ты? Мы с тобой, кажется, не общались еще.

Но Бенедикт молчал тоже. Я – степенно, он – потерянно. Тогда Кимбер брезгливо обратился к Чарли:

- И ты, значит, с ними?

- Я… ну… - Чарли не мог придумать, как выразиться.

- Мы думали о тебе лучше, - сказал Кимбер.

- Чарли ни при чем, - вступил я. – Он ничего не знал. Говори с нами.

Кимбер вытащил руки из карманов, глянул на них, отряхнул друг об друга. Все это его вальяжное поведение было не чем иным, как рисовкой, чтобы хорошенько натянуть наши нервы.

- Я хочу знать, чего вы всем наговорили? Что это за слухи такие? Какого хера вы высовываетесь?

- Мы не… не говорили ничего против… вас, - запинаясь от волнения проговорил Бенедикт. – То есть… лично против вас.

- То есть – что? – переспросил Кимбер, не сдержав нервный смешок.

- Должно было стать лучше всем.

Прежде, чем кто-то успел произнести еще что-нибудь, Чарли перестал стоять столбом, выдвинулся вперед и дружественной тактичностью предложил нашему собеседнику:

- Я, конечно, не совсем знаю, что случилось, - он бросил взгляд на меня. – Что они сделали, но, может быть, обойдемся по-тихому, и я сам с ними поговорю?

- Толку от твоих разговоров, - возмутился Кимбер. – Не видишь, что два баклана стоят, не понимают человеческого языка, пока по морде не съездишь?

- Последний раз, - упрашивал Чарли, чем только начинал злить.

- Захлопнись, Уэбстер, и уйди отсюда, если ты ни при чем. Или что, драться за них пришел?

Чарли притих, а я стал узнавать Кимбера с его фразами, напитанными побережным арго. Тут я со злости подумал, что этот язык пригодится ему на улице, если он пальцем тронет кого-то из нас.

- Мы не хотим драк, - сказал я. – Извиняться тоже не будем.

- Я жду, пока вы мне сами расскажете, чего наплели тут каждому, а уже после будем решать, как с вами поступим, - повторил Кимбер. – Или мне все-таки вытрясти из вас чистосердечное?

- Сначала послушай, пожалуйста, - ответил ему Бенедикт.

Кимбер нахмурил брови. Это «пожалуйста» прозвучало странно даже для меня, и я представил, как все прежние мысли в голове Кимбера затихают, и теперь он пытается вспомнить, что значит знакомое, но забытое слово.

- То, что вы делаете, - продолжил Бенедикт, - это просто способ вашего друга нажиться на вас. На всех, кто здесь живет. Нельзя потакать ему. У вас тоже нет семей, вам тоже некуда будет пойти, если кто-нибудь из взрослых по-настоящему узнает, чем вы занимаетесь. Зачем рисковать всем ради шиллинга?

- Вот это ты Америку открыл, - фальшиво засмеялся Кимбер. – Не тебе мне проповеди читать, сопляк, я уже вот так их наслушался.

- Зачем запугивать тех, кто слабее тебя? Объясни мне, я этого не понимаю. – Бенедикт напрягся, точно струна. Он боялся – мы все это чувствовали. Я бы сказал, страхом веяло со всех сторон. Кимбер скрестил руки на груди и ответил:

- Потому что вы слабые. Смекаешь? Только поэтому. Вы мерзкие и жалкие, мне тошно от вас. Каждое воскресенье хвостиком бежите в церковь, носитесь друг с другом, щеголяете книжками, чуть что – плачете, как дамочки. – Он ткнул пальцем через плечо. – Посмотри на него. Уже раз сто меня проклял, пока соплями истекает.

За все время, что мы знакомы, Кейн Кимбер ни разу не разменивался на длинные речи со мной. Я было удивился: что если бы Бенедикт сейчас умудрился вывести его на мир? Чего только не случается. Но едва я об этом подумал, случилось страшное.

- Это плохо кончится, - покачал головой Бенедикт. – Для тебя самого.

- Почему это?

- Ты здесь, потому что твой отец в тюрьме, - выпалил Бенедикт, не вовремя осмелев. – Вспоминай о нем, прежде чем обижать других.

Кимбер шумно выдохнул, опустив руки. Я обратил внимание, как посинели вены на его бледных висках, пока продолжается разговор. Гнев физически распирал его, как ртуть, попавшая в кровь.

- Я никому не позволяю говорить о моем отце, уяснил?

- Но это правда. Ты же не хочешь закончить там же?

- Ты понятия не имеешь, что говоришь. Не пытайся меня учить.

- Ты сам еще повзрослеешь и поймешь, что вел себя глупо. Но может быть уже поздно. Вы можете стать преступниками. Такими же, какие убили моего отца.

- Рот закрой!

- Такими же, как твой отец!

- Я сказал, закрой рот! – закричал Кимбер. – Собрался учить меня жить? Я тебя тоже кое-чему научу.

Я словно окаменел, когда Кимбер схватил Бенедикта за воротник и швырнул, как котенка, в круг старших. Это произошло столь неожиданно, что ни я, ни в особенности Бенедикт не сообразили даже пошевелиться. Пара выверенных движений, и вот я вижу, как Сэм хватает моего друга, притягивает к себе и отвешивает ему звонкий удар кулаком по лицу со словами:

- Урок номер один.

Голову Бенедикта отводит в сторону, и Сэм встряхивает его, как будто тот ничего не весит. Я вышел из ступора, бросился к Сэму, готовый вцепиться в него. Но Кимбер сзади рванул меня за рубашку. Я чуть было не шлепнулся, он подхватил меня под руки и потянул назад. Я яростно вырывался и в один момент заметил, что Кимбер сейчас ударит меня по голове. Подставив руки, я успел защититься от удара, но тогда он крепко взял меня за волосы на затылке и дернул с такой силой, что перед глазами вспыхнули черные звезды. Я весь обмяк, зацепился рукой за его запястье. Ноги влачились по земле, поднимая пыль, железная ладонь еще сжимала мои волосы, вырывая их клочьями. Поднялся чей-то крик, все вокруг завертелось, а меня все тащат и тащат подальше от Бенедикта. Напоследок я увидел, как Сэм повалил его на землю и смачно пнул куда-то в бок, вместе с остальными заливаясь лютым хохотом.

Я зажмурил глаза, когда Кимбер припер меня лицом к стене. Его колено уперлось под мое, и я оказался зажат между ним и шершавым кирпичом. Сзади послышалось еще два удара, и от этого глухого звука мороз пробежал под кожей.

- Теперь поговорим с тобой, - сквозь зубы прошипел Кимбер мне на ухо. Щекой я терся об стену, а затылком ощущал его кулак. У меня вдруг сперло дыхание, и слезы чуть не навернулись на глаза. Я что было силы уперся руками в стену, пытался оттолкнуться, но скоро признал, что ничего не могу сделать. Открыв глаза, я искал взглядом Чарли, но на прежнем месте его не оказалось. Его не было и рядом с Бенедиктом. Его не было нигде.

***

[1] Чарли цитирует мистера Гримуинга, персонажа романа Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста». [2] Речевая особенность. Неправильное произношение от "бито".

Глава 14 - "Ходячий мертвец"

- Да хватит! – закричал я, слушая звуки ударов и судорожное смеющееся дыхание Кимбера у себя над ухом. Он просто держал меня, притеснял всякую попытку пошевелиться и только раз слабо ударил куда-то под лопатку, пока я еще дергался. Но вот прошла от силы минута, и я почти что повис между ним и стеной. Где ты, Чарли, черт тебя возьми…

- Знаешь что, - заговорил Кимбер и перестал смеяться. – Ты мне опостылел. Я все терпел, ждал, пока кто-нибудь тебя образумит. Что же я тебе такого сделал? Семью твою вырезал? Может, к твоему другу плохо относился? Да я тебя самого не трогал, пока ты рот не раскрыл.

- Пусть они прекратят, - просил я. – Скажи, пусть они прекратят!

Тут он развернул меня лицом к себе, перехватив мои запястья.

- Ты мелкий лгун. Говори, зачем ты все это сделал. – Он строго смотрел мне в глаза, как взрослый, когда отчитывает ребенка. – Зачем камнями в меня кидал? Зачем всем наврал?!

Я не проронил ни слова. Мы смотрели друг на друга в упор, брезгливое выражение вырисовывалось на моем лице, а Кимбер кричал громче и громче: «Говори!». Я припомнил вечер, когда мы с Бенедиктом впервые гуляли тут вдвоем, и я сказал, что погнушался бы плюнуть Кимберу в лицо. Теперь я хотел сделать это вместо ответа. Повести себя, как версальская леди - подло, но красноречиво. За это он мог убить меня. Задушить или голову оторвать. И я улыбнулся собственным мыслям. Кимбер, стало быть, подумал, что я с ума сошел и сжал мои запястья сильнее, проворачивая кожу так, что я взвыл.

- Отпусти, я же не сопротивляюсь!

- Сейчас вы двое встаете, беретесь за ручки и идете на третий объясняться перед нашими, - потребовал он.

- Нет!

- Куда вы денетесь.

Надолго моего спокойствие не хватило. Я стиснул зубы и замахал руками, чтобы только вырваться. Кимбер крепко меня держал, но потому и ударить не мог. Я брыкался, подскакивал и вопил:

- Прекратите! Отпустите нас или вы очень пожалеете об этом! Ты - свинья! Тебя надо повесить! Что ты сделаешь? Убьешь меня?! Тогда тебя точно повесят! Можешь и дальше угрожать, я не боюсь!

Все, что в голову приходило – яростно, громко. Кто-то еще кричал из окна нашей спальни. Думаю, это был Олли. Только бы ему не хватило смелости спуститься сюда. Тогда же что-то смутило Кимбера настолько, что он неожиданно отпустил меня. Разжал руки, как обжегся об мои раскрасневшиеся запястья. Я побежал от него, и в голове у меня крутилось: «Чарли! Чарли!»

Кимбер скорее поймал меня, исправляя ошибки своего секундного замешательства. Но я уже понял, что подчиняться не могу. Мы просто сцепились, и пока я без разбору молотил по нему кулаками, остальные старшие с любопытством уставились на нас. Кимбер вонзил пальцы мне в плечо, и через мгновение я оказался на земле. Тут подоспел сам Чак Бирман и помог удерживать меня.

- Подайте мне камень! – воскликнул Кимбер.

- Что? Нет! – послышалось издалека.

- Живо тащи сюда камень! Я ему рожу размолочу!

- Ты уверен? – спросил Чак Бирман, и ладонь Кимбера легла мне на голову, прижимая к земле.

Нервная судорога пробежала у меня по телу, и я закашлялся. Представляю, что могло быть, если бы в ту минуту не вернулся Чарли. Он запыхался, весь дрожал и вел за собой сторожа, Дональда Флеминга. При виде него Чак Бирман перестал наваливаться на меня, и я оказался свободен. Вспомню, что Дон был немолод, однако силен и грозен, если дело было серьезное. Он разнял много драк, в том числе и с моим участием, но этот случай поразил его не на шутку.

- Что вы делаете? Впятером на младших, - возмутился он, подойдя ближе. – Расступитесь немедленно! Вы, как видно, обезумели.

Сэм запротестовал:

- Мистер Флеминг, сэр, Вы не знаете, что случилось.

- Стыдно, мальчики, - продолжал Дональд. – Отойдите от них. Все это очень и очень нехорошо.

Я поднялся и увидел, как Кимбер смотрел на меня. О, этот взгляд мог прожечь дыру в моем черепе. Уходя, он прошипел, что мы еще поговорим потом.

- Дружище, все в порядке? – побеспокоился Чарли, подойдя ко мне. Я промедлил с ответом и смотрел старшим вслед, пока Чарли отряхивал мои рукава от травы.

- О Боже! - вскрикнул я, повернувшись к Бенедикту. Держась за левый бок, он силился, но еще не мог встать. Я взял его под руку и хотел помочь, но Дональд остановил меня.

- Постой, его, может, нельзя двигать, - сказал он.

- Ты как? – спросил я у Бенедикта.

- Ничего… - ответил он сдавленным голосом. – Голова немного кружится. Дайте мне минутку.

Он был измазан в траве больше меня. Ссадина у виска, зеленые пятна и на одежде, и на ладонях, и на лбу. И сам он был какой-то зеленоватый. Воротник был смят, а на спине – четкий след от подошвы. Тут я огляделся и обнаружил, что наш Джон Эссери пропал, и, стало быть, уже давно.

- Сам подняться можешь? – спросил Дональд.

- Да, сэр, конечно. – заверил Бенедикт, и у него это впрямь получилось. Не лучший вид, но, пожалуй, он отделался легко.

- Повезло, - сказал я. – Ты, может, еще не знал, но год назад Сэм одному из старших сломал руку.

- Что у вас тут стряслось? – ожидаемо поинтересовался Дональд. И я бы рассказал ему все, как прежде рассказывал Рею и Джону Эссери. Но столкнувшись взглядами с Чарли, я остановил себя. «Дональд – взрослый, ему – нельзя», - читалось в лице друга. Точно нельзя, пока мы не решили окончательно, что со всем этим делать. И тогда мое сердце дрогнуло, потому что Дональд ждал от меня ответа.

- Я не могу сказать.

Он поглядел на Чарли, на Бенедикта и их каменные лица.

- Не можешь? Почему?

- Нельзя. Я бы очень хотел, но взрослым ничего нельзя говорить.

Близоруко прищурившись, Дональд смерил меня взглядом. Растрепанного и испачканного меня, как-то пьяно переминающегося с ноги на ногу.

- Будь добр, вы устроили драку на улице, - настоял он.

- Нет.

- Что же, это не драка по-твоему?

- Драка. Но не я ее начал, и не мне во всем признаваться.

- Ради бога, да скажи уже, - вздохнул оклемавшийся Бенедикт, закатив глаза.

- Нет, - отрезал я. Каких усилий мне стоило не злиться. Слова просились наружу. Лежа на земле, я мечтал побежать к мистеру Колдвеллу в кабинет и заложить всех. И Пайса, и Кимбера, и Бирмана, и Устрицу, и Билли Мейса с его сгрызенными ногтями.

Дональд смотрел на меня испытующе, но касаемо его, эта мера меня не проняла. Строгие взгляды работали на учительниц, а его отеческие глаза, в которых весь он был виден насквозь, не подтолкнули меня к ответу. Тогда он, увидев, как я отрицательно мотаю головой, спросил:

- Какие-нибудь неприятности или так, безобразие?

- Все как всегда, - отозвался Чарли прежде, чем Бенедикт раскрыл рот. – Помирятся скоро, не страшно.

- И все же не скажете?

- Да почти что игра, - отмахнулся Чарли и обратился к нам. – Как-нибудь позже расскажем, ребята? Я и не знаю, что тут скрывать.

Дональд удовлетворился и этим, хотя и не поверил нам.

- Не в моей манере совать нос не в свои дела, - напомнил он. - Вы мальчики. Нельзя совсем запретить вам драться. Манит побыть дикарями, но в следующий раз ищите соперника себе под стать.

- А лучше, чтобы следующего раза не было, - добавил Чарли.

Бенедикт стоял с хмурым видом, отведя взгляд и скрестив руки на груди. Его губы чуть подрагивали.

- И учительницам не будем говорить, хорошо, да? Условимся – ни слова учителям, - продолжил Чарли, подняв правую ладонь.

- Да, да, - закивал я.

- Послушай, - Дональд обратил на себя внимание Бенедикта. – Идем все-таки, покажем тебя доктору.

- Сэр, я не чувствую себя плохо, - уверял тот.

- Да, - подтвердил я. – Зачем его к доктору?

- Затем, чтобы убедиться, - просто ответил Дональд. Впрочем, Бенедикт послушался, и вот мы с Чарли остались один на один.

Пришлось самому все ему рассказать. Он не перебивал меня. Холодно глядя, выслушал весь мой рассказ, развел руками и под предлогом, что ему надо обмозговать то, что сложилось, оставил меня на улице одного. Неведомая раньше потребность оглядываться возникла у меня с той минуты. Перед тем, как закончился перерыв, я успел умыться, и до конца рабочего дня не видел Чарли. Олли сказал, что столкнулся с ним возле классной комнаты. Он якобы был чем-то взволнован, не сразу обратил внимание, когда Олли позвал его, и разговаривать желания не проявил. Бенедикта вернули спустя полчаса с тем, что он в порядке, и ушибы его несерьезные. Однако сидеть прямо он не мог, то и дело заваливаясь на парту.

Столь долгое отсутствие сулило Чарли большие неприятности. Где он все это время прятался – я не знаю, но под вечер он сам вдруг появился из ниоткуда, нашел меня и с ходу объявил, что нам нужно немедленно подняться в спальню. Порядком уставший, я шел за ним молча. А точнее, он тащил меня за руку и твердил про что-то крайне важное, крайне срочное. С порога в нос мне ударил такой едкий запах табака, что я отшатнулся.

- Ну заходи давай. - Он затворил дверь и помахал у меня перед лицом белым листочком.

- Что это?

- Тебе, - сказал Чарли. – Письмо.

- Мне?

- На твоей кровати лежало.

- И ты заглянул, что там?

- Заглянул. Конечно заглянул! Уж прости, что так без спросу, - без тени смятения говорил Чарли. – Но только потому, что прежде ты от меня вот так ничего не скрывал, как сейчас. А чутье мне подсказало, что тут что-то важное. Да и что пишет кто-то чужой. Свои-то все знают, что ты читать не умеешь. И вот, не зря я заглянул.

Листок был сложен вдвое и до краев исписан длинным посланием. Чарли развернул его и сперва намеревался отдать мне, но передумал и сам начал читать:

«Прежде мы не имели удовольствия ни общаться, ни знакомиться, однако более чем наслышаны друг о друге. Я пишу, потому что ситуация сегодняшнего и третьего дня серьезно меня разозлила. Поскольку вы с другом, очевидно, игнорируете слова и при всякой встрече поступаете безрассудно, моим последним предупреждением будет эта записка. Слухи, пущенные вами, удалось опровергнуть. Сейчас же мне необходимо внести срочную плату в размере двадцати пяти шиллингов и шести пенсов. По вашей вине я рискую опоздать со сроками выплаты, что недопустимо в моем положении. Вашими стараниями я понес большой убыток, надеюсь, это потешило ваше самолюбие. Теперь я предлагаю прийти к согласию, естественно, в мою пользу. Дабы разойтись с миром, я жду, что в течение трех дней вы пошлете мне требуемую сумму в полном размере. Не тратьте время, пытаясь обмануть меня. Я достоверно осведомлен, что вы способны достать эти деньги. В конце концов, поддержат друзья. Отказ повлечет за собой травмирующие последствия для всех вас. Думая над ответом, не забывайте, что нас отделяет один лестничный пролет».

- Это он, Милтон? – спросил я, не находясь, как еще реагировать.

Чарли кивнул, поджимая губы.

- Мы все попали теперь. Ну зачем это все надо было? Ради чего?

- Успокойся ты, - сказал я, хмурясь. – Знаешь же, я хотел сделать как лучше.

- Кому ты сделал лучше?! – вскричал Чарли, испугав меня. В глазах его была боль. Я в ответ чуть не шептал:

- Не говори так, будто во всем я не прав, прошу.

- Ты не прав, я говорю. Не-прав. Ничего хорошего вы с Равеллом не сделали. Говорил я, забудь эту дурость! Как нам теперь быть? Скажи, что дальше?

- Не знаю, я не думал, что все так выяснят.

- Ты вообще не думал! – Чарли грубо всучил записку мне в руки. Я поглядел на нее, слегка помятую теперь. Поглядел и отметил для себя, как ровен был почерк.

- За моей спиной… - ругался Чарли. – И как нарочно! Может, это я в чем виноват? Ушел работать, оставил тебя одного. Ну, ответь мне уже что-нибудь, поспорь!

- Что мне спорить?

Чарли подступил ко мне близко-близко, ухватил за руку с запиской и давай трясти.

- Вот с этим что делать будем?

- Я не знаю.

- Не знаю да не знаю. Почему ты у меня денег не просишь? Знаешь, где еще достать?

- Нет, - сухо отвечал я, потупив взгляд.

- Так что не просишь?

Я не торопился отвечать, как и смотреть на Чарли. Пальцы его разжали мое запястье, и он сказал:

- У меня десять шиллингов.

- Нет, - прервал его я. – Не надо денег.

- Да как же, - ответил он с нервным смешком. – Ты обо мне не думай плохо, мне же не жалко, раз такое дело. Ты ведь уже думал так, правда? Когда я сегодня убежал.

- Да нет же. Я знал, что ты что-то придумал, а не струсил.

- А вот и нет, - признался он. – Я до смерти перепугался, когда Кейн Равелла схватил, а побежал, как только ты отвернулся. Сразу подумал, что надо Дона позвать, и только потом понял, что зря это сделал. Он теперь тоже знает, что все не просто так.

Я смотрел на него, не мигая, и еще не мог по-настоящему все осознать.

- Да, - говорю. – Я тоже об этом подумал. Но, знаешь, ничего страшного. Кимбер ведь собирался мне голову камнем разбить, когда ты Дона привел.

- Вот зараза, - Чарли покачал головой. – Ну в одном ты все-таки прав: у Кейна точно в голове тараканы. – Чарли прошелся между кроватями, сделал руками жест, смиряя самого себя, и сел на самый край. - Слушай, как сделаем. Я дам свои десять, и у Дона попросим еще пятнадцать. Наврем чего-нибудь.

- Да подожди ты со своими деньгами, - перебил я.

- Нет, ты дослушай. Мы отдадим все, что с нас просят, а потом ты со мной пойдешь работать. И мы Дону все деньги вернем.

- Я говорю, не будем мы никому ничего платить. - Я встал возле Чарли, он поднял на меня голову, недоуменно всматриваясь в мое лицо.

- А иначе как? – удивился он. - Опять ты противишься. Он же с нас не гинею просит.

- Дадим один раз, а потом он будет с нас каждую неделю трясти. Так и до гинеи дойдет.

- Ну а что ты еще хочешь делать? Они тебя замучают. Я смотреть уже не могу на твои разбитые губы.

- Я как прежде был намерен с ними справиться, так и сейчас хочу. Они ни пенса от нас не получат, - твердо заявил я. – А с этой бумажкой я хоть сейчас пойду к мистеру Колдвеллу и все ему доложу.

- Господи, ну… - начал Чарли, но я его оборвал.

- Что, подло? Да я знаю. А это не подло по-твоему? – теперь уже я держал записку перед его лицом.

- Ты злишься, - вздохнул Чарли. – Ты все время злишься. Порассуждай хорошо. Я сам как представлю твой доклад мистеру Колдвеллу, так не могу ни одного хорошего исхода придумать.

- Почему?

- Ну а вдруг он серьезно тебя не воспримет? Не то чтобы не поверит тебе, доказательства-то налицо и на бумаге. Но знаешь, как взрослые иногда на наши проблемы смотрят сквозь пальцы? «Хватит ерундой заниматься, детишки, перебеситесь».

- Да не может такого быть, это же мистер Колдвелл. Он так никогда не скажет, - возразил я.

- Ну даже допустим. Возьмем вариант похуже. Что если он тебе поверит и заведет ревизию? Что если сделает им замечание? Они поймут, что это ты настучал. Понимаешь, к чему я?

- Я попрошу нас защитить. Это же видно, что прямые угрозы.

Чарли отрицательно мотал головой, не слыша меня.

- Не надо, я тебя умоляю. Ты сделаешь глупость.

- Ну почему, - допытывался я, как будто мне требовалось его разрешение. – Ты сам мне не веришь.

- Допустим, - ответил Чарли. – Ты в худшем случае судьбы людям сломаешь. Я первым делом тебе об этом говорил. Представляешь, скольких ты отправишь на улицу?

Я не сразу ответил, смотря на него с недоверием. Чарли распознал этот мой взгляд и наддал еще:

- А если даже обо мне подумать? Вдруг меня тоже выкинут? Чего Кейну стоит хотя бы уже у ворот сказать, что Уэбстер тоже у них… «конфетки» с рук брал. Будь хорошим человеком, дружище, заплати. Я ведь уже половину суммы тебе предлагаю.

- Нет, Чарли, - упорствовал я. – Забудь уже про деньги. Это не главное. Мне все равно, если те пятеро из-под нашего окна окажутся бездомными. Жестоко, но так им и надо. А тебя я не дам. Пойдем со мной к мистеру Колдвеллу. Ты сам все расскажешь. Он тебя тогда простит.

- Я расскажу? – испугался Чарли. – Да как я расскажу?

- Как все было. Он взрослый, он тебя поймет.

Чарли смутился до покраснения, всплеснув руками.

- У нас с тобой, разное представление о взрослых.

- Поверь мне, - сказал я, садясь рядом с ним. – И за себя не переживай. Ну, Чарли, пойдем со мной. Возьмем еще Бенедикта.

Чарли увел глаза, и я почувствовал, что он вот-вот расплачется. Довести его до слез бывало нетрудно, а я не слишком-то умел утешать.

- И ты сможешь потом с этим жить? – спросил он, понизив голос.

Я весь напрягся так, что даже дыхание остановилось, и кивнул. Сам себе я отдавал отчет, что действие, на которое я толкаю Чарли, безжалостно. Но ребенок не может быть рационален, как с детством ни спорь. К тому же, записка сильно подействовала на меня.

- Еще подумай, - просил Чарли.

- Я все время думал. Еще задолго до того, как все тебе рассказал. Я устал думать. Я просто знаю, что будет хуже, если все им спустить.

Чарли застонал, приложив ладони к вискам. Я наклонился, чтобы он посмотрел на меня. Свежие синяки на спине и ребрах напомнили о себе. Я подумал, что на Чарли сейчас свалилось все то же, что много недель уже заботит меня. И вот как ему это тяжело. Казалось, мысли разрывают его голову.

- Чарли, - произнес я рассудительным тоном. – Я сейчас ходячий мертвец. Мне твоя помощь больше всего на свете нужна. Я не позволю им денег дать, пусть хоть убить грозятся. Я своими руками в их дело вклад ни за что не внесу. И тебе не позволю, слышишь?

Он вдруг поднял голову, спешно утер глаза, но смотрел мимо меня.

- Не сейчас, - тяжело сказал он. – Лучше еще повременим, пожалуйста.

И оба мы замолчали. Я, пожалуй, просто не знал, что делать дальше. Встать, пойти и рассказать, очевидно, как я прошу. Но достучаться до Чарли у меня не получилось.

- Почему ты их оправдываешь, а мне помогать не хочешь? – прямо спросил я.

- Я не оправдываю, - выпалил он. – Я честно боюсь за тебя, и боялся бы меньше, если бы ты согласился им заплатить. Но вдруг пронесет…

- Пронесет? – повторил я, чувствуя, как кровь подливает к лицу.

- Ну если… - начал он, и я перебил.

- Ты мне в уши льешь, что если не выплатить денег, они меня замучают!

- Я этого опасаюсь.

- Тогда почему не..! – Я прервался. У меня не хватало слов, чтобы выразить свою обиду. Я подорвался с кровати, и Чарли бросил мне:

- Успокойся.

- Что? Нет! Чарли, мне надоело! – Уверен, тогда я не смог бы припомнить, когда последний раз так часто терял голову. – Я иду с тобой или без тебя – решай.

- И что, заберешь мое право на чистосердечное? – Возможно, его слова не прозвучали так ядовито, как мне тогда послышалось.

- Уж сделаю все, что в моих силах, - ответил я. – И Дону скажу, чтобы денег тебе ни за что на давал. Не пойдешь же ты просить у старух гувернанток? Но я и им скажу на всякий случай. Сиди здесь, жди, сколько тебе угодно.

- Это несерьезно, Фелч, - воскликнул Чарли мне в спину, когда я, развернувшись, пустился на выход. Я почему-то подумал, что он побежит за мной. Но этого не случилось. И, закрепив за собой последнее слово, я вышел из спальни, хромая и злясь.

Глава 15 - "Воскресенье"

Я решил не идти тотчас к мистеру Колдвеллу. По большей мере меня остановила собственная злость. Заявиться к нему, дыша через раз, с красным лицом и дрожащими коленями означало произвести впечатление импульсивного труса. Мистер Колдвелл любил, когда к нему обращаются согласно всем правилам обращения воспитанника к взрослому джентльмену и преподавателю. По меньшей же мере я не решался идти один через третий этаж.

Вместо Чарли меня догнал Олли и тут же осыпал множеством вопросов о том, что случилось. Я рассказал ему вкратце, полностью умолчав про нашу с Чарли ссору. Олли с утра был настроен воинственно и сам рассказал мне, что зря тогда не решился сбросить на голову Кимберу тумбочку. Я увидел в нем еще одного сторонника своего плана и окончательно утвердился во мнении, что Чарли неправ.

Бенедикт узнал от меня и про записку и про ссору. Новости эти неслабо его огорчили, а вот мое решение он поддержал. Вдвоем мы решили, что завтрашним утром сразу после похода в церковь отправимся в кабинет мистера Колдвелла.

Чарли в тот вечер пропал из моего поля зрения. Когда мы всей комнатой вернулись в спальню к отбою, он лежал под одеялом и утыкался в подушку, точно уже давно спал. Ночь у меня выдалась длинная. Я все ворочался в предвкушении и утром первый соскочил с кровати, чего никогда до сих пор не случалось.

Погода выдалась на удивление светлая. В Лондоне даже летом крайне редко наступал день, когда люди шли погреться на улицу, а не по домам. Сегодня был именно такой день. Я спустился с крыльца и ступил ногами на траву. Она стала ярко-зеленой и сухой, ведь уже ранним утром солнце испарило с нее все капельки росы, оставленные тяжелым туманом. Глубоко дыша прогретым воздухом, я вытянулся, задирая голову к небу, и принялся с нетерпением ждать остальных воспитанников, с которыми нам предстояло выйти в город. С рождения природа наградила меня не только рыжими волосами, но и чувствительной к солнцу и жару кожей, что совершенно не вязалось между собой. Люди, живущие на моей родной земле, приспособились к палящим лучам. В жаркие дни они работают, гуляют, отдыхают на природе, пока их кожа темнеет, а волосы выгорают светлыми прядями, не позволяя при том обжечь голову. Моя кожа стремительно краснела, покрывалась солнечными ожогами и слезала сухими пластами, сохраняя все такой же, как и прежде, светлый оттенок. Постоянно я был вынужден прятаться в тень и отдыхать от яркого солнца, которое безжалостно изводило мое тело во время работы на улице. Но все же меня радовало природное тепло, ведь оно, редкое и быстро исчезающее, несло разнообразие в Лондонские пейзажи, которые люди редко ассоциируют с солнцем.

Хоть я и был католиком, несмотря на проповеди Лори Такерса, Бенедикт смыслил в религии куда больше меня. Он относился к ней серьезно, по-взрослому, и утверждал, что ходил бы в церковь даже без сопровождения учительницы. Там мы проводили по ощущению около получаса. И я, честно говоря, вместо молитв постоянно думал о чем-то другом. Так и в тот день мои мысли были не в церкви, а в кабинете мистера Колдвелла.

Время тянулось неимоверно долго, и чувство волнения усилилось еще, когда мы всей толпой возвращались в приют. Мы с Бенедиктом шагали впереди до тех пор, пока я не услышал, что кто-то окликает нас сзади. Я обернулся и встретился взглядами с Реем Линдси. Учительница бы не наказала его за отсутствие в церкви, поскольку он был из старших. Я подумал, что он просто присоединился к нам где-то на улице.

Рей подбежал и затащил нас с Бенедиктом в конец строя. Он запыхался и поначалу не знал, как начать, но потом выпалил, что дело касается Чарли. Я попросил его не медлить, и он рассказал, что в то время, как мы собирались в город, Чарли нашел его за завтраком и убедил пойти с ним на третий этаж, где должен был состояться один неприятный разговор.

Глава 16 - "Диалог"

Одна спальня старших была как три спальни младших, составленных в ширину. Неуютная казарма, где глаз жильца не сразу выцепит свою кровать. Дело было в том, что в приют с самого начала набрали больше старших, чем младших, и сейчас Чарли заходил в комнату с осознанием того, что через пару лет он с друзьями сам переселится сюда.

Воскресное утро старшие коротали по спальням. Им, в отличие от младших, давалось больше свободы, потому как их не заставляли ходить в церковь и участвовать в вечерних чтениях, пока все младшие должны были сидеть в холле и слушать «Наш общий друг» в исполнении гувернантки, француженки Мисс Рамбюто. Этим воскресным утром Чарли и Рей вдвоем сумели скрыться и тихонько поднялись на третий этаж, дабы побеседовать с одной известной личностью.

Перед тем как зайти в комнату под номером пятнадцать, Рей рассказал, что раньше сам жил здесь. Но даже при том, что с самого начала ему было в тягость делить спальню с другими ее обитателями, он переселился только тогда, когда на него ополчились прямо, а не косвенно. В свои четырнадцать лет он, в сравнении с другими старшими, был маловат ростом, неразговорчив и тщедушен. Попытки вести себя развязно под стать соседям выглядели фальшиво и смехотворно. Из-за них Рей вдобавок ко всему прослыл еще и придурковатым. Успешно у него прошел только одиночный бунт и ссора с Милтоном Пайсом, после которой он покинул пятнадцатую комнату навсегда. Из всей этой истории Чарли сделал единственный вывод: возможно, он зря взял Рея Линдси себе в проводники, и тому лучше остаться снаружи. Но было уже поздно решать. Дверь вдруг распахнулась и названных гостей заметил Джон Устрица Гарнет.

- К кому тут два воробушка пришли? – крикнул он через плечо в спальню.

- Милтон Пайс здесь? – спросил Чарли, не растерявшись.

- А вам его надо?

- Да.

Устрица поглядел вглубь спальни.

- Пайс, тебя просят. Ага. – И снова обращаясь к Чарли: - Заходи говорит. А тебя велено не пускать, - добавил он, преграждая Рею проход.

- Он мне тоже нужен, - возразил Чарли.

- А вот, - развел руками Устрица. – Ему тут делать нечего. Иди один или обоих выкинут.

- Хорошо, иди сам, - смиренно сказал Рей. – Только ничего у него не бери! Он за что угодно может заставить платить. И думай хорошо, если что-то будет предлагать. Помни, что сестра ему по пятнадцать шиллингов в неделю шлет.

- Что же я, к послу иностранному иду? – посмеялся Чарли.

- Давай уже. Туда, в самый конец, - поторопил его Устрица, подталкивая в плечо, закрыл за Чарли дверь и сам ушел куда-то.

Старшие валялись на кроватях, как тюлени. Чарли не разглядывал их, а просто двинулся вперед между двух рядов кроватей туда, куда указал Устрица. К его несчастью, как раз там собрались все знакомые лица. Кейн Кимбер и Сэм Фишер расстелили на одеяле карту с изображением полосатой змеи, бросали кости и двигали фишки. Чарли понадеялся, что Кимбер решит проигнорировать его, но тот вдруг осклабился и выкрикнул:

- Шарли пришел!

Чарли остановился возле них, поглядев по сторонам немного рассеянно. Воспитанник, что лежал на соседней кровати у самой стены, мирно свернувшись калачиком, выпрямился и сел. До прихода гостя он дремал, не обращая внимания на шум вокруг, и сейчас выглядел сонным, не при параде, и волосы падали темными прядями ему на лицо.

- Здравствуй, Пайс, - произнес Чарли.

- О, пожалуйста, просто Милтон, – с сонной хрипотцой в голосе сказал тот, потерев глаза. - Чарли, верно? Уэбстер?

- Да.

- Денег принес? – высунулся Сэм Фишер, двигая фишку.

- Куда! – прикрикнул на него Кимбер. – Пять да три будет восемь!

- Я и сделал восемь!

- Так и ставь на восьмую клетку, болван, а не на девятую. Думаешь, я за тобой не считаю?

- Сэм, будь добр, подвинь сюда табурет, - попросил Милтон. Фишер тотчас же смел с табурета на кровать фигурки домино, сложенные в неровную башенку, и подвинул его Чарли. Тот присел и вдруг смутился того, что Милтон поднял голову и принюхался к нему.

- Ты куришь Честерфилд?

Глаза у Чарли округлились, он протянул:

- Да…

- Пахнешь, как американец, - усмехнулся Милтон, и усмешка его театрально сменилась суровым взглядом исподлобья. – Согласись, это не комплимент. Честерфилд делают отменную жвачку, а сигареты из отходов. Ты куришь опилки, старина. Где ты их берешь?

- В табачной лавке.

- Я дам тебе попробовать настоящий табак. – Милтон снял с изголовья кровати черный пиджак, который сам купил, и который был только у него одного из всех воспитанников.

«Нет, - возник в голове у Чарли голос Рея, точно удерживая его от шага в глубокую яму. – Он заставит тебя платить, если возьмешь». И Чарли вежливо отказался. Вытаскивая из внутреннего кармана пиджака медный футляр с гравировкой цветочной камеи, Милтон вздохнул:

- Я не беру ни цента за пробу.

- Что это у тебя? Портсигар? – удивился Чарли.

- Портсигар, - кивнул Милтон.

Он нажал на защелку, и портсигар распахнулся, как дамская сумочка. Ловко вытянув из-под рифленой резинки две сигареты, для себя и для Чарли, Милтон настаивал:

- Пожалуйста, в честь нашего знакомства.

Чарли без удовольствия закурил вместе с ним, наполняя воздух сладковатым и будто даже ягодным дымом. Он заметил, что Милтон изъясняется иначе, чем все воспитанники, и это поубавило в нем уверенности в себе.

- А мне не дашь сигаретку за просто так? – спросил Фишер.

- За просто так не дам, - ответил Милтон.

- Ну дай, миленький, смерть как охота!

- Уймись, - осадил его Кимбер.

Милтон больше не уделял им внимания. Он весь повернулся к Чарли, уже немного взбодрившись, и спросил, не торопясь переходить к сути:

- Нравится? Это Индия.

- Нравится, - ответил Чарли, хоть и не понимал всей разницы между его «Честерфилдом» и индийским куревом Милтона. Он, более того, понимал, что курит не потому, что хочет, а потому, что надо.

- Милтон, я не покупать пришел, - наконец сказал он.

- Так рассказывай, зачем.

- Насчет твоего письма.

- Да, я просил прислать мне ответ деньгами. – Милтон стряхнул пепел на пол, и Чарли, до сих пор не знавший, куда здесь стряхивать, сделал так же.

- В этом-то вся и проблема, – сказал он. - Фелч отказался платить.

Милтон не слишком-то поменялся в лице, однако взгляд его помрачнел, как часто делают светлые глаза, предавая невозмутимость своего владельца.

- Ну что ж… - холодно произнес он.

- Но я могу заплатить половину сейчас и остальное позже, - поторопился объяснить Чарли. - У меня только десять шиллингов, но еще за наделю-полторы я накоплю.

- И все-таки ты пришел торговаться, - ехидно улыбнулся Милтон. - Десять – даже не половина. Двадцать пять и шесть, я же написал.

- Будет двадцать пять и шесть, но…

- Я дал вам три дня не для красивого словца. Я не могу разбрасываться сроками, когда они меня самого поджимают. Мы говорим о докерах, если ты понимаешь.

- Понимаю, - кивнул Чарли. – Но ведь ты сам, получается, шестьдесят шиллингов в месяц просто так имеешь.

- Верно, - согласился Милтон. - Шестьдесят шиллингов с натягом окупают то, что я каждый месяц вкладываю. Здесь нужно уметь считать, Уэбстер, пальцев не хватит. Я повторюсь, мы говорим о докерах.

- Разве они не подождут неделю-другую?

Милтон, поджав губы, отрицательно покачал головой. Он стал задумчив и немного помолчал, глядя на Кимбера. Чарли спросил:

- А что случилось, что ты не можешь шестьдесят шиллингов окупить?

- Молодежь не докупила, - бесстрастно ответил Милтон.

- Товар есть, покупателя – нет. Испугались черти ваших кривотолков, - пояснил Сэм Фишер. – И ни себе ни людям.

- А ты, говоришь, сколько можешь дать сейчас? – переспросил Милтон.

- Десять.

Милтон вздохнул и заулыбался странно, не переставая глядеть на Кимбера. И Кимбер отчего-то насупился, увидев эту нервную улыбку.

- Ну давай десять.

Чарли уже подумал, чтобы достать деньги из своего кармана, но интуиция ему подсказала, что на этом Милтон перестанет его слушать, и что деньги доставать надо в самом конце. Тогда Чарли решил соврать:

- А я их сейчас с собой не принес. Думал, вдруг ты откажешься. Я за ними сбегаю, когда договорим.

- Ну так договаривай, - согласился Милтон.

- Вы пообещаете не трогать больше моих друзей, если я вам выплачу?

Теперь уже высунулся Кимбер:

- Еще чего – мы пообещаем. Пусть сначала твоя шобла пообещает.

- Они отстанут, если вы не будете никого теснить.

- А мы их раньше не трогали.

- Нет. Я не только про моих друзей. Я про всех воспитанников. В целом, понимаете, - объяснил Чарли.

Кимбер и Фишер пришли в замешательство. Милтон наблюдал за обсуждением отлученно, его не волновало, как самоутверждается его компания, и кто кому перешел дорогу. Он знал только, что, если не получит деньги в установленный срок, ему помогут разобраться с недоброжелателями.

- Так не делается, Уэбстер, - заявил Кимбер. – Есть правила выживания, как бы напыщенно это не звучало.

- Жизнь ведет по головам! – задорно подхватил Фишер.

- Правильно, - продолжил Кимбер. – И есть те, кто наступает, и те, на кого наступают. Есть Веллингтон, и есть Наполеон. Есть, скажем, я и твой братишка. Ты выбрал вертеться, и это тоже хорошо.

- Ох, Веллингтон! – завыл Сэм Фишер. – Актер ты! Философ!

Чарли притих. Он позабыл, как собирался уговаривать старших, когда те воспротивятся с ним договариваться. И тут Милтон, с которым разговор шел куда лучше, поинтересовался:

- Так вы с тем малышом братья? Как его зовут?

Чарли и не знал, как ответить. Тогда заговорил Кимбер:

- Нет у него имени.

- Есть, - поспорил Чарли. – Просто оно не английское.

- Не английское? – спросил Милтон.

- Не британец он. Карбонария, - сказал Кимбер.

- Да, - подтвердил Чарли. – Он мне не совсем брат. Я имею в виду, кровь у нас очень даже разная. Но я за него отвечаю, потому и хочу, чтобы вы разрешили ссору.

Кимбер умолк, и Милтон решил завершить не свою тему:

- Я не могу обещать за других… - начал он.

- А мы не обещаем, - перебил Кимбер. Милтон поглядел осуждающе ему в затылок и продолжил:

- Ты сначала и правда обсуди это со своими приятелями.

- Я не могу, - сказал Чарли. – Они также не слушают. Они даже не знают, что я здесь, и мое предложение вам заплатить не одобряют.

- Тогда что же они намерены делать? – Милтон самоуверенно улыбался. Чарли молчал. – Жаловаться домоправителю, полагаю?

- Я не уверен, - ответил Чарли, отводя глаза. – Уже бы пожаловались, будь оно так.

- Ты не уверен?

Милтон произнес это тише, перестав улыбаться. Чарли кивнул, ему сделалось неуютно. Он еще держал дотлевшую сигарету между пальцев и теперь осматривался в поисках места, куда ее выбросить.

- Давай мне, - сказал Милтон.

Чарли, не почуяв неладного, протянул ему руку, и через секунду его крик прорвался сквозь общий шум комнаты, заставив всех старших вздрогнуть. Милтон цепко сжал его запястье и прижег сигаретой самую середину ладони. Чарли выдернул руку, и она больно запульсировала. Скупой на эмоции Милтон сурово смотрел на него, говоря:

- Придешь к своим и расскажешь, что домоправитель вам не констебль. Этот дом – моя торговая точка. Такая же, как две другие. Мне нет разницы, где спать, а вот вам должок останется. Ты меня понял?

- Понял… Шельма ты чертова! – процедил Чарли, подрываясь со своего места.

- А глаза-то у вас похожи, - усмехнулся Милтон. Лицо его вновь становилось невозмутимым, но зрачки у самого горели, как у совы. Чарли, сжимая запястье, пустился прочь через всю комнату, и дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что дребезжали ножки кроватей.

Глава 17 - "Кто слишком высоко летает, тот низко падает"

- Он сумасшедший, - твердил Чарли. – Ничего по нему не видно. Как с восковой куклой разговаривать.

Когда мы пришли в спальню, Чарли метался по ней - искал записку, которую я еще перед выходом прихватил с собой и носил в кармане. На ладони у него обнаружился черный от пепла ожог. Бенедикта немедленно запрягли лечить. Сначала он замешкал, но скоро сообразил, что сперва нужно убрать пепел. Пробовали и сдувать, и стирать мокрой марлей, но помогло лишь старое доброе промывание под струей воды.

- И ведь улыбается, а своим голосом давит и давит, - рассказывал Чарли, сидя на кровати, пока Бенедикт применял на его руку волшебные свойства марли и лауданума. – Я пока перед ним там сидел, вроде как усох раза в два.

- Так ты не платил ему? – спросил я.

- Нет, - живо отозвался Чарли, и я выдохнул. – Нет, и знаешь… И даже…

- И даже уже не заплатишь? – предположил я. Чарли бросил на меня отчаянный взгляд и стал лихорадочно качать головой.

- Вот и славно, - с облегчением произнес я, садясь рядом и дружески кладя руку ему на плечо.

Рей до сих пор стоял посреди комнаты с видом непрошеного гостя и грыз разбитую еще тогда губу. Так и стоял бы, пока я не сказал, что он может отправляться по своим делам, а мы уже дальше сами разберемся. Бенедикт заботливо возился с ладонью Чарли и вздыхал:

- Да, еще и в таком месте заживать будет долго.

- Перемотай там чем-нибудь, не знаю, - сказал Чарли. – Жуть как болит.

- То, чего и стоило ожидать от этого расфуфыренного слизняка, - злился я. – По мне, так в нем сразу видно гнилостную душонку. Кем надо быть, чтобы по твоей указке ходили людей мучить?

- Что правда, то правда, - поддержал меня Бенедикт. - Его боятся страшнее Кимбера. И зачем он тебя прижег?

Чарли сожмурился и потряс рукой, когда лауданум подсох, и ожог вновь загорелся.

- Откуда ж я понимаю, - сдавленно проговорил он. Тогда я решил поделиться с Бенедиктом своим предположением:

- Сдается мне, что это нам с тобой сигнал.

- О чем сигнал?

- Ну, - протянул я, формируя мысль. – Во-первых, что он не боится. Во-вторых, что Чарли в тайне от нас у него побывал. В-третьих, чтобы лишний раз все о его угрозах вспоминали.

- А думаете, он правда за деньгами вернется, даже если его выгонят? – спросил Бенедикт.

- Сказал, что должок останется, да, - повторил Чарли.

Тут я готов был смеяться и негодовать:

- Ну и вернется, и что? Будет у ворот стоять и ждать, пока мы ему вынесем?

- Не просто же так он этим нас пугает, - задумался Бенедикт, потирая пахнущие спиртом ладони.

Тогда я встал с кровати и начал ходить туда-сюда в три метра, разгоняя свой мыслительный процесс.

- А что, если просто так? Вдруг на это и расчет, что мы будем вот как сейчас сидеть и раздумывать, пока время уходит. Уже ведь решили идти и докладывать, так пойдем докладывать. Чего еще думать?

- Так вы без меня все решали? Ясно теперь, - невпопад возмущался Чарли.

- А я тебе вчера говорил, что мы с Беней вдвоем пойдем, если ты не согласишься.

- Как ты сказал? – переспросил Бенедикт, тряхнув головой, но мы его не услышали.

- Фелч, ты слишком много всего допускаешь, - продолжал Чарли. – Что нас послушают и что слова Милтона – блеф. Я боюсь, что мы все расскажем, они отделаются замечанием, и Милтон нас просто затравит.

- Будем же убедительны, - настоял я. – Чарли! Скажи, что ты боишься. Но не нам, а мистеру Колдвеллу.

Бенедикт слушал Чарли, недоверчиво прищурив глаза, и кивнул, когда я произнес свою последнюю фразу. Мы оба чувствовали, что сила убеждения теперь на нашей стороне. Потому ли, что нас большинство, или из-за поступка Милтона, но Чарли был готов сдаться. Я не мог отделаться от мысли, что он все еще спорит просто для того, чтобы спорить. Его мнение о людях не подтверждалось, и ему было сложно признать, что он ошибается. Даже Олли, который во многом сопутствовал Чарли, считал, что правы мы. Именно его голос был последней надеждой убедить Чарли, если тот вдруг продолжит упрямиться, но…

- Хорошо, я согласен с вами идти, - наконец объявил Чарли, скрестив руки на груди. – Но последствия…

- Будем разбираться с последствиями, когда они появятся, - отрезал я. - И если они появятся, потому как я считаю, что Пайс нам только головы морочит.

- А, может быть, он просто сам боится… - предположил Бенедикт, глядя на дверь. Он вошел в состояние глубокой задумчивости, из которой его не вывело даже долгожданное согласие.

- Глупости, - возразил Чарли. – Чего ему бояться, если не домоправителя? Сменит торговую точку, и все то же самое.

- Это мы еще посмотрим, - сказал я воодушевленно.

- А что с остальными? Кимбер, Фишер, Бирман? – спросил Чарли совсем уже не с той неприязнью, с какой говорил о Пайсе.

- К черту их всех, - провозгласил я. – У кого окурок, у кого камень, а сумасшедшие одинаково.

Чарли уже не находил слов, чтобы мне возразить. Он и сам понимал тогда, что за нами истина, а его собственные размышления чересчур романтичны. Бенедикт тоже поднялся, недвусмысленно намекая на то, что пора действовать.

- Мистер Колдвелл как раз сейчас должен быть у себя, - сказал он.

- Идем же, ну.

Я взял Чарли за руку, точно так, как он это, бывало, делал со мной, и повел к двери. Выйдя в люди, он успокоился, расшевелился, лицо его перестало краснеть, и, пока мы вместе шли на четвертый, я все боялся, что он передумает, отдернется и сбежит. Себе бы передумать я уже не позволил. И даже если такая мысль смутно мелькала на периферии, я избавлялся от нее, стараясь совсем освободить голову. И вот уже мы втроем торопились миновать третий этаж на пути к кабинету мистера Колдвелла. Под дверью я заявил, что говорить все буду сам, а их дело – предельная честность.

- Ничего мы так и не предусмотрели, - вздохнул Чарли напоследок.

- Не зли меня, дружище, - беззлобно сказал я.

Мы постучали, нас пригласили, и, захлопнувшись за нами, дверь кабинета отрезала путь назад. В ту пору я бывал тут редко, а мистера Колдвелла видел от силы раз в день или два. Он сидел за столом, ссутулившись, и что-то энергично писал. Избитый Бенедикт, обожженный Чарли и хромой я удостоились его беглого взгляда, пока он обмакивал перо в чернильницу.

- Доброе утро, сэр, - вяло, зато в один голос сказали мы.

- Ах, вот вы сами пришли, - отозвался мистер Колдвелл, вновь уткнувшись в тетрадь. - Я уже все знаю. Миссис Элори только сейчас известила меня, что Чарльз Уэбстер прогуливает уроки, мероприятия и досуг.

- Какой я Вам Чарльз Уэбстер, сэр. Меня зовут только Чарли. А прогуливал я потому, что мне нездоровилось.

Мистер Колдвелл уколол пером бумагу, ставя точку. Только теперь он поднял голову от стола и осмотрел нас троих внимательно, поправив очки, сползающие к кончику его острого носа. Хмурые брови сильнее насупились, он несколько раз быстро моргнул, убедившись, что ему не привиделось. Я вспоминал, что шесть лет назад мистер Колдвелл еще не носил очки. Какое-то время спустя он стал надевать их во время чтения. Теперь он по-прежнему носил их только при бумажной работе, но было заметно, что из-за плохого зрения некоторые обыденные вещи вызывают у него трудности. В разговоре с младшими, из-за своей долговязой фигуры, ему приходилось особенно низко нагибаться, чтобы видеть лицо, а во время общих собраний в холле он был не в состоянии сам пересчитать воспитанников. Мы не шевелились, позволили рассмотреть себя во всей красе.

- Что же это с вами случилось, мальчики? – спросил он. Мы втроем взаимно окинули друг друга взглядами.

- Скандал, сэр, - доложил я, подняв голову и сложив руки за спину.

- С кем?

- Со старшими.

- Мы из-за этого пришли, - добавил Бенедикт.

- Что же, это скверно, когда воспитанники поднимают скандалы. – Мистер Колдвелл закрыл тетрадь. – По какому поводу?

Я сунул руку в карман, вытащил письмо Милтона Пайса и, подойдя к столу, протянул его домоправителю. Длиннопалая рука приняла смятый клочок бумаги, и я произнес:

- Прочтите, сэр. Это серьезное дело. Вы должны нам поверить.

С сосредоточенным клерковским лицом мистер Колдвелл развернул сложенный вдвое лист и пробежал взглядом по прямым строчкам. Позади письменного стола горело дневным светом окно, и чернила слегка просвечивали через тонкую поверхность бумаги. В ожидании я оглянулся на друзей. Чарли все не размыкал скрещенные на груди руки, а Бенедикт осматривался, как в первый раз, цепляясь взглядом за коричнево-зеленые предметы интерьера уютного кабинета. Мистер Колдвелл поднял глаза от письма.

- Кто это написал?

- Милтон Пайс, сэр.

- Пайс… - задумчиво повторил мистер Колдвелл.

- Пятнадцатая комната, сэр, старшие, - напомнил Чарли. Я был рад услышать его.

- Да, конечно, я помню, - сказал мистер Колдвелл. – Но не могли бы вы объяснить мне, что значит это письмо?

Слово предоставили мне. Я опущу подробности о том, как в который раз за последнее время пересказывал одну и ту же историю, дополняя ее подробностями с конца. Самую длинную в своей жизни речь, произнесенную перед взрослым, я завершил, попросив Чарли показать ладонь. Он стоял весь напряженный и нехотя поднял руку вверх. Мистер Колдвелл не перебивал меня и не задавал вопросов, отчего мне временами становилось неловко продолжать говорить.

- И это угрозы, сэр, - подытожил Бенедикт, когда я кончил. – Мы думали сами справиться, но тут уже не просто ссора.

- Это правильно, что вы обратились ко мне, - сказал домоправитель. – Здесь и правда не просто ссора, здесь преступление.

Во мне как будто дернулась и завибрировала струна. Я сцепил ладони у груди и воззрился на друзей, не скрывая победной улыбки. Бенедикт кивал, соглашаясь с мистером Колдвеллом, а Чарли побледнел и долго не моргал, услышав вердикт. Мистер Колдвелл обратился к ним:

- Вы уверены, мальчики, что все это правда?

- Да, сэр, - отозвался Бенедикт, и следом за ним Чарли, скривив губы, выдавил свое хилое «да». Его поведение меня, конечно, не радовало, и я уже начинал сомневаться, что он не пересмотрел свое намерение.

- Это серьезное обвинение, - строго говорил мистер Колдвелл. – Милтон Пайс примерный воспитанник, и я не припоминаю, чтобы до вас кто-то имел на него жалобы. Я веду к тому, что вы должны быть точно уверены, что это он затеял преступление, а не кто-нибудь другой. Вы в этом уверены?

- Да, сэр.

- И вы уверены, что Кимбер, Фишер и Бирман причастны не меньше?

- Совершенно точно, сэр.

Мистер Колдвелл покачал головой.

- Скверно. Очень скверно. - Он снял очки и вздохнул с чувством непредвиденного разочарования. – Будем разбираться. Я говорю вам спасибо за то, что поставили меня в известность. Это письмо я, пожалуй, оставлю себе, вы не возражаете?

- Конечно, возьмите, - ответил я. – Только постарайтесь побыстрее решить. Завтра последний день, когда нас не трогают.

- Они для всех здесь опасны, сэр, - сказал Бенедикт. – Они убьют нас, когда узнают, что мы Вам все рассказали.

Мистер Колдвелл ответил ему, добро улыбнувшись:

- Конечно же, вас не убьют, что за вздор.

- К слову, Милтон Пайс сказал еще кое-что, - вспомнил я. – Он сказал, что если его выгонят, он продолжит торговать еще в двух воскресных школах.

- Еще в двух? – не на шутку удивился домоправитель. – Вам известно, где?

- Хэрроу, - ответил я. – А о второй не знаю.

- Что Вы сделаете? – вдруг спросил Чарли, поймав момент тишины. – Вы собираетесь выгнать их?

Мистер Колдвелл, пожалуй, уже не сомневался и потому ответил прямо:

- Верно. Если то, что вы говорите, подтвердится, мне придется просить их уйти.

- Это все правда, - горячо настаивал Бенедикт.

По Чарли было трудно сказать, рад он или огорчен. Придя в чувства, он тоже подступил поближе к столу, а его ожог, судя по тому, как он опять сжимал запястье, вновь разболелся.

- Куда вы пошлете их?

- Я буду должен написать им рекомендацию. Если ни одна другая школа не согласится принять их, придется вернуть в работный дом, откуда забрали.

Чарли оторопел:

- В работный дом… - Он взглянул на меня и воскликнул: - Уж лучше на улицу!

Мистер Колдвелл даже не ответил на это, но Чарли и сам понимал, что на улицу, к сожалению, не положено. Он выдохнул, и я уже догадался, чем продолжится этот разговор.

- Сэр, я должен признаться, - скорбно проговорил Чарли, но, услышав себя, старался сделать голос тверже. – Я не помогал Милтону Пайсу, но было дело, что покупал у него опиум.

- Опиум?! Чарли! – в ужасе вскричал я.

- Я клянусь, это было лишь однажды! – торопливо объяснился он, взявшись обеими руками за край стола.

Мы с Бенедиктом остолбенели, смотря на Чарли в упор. Советуя ему признаться, я и не подозревал, что речь пойдет об опиуме, а не о табаке. Мистер Колдвелл услышал, и на мудром его лице появилось то строгое ледяное выражение, с которым взрослые сообщали, что у тебя большие неприятности.

- Не стану лгать, будто я удивлен, Уэбстер, - сказал он. - Ты никогда не чтил правила. Учителя склонны думать, что ты плут и лентяй, а теперь еще и сознаешься в том, что курил здесь опиум.

Чарли держался прямо, в лице его читалось чувство вины, и он показывал, что соглашается с мистером Колдвеллом. Я тем временем силился придумать, чем за него теперь впрячься, а Чарли лишь усугублял:

- Вы можете выгнать и меня, если посчитаете нужным. Я знаю, что вел себя глупо.

- Ты прав, - справедливо заметил домоправитель. - С моей стороны было бы правильно тебя выгнать.

- Подождите, - вмешался я. – Сэр, не выгоняйте его.

- Почему? Разве это не справедливо?

- Боюсь, что нет, сэр, - поддержал Бенедикт. – Вы согласились, что преступление совершил Милтон Пайс, тогда как Чарли, скорее, жертва.

- Кимбер его надоумил, это точно, - заявил я и получил от Чарли неодобрительный взгляд, означавший, что я наговорил достаточно.

- Слышишь? – обратился к нему мистер Колдвелл. – Говорят, тебя нельзя наказывать. Как ты сам думаешь?

Чарли, смущенный таким тоном, ответил:

- Я успел подумать обо всем этом, сэр. Понял, как не должен себя вести.

Мистер Колдвелл мерил его взглядом теперь уже снисходительно, а не холодно. Моя тревога улеглась, и я с радостью убедился, что и на этот счет не ошибся.

- Чарли, у тебя светлая голова, - сказал домоправитель. – Я хочу верить, что ты говоришь сейчас честно. И в первую очередь сам для себя делаешь выводы. Мне было бы жаль отправлять в работный дом такого способного воспитанника, как ты, так что не расстраивай меня больше, договорились?

- Да, сэр, спасибо, - вымученно улыбнулся Чарли. – И остальных вы тоже не тронете? Таких же.

- А таких много?

- Полный дом.

Мистер Колдвелл вздохнул и повертел в руках перо.

- Не трону, так и быть. Как говорится, лечим причину, а не симптомы. Но так всем и передайте, что отныне этот случай я буду иметь в виду. – Эффект своих слов он усилил, похлопав кончиком пера по толстой тетради в плотном переплете, всегда лежащей на краю стола. Там собственной рукой домоправителя были вписаны имена всех воспитанников, включая меня. Тетрадь давно не открывали, и бумажная обложка, похожая на газетный лист, уже успела собрать пыль. Но теперь мистеру Колдвеллу предстояло вычеркнуть из истории дома по крайней мере четыре имени.

- Вы даже не представляете, сэр, от каких бед избавляете воспитанников, - сказал я напоследок для поддержания общего духа.

Еще при нас мистер Колдвелл сделал запись о том, что на сегодня запланировано разбирательство. Я думал уйти в затишье, пока новости не поднимут дом на уши. До этого дня еще не выгоняли никого из сторожил первого поколения, пришедших шесть лет назад. Все это время иерархия не сдвигалась с мертвой точки. Можно сказать, она там заплесневела и начала смердеть. Несколько старших, как монархи, прилипли к своему месту. Мне было невдомек, о чем здесь можно жалеть, и почему Чарли стыдливо уставился в пол, точно только что предал нацию. Печальное зрелище кольнуло меня в самое сердце, и я, окликнув его, протянул к нему свои руки. Чарли молча принял мои объятия и сам горячно вцепился в меня, как в единственное свое утешение. Я похлопал его по спине и поцеловал в лоб со словами:

- Все хорошо, ты молодец.

Это был прекрасный день. Вечера ждали, как праздника, как Рождества посреди лета. Бенедикт и я прохлаждались вдвоем на переднем дворе. Здесь был и клен, который мы уже давно успели облюбовать, и мои дряхлые качели. Рядом мы играли бритвами в ножечки и валялись на траве. Вот и теперь, исполосовав вытоптанную землю, мы сидели друг против друга в тени, болтая и глупо шутя. Я выворачивал в руках бритву, пытаясь вырезать из кусочка коры шахматную фигуру.

- Ты уже начал своего Фауста? – спросил Бенедикт, вспомнив, о чем мы давеча говорили.

- Начал, - с гордостью ответил я.

- И как – интересно?

- Пока не слишком. Такерс сказал, там про демона, а начало все про театры и архангелов. И все в стихах. Стихи я лучше читаю, даже быстро, только смысла все равно не понимаю. Лучше, когда кто-то тебе читает, как в холле по вечерам.

- Так ты никогда сам не научишься, - с усмешкой сказал Бенедикт.

- В этом-то и беда. Надо было раньше учиться. Сейчас уже стыдно не уметь, а до этого меня чтение не волновало. Хотя, знаешь… Вспомни у нас в классе Тома Бейтса.

- Помню, а что он?

- Не знаю, откуда его вытащили, но читал он всегда так быстро, что я за ним едва успевал пальцем по странице водить.

- Должно быть, у него образованная семья была, - предположил Бенедикт.

- Ага, семья библиотекарей, - я опасно резко струганул бритвой по коре, и он чуть было не отлетел Равеллу голову.

- Библиотекарей? – переспросил тот, посмеиваясь. – Правда?

- Не знаю. Да и какая разница, когда теперь семьи нет.

- Ну как же, а корни?

- А что – корни? Вот твой отец был охотник, а мой – революционер. А Чарли у матери-шлюхи забрали. И вот мы все здесь под одной крышей. Даже имена у нас не семейные.

- Это как понимать – не семейные?

- А так, что большинству фамилии дают бидлы. Ловят тебя на улице, ведут в работный дом, там в бумагах пишется имя и любая фамилия новая. Так и получается, что родился ты в семье Грина, осиротел и стал Брауном.

- Ого, - произнес Бенедикт с восхищенным лицом. – Получается, ты врал, что фамилии у тебя нет.

- Какая-нибудь да есть, - отмахнулся я. – В бумаги не заглядывал.

- Так неужели тебе не интересно?

Я пожал плечами. Тогда Бенедикт полюбопытствовал:

- А остальных фамилии тоже не свои?

- Ну как сказать, - задумался я. – Фамилию Олли никто уже не помнит. Можешь у него самого спросить. Помню только, что она какая-то очень мудреная получилась. У Чарли осталась фамилия матери.

- А отец его кто?

- Не знаю. Какой-нибудь приезжий француз.

- Не хотел бы я себе чужую фамилию, - сказал на это все Бенедикт. – Меняя имя, меняешь себе судьбу, это все знают.

- И ты в это веришь? – ехидно спросил я, чувствуя себя в шкуре Лори Такерса.

- Да, - уверенно ответил Бенедикт, как будто речь идет об общеизвестной истине. Я с вызовом поинтересовался:

- А что, у сирот судьба сама собой не меняется?

- А это просто одна из ситуаций, бывают и другие, - смекнул Бенедикт.

- Ну хорошо, допустим. Тогда после выпуска первым делом имя сменю. Глядишь, получу шанс человеком стать.

- Или совсем наоборот. Но я думаю, дело не только в имени. Все-таки надо в первую очередь самому о своей судьбе позаботиться.

- Это верно.

И тут Бенедикт разоткровенничался:

- Я, когда только попал сюда, думал, жизнь в тупик зашла. После пары недель уже думал – все, сбегу. Упаду на пороге у мистера Банетта, и пусть делают со мной, что хотят, только бы не здесь. Придумал, что попрошусь в библиотеку и не вернусь. Или ночью спущусь из окна.

- Мы бы тебя не пустили, - вставил я. Бенедикт ухмыльнулся.

- Я думал, вы, наоборот, поймете и возражать не станете. Впрочем, потом я решил потерпеть, когда мы разобщались. А потом вся эта история случилась, и я как-то даже прикипел к этому месту. Ответственность почувствовал.

- Ты был совсем домашний, когда приехал. Так и хотелось тебя съесть. А сейчас посмотри на себя – как кот облезлый, - сказал я, свойски хлопнув его по коленке. – Горжусь.

Бритва и изрезанный кусок коры перекочевали из моих рук в руки Бенедикта, а я пересел с травы на качели. Под моим явно небольшим весом веревки натянулись, а конструкция из труб страдальчески скрипнула. Я сделал два шага назад, встал на носочки, чтобы через секунду поднять ноги и полететь, но вовремя заметил, что качели накренились сильнее обычного.

- Эй, Бень, будь другом, наступи, - указал я на врытую в землю перекладину.

- А не рухнет? – побеспокоился Бенедикт, придавив ее ногой.

- Нет. – Я поджал ноги и полетел, обдавая Равелла ветерком. Тот с недоверием поднял глаза на верхнюю перекладину, с ритмичным стуком выгибающуюся вперед-назад. Под его ногой другая часть ржавой арки подпрыгивала, и ему пришлось всем весом навалиться на нее.

- Хочешь тоже попробовать? – спросил я, прикрикивая, пока по моим ушам скользил ветер.

- Страшно, - ответил Бенедикт. – Я боюсь, что она упадет.

- Не упадет.

- А если упадет, ты влетишь в забор.

- Думаешь? – я взмахнул ногами сильнее, и вот моя голова уже выглядывала на переулок.

- Я серьезно, слезай, - уговаривал Бенедикт, уже придерживая трубу руками.

- Не-а, - упорствовал я. – Ты же держишь. А до этого она и без тебя не падала.

- Я сейчас отпущу.

- Отпускай, - посмеялся я, поднимаясь все выше и выше.

Бенедикт не отпускал. Он надеялся, что я с минуту буду резвиться и скоро спущусь. А до тех пор он бы не позволил качелям упасть. В то же время я смотрел, как из-за забора высовываются мои ноги, и сердце падало в пятки.

- Что ты хочешь сделать? – начал догадываться Бенедикт.

Я с восторгом ощутил, как сердце пропускает еще один удар и отозвался:

- Хочешь знать, что я понял?

- Что?

- Что, как и в любом деле, сложнее всего начать, так и решение всех проблем найдется, если просто рискнуть. Еще три года назад, - веревки премерзко застонали. – Я должен был пойти к мистеру Колдвеллу. А я все чего-то боялся. И как долго я думал теперь. Знаешь, - забор целиком скрывался, как в землю врастал, – что спрыгнуть с обрыва значит перестать бояться высоты…

- Конечно, - воскликнул Бенедикт. – Ты же разобьешься!

Я мысленно посчитал до трех, взял разгон, отпустил веревки и соскользнул с качелей, взмывая в воздух. Подхваченный ветром, я ощутил, как пальцы оледенели, как кровь готова была прыснуть из ушей, и как мое тело само собой сгруппировалось, когда я перелетел через забор и, зацепившись за самый его край, глухо шлепнулся об землю. Из моей груди выбило весь воздух, и я безжизненно растянулся на мостовой лицом вниз. В ушах стоял звон, точно моя голова – медный колокол. Я внутренне ликовал, что смог-таки сделать это, что Бенедикт и скрипящие качели остались по ту сторону деревянной ограды. Не чувствуя боли, я собирался вскочить и крикнуть Бенедикту, что все получилось, но… Нога. Пришло осознание, что моя хромая правая нога не слушается меня. Не было ни боли, ни треска, но кровь уже покидала сломанную конечность.

Глава 18 - "Карбонарий"

Я никогда не забуду лица ребят, когда Дональд на руках занес меня в спальню. За ним следом торопились Бенедикт и доктор, который в ту пору только устроился работать в приюте и исчез через полгода. От изначального плана тащить меня с места в госпиталь они отказались, потому как я был решительно против и поднял истерику. В спальне меня положили на кровать, сняли ботинок, и доктор, осмотрев мою ногу, пришел в ужас:

- Да ведь тут, к тому же, заражение! – воскликнул он осудительно, мол, как можно так недоглядеть.

Моя лодыжка и впрямь оказалась сломана и к тому моменту чудовищно опухла и похолодела. Я умолял доктора не отрезать мне ногу и даже не услышал сначала, что делать этого не придется. Тогда доктор, со своей козлиной бородкой походящий на Мефистофеля, решил напоить меня лауданумом и приказал лежать, не шевелиться. Предварительно отогнав от моей постели Бенедикта, Чарли, Олли и Мэттью Хенсли, Дональд держал мою ногу под коленом, а доктор с полминуты возился и, наконец, без предупреждения дернул. С его твердой руки кость встала на место, а сам я взвыл, будто жертва испанского сапога.

Так я на неопределенный срок оказался прикован к постели. В случившемся были и плюсы. К примеру, я мог не работать, а незаживающую рану с озера заметили и залечили. Чарли заявил, что из всех моих выходок эта - самая глупая, а Олли было крайне любопытно знать, каково это – сломать ногу. Со слов доктора, веселье на ближайшие шесть недель мне не улыбалось, и это была трагедия для ребенка. Я почувствовал себя бесполезным в тот же день, когда все случилось. Даже при том, что друзья пообещали не бросать меня в спальне одного.

Гувернантка заботливо принесла обед мне в спальню. Свой воскресный кусок хлеба я решил разломать на пять частей и поделиться с ребятами, которые и правда сидели здесь, со мной. Они придумали, как еще можно развлечься, используя карты. Суть игры заключалась в том, чтобы вдвоем по очереди строить карточный домик, и проигравшим считается тот, кто своими кривыми руками его разрушит. Сейчас была очередь Чарли играть против Бенедикта, а я просто наблюдал. И раньше случалось, что я не принимал участия в играх, но просто ничего не делать и не иметь возможности ничего сделать – разные вещи. Я не мог даже свеситься с кровати, ибо боялся, что доска, накрепко привязанная бинтами к моей щиколотке, отвалится из-за какого-нибудь неловкого движения.

- Что сказала госпожа? – спросил Мэттью Хенсли. Он вместе с Олли разводил кавардак на кровати Бенедикта.

Чарли ответил, хрипло передразнивая Миссис Говард Элори:

- Больше никаких замечаний, мальчик! Войдешь без стука – вылетишь без звука!

- Вот вредная сука, - продолжил Олли, и все, кроме Мэттью Хенсли захохотали.

- Бросьте, что она вам сделала?

- Она нас, дружище, гнобит, - объяснил Чарли.

- А чего вас не гнобить? Вы же ведете себя, как грубияны последние.

- Поясни-ка.

Мэттью Хенсли деланно усмехнулся.

- Запросто. Ты прогуливаешь, а ты обеды у малышей забираешь.

- Не я забирал, а мне отдавали, что осталось, - возразил Олли. – В чем я виноват, если есть хочется, что невмочь, а кормят нас, как цыплят.

- Самый мелкий, а больше всех жалуешься, - ворчал Хенсли.

Бенедикт, сложив шестерку с дамой, установил треугольную крышу, разогнулся и обратился к Олли:

- Попробуй в следующий раз просто прятать и уносить с собой. Потом можно съесть, да и запасы делать.

Хенсли вытаращил на него глаза.

- И ты туда же? Чему ты его учишь?

- Жизни, - Бенедикт развел руками, очаровательно ухмыльнувшись. – Ничего страшного, хлеб ведь казенный.

- И мы не грубияны, - с достоинством заявил Чарли, вынимая еще две карты из колоды. – Мы - люди. А грубияны те, кто за проступки сразу начинает других хаять.

- Хорош вам спорить, - вступил я. – Верно, не все учителя добрые, но зачем уж так о них…

- Ты громче всех над вредной сукой смеялся! – возмутился Олли, указывая на меня пальцем. Ребята снова захохотали, и только они притихли, как я внезапно распознал в обыкновенном уличном шуме чьи-то оживленные голоса. Будто бы в подкрепление моего интереса, с открытой форточки в комнату влетел мощный порыв ветра и в момент сдул половину карточного домика.

- Это нечестно! Это с окна, – воскликнул Олли, возмутившись за Бенедикта, чья очередь была ставить карты.

- Тихо! – зашипел я, прислушиваясь. Ребята замолчали и воззрились сначала на меня, затем на окно. – Слышите галдеж?

- Слышно, - подтвердил Бенедикт.

- Что там? – с нетерпением произнес я. – Ну же, посмотрите кто-нибудь.

Бенедикт, который, вероятно, подозревал то же, что и я, поднялся с пола и подошел к окну, переступив через разбросанные карты. Выглянув на улицу, он моментально переменился в лице и с восторженным придыханием огласил:

- Старшие! Их выводят!

Словно то было дело жизни и смерти, я подорвался с постели, не обращая внимания на перевязанную ногу. Все вскрикнули, а Бенедикт сумел поймать меня под локоть и даже сделал попытку усадить обратно. Поняв, что это не сработает, он помог мне на одной ноге допрыгать до окна, и я сам увидел происходящее.

Галдеж создавала толпа воспитанников, сосредоточившись у главного входа. Знакомые и незнакомые, старшие и младшие вполголоса переговаривались, и лица у всех были обескураженные. Они наблюдали зрелище из ряда вон, беспрецедентный случай. Гувернантки с учителями тоже были там, и даже самые снисходительные из них глядели строго. Миссис Элори возмущалась и пыталась разогнать воспитанников по своим делам. Слышно было, как она твердит им: «Нечего тут смотреть, уходите. Кто вас сюда позвал? Мистер Колдвелл, дети. Велите им разойтись».

Я впервые увидел на монашеском лице старой миссис Монру гримасу негодования, и это возбуждало мой интерес еще сильней. Что же они все говорят? Я прилип к оконной раме, желая расслышать, и вот по ступеням крыльца один за одним спустилась та самая четверка. Кейн Кимбер шел впереди всех, точно народный герой, которого провожают в странствие, а не выгоняют из дома. За ним угрюмо плелись Сэм Фишер и Чак Бирман, было видно, как последний вздыхает, пытаясь разыграть трагедию. Четвертым шел Милтон Пайс. Шел, держа руки в карманах, и не скрывал, что все происходящее отвращает его.

Тогда я подумал: неужели он сможет вернуться сюда? Сможет вымогать деньги? Все, кто боялись и презирали его, сейчас собрались у крыльца. Они так же, как и я, знают, что видят его лицо в последний раз. Все, что он нажил здесь, исчезнет, едва сестра узнает, что совершил ее брат. И только теперь меня осенило. Его сестра! Она же, вероятнее всего, будучи приличной леди, заберет назад свои деньги. Она же поймет, что ее брат не может быть предоставлен сам себе. Только я осознал это, меня охватил припадок смеха. Истерического, злорадного, искреннего.

- Ты чего? – спросил Бенедикт.

Вместо ответа я потянулся к ручке и настежь распахнул окно. Деревянный грохот сверху привлек внимание некоторых воспитанников и, что самое главное, Кейна Кимбера. Мы вновь столкнулись взглядами. Я, высовываясь из окна второго этажа, и он, уже садясь в экипаж у ворот. Его изначально свирепый взгляд, к которому я привык, вдруг смягчился, и Кимбер, широко взмахнув рукой, прокричал:

- Твоя взяла, Карбонарий! Всего хорошего!

В последних его словах не было ни коварства, ни задора. Они прозвучали настолько смиренно, что я подумал, будто он просто устал. Кимбер скрылся в омнибусе, и мое победное ликование тотчас же отдало горечью. Я больше его не увижу. В этот момент из-за чужих голов, тыча пальцем в окно, выскочил Джон Эссери, которого я не заметил сразу.

- Это он был! Он!

- Карбонарий? – послышалось в толпе воспитанников.

- Ура Карбонарию! – закричал кто-то.

- Ура! – подхватили другие и захлопали в ладоши. Их восторги превратились в нескладный вой. Подняв руки над головами, создавая шум, воспитанники запрыгали. Все больше и больше из них переставали шушукаться, втягиваясь в общее настроение. Они подняли овацию и свистели в спину Сэму Фишеру и Милтону Пайсу перед тем, как дверь омнибуса захлопнулась за ними.

***

Прошло время, но про этот случай никто не забыл. Казалось, весь дом ощущал необходимость в переменах, и тот день стал отправной точкой для их осуществления. Мистер Колдвелл принял решение перевести старших в новый корпус. Это значило, что отныне воспитанники младше и старше четырнадцати лет живут в разных частях здания и не пересекаются без необходимости.

Что до меня, то, к удивлению доктора, мои кости срослись не за шесть, а уже за четыре недели. Он сказал, что я везунчик, и теперь остается надеяться, что нога сможет работать без перебоев. Прежде я и не задумывался, каким независимым и живым человек чувствует себя, передвигаясь на своих двоих. Не скажу, что возвращаться в привычный темп жизни мне было трудно. Я всего лишь на время перестал бегать по лестницам, чаще смотрел под ноги и тосковал по качелям, которые отправили на свалку в тот же день, когда я решил полетать. Чарли и Мэттью Хенсли были впечатлены тем, что за месяц я все-таки осилил «Фауста», а Бенедикт умолчал о том факте, что внушительную часть книги он прочитал мне вслух.

Среди воспитанников разошлась молва о новой иерархии, на вершине которой ожидаемо обосновалось трио в лице меня, Бенедикта и Чарли. Сперва я был против какой-либо иерархии, потому что не хотел напороться на то, против чего так яро выступал. Но дети, как оказалось, не могут без нее обойтись. То, что кто-то находится в центре внимания, упрощает им жизнь. Для них важно иметь свое место и знать, где начинается и заканчивается их свобода. С точки зрения взрослого то, что мы втроем сделали, выглядит смешно и мелочно, если не вдумываться. Для ребенка же это все равно, что совершить государственный переворот. Все равно, что сделать равными людей, которые не знают, как с равенством жить.

Чарли поначалу все нравилось. Он, как мне показалось, даже перестал драматизировать по поводу нашего маленького переворота. Вся его сердобольность на деле оказалась простым страхом. И пусть он утверждал обратное, призывая нас с Бенедиктом представить, каково сейчас в работном доме, он и сам был рад вдохнуть чистого воздуха. С Чарли у воспитанников сложился особый ритуал. Уже не вспомню, кто первый начал это делать, но в определенный момент каждый третий, проходя мимо, спрашивал:

- Чарли-патруль, как сейчас в городе?

- Динь-дон, - произносил Чарли, изображая колокольчик. – Полдень. Идет дождь. Все спокойно.

На мой вопрос о том, что это значит, Чарли ответил, что в самой середине века его именем называли уличных патрулей, звонящих в колокольчик и во всеуслышание объявляющих обстановку. До поры его забавляла эта игра, но надоедать начала уже под вечер первого дня. Не знаю, как долго это еще продолжалось, но как-то раз Чарли не вытерпел и пригрозил одному из воспитанников, что побьет его, если тот еще раз обратится к нему с этой фразой. Затем безобидная шутка превратилась в дразнилку, и Чарли сделалось совсем не по себе, когда это издевательство подхватили даже малыши.

Бенедикт был именно тем, кому пришлось разъяснять всем и каждому, что смеяться над Чарли не пристало. Удивительно, быть может, но его слушали. Его, всегда рассудительного и порой неестественно спокойного, слушали. Это был друг народа, и не находилось такого человека, кто бы испытывал к нему неприязнь. Бенедикт сумел и с учителями найти общий язык. Иными способами, чем Мэттью Хенсли. Бенедикт не был безупречным учеником. Он, даже можно сказать, прикладывал минимальные старания к учебе и работе, выполняя заданий не больше, чем требовалось. Он просто знал, как и с кем поддержать разговор. Раньше я думал, что от прочих дичков, вроде Рея Линдси, Бенедикта отличает только то, что ему повезло сразу попасть в правильную компанию. Но позже мне стало очевидно, что располагать к себе людей он умел всегда. Вспомнить хотя бы начало нашего с ним общения. Так и теперь он стал личностью, не обделенной вниманием.

А внимание, которое получил я, было иного рода. Кличка Карбонарий, прощальный подарок Кимбера, приклеилась ко мне намертво. Стало быть, все решили, что я не возражаю, коль никто и так не зовет меня по настоящему имени. Началось все с того, что Миссис Говард Элори объявила, что в качестве дополнительной образовательной программы положено выбрать из числа воспитанников дежурных. И хотя народного голосования не предполагалось, на моей кандидатуре настояли почти все. Учительница тогда скептически оглядела меня, очевидно, предчувствуя неудачное начало эксперимента, но согласилась. Сперва эта идея показалась мне занятной, но лишь до тех пор, пока я не узнал, что входит в мои обязанности. Нужно было следить за тем, чтобы перед завтраком все до одного воспитанники моей группы умылись, причесались и навели порядок в комнатах. Честно говоря, я подумывал отказаться от должности дежурного, но в тот момент миссис Говард Элори открыто заявила, что уверена, будто я с ней не справлюсь. Тогда я согласился приступить к работе.

Обычно воспитанники не противились и покорно выполняли всю утреннюю рутину. Но это было так, пока дежурством занимались гувернантки. Когда обходы стал совершать я, большинство решило, будто можно позволять себе дерзить. В первый же день дежурства я вступил в перепалку с Робертом Хончем и Генри Мэй Вудом, отказавшимися вылезать из кроватей после подъема. Это привлекло внимание гувернантки, и я чуть было не лишился должности. На второй день я поступил хитрее – после первого же предупреждения сдернул с Хонча и Мэй Вуда одеяла и сбросил их на грязный пол. Метод работал безотказно на любого, кто отказывался вставать, и уже три дня спустя одеяла и подушки перестали кататься по полу. Я вовремя приводил свой отряд на завтрак, и миссис Говард Элори пришлось признать, что она во мне ошибалась.

Что более важно, однажды я вызвался выполнить поручение мистера Колдвелла и отнес в контору конверт с какими-то бумагами. Вызвался один раз, второй, и вот уже семидесятилетний клерк по имени мистер Маккинли запомнил меня в лицо. Что говорить, в моей жизни и в жизни всего приюта началась новая эра. Близился октябрь, и отчасти за два месяца я почувствовал себя другим человеком. Мне было не на что жаловаться, кроме, пожалуй…

Я рассчитывал, что наши с Реем Линдси пути разойдутся. Все-таки кроме истории с Милтоном Пайсом у нас не было ничего общего. Но Рей оказался весьма навязчив и вечно пытался влиться в мое окружение. Сначала он стал садиться рядом во время еды, позже его посадили у меня за спиной на занятиях. Тогда мне не было до этого дела, поскольку нам все равно нельзя было разговаривать. Но помимо этого, Рей хотя бы раз в день, но находил возможность пересечься со мной. Он делал это, когда поблизости не было Чарли и Бенедикта и, я так думаю, чувствовал, что я не горю желанием продолжать пустые разговоры с ним. Что я не просто так отвечаю односложно и кручу головой, пока мы общаемся. Рею я очень нравился, но дружбы между нами никогда не было и быть не могло. Потому как весь он был ласков и обходителен до ненормальности. Более того, елей, который он лил мне в уши, и его вечные благодарности не заставляли меня чувствовать ничего, кроме отторжения. Я даже думал о том, что отчасти понимаю старших, отвергнувших его в свое время.

И вот случилось то, что раз и навсегда спустило меня с небес на землю. Тем утром я в очередной раз собирался отчаливать по просьбе домоправителя. Уже выйдя на улицу, я увидел, как Рей ошивается по двору вдоль забора, и дрожь пробирает все его тело, как электрический ток. Даже тогда мне и в голову не пришло подойти к нему первым, но он сам увидел меня и почти бегом приблизился. Не говоря ни слова, он протянул мне вскрытый конверт.

- Что это? – спросил я без энтузиазма.

- Письмо.

- Кому?

- Это… Пришло по моему адресу, - Рей настойчиво всунул письмо мне, отряхнув ладони. – От Шарлотты Пайс.

- Кто это? – спросил я, не сообразив сразу.

- Сестра Милтона Пайса. – Рей заикался от волнения, кусая верхнюю губу, отмеченную оформившимся шрамом после той драки с отцом. Невольно вспомнилось, как смело он говорил и вел себя тогда, защищая свою собаку. Я поморщился оттого, что единственная тема, связывающая нас, опять всплыла, но в то же время мне стало интересно.

- Может, тогда прочтешь?

- Они убили его, Фелч.

Я оцепенел, не тотчас уловив суть услышанного. Рей смотрел на меня в упор, зрачки его расширились, как у кошки. Я не успел даже переспросить, как он повторил, почти шепча:

- Это правда. Случилось на днях. Они просто убили его.

- Кто? – только и вымолвил я.

- «Лихтер».

Глава 19 - "Очерки о взрослении"

Правда о Милтоне Пайсе по сей день заставляет меня искать оправдания. Я предпочел бы не узнать ее никогда, но у меня впереди оказалась целая жизнь, чтобы должно все обдумывать и винить то одно, то другое лицо. Став взрослым, покинув приют, я полгода служил фонарщиком. Дважды в день совершал обходы по Ислингтону, Хакни и Камден Таун, таская с собой лестницу, деревянный шест, масло и инструменты. Взбирался на фонарный столб, крутил вентиль и подливал конопляного масла, не забывая слить немного для себя. Фонари от этого светили чуть тусклее, но от недостатка денег приходилось идти на ухищрения. И хотя работа была не пыльная (за исключением пары стычек с ночными гуляками), самое тяжкое время моей жизни пришлось на этот период.

Я оказался на обочине без дома, без денег. Последней помощью, которую мне предложила Империя, было приглашение трудиться на фабрике, откуда я бежал, очертя голову, едва накопив на каморку в общежитии. Семидесятилетнее здание, где мне сдали комнату, оставалось пригодным для жизни неприхотливого и одинокого юноши. Если бы не плесень, с которой я тогда впервые столкнулся, живя в старом доме, мне бы и в голову не пришло жаловаться. С детства неизбалованный комфортом, в физическом смысле я чувствовал себя хорошо, чего не скажу о своем моральном здоровье.

Я уже выделяю три этапа своей жизни и имею за плечами биографию, о которой теперь могу с сожалением писать. Порой я совершаю над собой насилие, когда за полночь или ранним утром раскрываю рукопись вновь и вновь с намерением начертить еще несколько страниц. Я с чего-то вдруг решил, что этим облегчаю себе душу. Что страницы впитают в себя мои нечистые поступки и мысли, и я, как после кровопускания, очнусь, наконец, с легкой головой. Ставя точку, я иногда откладываю перо и подолгу смотрю в окно. Мысли разбегаются мелким бисером по столу, а сам я словно вдыхаю воздуха перед тем, как еще раз нырнуть в глубокую топь, откуда никак не могу выбраться. Стоит ли мое занятие чернил? Стоит ли затемно сидеть за письменным столом и жечь керосин в лампе, если мне не становится легче? Сомнительная терапия, которую я сам себе прописал. Процесс идет медленно, я все еще путаюсь в буквах и с трепетом смотрю на исполосованную строками стопку бумаги. Как я мог все это написать? Откладываю в стопку очередной лист. Вокруг нее уже скопилась пыль, как когда-то вокруг тетради мистера Колдвелла. Только что я заметил, что рукопись даже лежит на том же углу стола. Помню, трудясь фонарщиком, я еще не начал писать. Примерно в это же время я, вместо того, чтобы сидеть в душной комнате, отправлялся на ночной обход. Гулял по улицам, мучил самого себя размышлениями и надеялся как-нибудь упасть с лестницы, чтобы отшибло память.

Свой способ забывать я однажды нашел. Мне так же стыдно признаваться в этом, как четырнадцатилетнему Олли было стыдно признавать свою любовь к белым женским сорочкам. Став взрослым, я понял, что мне теперь напоминает цвет глаз Бенедикта, такой игривый оттенок зеленого. Это был цвет крепкого французского шартреза. К слову, я нахожу забавным, что другой известный французский ликер буквально назван бенедиктин.

В пабах я тоже пытался писать. Чтобы уж совсем не тратить время впустую. Получалось дурно, поскольку со всех сторон звуки удерживали меня в реальности, напоминая, кто я, где и когда. Мое собственное дыхание отдавало алкоголем, я сидел за столом, склонив голову над бумагой, и сжимал перо тверже обычного, так, что мозоль на среднем пальце начинала болеть. Голова тяжелела, и я брал себя за волосы, чтобы не упасть лицом на свежие чернила.

На прошлой неделе ко мне за стол подсела одна леди. Я с беглого взгляда распознал в ней женщину особой породы. Что-то в ее внешнем виде и движениях выдавало черту характера, близкую мне самому – отвращение ко всему, что творится вокруг. Кто, как не она, плевать хотела на какую-то пресловутую мораль. Эта женщина выдумала свою, которая была ей выгодна. Вечно веселая искусительница, не спрашивая, села передо мной, не предлагая ни услуг, ни бесед. Весь вечер извиваясь, точно черная кошка, на чужих коленях, она вымоталась. Она, быть может, приняла меня за писателя и знала, что я не польщусь ее видом. Она взывала не к нежности, не была красива и хрупка, как садовый цветок, требующий заботы и верного ухода. Она была привлекательна, как запретный плод, как пища человеческих пороков. Ее болезненное лицо не имело ничего общего с благородностью. Ее руки на ощупь были бы как шлифовальная бумага. Я не ответил ей, когда она обратилась ко мне с единственной фразой:

- С какой радости ты напился, поэт?

Возвращаясь к повествованию, я хочу еще раз напомнить, как мал и неопытен я был, когда узнал об убийстве. Первое время я гнал от себя мрачные мысли и ловил момент. Жил сегодняшним днем и опустошал свой разум, как позднее опустошал стакан за стаканом. Ведь никто больше не знал о том, что случилось. Даже взрослые если и знали, то не винили меня. Не желая Милтону Пайсу смерти, я желал, чтобы он был наказан. Наказан, быть может, даже больше, чем того заслужил. И мои желания воплотились сполна. Возможно, в будущем, ближайшем или далеком, Милтон Пайс и мог бы заслуживать смерти. Он мог бы сам нести смерть, быть опаснее серийного убийцы. Но он не был. Возможно, о Милтоне Пайсе больше никто не и услышал именно потому, что своими действиями я помог ему умереть. Я так думал, я в это верил. Но со своей совестью я как-нибудь бы свыкся, главное, чтобы меня не осуждали другие. А другие ни о чем не догадывались. И даже если бы кто-то вдруг узнал правду, я был бы спокоен, потому как вряд ли в чем-то обвинили бы меня. А если бы и обвинили, я бы отрицал все яростно и лгал всему миру.

В письме Рею Линдси значилось, что Милтона, а точнее, его тело нашли недалеко от дома сестры. Судя по всему, его забили до смерти, отчего это убийство носило особенно жуткий характер. Я приходил в ужас от осознания того, как безжалостно нужно измываться над человеком, чтобы в процессе убить его. И тот Милтон Пайс, которого я видел - гордый и хладнокровный, очевидно неглупый и способный на диалог... Разве мог он закончить так? Разве можно представить себе этого человека, беспомощно припавшего к мостовой под натиском докерских бандитов? Где оказались все те, кто стоял за него тем летом? Милтон был один. Он не провел в приюте и года, но уже не смог протянуть и двух месяцев, покинув его. Рей, скрипя сердцем, откликнулся на приглашение посетить похороны. Я не рискнул спрашивать о подробностях, но по возвращении он казался опустошенным. От него за милю несло скорбью, и я удивлен, как никто не заострил на этом внимания. Я еще никогда не чувствовал присутствие смерти так близко.

Дело в том, что едва Рей сообщил мне известия, я взял с него слово больше никому об этом не рассказывать. Ни одна живая душа в этом здании, кроме нас двоих, не должна была узнать, что случилось с человеком, которого кинули за борт по нашей же милости. Рей испугался этого не меньше меня и поклялся держать рот на замке. Как бы то ни было, совесть терзала нас обоих, и Рею оказалось труднее бороться с ней.

- Я пытался предупредить, - сокрушался он, снова втянув меня в разговор по душам. - Он ведь сам решил связаться с ними. Я больше ничего не мог сделать.

- Рей, - повторял я. – Мы не виноваты, что его убили.

- Но мы могли это предвидеть. Не говори, что не могли.

- Я даже не задумывался о таком.

- А следовало! Следовало подумать! – Рей то винил нас, то оправдывал, не давая покоя ни себе, ни мне. - Мы сглупили, мы были так злы...

Однажды Рей сделал сложный для себя вывод. Он сказал:

- Я виноват больше тебя, Фелч. Я же знал, что докеры делают с теми, кто не платит долги.

Я запомнил эту его фразу, поскольку она тоже служила обезболивающим для моей совести. Сейчас мне тоже не помешал бы назойливый приятель, который бы твердил, что не я один был причиной всех неприятностей. Конечно, ты виноват, Рей. И если Бог все же есть, быть может, именно он распорядился наказать тебя за то, что мы сделали.

***

Как это часто бывает в детстве, я не заметил, как прошло два года. Мне было уже четырнадцать. Новое десятилетие я и мои друзья встретили юношами. Изменение в восприятии мира случилось так резко и прошло так неуловимо, что мы словно закрыли глаза детьми, а открыли - взрослыми. Не смеялись больше над детскими голосами друг друга, не завидовали старшим.

Чарли сменил работу газетчика на торговлю почтовыми конвертами. Его капитал рос, и вот уже мечты об Университетском колледже становились не столь туманными. Казалось, один Чарли знает, что будет делать после выпуска. Олли восхищался его выступлениями о джентльменском будущем, а между тем сам продолжал легкомысленно жить по законам гедонизма. Сомневаюсь, что он знал, что существует такое понятие как «гедонизм», однако действовал в точности согласно этому учению. А вот ум у него от природы был острый. Мы сообща изготовили из сушеной коры шахматные фигуры, нарисовали доску и играли с ним каждый день. В остальных играх Олли норовил жульничать, и кто-нибудь другой на моем месте уже бы взгрел его за это как следует.

Нас, теперь уже старших, перевели в комнату на третьем этаже, где помещалось уже не семь человек, а все пятнадцать. Мы не изменили своим привычкам, и все впятером заняли кровати в том же порядке, в котором было. Чарли и Олли думали, как отметить новоселье, и воскресным утром ворвались в комнату с карманами, набитыми рыночными яствами.

- Праздник! Марди Гра! – вопил Чарли, а Олли не мог вымолвить ни слова из-за булки, зажатой в зубах. Они высыпали на покрывало фрукты, орехи и имбирные пряники. Соседи по комнате, которые случайно оказались в нужное время в нужном месте, скучились у наших кроватей.

- Угощайтесь, братцы, только не жадничать! – объявил Чарли, и лакомства расхватали так скоро, будто бедных воспитанников не кормили неделю. Я было тоже обрадовался, но прежде, чем отхватить себе долю, поинтересовался:

- Сколько же вы на все это потратили?

- Ни пенса, - с набитым ртом отозвался Олли. Я поглядел на него и передумал брать аппетитный пряник в форме собаки.

- Стащили? – удивился Бенедикт, очищая от кожуры сочно-оранжевый апельсин.

- Ну конечно, - ответил Олли.

- Все это стащили? Да как вы донести-то умудрились?

- Хоть посмотрели, кого обворовали? – сурово спросил я у обоих.

Олли переглянулся с Чарли, и тот сказал:

- Не заводись, дружище. Не со старухиной корзины, а с трехметровых прилавков тащили. Ручаюсь, что и не заметил никто.

- Да и раньше тебя это не трогало, - прибавил Олли.

Я заерзал на кровати, отодвигаясь дальше к стене. Бенедикт оторвал от апельсина две дольки и подсунул их мне, говоря:

- Да будет тебе, поешь. От того, что упрямишься, ничего на прилавок не вернется.

Так и быть, я согласился. Все-таки до обеда было еще далеко, а от завтрака уже далеко. Накормили всю комнату, а потом разговорились. Тут у всех настроение поднялось на сытый желудок. Чарли восторженно рассказывал, как по пути они с Олли наткнулись на уличный театр.

- Что за театр? – спросил я. – Не припоминаю там театров.

- Подмостки на колесах, - объяснил Олли. – Широкие, но кажется, что хоть руками по углам беритесь и тащите вчетвером.

- А что, так и есть, - кивал Чарли. Олли пожал плечами:

- Нет, думаю, там лошадь нужна.

Чарли мечтательно зажмурился, затем вздохнул:

- Эх, умел бы я пьесы играть, сейчас же пошел бы к ним пробоваться. Так это, должно быть, интересно – самому на сцене выступать. А какая публика там собралась…

- А ты пойди попробуй, - предложил ему Бенедикт. – Ты же культурно образованный, много умеешь.

- Мне тоже эта идея нравится. Попробуй, Чарли, - поддержал я.

- Да вы что, - смутился тот. – Я несерьезно. Там театр, а не балаган, они кого попало не берут.

- Ты не кто попало, - сказал Олли.

- Правда, Чарли, всякое в жизни случается. Вдруг тебя примут, и будешь артистом. Тебе же нравится работа артиста? – говорил Бенедикт.

- Нравится.

- Тогда заучи что-нибудь. Какой-нибудь сонет. Или спой им! Ты же поешь.

Чарли почесал за ухом и поглядел на Олли, который улыбался ему, наморщив нос.

- Вроде бы и хочется… А вроде боюсь чего-то. Вот если бы кто-нибудь из вас со мной пошел…

- Сходим, если хочешь, - сказал Бенедикт. Мы с Олли его поддержали:

- Конечно сходим.

Чарли удивился нашему рвению и даже переспросил:

- Правда сходите? И не побоитесь выступать?

И тут все трое ретировались:

- Ох, нет, мы думали, ты не о том просишь.

- Мы не артисты, - сказал я. – У нас таланта нет.

Чарли неопределенно покачал головой и в тот момент еще ничего не решил. В своей поддержке Бенедикт, может быть, и погорячился тогда. Все же Чарли сцены и близко не знал, и я опасался, как бы он не слишком разочаровался в случае, если осмелится пойти. На этом мы с уличным театром на ближайшее время и закончили.

***

В кабинете мистера Колдвелла я сидел в кресле у самого книжного шкафа. Целая библиотека, где насчиталось бы томов двести. Я могу только догадываться, о чем были все эти книги, поскольку за все совокупное время, что я сидел в том кресле, я будто ни разу не повернул головы, чтобы посмотреть вокруг. Я поинтересовался у мистера Колдвелла только тетрадью, чтобы все-таки узнать, как в ней записано мое имя. Оказалось, и мне фамилию дал бидл. Как я теперь выяснил, он был ирландец по происхождению, и благодаря ему на бумаге я уже восемь лет носил фамилию Макград. Сначала я думал не рассказывать ребятам, но потом это стало еще одним предметом для уморительных шуток. «Сеньор Макград, сэр! Пройдемте в паб и выпьем виски за здоровье Гарибальди!»

- Говоришь, ты принес идею? – спросил у меня мистер Колдвелл.

- Да, сэр, я предлагаю дать бал.

- Бал? – посмеялся домоправитель. - Что ты подразумеваешь?

Я откинулся на мягкую спинку кресла, с улыбкой перечисляя:

- Музыку, танцы, лимонад и шарады.

Мистер Колдвелл отнесся к предложению с юмором, хоть я и старался дать понять, что говорю серьезно.

- Я уже все придумал, сэр. Для шарад мы напишем целую шляпу слов. Мисс Доунс может поиграть нам на скрипке. Нужно хорошо встретить девочек, познакомиться.

- Честно говоря, на такой масштаб я не рассчитывал, - сказал мистер Колдвелл. – Не думаю, что твою идею воспримут.

- Воспримут, - уверял я. – Это не просто моя идея, я с воспитанниками посоветовался. Все хотят праздник, сэр! Один только раз разрешите сделать бал.

- Не верю, что ты говоришь серьезно.

- Я полностью серьезно.

- И даже про лимонады?

- Может быть, и нет, - с усмешкой сказал я. – Лимонады – это далеко не главное.

- А мисс Доунс согласна веселить вас на балу?

- Я еще у нее не спрашивал. Важнее всего Ваше разрешение, а она отзывчивая, она поймет.

На моем лице, тем временем, уже не было ни улыбки, ни сомнения в том, что я отстаиваю. Мистер Колдвелл постучал пальцами по столу, силясь лучше разглядеть меня без очков.

- Кто возьмется спланировать бал? – спросил он, как бы намекая.

- Вы знаете, кто, сэр. Я возьму помощников.

- Кого, например?

- Бенедикта, - сию секунду ответил я.

Мистер Колдвелл, которому не составляло труда держать в голове имена всех воспитанников, слегка призадумался.

- Такой тихий мальчик, он справится?

- Он вовсе не тихий, сэр. Если Вы дадите добро, все в лучшем виде спланируем. Мы ведь уже не малые дети.

- Я разрешаю вам начать, - после недолгой паузы наконец сказал домоправитель. – Не будем спешить и проведем бал к Рождеству. Я могу помочь, но вам самим уже должно быть под силу организовать праздник. Считайте, так мы проверим, как воспитанники могут себя подать. Признаться, я и сам подумывал сделать из этого своего рода торжество.

Он говорил, будто слышу его не я один, а еще по меньшей мере несколько человек. В речи мистера Колдвелла это было нередкое явление.

- На том и остановимся, - продолжал он. – У меня к тебе просьба, как всегда, друг мой. Вот письмо - очень важный расчет. Передай его мистеру Маккинли лично в руки.

Я с готовностью получил конверт и на ощупь понял, что внутри закрыта не одна, а сразу три или четыре бумаги.

- Понял, сэр, передам. И если я туда пойду, можно мне на обратном пути к другу на часок забежать?

- Что за друг? – искренне поинтересовался мистер Колдвелл.

- Его зовут Лори Такерс. Здесь недалеко, около здания суда. – Я посчитал это нужным и добавил: - Он учит меня грамоте.

Мистер Колдвелл заинтересовался еще больше, воззрился на меня круглыми глазами и переспросил:

- Учит тебя грамоте? Неужели справляешься?

- Справляюсь. Хотите, напишу что-нибудь?

- Что ж, давай. Держи перо, и вот лист. – Он заглянул в ящик стола, где были припрятаны вырванные тетрадные страницы, и положил одну такую передо мной. Я с гордостью взял перо, еще теплое от пальцев мистера Колдвелла.

- Что писать? Только длинное.

- А что тебе больше нравится?

Я задумался.

- Стихи люблю.

- Ну давай стихи. Чего бы тебе такого интересного… Придумал. Об Артюре Рембо слыхал?

- Нет, сэр.

- Французский поэт, - пояснил домоправитель. – Между прочим, ненамного старше тебя. Этим-то он мне и приглянулся.

- По-французски не пишу, - протянул я, смутившись.

- Не пугайся, напишем на английском.

И вот под диктовку мистера Колдвелла за несколько мучительно долгих минут я в столбик вывел на листе следующие четыре строки:

«В семнадцать лет мы строгости не знали.

- В кафе светло, толпа смеется гулко,

Прекрасный вечер, выпивка в бокале!

- А мы под липами устроили прогулку».

Нетвердой рукой я дорисовал в конце две закорючки и, разогнувшись, оценил кривоватое, размашистое и немного потекшее чернилами четверостишие. Мистер Колдвелл, однако, отметил мои старания и отвесил мне искреннюю похвалу.

- И как твой друг может обучать тебя лучше всех наставников, - не веря собственным глазам, произнес он.

Пока писал, я не переставал об этом думать, и вот, закончив, спросил:

- Вы понимаете по-французски, сэр?

- Да, и мне думается, я весьма неплох в языках.

- Вы знаете еще?

- Да, - охотно отвечал мистер Колдвелл. – Еще немного понимаю по-немецки.

- А по-итальянски?

- Нет, им не доводилось заниматься.

- Это жаль, - бросил я, собираясь уходить.

***

Разделавшись с поручением мистера Колдвелла, я прогулочно шел в направлении здания суда. И как красив Королевский судный двор был тогда, когда я имел обыкновение ценить красоту городских пейзажей. Архитектура в его окрестностях тоже резонировала чем-то французским. К тому же, на дворе была осень, и деревья уже зажглись желто-красным огнем, и листья уже устлали мостовую. Все-таки Лори Такерс, живя в не слишком богатом доме, имел поистине богатый вид из окна. Церковь святого Клементина датского была уже вторая по счету, если идти прямо по улице. Ее воспитанники не посещали, но я проходил мимо довольно часто. Здесь была и вереница аристократических домов со своими заборами-решетками, через которые при всем умении не перемахнешь. Эти дома привлекали мое внимание, но я относился к ним равнодушно. Мой друг жил на той же стороне улицы, и вот я, перестроившись, шел мимо высоких заборов, смотря себе под ноги. Я вспоминал, как еще год назад позволял себе ходить здесь, петляя от одной кучки листьев к другой, громко топать, разбрасывать их, поднимая вместе со свежими листьями засохший мусор и дорожную пыль. Сейчас, ступая по этому пестрому ковру, я только один раз подумал о том, чтобы порезвиться, и сам себя остановил. В четырнадцать лет я уже неплохо вышел ростом. Даже в сравнении с прошлым годом я казался себе по меньшей мере на полголовы выше. Представив себя со стороны, играющим с листьями, я смутился и решил, что подобные желания мне уже не под стать. Что мне теперь больше присуще восторгаться живописными видами осени и того района, где я нахожусь. И вместе с этой мыслью мне в голову взбрело, что неплохо было бы в таком случае иметь трость для большей презентабельности.

Вдруг сбоку раздался хрипучий лай, похожий на звон погремушки-трещотки. Я повернул голову и увидел, как по двору из-за угла дома бежит сплошной комок белых волос. Семеня короткими лапами и надрывая глотку, на меня надвигалась резвая болонка. У самого забора она подпрыгнула, и белоснежный хвостик, завязанный голубым бантом на голове, взмыл в воздух и упал, мотаясь из стороны в сторону. Я встал на месте, а болонка прыгала и прыгала на забор, упираясь лапами в прутья.

- Что, бородатая? А ну брысь, - засмеялся я, глядя, как из-под волос скалится пасть, точно у маленького крокодила.

Следом за собакой, видимо, встревожившись лаем, поспешили две маленькие леди в одинаковых белых платьях с кружевами и рукавами-фонариками, сразу вызывающими мысли о зефире. Поднимая полы своего платья, обнажая под ним такие же белые чулочки, впереди бежала девочка лет семи, а за ней уже другая девочка постарше. Я не смог определить сразу, сколько ей лет. Она была значительно повыше своей, как я сразу угадал, сестры, но лицо еще казалось совсем круглым и детским. Так сестры подбежали ко мне, и младшая смело подхватила на руки беспокойную болонку, говоря:

- Тише, Белла, тише! Белла!

Я поднял взгляд на старшую, и оказалось, что она тоже смотрит на меня. Ее светлые брови домиком сдвинулись к переносице, когда наши взгляды столкнулись, и она стеснительно наклонила голову. Дабы не смущать леди, я попытался отвести глаза, но мое внимание привлекли крошечные цветы из белого шелка, аккуратно вплетенные в воздушные русые локоны.

- Добрый день, мисс, - учтиво произнес я.

Старшая сестра кивнула мне в ответ, а младшая изумленно подняла на меня большие темные глазенки. Болонка у нее на руках перестала лаять и только нетерпеливо скулила, подаваясь головой вперед, к забору, разделяющему нас. На этом мне надлежало перестать глазеть и продолжить идти куда шел, но я вдруг осмелился спросить:

- Простите, вы здесь живете?

Старшая сестра снова кивнула, пристально глядя мне в глаза. Ни одна черта ее безмятежного румяного лица не дрогнула, и сейчас, рассмотрев ее поближе, я смел предположить, что она моя ровесница. В это время младшая отвернулась, приникла вплотную к сестре и, приподнявшись на носочки, прошептала ей:

- Мальчик из книжки.

Что-то упорно продолжало тянуть меня дальше по дороге, но я все стоял с открытым ртом, желая что-нибудь сказать. К моему удивлению, леди тоже не торопилась уходить, и кто знает, сколько мы еще могли так стоять, разглядывая друг друга, если бы с другой стороны дома не раздался грохот массивной входной двери. Старшая сестра вдруг резко обернулась, и мне показалось, что прохладные солнечные лучи заблестели, отразившись в ее волосах. Она подтолкнула младшую в плечо, и та, больше не обращая на меня никакого внимания, побежала обратно к дому с болонкой на руках. Пока старшая сестра не последовала за ней, я ухватился за единственную возможность и успел спросить:

- Как Вас зовут, мисс?

Она бросила на меня последний кроткий взгляд, и я едва расслышал, как она, перед тем, как исчезнуть, произносит:

- Виола.

***

Лори Такерс ждал моего прихода. Он сам встретил меня у двери и проводил в гостиную, где я чаще всего и бывал. Другие комнаты, вроде спален, я не только ни разу за все эти годы не посещал, но и не видел, что находится за вечно закрытыми дверями. Дом Такерсов, как я и упомянул, был не слишком богато обставлен, невелик, имел очень узкий коридор, ведущий к основным комнатам, и катастрофические проблемы с освещением. По одному окну на комнату, которые Такерсы имели обыкновение занавешивать в любое время суток. Весьма вероятно, что мрачности в это место добавляли и старомодные серо-голубые обои в мелкий цветочек, и старомодная мебель, которой так дорожила их год назад почившая бабушка.

Я нечасто вспоминал о ней, но мы были хорошо знакомы. Миссис Аддингтон, так ее звали, была приятнейшей пожилой леди, чья молодость пришлась на начало века. Она сохранила верность самым строгим традициям того времени и даже не предпочла намного более элегантные и практичные бархатные шляпки многослойному пурпурному капору. Она очень дорожила своими антикварными вещами, в особенности трюмо и французской этажеркой, которую она сама приобрела в Париже после своей свадьбы. Хорошо помню, как миссис Аддингтон пыталась безуспешно заставить своего нигилистичного внука ценить эти вещи не только как будущий товар, но и как произведения искусства. Еще больше, чем антиквариат, она любила дневные прогулки, и потому я редко заставал ее дома. В те дни, когда мне это удавалось, мы много беседовали. В основном о том, как учителя воспитывают нас в приюте. Вопреки моим ожиданиям, миссис Аддингтон оказалась противницей методов насилия и карцеров и назвала мистера Колдвелла мудрым молодым человеком.

Она была уже очень стара, но в ее лице, потемневшем и изрытом морщинами, не было видно усталости. Годы не согнули ее пополам, как это часто бывает, и в ее осанке оставался стержень достоинства. Она сохранила удивительно четкую дикцию, а также способность узнавать что-то новое. Такой я видел ее всегда, и только в последнюю нашу встречу заметил, что миссис Аддингтон стала вдруг непривычно молчалива и сильно осунулась. Как объяснил Лори, у нее произошло обострение болезни сердца, беспокоившей ее еще с юности, и это быстро уничтожило все ее здоровье. От бабушки Лори и его сестра Моника получили крупное наследство, поделенное между ними пополам. Изначально Лори должен был унаследовать большую долю, но перед самой смертью миссис Аддингтон болезнь Моники тоже напомнила о себе, и бабушка внесла правки в завещание.

Хозяином дома теперь был Лори, как всегда и предполагалось. После смерти миссис Аддингтон ничего ровным счетом не переменилось. Все те же задернутые занавески, все тот же запах старой одежды, все те же столовые приборы из серебра, с которыми мы с Лори пили чай в гостиной. Несмотря на некоторые трудности, я считал, что он справляется. Но в этот раз он сидел в кресле напротив меня, и я ясно видел синяки у него под глазами, мутный взгляд и не совсем здоровый румянец на щеках.

- Тебе правда хочется сейчас заниматься чтением? – спросил он с сонной хрипотцой в голосе.

- А что?

- Ничего, я просто подумал, что твои прошлые трудности возникали именно потому, что ты не был полностью настроен учиться, - рассудительно объяснил Такерс, но я-то видел, что он сам сейчас просто не готов возиться с буквами.

- Мне несложно настроиться, - сказал я. – А вот тебе, похоже, все сложнее держать себя в руках.

На лице у Лори появилась эта томная улыбочка. Он расправил плечи и постарался выглядеть свежее, надеясь, что я подумаю, будто мне показалось. Но он, должно быть, уже не чувствовал запаха в гостиной, которой с минувшего вечера не проветривали.

- В чем веселье? – недоуменно спросил я.

- Выпить бокал вина за хорошей книгой всегда приятно и полезно для сердца, - ответил он.

- Сомневаюсь, что одним бокалом дело ограничивается.

Такерс вздохнул, и в этом вздохе я услышал легкую усмешку, типичную для него и всегда одинаковую.

- Это бренди, если быть точным, - сказал он. – Не подумай, я не злоупотребляю. Спиртное - это тонкое дело, важно помнить о мере. И, зная меня, подумай, стал бы я делать себе во вред?

- Не знаю, Лори, - ответил я.

- Не стал бы, - закончил Такерс. Он с минуту посмотрел в окно, единственное незанавешенное в этом доме.

- Ты собираешься куда-то идти? – спросил я, поскольку все это время Такерс сидел в сером твидовом пиджаке, которому чаще всего отдавал предпочтение, выбирая между ним и черными костюмами.

- Верно, у меня встреча с профессором колледжа через два часа. Забыл сразу тебя предупредить, но ты обычно все равно не засиживаешься.

- Я зашел только на час. Меня тоже ждут дела дома.

- Что, заботы помощника домоправителя?

- Можно и так сказать.

- Ты выбрал правильный путь, - Такерс одобрительно покачал головой. – Не уверен, как у вас, а в колледже важно быть на короткой ноге с профессорами. Пожалуй, важнее всего. Мне повезло, что мой профессор по истории оказался членом джентльменского клуба, скажем так, любителей живописи и активного отдыха. А моя бабушка всю жизнь водила знакомства с местной богемой. Вполне возможно, даже лично знала сестер Бронте и Элизабет Браунинг до ее замужества.

- Я только слышал о джентльменских клубах. Многие у нас мечтают попасть в такой.

- Попасть в джентльменский клуб? Я вас умоляю, - посмеялся Такерс. – Разве вам будет приятно общество щеголей? Ты знаешь, аристократов и тех, кто хочет походить на аристократа…

- Не вижу в этом ничего плохого. – Я пожал плечами, стараясь не показаться слишком уверенным в своих словах.

- У тебя смутные представления о джентльменском обществе. Лично мне куда приятнее твое общество или общество людей деятельных. В том, чтобы собираться и заниматься схоластикой или говорить о великих свершениях, не вставая с кресла, мало пользы для личности, не так ли?

- Пожалуй, - согласился я. – Все это мне малопонятно, но и то общество, в котором я рискую оказаться, мне, если честно, противно.

- О чем ты? – спросил Такерс, присаживаясь в кресле поудобнее, сложив ногу на ногу.

- Ну как же, - усмехнулся я. – Пьяницы, дебоширы, мелкие воры, проститутки. Слабая сторона Империи.

Такерс посмотрел на меня внимательнее, ехидно прищурив глаз.

- И чем же они тебе противны?

Я был готов к этому вопросу, но еще не успел придумать ответ. В то время для меня это было так же очевидно, как то, что за окном осень. Наконец, под пытливым взглядом Такерса я начал собирать мысль:

- Мы живем далеко не так хорошо, как должны. Мы много работаем, но в нашем государстве много тех, кто живет за чертой бедности. Народ это не устраивает, но за все эти годы мало что изменилось. Я не думаю, что в этом виновата аристократия. Они живут на те деньги, которые были у них всегда, они не крадут из карманов на площади. С мировой точки зрения Британская империя процветает.

- Продолжай, - произнес Такерс, когда я сделал длинную паузу.

- Я вижу тех людей, кто жалуется на свою бедность. В основном это рабочие, которые ходят по пабам, устраивают драки, воруют и ругаются. Они даже не думают начать изменения с себя и жалуются всю жизнь. Я лучше буду говорить о высоком с богемой, чем участвовать в пьяных драках.

Такерс слушал, и к концу моего рассуждения его лицо обрело мрачное, серьезное выражение. Он сказал:

- В твоих словах много ложных выводов. Ты делаешь их в силу своей юности, я понимаю. Но подумай, кого ты обвиняешь. Рабочих! Ты ведь так сказал.

- Да, правильно, - недопонял я.

- Нет, неправильно, - отрезал Такерс. – Народ много пьет и дебоширит, верно. Но ты считаешь это причиной, а не следствием его бед. Когда в следующий раз услышишь, как пьяница ругает государство, посмотри на его руки. Я видел много тех, кого ты описываешь, и у меня не хватит наглости обвинить кого-то из них и сказать, что они сами заслужили такую жизнь. – В коридоре раздался звук открывающейся двери, и Такерс на секунду отвлекся. Он кашлянул, посмотрел на меня особенно тепло и закончил: - Чем раньше ты это поймешь, тем меньше ошибок успеешь совершить. Запомни: народ никогда и ни в чем не может быть виноват. Ты называешь этих людей слабой стороной Империи, но это невозможно, потому что эти люди и есть Империя.

В комнату зашла Моника. Она, вероятно, слышала, что в доме гость, и по пути набросила поверх старенького домашнего платья теплый шерстяной платок. Она была совершенно босая и глядела томно, точно только что проснулась. Они с Лори удивительно походили друг на друга. Главное их отличие состояло только в том, что у Моники были короткие и кудрявые волосы, а у Лори – длинные и прямые. Я пытаюсь припомнить в подробностях, как выглядела миссис Аддингтон, но не могу. Хотя я более чем уверен, что вся их семья в той или иной степени обладала этой ледяной скандинавской красотой.

- Здравствуй, Моника, - приветливо произнес я.

- Ciao piccolo*, - отозвалась она и невесомым шагом, как маленькая принцесса, приблизилась к креслу, где сидел ее брат.

Раньше, когда мы виделись, я, как полагается, учтиво целовал ей руку. Она смеялась, не скрывала смущения, а мне нравилось это делать. Я находил Монику Такерс хорошенькой, но моя симпатия к ней никогда не была романтической. Я по сей день считаю это удивительным. Она нравилась мне как человек, как друг, и иначе я о ней не помышлял. Быть может, она просто казалась мне слишком взрослой тогда.

- Как у тебя дела? Что нового? – спросила она.

- Хорошо, спасибо, - ответил я. – Сегодня договорился с домоправителем устроить бал в честь объединения корпуса девочек с нашим.

- Настоящий бал?

- Да, надеюсь, что получится.

- Как чудесно, - Моника улыбалась, кутаясь в платок, словно в одеяло. – И то, что вас объединяют с девочками, тоже чудесно, правда?

- Я не уверен, что это хорошая идея, - сказал Такерс. – Но определенно интересно знать, что из этого получится.

- Бабушка бы поддержала, - заметила Моника и снова обратилась ко мне: - Вы уже начали готовиться?

- Начинаем. Это будет в декабре, а пока нужно спланировать и рассказать всем, - ответил я.

- Будем ждать новостей.

И тут я вспомнил, что у меня есть дело к Монике, и будет очень кстати обговорить его прямо сейчас. Удачно, что мы так вовремя пересеклись.

- К слову, я думал спросить у тебя кое о чем, Моника, - начал я.

- Слушаю.

- Ты все еще играешь на скрипке, так ведь?

Моника уже догадывалась, в чем заключается моя просьба, и, переглянувшись с братом, ответила:

- Последнее время не так часто, как хотелось бы, но да, играю.

Я уже предчувствовал, что она в итоге скажет, и спросил:

- Это хорошо. Я думал, не согласишься ли ты прийти к нам на бал и поиграть вместе с гувернанткой, мисс Доунс? Я буду очень тебе обязан.

- С удовольствием. – Моника сразу просияла и взбодрилась. – Говоришь, это будет в декабре?

- В конце декабря, перед Рождеством.

- У меня есть много времени подготовиться, - отметила для себя Моника, и тут к ней с беспокойством обратился Лори:

- Ты уверена, что чувствуешь себя достаточно хорошо для этого?

- Вполне. Если что-то изменится, не сомневайся, я сообщу.

- Если станет хуже, я не пущу тебя. Месяца не прошло с последнего приступа.

Моника покачала головой. Она стыдилась лишних упоминаний своей болезни и всячески пыталась дать брату понять, что тот зря беспокоится.

- Это случается намного реже теперь, чем раньше, братец. Не из одних припадков состоит моя жизнь, хотя, признаться, я уже в этом не уверена. – Она обратила взгляд на меня. – Передай мисс Доунс, что она может положиться на Монику Такерс.

Я собирался поблагодарить ее, но она не дала мне вставить слово:

- Я не помешала вам?

- Нет. Конечно нет, - ответил Такерс. – Тебе что-нибудь нужно?

- Я собираюсь пойти купить зелени к ужину. Не хотите составить мне компанию?

Такерс взглянул на часы, висящие над камином как часть композиции из сувенирных тарелок, привезенных из разных уголков Европы.

- Прости, не могу. Скоро у меня встреча с профессором. Но, может быть, Фелч захочет.

- С удовольствием, - сказал я, улыбаясь.

- Ты идешь прямо сейчас? – спросил Такерс у сестры.

- Да, пока есть время. У меня много дел на сегодня.

- Тогда можете идти. Я тоже пойду, чтобы потом не торопиться, – сказал Такерс, поднимаясь с кресла.

Монике было бы ближе идти в другую сторону, но она сама предложила немного прогуляться со мной. Большую часть времени говорила она, рассказывая о том, как продвигается ее самостоятельное изучение анатомии, приправляя свой рассказ интересными фактами о закономерностях человеческого тела. На мой вопрос о том, зачем ей изучать анатомию, Моника ответила, что вдохновилась биографиями художников Возрождения, подумывает всерьез заняться живописью сама и даже готова потратить на это часть своего наследства. Я не стал спрашивать, одобряет ли это решение ее брат, ибо знал, как Лори Такерсу безразлично искусство. Чего не скажешь о его отношении к деньгам.

Мы шли обратно тем же маршрутом, по которому я пришел сюда. Мне вдруг стало интересно, и я пытался вспомнить номер того дома, где видел сестер-аристократок, в глубине души желая увидеть их снова. В особенности ту, которая мне представилась. Виола. Я вспомнил о ней, и мои губы беззвучно прошептали ее имя. Как интересно оно ложилось на язык. Будто сплошные гласные, звукопись, ассонанс. Моника заметила, как я стал задумчив, и спросила, в чем дело.

- Кто живет в этих домах? – как можно более небрежно поинтересовался я.

- Пэрские семьи, - ответила Моника. – Я никого не знаю лично, но иногда мне кажется, что в этом районе наша семья самая бедная.

Это было все, о чем я спросил. В тот же день я для себя решил больше не приближаться к пэрским домам, держась противоположной стороны улицы.

***

[1] Привет, малыш (Итал.)

Глава 20 - "Якорный причал"

Груженная продовольствием баржа медленно и тяжело проплывала под арочным мостом из серого булыжника. На доках ее ждали весь день, и после захода солнца никто уже не надеялся, что еда подоспеет до завтрашнего утра. Под мостом, там, где горел фонарь, коротко и звонко прогремел колокол. Баржа причаливала к берегу, и вода зашумела недалеко от кирпичного навеса. Едва судно успело остановиться, топот двух десятков ног эхом разлетелся по притихшим докам. Слишком шустрые для ночного времени малолетние бродяги вмиг выползли из своих нор и столпились на берегу, готовые запрыгнуть на баржу, как только моряки сбросят трап.

Под навесом горел костер. Стоя на коленях, прижимая к стене лист бумаги, чтобы на тот попадал свет, Дэнни Дарелл царапал по нему углем, стараясь выводить разборчивый текст. Весь погруженный в работу, он вздрогнул, когда кто-то сверху спустился по стремянке и спрыгнул прямо в поросшую желтой пеной и похожую на блевоту лужу. Дэнни показалось, что мелкие брызги попали ему на щеку, и он брезгливо утер лицо загрубевшим рукавом своего вельветового пиджака. В нетерпении докеры загалдели между собой, кто-то дико захохотал, и в спину им прилетело зычное:

- Заткнитесь, сволота, я пытаюсь писать!

Тем, кто повернул к Дэнни голову, он пригрозил угольно-черным кулаком. С секунду все было тихо, и вот переговоры возобновились, точно их и не прерывали.

- Вы что, глухие? А ну… - собирался рявкнуть Дэнни, и вдруг ладонь, одетая в черную беспалую перчатку, закрыла ему рот.

- Не кричи, - произнес замогильный голос Лью Лоннергана. – Не хватало нам еще бучу поднять.

- За «сволоту» немудрено, - сонно добавил Джордж Берти, и Дэнни ощутил, как его слова пахнули табаком.

Лью убрал руку и опустился рядом, спиной к стене, мерзлявыми ногами – к костру. Дэнни прикусил губу и, терпеливо игнорируя возгласы с берега, закончил писать. Уголек пришел в негодность, покрошился в ладони и полетел в огонь.

- Закончил? – спросил Лью.

Дэнни развернулся к соседям и, кашлянув, зачитал, что получилось:

«Наводка. Мистер Баррингфорд. Торговля индийским, китайским чаем, специями, свечами. Адрес: Колледж Хилл 24.6. Подпись: Лоннерган, Дарелл, Тофт, Хёрст, Берти, Дирксмейер. Якорный причал».

- Отлично, - резюмировал Лью.

- Отнесу утром, - сказал Дэнни, аккуратно складывая письмо и пряча его во внутренний карман. Руки у него замерзли, и он, сидя на корточках, подставил их костру.

Сбоку послышалось, как на землю падает деревянный трап, и собравшиеся на берегу докеры, обгоняя друг друга, ринулись на баржу. Берти сейчас же спросил:

- Кто-нибудь сегодня видел Дирка?

- Утром он тут спал, - с насмешкой ответил Дэнни.

Лью скучающе вздохнул и предположил:

- Небось опять шарится по набережной, железо собирает. Еще целую ночь так может пробегать.

- Вот и надо тебе было ему нагрубить, - сказал Берти, сетуя на Дэнни.

- Я не грубил ему. Я сказал, что он бесполезный, и это правда. Чем сутками сидеть попрошайничать и мусор подбирать, мог бы давно свистнуть нам чего нужного.

- Это ваша работа, - ответил Берти и крепко затянулся своей изжеванной трубкой.

Дэнни промолчал. Сейчас ему хотелось только вдоволь наесться и лечь спать, пока тепло. Благо, их компании повезло с жильем, потому как место, где они спали, только называлось навесом. На самом деле это была почти комната без передней стены, сложенная из кирпича. Внутри хоть и тесно, но можно развести костер и постелить перин на шесть человек. От дыма потолок вокруг жестяной трубы подкоптился, и чистить его никто не собирался. Костра обыкновенно хватало до раннего утра, а там уже и солнце пригреет, и вставать пора. Вместо передней стены опускался брезент, и оставалась щель, дабы жильцы навеса не задохнулись от дыма, который не вышел через трубу.

Доков и пристаней вдоль Темзы было невероятное множество. Крупный и ближайший отсюда – Квинхайт док, подальше, за Тауэром – доки Святой Катерины, и уже за ними целый район бесчисленных причалов, бассейнов и пристаней. На одном только Якорном причале умещалось четыре навеса, от четырех до шести человек в каждом. Но таких, сложенных из кирпича, похожих на печь, по всему берегу было немного.

Сейчас внутри находилась ровно половина жильцов навеса. Рядом с Дэнни Дареллом сидел и грелся Лью Лоннерган, которого в «Лихтер» прозвали Щипач или сэр Лью. Это был юноша безобидной акварельной внешности. Худосочный и малокровный, светловолосый с прозрачной кожей, одетый в черное. В компании Лью мало говорил, зато всегда выступал по делу. Не бывало такого, чтобы он сотворил глупость. А главнее всего то, что Лью Лоннерган считался самым ценным карманником в «Лихтер» и являлся негласным главарем Якорного причала. Где Лью учился карманничать – неизвестно. Быть может, это был его природный дар, которому он обучал Дэнни, своего напарника. У Лью было все, чего можно желать: теплый навес, шляпа-котелок, выходной костюм и даже цепочка на жилет. Во все это он наряжался каждый день, выходя на дело. Теряясь в толпе джентльменов, он выделялся среди докеров. Могло показаться, что Лью Лоннерган не вписывается в рамки сообщества, пренебрегает его правилами. Но правда в том, что он имел намного больше именно потому, что заслужил намного больше, и все свои привилегии умело использовал в работе. Осуждать Лью считалось дурным тоном, и большой вклад в это правило внес именно Дэнни Дарелл.

У противоположной стены сидел Джордж Берти, второй по старшинству житель навеса. Закутанный в накидку брезентового цвета, он курил трубку и смотрел на костер. В «Лихтер» он был все равно что чернорабочий. Придя на доки много лет назад, все не мог решить, какое занятие выбрать. Так и вышло, что теперь Берти ни в чем не считался мастером, кроме чистки оружия. Он мог заниматься этим по полдня, очень медленно, не вылезая со склада, как крот. Берти вкладывал в свое дело много заботы, и оружие в «Лихтер» работало безупречно. Но была в этом многочасовом просиживании штанов на складе заметная доля лени, и Берти сам говорил об этом не раз. В отличие от Лью, Берти был не из тех, кто отличается опрятностью. Лицо его приобрело землистый цвет и блаженное глуповатое выражение. Берти курил так много, что за хриплым голосом не сразу различался его валлийский акцент. Он заметил, как Дэнни уставился на него и спросил:

- Чего?

- Можно?

- Пожалуйста, - Берти протянул ему трубку.

Дэнни осторожно взял ее, понюхал табак и, затянувшись один раз, вернул владельцу. Выпустив облако дыма, он поморщился, поводил языком и заключил:

- Дрянь, конечно. Тот табак лучше был.

Берти, посмеявшись, сказал:

- Ты просто не умеешь. Не надо кочегарить, как паровоз, это тебе не самокрутка. Помаленьку надо, вот так. – И он продолжил образцово-показательно курить.

Лью сидел с закрытыми глазами, скрестив руки на груди, чтобы согреться. Отсветом костра его волосы окрасились в рыжий, и блики танцевали на точеном лице. От его вида Дэнни тоже клонило в сон.

- Ну что, видно там наш ужин? – спросил Лью.

- Уже несут ящики, - уведомил Дэнни, взглянув на баржу. В этот момент, как раз вовремя, вернулся четвертый житель навеса.

- Накурили-то здесь, - с негодованием заметил Генри Херст и занял свое место в углу, намного дальше от костра, чем все остальные. Дэнни мельком взглянул на него. Вытянутая фигура в синем пиджаке с не по размеру широкими плечами по-турецки расселась на перине и сгорбилась. Лицо закрывала плотная тень и растрепанные, слегка влажные волосы неопределенного оттенка русого, упавшие на лоб. Грязные ладони без нескольких пальцев покоились на коленях.

- Прошу прощения, - протянул Берти, и в который раз поджег остывший табак.

- Херст, ты, должно быть, единственный на этом берегу не куришь, - заметил Лью. Херст помахал рукой у лица.

- Берти уже не просто курит, Берти дымит, как дьявол.

- Да я брошу в любой момент! Честное слово, стоит только захотеть! – Берти говорил это с неприкрытой иронией, но Херсту тяжело давалось понимание шуток, и он готов был начать спорить:

- Так все говорят, только бросать будет сложно и долго.

- Мудро сказано, да как так может быть? Привык я, значит, быстро, а отвыкать, говоришь, буду долго?

- В этом-то и суть!

- Он над тобой смеется, Херст, - объяснил Дэнни.

- Я не над ним смеюсь, - поторопился исправить Берти, предупреждая хмурый взгляд в свою сторону. – Я, считай, над собой смеюсь.

- Дэнни, пошеруди угли, - попросил Лью. Дэнни поднял с земли обуглившуюся на конце длинную палку, чтобы расшевелить костер, который тут же начал похрустывать и распылять искры. С баржи начали массово спускать небольшие деревянные ящики.

- Наконец-то, - промямлил Берти, погасив трубку, когда явился Марвин. Он опустил ящик без крышки на землю и вытащил оттуда пять бумажных свертков для каждого. С шестым свертком в руках Марвин помедлил, огляделся и спросил:

- А где Дирк?

Все дружно пожали плечами, ничего не говоря. Ждать шестого справедливо не стали. Дэнни был страшно голоден, но мясо ел медленно, с подсохшим хлебом вприкуску, как его учил Лью, чтобы лучше насытиться. Есть руками Дэнни за свои одиннадцать лет не отучился и вспомнил об этом, только мельком взглянув на Марвина, который цеплял мясо по-разбойничьи, ножом. Марвин, как всегда, поймал чужой взгляд, точно кожей чувствуя, когда на него смотрят. Дэнни отчего-то вспомнились слова, которыми два года назад Марвин встретил его, когда тот впервые случайно забрел на доки:

«Ты чей?»

***

Зеленая Темза со всех сторон омывала широкий пирс. Ни чайки, ни насекомые не тревожили покой маленького Дэнни Дарелла. Стоя на самом краю, он глядел на Саутворк по другой берег реки и на все, что освещало ему закатное солнце. Фабричные трубы в розовом свете, и теплый пейзаж никак не вяжется с холодом, который приходящая ночь обещает опустить на Лондон уже через полчаса. Одетый в одну рубашонку и рваные брюки, мальчик смотрит вдаль и дрожит. Одной босой ногой потирает другую. Свободный ветер властно треплет неровно постриженную каштановую челку. Синее небо начинает опускаться ниже, Темза чернеет из-под моста. Глубокий и звучный голос окликает Дэнни позади, у самых ступеней вытянутого пирса. Чья-то бледнолицая черноволосая фигура движется к нему размашистым шагом констебля, вытягивается, взрослеет и обретает вид тринадцатилетнего мальчишки, такого же, бродяжьего вида.

- Я – что? – хмурясь, переспросил Дэнни Дарелл.

- Чей?

- Ничей. Я свободный.

Дэнни перестал дрожать и стоял, расправив плечи. Одни зубы громко стучали. Его собеседник угрюмо молчал. На нем надет жилет, а на голове твидовая копполла. «Те же обноски, - думает Дэнни, - только теплее».

- Что ты тут делаешь? – спросил незнакомец.

- Ищу, куда пойти.

- Откуда ты?

- А тебе это так интересно? – Дэнни задрал голову и смотрел на розовеющий над причалами купол собора. – Я убежал, и вот – все.

Незнакомец глядел на Дэнни сверху вниз с высоты своего немалого роста. Глядел без злобы, но по-волчьи, если бы у волков были голубые глаза.

- Меня зовут Марвин Тофт. Я из «Лихтер». Идем со мной, если тебе больше некуда. Если ты замерз и хочешь есть.

- Идти куда?

- На Якорный причал, - сказал Марвин, указав пальцем на берег.

Уже следуя за ним, Дэнни догадался спросить:

- У тебя там есть еда?

- У нас – есть, - поправил Марвин. – Получишь, если заслуживаешь.

- Как заслужить?

- Все увидишь. Чего мне рассказывать.

Разглядев впереди обжитые навесы, прежде скрытые от него зданиями и бревенчатым ограждением, Дэнни резво пустился вперед Марвина, виляя оборванной на спине тканью рубашки, как хвостом. Не торопясь догонять, Марвин крикнул ему вслед:

- Далеко не беги! Беги к самому первому!

На звук его голоса повернулись и те, к кому стремился Дэнни. Три пары глаз хищно блеснули, и одна пара рук приветливо потянулась к нему, будто хочет обнять. Мальчик остановился перед незажженным костровищем, и трое бродяг обступили его. Все, как один, выше на голову.

- Стой-ка, ты кто такой будешь? – спросил самый высокий из них.

- Меня зовут Дэнни Дарелл.

- Зачем пришел?

- Меня Марвин позвал. Сказал, у вас можно согреться.

- Ты один?

- Один. На всем свете один.

- Тогда познакомимся. Я Берти. Это Херст. А это, - он повернулся к самому белому, который уже потерял интерес к гостю и, сидя на корточках, усердно разжигал костер. – Это Лоннерган. А вот и Марвин Тофт, с ним вы уже знакомы.

Тот, кого представили Херстом, покачал головой и обратился к Марвину:

- И зачем нам такого? Да кто его примет?

Дэнни встревожил этот тон, но он старался, как мог, не смотреть на лицо Херста, пока тот не наклонился прямо к нему и не произнес:

- Ну и скелет. Тебя хоть когда-нибудь кормили, малой? Как ты так скачешь на этих палках?

Дэнни выразительно встряхнул головой и фыркнул. Марвин, в свою очередь, ответил:

- Он в бегах. Дадим ему погреться. Уже завтра будут решать, оставить его или нет.

Херст с важным видом упер руки в бока, издевательски усмехнувшись:

- Да ты молодец. Можешь считать, уже сделал мальца должником. Не оставляют таких. Он сам-то знает, куда ты его привел?

- Тебе сколько лет? – спросил у гостя Берти.

- Девять, - ответил Дэнни.

Херст только развел руками. Скоро ветер утих, деревянные брусья и сухие прутья в костровище занялись пламенем. Тот, кого представили Лоннерганом, махнул Дэнни рукой и сказал:

- Иди сюда, садись.

Дэнни послушно подошел к костру, и его, совсем продрогшего, наконец, обдало теплом. За несколько минут розовый закат сменился туманными сумерками, и костер уже не только грел, но и освещал. Лоннерган снял с себя вельветовый пиджак и набросил его на узкие плечи мальчика.

- Так-то лучше. Ты умираешь от холода.

Вдобавок Марвин откопал где-то широкополую шляпу с завязками и водрузил ее Дэнни на голову. Херста это только позабавило:

- Он босоногий, олухи. Что толку ему башку греть?

- Не страшно, я привык, - заверил Дэнни. Пиджак, который ему дали, был велик даже своему владельцу, так что мальчик сумел закутаться в него, спрятав позорно худые ноги. Сидящие вокруг костра разглядывали его, и Дэнни делалось не по себе. Особенно от взгляда Херста.

При первой встрече Генри Херст показался Дэнни пугающим. Взгляд из-под бровей, резкий голос, когда-то нежные и правильные черты лица, искалеченные шрамами и катастрофически ранними морщинами, манера не смотреть в глаза. Чуть меньше пугали его клешни. Ладони без трех с половиной пальцев, изрытые бесформенными, рваными, багровыми шрамами, которые Херст никак не прятал. И страшные истории про свои руки он мог налегке поведать кому угодно.

«Я был подмастерьем у цирюльника. Работал плохо, честно говоря. И вот как-то раз этот ублюдок натравил на меня свою псину. Но это не псина отгрызла мне пальцы. Это хирург, к которому меня привели, сказал, что из получившегося месива пальцев уже не сошьешь, и просто отрезал, чтоб не болтались».

Шрамы на лбу, возле виска, он получил уже в «Лихтер». Тогда, несколько лет назад, еще не существовало закона, строго запрещающего драки между членами группировки. Быть может, именно Генри Херст, слывший одиозной личностью, послужил поводом к его введению. По свидетельствам Джорджа Берти, желторотый Херст ежедневно ввязывался в разборки, и однажды крепко схлопотал кочергой по голове от кого-то с другого причала. Дэнни живо представил эту ситуацию, и его больше повеселило то, что даже такого, как Херст, Берти мог называть желторотым. Пусть и ссылаясь на прошлое. Со временем Дэнни привык к внешнему виду своего приятеля, но сидя у костра в первый раз, он заставлял себя не глядеть на него.

- Теперь слушай, малыш Дарли, - начал Берти воспитательским тоном. – Это все – доки, наш дом. Мы все здесь живем. О «Лихтер» ты слыхал?

- Слыхал, - неожиданно для него ответил Дэнни.

- Во как, - удивился Херст. Берти продолжил:

- Значит, ты понимаешь, куда попал по милости нашего друга?

- Да.

- Ты смелый, - сказал Лоннерган, и его замечание было Дэнни приятно. Он почти согрелся, а вот живот напоминал о том, что с самого утра ребенок не видел еды.

- Я обещал дать ему поесть, - вспомнил Марвин и тут же встретил сопротивление уже со стороны Берти:

- Мы не кормим всех подряд. Если завтра примут решение его оставить, будет ему пир на одного.

- Так не годится, - возразил Марвин, и взгляд его снова стал волчьим. – Как он будет драться голодный?

- Драться? – удивился Дэнни. – С кем?

- Это на месте решат, - ответил Берти и посмеялся. – Вряд ли с кем-то из нас. Ты слишком маленький. Но чем, как говорится, черт не шутит.

- Зачем мне драться?

- Затем, чтобы мы поняли, сильный ты или слабак, - объяснил Херст. – Не выстоишь – отправишься отсюда. Семья у тебя есть?

- Нет. Я же говорю, никого у меня нет.

- Тогда, может быть, тебя не сделают должником. А так бы платил нам деньги за просто так. Видишь, какая голландская услуга в том, что тебя сюда привели?

Дэнни задумался.

- А если я хорошо дерусь? Если окажусь сильным?

- То будешь жить с нами, ясное дело, - ответил Херст. – Накормим тебя, обуем. А пока ты просто переночуешь.

- И что, совсем ничего поесть нельзя? – расстроился Дэнни. Берти и Херст отрицательно покачали головами. Тогда оживился Лоннерган, за это время не проронивший ни слова:

- Ложись спать, и голод мучить не будет. Мы встаем рано.

Дэнни положили на перину и дали накрыться тонкой простынью. Ночевка под открытым небом его уже не пугала. Вероятнее всего, он спал бы так же, если бы решился перейти мост и искать ночлежку в Саутворке, среди трущоб. Некоторое время он только делал вид, что спит, а сам смотрел из-под полуразомкнутых век на новых знакомых, оставшихся еще посидеть у костра за тихими разговорами. Смотрел на Берти, тогда еще румяного и большеглазого, как сова; смотрел на профиль менее сурового Марвина, участливо слушающего чужую болтовню; смотрел на Лоннергана, чьи рыбьи глаза превратились в сплошное отражение языков пламени; и смотрел только на спину Херста, думая над его словами.

Ранним утром, когда Дэнни открыл глаза, костровище уже остыло, и вокруг него никого не было. Смог опустился на город, и сквозь него едва просматривалась тихая поверхность воды, мост и здания по оба берега. Якорный причал выглядел пустынным, серым и зловещим. Дэнни протер глаза, выпутался из простыни и встал. Докеры спали под навесами, близко друг к другу, как гусеницы, свернувшиеся в клубок, укрытые смогом.

Четко очерченный силуэт, как призрак, неподвижно сидел на краю причала, свесив ноги, и глядел вдаль. Дэнни присмотрелся и подумал, что он, вероятнее всего, принадлежит Лоннергану. Быть может, если бы на том месте сидел Херст или кто-нибудь незнакомый, Дэнни не пошел бы к нему сквозь туман, мерно шлепая голыми ногами по доскам.

- Почему ты так рано проснулся? – искренне удивился Лоннерган, когда Дэнни точно так же сел рядом с ним.

- Хотел спросить это у тебя.

- Я люблю просыпаться в такое время, - ответил Лоннерган. Теперь он говорил пришептывая, не глядя на Дэнни. – Пытаюсь заставить себя просыпаться так почаще, но редко выходит.

- И что ты здесь делаешь?

- Ловлю атмосферу.

С минуту они сидели молча. Дэнни надеялся, что не помешал, хотя волноваться о подобном было не в его характере. Лоннерган снял с пояса железную фляжку, которую Дэнни с восхищением заметил только сейчас.

- Откуда она у тебя?

Последовал невозмутимый ответ:

- Украл. Я вор. А ты возьми, выпей доброго джина. Так ничего и не ел, вдруг полегчает.

Дэнни охотно принял предложение и, откупорив фляжку, сделал три больших глотка, чувствуя, как прохладная спиртовая жидкость спускается в пустой желудок. Лоннерган наблюдал за ним под впечатлением от того, что мальчик даже не морщится от крепкого напитка.

- Хорош, не то разомлеешь, а тебе еще испытание проходить.

Дэнни шумно выдохнул, вытер ладонью рот и вернул фляжку владельцу. Казалось, ему и впрямь теперь должно стать лучше.

- А ведь я мог бы удрать, пока все спят, - сказал он. – И никакого испытания не надо.

- Не удерешь, - лукаво отрезал Лоннерган.

- Почему?

- Потому что я поймаю тебя и верну обратно.

Несмотря на беззлобный тон, которым это было сказано, Дэнни подумал, что обманулся насчет Лоннергана и поспешил с тем, чтобы ему доверять. Тот, похоже, прочитал это во взгляде мальчика и так же беззлобно, но безжалостно произнес:

- А ты думал, я христианин какой-нибудь? Правила надо уважать. Думаю даже, это я именно из-за тебя так рано сегодня подорвался.

Дэнни потупил взгляд, и детские глаза-искорки скрылись под темными ресницами.

- Спасибо, Лоннерган. Ты со мной добрее всех обходишься.

- Называй меня Лью, - попросил тот. – И не за что, в самом деле.

Поняв, что Дэнни притих и не собирается говорить, Лью спросил:

- А ты боишься испытания?

- Немного, - честно признался Дэнни. – Я не хочу, чтобы меня били.

- Почему?

- Лишние трудности. Все будет болеть.

- И правда. Но ты вполне можешь выдержать испытание и остаться. Раньше у нас было много сырья, а сейчас ты первый за долгое время. Все уже соскучились по представлениям.

- А ты проходил испытание?

Лью кивнул.

- Я здесь уже года два. И в «Лихтер», и в Лондоне. Говоришь, откуда ты сбежал, малыш Дарли?

- Я этого еще не говорил, - произнес Дэнни загадочно с довольной ухмылкой на лице.

- От мастера?

- Нет.

- Из работного дома?

- Нет.

- Из тюрьмы, может быть?

Дэнни воззрился на Лью круглыми глазами и помотал головой. Тот закончил перебирать варианты и пояснил:

- Это в порядке вещей. Берти сидел в общем счете полгода за кражи перед тем, как прийти сюда.

- А ты? – встречно спросил Дэнни, глядя Лью в лицо.

- Что – я? – переспросил тот. – Откуда пришел или сколько сидел?

- И то, и другое.

- Я не сидел. Я хороший вор. Отличный, если без скромности. А пришел я из Дартфорда на своих двоих.

- Искать удачу?

- Можно и так сказать, - ответил Лью, подняв взгляд на реку и улыбаясь одними губами. – А ты так и не скажешь, откуда взялся?

Слова, которые так не хотелось произносить, встали у Дэнни в горле. Он боялся, как бы ответ на вопрос Лью не повлек за собой долгий эмоциональный рассказ, где можно наговорить лишнего и показаться не тем, кем ты решил быть. К тому же, за то время, что он здесь, Дэнни успел соврать, а правда может навлечь на него беду. Поэтому он молча помотал головой, и слова тотчас упали обратно в душу. Лью ждал, и, не дождавшись, вздохнул:

- Глупо это, слоняться одному по докам, зная, чья тут территория. Без цели, без денег, без обуви. Что тебя привело?

- Просторно здесь, - ответил Дэнни, болтая ногами и глядя, как грязные пятки отражаются в воде. – Захотелось вот так постоять посреди реки. Город посмотреть отсюда.

- Вот, смотри, - сказал Лью, кивая на фабричные трубы, из которых только что повалил полупрозрачный дым. – Сейчас все проснутся. Вставай, пойдем к ним.

Дэнни нехотя встал и проследовал туда, где под навесами зашевелились люди. Увидав под простынями знакомые со вчера лица, он пожалел, что не предпринял попытки бежать. Заметив его, Берти, потянувшись, пожелал доброго утра и велел ему присесть возле костровища, ждать, пока весь причал соберется. Вокруг рутинная суета нового утра, а Дэнни сидит посреди причала и думает, что будет, если сию секунду встать и рвануть во всю прыть в другой конец города. Разве найдут его там? Разве станут искать? Но ноги Дэнни не слушаются, и даже колени не дрожат от волнения.

Не обращая на него никакого внимания, мимо прошел Марвин, и Дэнни краем уха услышал, как тот завел с Лью личный разговор:

- Я снова возьму три пенса, - уведомлял Марвин.

- Нет, - сурово ответил Лью. – Недели не прошло, как ты брал столько же последний раз.

- Это немного, я же прошу. Мне нужно ответить на письмо.

- Ты уже отвечал. На те деньги, что ты отдаешь писарю, можно покупать по фунту сыра в неделю. Но я могу дать тебе шиллинг на букварь, чтобы ты сам научился писать.

- А что нужно написать? – вмешался в их разговор Дэнни. Оба уставились на него, и Марвин так же негромко спросил:

- А ты умеешь?

- Да, - ответил Дэнни, и лица его собеседников мгновенно просияли от радости и удивления.

- И читать умеешь? – на всякий случай уточнил Марвин.

- Конечно. Давай сюда бумагу.

Из бумаги поблизости оказался только конверт в кармане Марвина, а точнее, его обратная сторона. Лью заверил, что чернил здесь не найти, и Дэнни сообразил, как можно обойтись без них. Из костровища он взял уголек размером с мизинец и разломал его наискось, тем самым получив достаточно острый конец. Под диктовку Марвина Дэнни старательно изобразил в левом верхнем углу ровную линию из букв, сложивших вступительную фразу: «Дорогая мисс Конли,».

Марвин и Лью внимательно глядели ему под руку, напоминая ученых, наблюдающих за ходом эксперимента. Когда Дэнни поднял голову, ожидая, что последует дальше, Марвин решил, что написанные слова и впрямь походят на те, что все предыдущие разы выводил на бумаге писарь. Вместо продолжения письма Дэнни встретил только восторженный взгляд человека, чья ставка только что сыграла на все те деньги, которые больше никогда не придется тратить.

- Глядите все! У нас тут писатель! – непривычно звонко воскликнул Лью. Весь якорный причал вмиг окончательно проснулся, и уже через минуту вокруг Дэнни столпилось не меньше десяти человек, желающих посмотреть, как кто-то среди них наконец совладал с буквами.

- Ты все что угодно можешь написать? А мое имя сможешь? А это сложно? А что там написано?

Со всех сторон зазвучали голоса тех, с кем Дэнни впервые в жизни говорил. Вдруг рука Марвина выдернула из-под импровизированного пера конверт, и его же голос велел всем пойти прочь по своим делам. Расходиться не пожелали.

- Как удачно ты его подобрал, - одобрительно произнес Лью, похлопав Марвина по спине. Тот уже спрятал конверт от посторонних глаз и, войдя в новое для себя суетливое состояние, затараторил:

- Нам нужно достать бумагу. Много бумаги. И… и конверты. Чернила тебе нужны?

Дэнни пожал плечами.

- Не обязательно.

- Идем, - сказал Марвин. – Мне нужна твоя помощь.

- Куда опять идем? А испытание? – недоумевал Дэнни. Лью взял его под локоть и вытащил из толпы, говоря:

- Похоже, с испытанием ты справился. Сегодня твой первый день, поставь себя как следует.

И Дэнни поставил. К нему обращались все, кому требовалось что-либо написать. Идея брать хотя бы по пенсу с каждого, конечно, имела место и возникла в самую первую очередь. Но Лью предельно просто объяснил, что правила сообщества такое не одобряют и что писать теперь его, Дэнни, прямая обязанность. С первого дня Лью взял над ним шефство. Рассказал о правилах, проверил, насколько ловкие у Дэнни руки, и принял себе в помощники, поселил Дэнни рядом с собой. Два года прошло с тех пор, и вот они, по-прежнему сидят рядом, соприкасаясь плечами.

***

- Вечер, джентльмены. Ваш тут малость потерялся, - с иронией произнес кто-то, втолкнув под навес Питера Дирксмейера. Тот, неуклюже пошатнувшись, встал в проходе и зачем-то отряхнул свои безразмерные брюки. Весь покрытый едва видимым налетом копоти, всклокоченный и ошалелый, Дирк бегающим взглядом озирался вокруг себя, точно оказался в незнакомом месте.

- Заходи, не стесняйся. - Херст махнул ему рукой. – Есть будешь, скиталец? Садись давай.

Дирк прошел под навес и со вздохом плюхнулся на перину у костра. Зрачки расширены, медовые волосы дыбом, как иголки у ежа или перья у хохлатой птицы, вздернутый крючком нос то ли в грязи, то ли загорел на солнце – неясно. Поглядев на чужой провиант округлившимися глазами, Дирк живо поинтересовался:

- Это что, мясо?

- Солонина, - произнес Марвин, не поднимая головы.

- Черт возьми! - обрадовался Дирк, вытряхивая все содержимое свертка и выуживая оттуда жестяную банку. Только откупорив ее ножом и принюхавшись, он скорчил недовольную гримасу и проговорил: - Это же дохлый француз…

Никто не обратил на него внимания. Тогда Дирк вытянул гусиную шею, пытаясь заглянуть в ящик:

- А уксус там есть?

- Не паясничай, жри, - вспылил Херст. Отвращение на лице у Дирка сменилось обыкновенным чуть брезгливым выражением.

- Фу, пропастина, - продолжал он бубнить себе под нос.

- Где ты был? – спросил у него Дэнни.

- Вид такой, будто выкурил чего не того, - посмеялся Берти.

- Ну-ну, - обиделся Дирк. – По себе не суди, помойная рожа.

Берти хрипло откашлялся, ответил на грубость сердитым взглядом, но не слишком-то оскорбился, потому как дело привычное.

- Ты, паршивец, смотри, как бы я тебе зубы не проредил.

Дирк выдержал напряженную паузу и ответил на заданный ему вопрос:

- Я железо собирал.

- Уже успел сдать? – спросил Марвин. Дирк кивнул с набитым ртом и, глубоко сунув руку в бездонный карман, вытащил оттуда целый шиллинг.

- Неплохо, - отозвался Дэнни. – За целый день-то.

- Зато по-честному, - сказал Дирк столь ядовито, что можно подавиться.

Лью рядом с ним потянулся и сонно произнес:

- Отлупят тебя когда-нибудь, заберут все железо и будет тебе по-честному.

- Не отлупят. Говорю же, никогда я не буду с карманов таскать, чего пристали?

Питер Дирксмейер, отпетый попрошайка и собиратель, в глазах окружающих был бы совсем ничтожен, если бы не его смелые высказывания. Он появился в «Лихтер» еще позже Дэнни и был всего на год его старше, но Дирка почему-то никто никогда не называл «малышом». Это раздражало Дэнни, как и то, что Дирк всегда говорил, что думает, особо не думая, что сказать. Честные слова и честные интонации, влетающие из рта такого озлобленного человека.

Дэнни поставил пустую жестяную банку в угол и сказал:

- Свои банки тоже не выбрасывайте, мне оставьте.

- Еще чего, - угрюмо ответил Марвин. – Чтобы ты нам опять по ушам наяривал?

- Оставь, - настаивал Дэнни.

Тем временем Берти заслышал собачий скулеж с берега неподалеку, встал, прихватив с собой мясо, и побрел на улицу.

- Куда пошел? – строго окликнул его Херст.

- Пойду псину покормлю, - тихо проговорил Берти. Голос его под вечер совсем сел. Тут Херст не на шутку возмутился и рявкнул:

- Какую нахер псину?! Мясо на место положь, баклан!

Берти поник, выглянул на улицу и обреченно вернулся на свое место.

- Правильно Дирк говорит, - не унимался Херст. – Все мозги продымил, бестолочь…

Тут Лью, наслушавшись галдежа со всех сторон, не выдержал:

- Хорош, дайте языкам отдохнуть. Я иду спать.

Услышав эту просьбу, все разом притихли, и Лью, кивнув в знак благодарности, отполз от стены на перину и лег, положив руку под голову.

- Ты хорошо себя чувствуешь? – побеспокоился Марвин.

- Да, - ответил Лью.

Дэнни решил, что и ему самому пора на боковую. Перешагнув через чужие вещи, разбросанные по полу, и спальные места, Дэнни нащупал в полумраке свою постель. Спал он тоже рядом с Лью и, накрывшись простынью, свернувшись калачиком, прижался своей спиной к его спине, чтобы обоим было теплее. Послышался шорох ткани – Марвин спустил брезент, и под навес больше не проникали лучи ледяного лунного света.

Глава 21 - "Она"

«То, чего тебе хочется, называется контрданс, - объясняла Моника. – Мы можем взять английский или французский. Я бы, конечно, взяла английский, но ты сам выбирай».

До бала оставалось неполных три месяца. Я слишком хорошо осознавал, как это мало для нас, тех, кто никогда не имел отношения к танцам и светским мероприятиям. В нашем распоряжении была одна скрипка, один холл и шестнадцать пар ног. Мисс Доунс, давно не державшая инструмент в руках, как оказалось, не утратила навыка, но жаловалась на боль в пальцах и спине после целого часа каждодневных истязаний. Для многих это была непростая задача, но именно я первым настоял на том, чтобы начать учится, и получил горячую поддержку со стороны Чарли. Идея с балом понравилась ему больше всех в моем ближайшем окружении. Вероятно, потому, что тот уличный театр вогнал его в нужное состояние богемности и эстетизма. Он хорошо поразмыслил, и вот уже не по минутному наитию, а по искреннему желанию заявил, что пойдет к ним на прослушивание.

Стоит отдать нашим воспитанникам дань уважения за упорство, ибо контрданс никому не дался легко. Сперва, когда мы только начали разучивать танец и водили хороводы в два круга, темп музыки мисс Доунс казался медленным. Было решено ускориться. Тогда некоторые перестали точно попадать в ритм, но зато круг двигался с задором, почти вприпрыжку. Насмотревшись на это, я выдвинул предложение на каждый восьмой счет всем вместе дважды хлопать в ладоши. Мою идею приняли, но пришлось объяснять, что означает «восьмой счет». После объяснения каждый все равно считал, как ему заблагорассудится, и тогда мы с Чарли вызвались считать в слух.

- Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, хлопок! – И так до бесконечности. Продолжали счет и когда шестнадцать человек разбились на пары. Замолчать нельзя, ведь кто-нибудь обязательно да собьется. В один момент Итан Пруденс, один из моих соседей по комнате, подумал, что выходит как-то чересчур звонко и резво.

- Это получается не бал, а пляска деревенская! Они не станут скакать, как овцы, - сказал он, подразумевая девочек.

- Чем тебе танец не нравится? – обиженно вступился Саймон Гэррати, чуть запыхавшийся.

- Да тем, что сделали из бала тарантеллу! Да, Карбонарий? – подначивал Пруденс. - Давай сам тут прыгай, как хочешь, а нам нужен правильный танец.

- Мальчики, речь, - произнесла мисс Доунс, не глядя на нас и только радуясь, что ее руки отдыхают, пока мы обсуждаем.

- Тебе надо – ты и танцуй один, - выступил Чарли. – Мы делаем танец себе по духу.

- Кто-нибудь еще выскажется? – спросил я на всякий случай, но остальные тринадцать человек промолчали. Пруденс вернулся в строй, и еще четверть часа мы продолжали учиться, пока миссис Доунс не бросила играть на середине мелодии, сославшись на то, что боль в пальцах ее одолела.

Скрипичная музыка еще долго сидела в голове, и некоторые, расходясь, напевали ее себе под нос. Насвистывая тот же мотив, Чарли подошел ко мне в приподнятом расположении духа.

- Ты просил напомнить тебе про книгу, - сказал он.

- Да, конечно, я помню. Но отправиться за ней смогу уже только завтра, это ничего?

- Ничего, - кивнул улыбчивый Чарли. – Не возвращаться же тебе затемно.

- Ты точно решил учить того шотландца? – спросил я.

- Роберт Бернс – да. То, что ты предложил… - Чарли пытался подобрать слова, видимо, думая, что может как-то меня обидеть.

- Артюр Рембо?

- Да. Понимаешь, оно звучит красиво, но мне не подходит. Ты знаешь, текст нужно пропускать через себя.

- Я не настаиваю. Значит, Роберт Бернс. У Такерса есть его сборник, я это точно помню. Завтра принесу, готовься.

- Спасибо, - сказал Чарли, пожав мне руку, и ушел.

Чарли ушел, и наш короткий разговор заставил меня в который раз задуматься о том, что между нами происходит. Все эти «спасибо», «пожалуйста», «это ничего» и нарочитая любезность. Я не осознавал этого в полной мере, но мое сердце понимало, что наше общение обрело несколько другой вид, нежели раньше. Чтобы быть понятым правильно, я должен начать издалека.

Прибыв в Лондонский порт, казалось, уже в прошлой жизни, я не знал ни слова по-английски. Прежде только догадывавшийся о существовании других языков, мой гибкий детский разум осваивал новый язык с фантастической скоростью. Первым словом, которое я узнал и произнес, было слово «вода». Что есть «вода»? То, что раньше я называл выразительным словом «acqua». Это мокрая прозрачная жидкость, которую можно пить. Вода помогает смыть грязь и усталость, держит на плаву судна, питает все живое, лечит от грязной крови. «Кровать» - это место, где я сплю. А «сплю» - значит закрываю глаза и отдыхаю. «Учитель» - это тот, кто рассказал мне об этих словах, а с ним и «воспитатель», который будит меня по утрам, ведет умываться и завтракать. Я мог объяснять что угодно. И если бы тогда меня спросили, кого называют «другом», я бы ответил, что «друг» - это Чарли.

Чарли, мой самопровозглашенный старший брат, моя опора, мой лучший друг. С нашей первой встречи я уважал его больше всех на свете, и только он был для меня авторитетом. До сих пор признаю, что Чарли я обязан всем, что у меня было. Не будь его, я бы так и остался немым призраком работного дома. Все равно, что погребенным заживо в огромном каменном ящике. И вот мы с Чарли вместе уже восемь лет. В дружеской компании мы сидим рядом, смеемся и рассказываем истории. Он хлопает меня по плечу и с горящими глазами говорит: «А ты помнишь…».

Но вот последние полгода эти слова он повторяет все чаще и чаще, ссылаясь на наше совместное прошлое. В кругу друзей мы ведем себя привычно панибратски, но когда остаемся наедине, то будто бы вмиг улетучивается половина нашей дружбы. Мы ведем себя так, будто нам предписан совершенно глупый этикет, по которому даже столь близкие люди должны соблюдать субординацию. Когда Чарли обратился ко мне с просьбой принести ему сборник стихов для театра, я охотно согласился и даже предложил ему стихотворение Артюра Рембо, которое мне самому полюбилось. Я все еще готов помогать Чарли, я все еще доверяю ему, но недавно до меня вдруг дошла неприятная истина.

Во время разговора Чарли, бывало, небрежно ронял в мою сторону привычное «мой лучший друг». Но я знал, что для Чарли это не только дело привычки. Так он пытался ненавязчиво удержать меня рядом с собой с тех пор, как я перестал невзначай называть лучшим другом его. И вот, несмотря на старания Чарли, мне пришлось принять, что отныне всеми новыми тайнами, всеми идеями и всеми проблемами я первым делом делюсь с Бенедиктом, а не с ним. Теперь мне кажется так удобнее. Теперь я именно так и хочу. Бенедикту я рассказал и об этом. Тот долго молчал, все силился придумать для меня утешение, но так и не смог. Потому что здесь все предельно просто и ясно.

Сюда идут корни тех холодных и темных терний, что разрастаются между мной и Чарли Уэбстером. И как бы мы оба ни старались игнорировать их, рано или, скорее, поздно мы будем вынуждены поговорить об этом, потому как притворяться, что наша дружба неизменно крепка, станет уже, как говорит Олли, невмочь.

Но не один я в этот раз заболел осенней хандрой. Ночью Бенедикту не спалось. Я знал об этом, потому что тоже не спал. Не больше часа мы утыкались в прогретые с обеих сторон подушки и слушали мерное дыхание ребят. Впрочем, с тех пор как мы переселились из уютной комнатки в казарму, я часто испытывал трудности с тем, чтобы заснуть. Это было вполне объяснимо первую неделю, а может и две, ведь люди часто не могут спокойно спать на новом месте. Более того, не только я страдал от этого. Наши с Бенедиктом кровати стояли ближе всех к окну, и почему-то именно мы вдвоем мучились от бессонницы. Мы не переговаривались, не вставали и не ворочались, так что спугнуть сон было нечему. Правда, последние пару месяцев с наступлением ночи в мою голову то и дело начинали закрадываться тревожные мысли обо всем на свете. Но чаще всего о выпуске.

Я прожил в приюте восемь лет, и через три, а то и два года мне предстояло навсегда покинуть это место. В сущности, за забором я не знал ничего, чувствовал себя там крайне несамостоятельным. Это по-настоящему пугало меня. В отличие от таких, как Чарли, что предусмотрительно начали работать, взаимодействовать с миром еще в детстве и много узнали из книг, я определил всего себя в стенах одного дома. Бенедикта так и вовсе вырастил отец, и он пришел сюда ради временного пристанища, как в школу жизни. У меня же здесь была сама жизнь.

«Вы должны уметь сами следить за своими бумагами, - убеждала меня мисис Говард Элори, отчитывая перед всем классом во время занятия грамотой. – Читать, подписывать, писать письма. Четырнадцать годов, мальчик! Как ты будешь это делать?»

А я сидел, потупив взгляд, и ногтем царапал непреступное слово. «Как можно так, Карбонарий, возьми себя в руки. Ей нужен результат, а не твое старание. Она в тебя не верит».

За окном оживился кузнечик. После переселения с улицы в спальню глядели не окна соседнего дома, а крона зловещего вяза, полысевшая в самом верху. Иногда эти ветви тонко скребли по стеклу, колыхаясь от ветра. А я, лежа в постели, глядел и думал, насколько я, должно быть, мелочный, если простая перемена вида из окна способна так нервировать меня.

Улица Стрэнд, что в двух шагах от нашего дома, никогда не спит, и это всем известно. Еле слышные голоса и размеренный цокот копыт не мешали никому, кто достаточно прожил здесь. Но в один момент сквозь этот привычный шум прорвался грозный собачий лай, и Бенедикт, как ошпаренный, подскочил на кровати. Я повернул к нему голову и шепотом спросил:

- Что такое?

- Ты слышал это? – отозвался он.

- Что? Собаку?

Бенедикт сделал глубокий вдох и встряхнул головой перед тем, как улечься обратно. Я плохо видел в темноте, но готов поспорить, что лицо его сделалось каким-то серым, а, может быть, красным, если взглянуть в дневном свете. Он лег на спину, не накрываясь одеялом, и закрыл ладонью глаза.

- Я думал, мне померещилось, - произнес он надтреснуто, так, что я едва слышал его.

- Должно быть, стоит где-нибудь в переулке. Обычная собака, не… - Я хотел сказать «не бойся», и вовремя оборвал себя, надеясь, что Бенедикт услышал только первую часть фразы.

Он сам рассказал мне про черных псов. Несмотря на то, что мы дружили уже два года, он решился сделать это совсем недавно, в последний день этого лета. Я думаю, что из всех возможных тайн, которые он в своей жизни хранил, черные псы были для него самой сокровенной. И даже не потому, что кто-то нашел бы этот страх глупым. Многие и в жизни бояться собак. Особенно таких, похожих на волков. Черные псы Бенедикта походили и на волков, и на ящеров, и на стервятников одновременно. Он описывал их, как что-то дымчатое, всклокоченное, гремящее костями. Он говорил, они могут петь на языке, которого не существует, и поют постоянно.

У всех нас бывают до мурашек правдоподобные сны, в которых либо тебя преследуют, либо ты с остервенением преследуешь кого-то. Сны Бенедикта тоже были из таких. В них обычно несколько черных псов возникали вокруг него и заводили свое празднество. Под рокот и вой, напоминающий пение козодоя, они смыкались в кольцо и кружились, то расширяя, то сужая круг. Туман сеялся вне этого пульсирующего кратера, и глаза черных псов, будто налитые соком виноградины, начинали блестеть. Огромные глаза на птичьем черепе, обтянутом полупрозрачной черной кожей. И весь их танец выглядел как начало ритуальной охоты. Как будто вот сейчас острозубые пасти осклабятся и не оставят мокрого места от пойманного в круг бедолаги. И как ты ни рвись из кольца, они тут же сомкнутся в непреодолимую стену из черного меха, и только пятеро зарычат голосами целой сотни таких же чудовищ.

- Черные псы, - говорил Бенедикт, - это все ночи, что я не могу уснуть. Я не видел их уже давно, но вот они появляются и выбивают меня из равновесия. Знать бы, откуда они берутся.

Последний день лета. Мы вдвоем лежали на траве, сложив руки под головой, и глаза у обоих слипались. В тот день мы пережили первую ночь, когда бессонница мучила нас. И только солнце не давало нам заснуть прямо на улице.

- Сколько их, говоришь? – уточнил я.

- Не могу сказать, - ответил Бенедикт. – Около пяти, может. Или больше.

- Уж больно живо ты о них рассказываешь. Уверен, что не выдумал их сам?

- Думаешь, я вру?

- Нет, думаю, ты просто внушил их себе. Быть может, ты боишься совсем другого, и из этого «другого» сложил образ.

- Зачем мне это? – вздохнул Бенедикт.

- Но ты ведь не думаешь, что черные псы — это мистика?

- Я в этом не убежден. – Перевернувшись на бок, почти что щекой касаясь земли, Бенедикт посмотрел на меня. – А теперь ты. Отчего революционерам не спится?

- Какой я вам революционер, - проговорил я, дивясь собственному голосу. Сегодня он звучал не на свой манер хрипло. – А причин не спать много. Но раз ты говоришь, мол, боишься псов, то я кораблей боюсь.

- Кораблей? – с ухмылкой переспросил Бенедикт, перевернувшись на бок.

- Я мало хорошего о них помню. А последнее время часто вспоминаю. Еще я толпы не люблю. Не скажу, что боюсь, но всегда мне в них неспокойно.

Слушая, Бенедикт щипал траву и бросал мне в лицо. Мэттью Хенсли, будь он здесь, уже бы взвился на него со своей сенной лихорадкой. Я же почти этого не замечал, и траву из моих волос уже предстояло вычесывать щеткой.

- У твоих страхов природа ясна, - сказал Бенедикт. – Но тебя они не преследуют. Ты можешь бояться только настоящего, это видно. Но я не настаиваю, чтобы ты рассказывал мне все как есть. Пора бы и тебе иметь свои тайны.

И тогда я чуть было не сорвался. Чуть не раскрыл ему тайну, которая только начала зарождаться, но уже могла заставить мое лицо краснеть. Все дело в том, что с недавних пор я по собственному желанию изменил привычный маршрут до дома Лори Такерса.

Вдоль по Стрэнд до церкви, перейти через улицу, и вот те же самые ворота, мимо которых я шел на днях. Дом напротив здания суда. Двор с той стороны, что я видел - пуст. Решив испытать удачу, я не продолжил путь, а остановился у прутьев забора и просто смотрел туда, где впервые ее увидел.

Как странно. Мельком взглянув, я запомнил ее, выбегающей из-за угла, и мог вообразить этот момент снова, точно видел перед собой. Сплошным бликом солнечного света, невесомым призраком осеннего дня она приближалась все ближе. Быть может, если бы мое внимание не было столь рассеяно, я бы непременно отпрянул, когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки. Я полагал, что именно прутья забора не позволили мне в полной мере ощутить, насколько близко она стояла. Не будь их, я бы похолодел. Я бы забыл слова. Я испытал бы чувство, похожее на испуг, а не на восхищение. До того дня я плохо представлял себе, как выглядит женская красота. Но я понимал: эта девочка очень красива. И все равно ее образ блек по часам. Я по-настоящему хорошо запомнил только длинные сверкающие локоны и воздушное платье, в котором она походила на Дюймовочку в белом пионе.

Я стоял вплотную к забору, касаясь его мыском башмака. Долго ждать неизвестно чего было глупо, но предчувствие меня не отпускало. И вот я совершенно случайно поднял взгляд на цветочный балкон. Шапки алых петуний еще успели зачахнуть, но их оказалось мало, чтобы раньше привлечь мое внимание. Их оказалось мало и теперь, потому что в раскрытом настежь проходе я снова увидел ее.

Она, должно быть, сидела на низкой банкетке спиной к балкону и потому не могла меня видеть. Из-за гущи цветов я разглядел лишь тяжелые волны ее пшеничных волос, и мне сразу представилось, что и пахнут они цветами.

- Мисс! - дважды позвал я. Она не откликнулась. Должно быть, не приняла вопли с улицы на свой счет. Я на время замолчал, думая, могу ли я позвать ее по имени, если только его она сама мне сказала. Набравшись смелости, я крикнул не так чтобы громко:

- Виола!

Мой голос произнес это имя коротко, с надломом и на последнем слоге совсем утонул в тишине.

- Мисс Виола! - повторил я увереннее.

Все это время я не сводил глаз с золотого каскада локонов, и вот она услышала меня, привстала и повернулась лицом к окну. Я, сам того не контролируя, расплылся в улыбке до ушей. Мисс Виола поднялась с банкетки, отложив куда-то шитье, и сделала шаг на балкон. «Сейчас увидит», - подумал я и скорее перестал улыбаться, пока ее взгляд не остановился на мне.

- Это снова Вы? - произнесла она, изумленно вскинув брови. Ни одна морщинка не исказила черты изящного высокого лба.

- Здравствуйте, мисс, - благоговейно сказал я, наклонив голову и думая про себя, не послышалось ли мне.

- Зачем Вы пришли? - спросила она, и я убедился, что не послышалось. Она называла меня на "Вы". Я промедлил, думая, что ответить, и выпалил:

- Я просто шел мимо и вот увидел Вас. Надеюсь, не потревожил в неподходящий момент...

- Кто Вы? - перебила Виола, и я заметил, что смотрит она отнюдь не удивленно, а, скорее, с беспокойством. Я усмехнулся:

- Честно говоря, мне сложно ответить.

- Вы карманник? Или налетчик?

Я насторожился.

- Нет, мисс, ни в коем случае. Я не преступник.

После этих слов лицо ее стало спокойнее. Она объяснилась:

- Не обижайтесь, но Вы похожи на них. Я почти испугалась, когда увидела Вас.

- Не нужно меня бояться, - заверил я с улыбкой, а про себя думал: неужели я напугал ее и тогда, у забора? А, может, она просто забыла обо мне и думает, что мы видимся впервые?

- Хорошо, - ответила она. – Я помню Вас здесь несколько дней назад. Где Вы живете?

- В приюте на Бедфорд-стрит.

- Значит, Вы сирота? - спросила она без доли пренебрежения. Я кивнул:

- Да, мисс.

Она сделала еще один шаг вперед и вышла из комнатной тени. За плотными шторами, исшитыми шелковой инкрустацией, я не видел, что находится в комнате, но и разглядеть не пытался. Более того, я нарочно старался не смотреть, чтобы она вдруг не подумала, что я выискиваю что-нибудь ценное. Вдруг она сама нахмурилась и поглядела по сторонам, будто собирается переходить улицу. Я поинтересовался:

- В чем дело?

- Вас не должны здесь видеть. Вы же знаете, мне нельзя с Вами разговаривать, - ответила она чуть тише, чем говорила до этого. Должно быть, услышала какой-нибудь шум внутри дома, который я пропустил.

- Почему нельзя?

- Mama не одобрит Вас здесь. Она свирепствует, когда я ослушиваюсь. Я бы даже сказала, Вам стоит поскорее уйти, пока нас никто не увидел.

- Вы хотите, чтобы я ушел? – рискнул спросить я.

- Я - не хочу, - тут же ответила она. Во мне взыграла уверенность. Я ни на секунду не пожалел, что пришел сюда.

- Тогда я могу остаться? Вы очень красивая, мисс, - признался я, пока не упустил порыв уверенности. Она вздохнула, и мне показалось, что в этом вздохе я различил почти беззвучный и смех.

- Мне приятно. Вы первый юноша, кто говорит мне такое, - сказала она невинным голосом. Я удивился:

- Так странно. Почему?

- Потому что Вы первый юноша, с кем я говорю.

И я поверил, что это не лукавство, потому как естественный румянец на ее лице стал еще розовее. Похоже, пудру она совсем не использовала. Оттого и не походила на собственный портрет, написанный кистью популярного светского художника.

- Это правда, мисс. Простите, если я Вас чем-то смутил.

- Нет, - она покачала головой и впервые улыбнулась мне в ответ. Девочка из пэрского дома с интересом разглядывала меня, облокотившись на балконную перекладину, и совсем не хотела прогнать. Стало быть, кто-то из нас неправ. Возможно, я, ибо полагал, что аристократы не терпят бедняков поблизости. А, возможно, она просто ведет себя неподобающе своему положению.

- Так я могу еще остаться?

- Хорошо, но только, пожалуйста, будьте тише, - попросила она. Я не совсем понимал, как можно быть еще тише, когда она там, на балконе, а я за забором. Еще немного, и мы перестанем слышать друг друга. В то же время часть ее тревоги уже успела передаться мне, и отчего-то я ждал, что кто-нибудь с минуты на минуту появится из-за угла дома и прогонит меня. На этот случай я стал придумывать, как можно сбежать, чтобы не показаться трусом и не навлечь неприятности.

- Я долго думал, как обратиться к Вам, - сказал я. - Неловко называть Вас по имени, но...

- Но я сама его Вам сказала, - продолжила она. - Вышло глупо, согласна. Моя фамилия Фленикен, но я не люблю, как она звучит. Можете продолжать называть меня мисс Виола, в этом нет ничего страшного. А теперь скажите, куда Вы ходите с Бедфорд-стрит, что уже второй раз оказываетесь у моего дома?

- Недалеко отсюда живет мой хороший друг, - ответил я. – Люблю его навещать.

- Тогда почему я раньше Вас не видела? Уж я бы запомнила Ваше лицо.

Я озадаченно пожал плечами:

- Не знаю, мисс.

- Моя младшая сестра, Селеста, тоже запомнила Вас. Вы так напомнили ей Пипа или Оливера Твиста! Мы с ней большие поклонницы Диккенса, - сказав это, мисс Виола ахнула и прижала руки к груди. – Он умер недавно, Вы знаете?

- Конечно, мисс, я слышал об этом.

- Такая большая потеря… Вы ведь читали «Большие надежды»?

Я молча кивнул, поджав губы, надеясь, что сейчас она не продолжит говорить о книге. В моем детстве мисс Рамбюто прочитала нам вслух почти всего Диккенса в свежих изданиях. Правда, я был из тех слушателей, кто предпочитал болтать, гонять жуков или вовсе не присутствовать на чтениях. Так что о большинстве книг я имел очень скудное представление. Однако подвернувшуюся теперь возможность я не упустил:

- Вы знаете, мисс, а ведь в книгах написано все точно так, как есть.

- Так это правда? – удивилась она.

- Во многом, - сказал я, облегчая совесть. – Я лично был и в работном доме, и карманников видел, и друг по имени Оливер у меня тоже имеется. Быть может, если Вы согласитесь как-нибудь прогуляться со мной, я смогу Вам много чего показать.

Лицо мисс Виолы, как я для себя отметил, почти не выражало сильных эмоций. Вот и после моих слов она смогла весь свой восторг уместить в одной обманчивой ухмылочке, только глаза ее заблестели.

- Я бы с радостью пошла с Вами, - сказала она. – Но не смогу.

- Понимаю, мисс. Но если вдруг что изменится, имейте в виду, я всегда буду к Вашим услугам.

- Спасибо, - успела произнести Виола, как вдруг что-то опять отвлекло ее внимание и заставило обернуться. – Простите, - начала она. – Похоже, мне придется уйти. Я боюсь, как бы кто-нибудь не зашел…

- Мы сможем еще увидеться?

- Не сомневайтесь, - ответила она, уже делая шаг в комнату.

- Постойте, мисс! – воскликнул я. – Как я могу сообщить Вам, что пришел?

Недолго думая, она предложила:

- Вы просто позовете меня, как сегодня. Но лучше сделать немного иначе. Вы сумеете бросить камень рядом с окном?

Только представив, как буду делать это, я едва не рассмеялся, но все же заверил, что смогу и так.

- Бросьте один только раз, - уточнила Виола. – Если я буду поблизости, то услышу, не сомневайтесь. А теперь идите. Я буду ждать Вас завтра.

Глава 22 - "Зачем католик идет в англиканскую церковь"

- Я не скажу, что получилось так, как я хотел, - начал Чарли. - Но от волнения ведь никуда не уйдешь. Признаться, я и не надеялся обойтись совсем без него, но и не думал, что меня будет так колотить. - Он посмеялся и, точно освежая воспоминания, потер ладони друг об друга, затем об колени и продолжал:

- Все было так: я поднимаюсь на подмостки. Внизу, передо мной, человек тринадцать. Думаю, даже и правда тринадцать. Посредине на лавке сидит импресарио. Лицо серьезное, красное, лет пятьдесят на вид. Остальные намного моложе, почти что как мы. Всех вижу впервые, но не боюсь. А потом начинаю...

Чарли расправил плечи, поднял подбородок и в своей патетической манере продекламировал:

- "В горах мое сердце... Доныне я там!" А, впрочем, вы слышали дальше.

- Слышали, - протянул Мэттью Хенсли. - Еще как слышали. Сами уже запомнили.

- И не зря я столько перед вами читал. Вот только читать здесь и там - совсем разные вещи. Здесь я о тексте как будто не думал. Только чувствовал. А с подмостков не чувствуешь ничего кроме того, что колени дрожат. И вот, чем дальше я читаю, тем больше боюсь забыть. И оттого понимаю, что весь так сильно трясусь, что голос подрагивает. И кажется, будто эти тринадцать видят только, как меня припадок бьет. И ладно бы руки дрожали, так ведь дрожат колени, понимаете!

- Зачем так волнуешься, Чарли? - с сочувствием сказал Бенедикт. – Это же верно твоя стихия.

Чарли пожал плечами и ответил:

- Сам не понимаю, зачем. Но, может, и не волновался бы так, если бы мне было все равно, примут меня или нет.

- И что тебе сказали? - спросил я.

- Ничего. Я закончил, а мне говорят: "продолжай". Я начал читать Старую дружбу. Закончил. А этого мало! И режиссер так нетерпеливо спрашивает, мол, что я знаю кроме Бёрнса.

- А разве ты что-нибудь знаешь? - спросил Хенсли.

- Знаю, - живо отозвался Чарли. - Одну-единственную песню!

- Про Джонни? - спросили мы в несколько голосов. Чарли энергично закивал, и в моей памяти, как на яву, зазвучали родные строчки. И звучали они непременно голосом Чарли. Но голосом тем, что с годами еще не начал грубеть и крепнуть, как и сам его обладатель.

- И тебе все-таки пришлось петь? - спросил Бенедикт, припоминая, как Чарли наотрез отказывался делать это со сцены.

- Не пришлось, - сказал Чарли. - Песня ведь та же лирика. Из "Джонни" получилось не слишком веселое стихотворение, но после него меня взяли. Режиссер говорит: "Спускайся. Берем. Сам посмотришь, как тебе наш театр подходит". А я ведь уже думал, зачем только вышел позориться!

- Со стороны смотрелось лучше, чем ты думаешь, - сказал я, наблюдая, как Чарли хлопает себя холодными руками по разгоряченному лицу.

- Так ты теперь актер, Уэбстер? - раздался голос Гэррати на другом конце комнаты.

- Буду, - заявил Чарли.

- Тогда, может быть, и нас как-нибудь приспособишь? Своих соседей по старой памяти.

Чарли посмеялся:

- Ты сначала потрудись приобщиться к искусству. Зачем в театре плотники и сапожники?

- А домоправитель знает? - поинтересовался Пруденс, оторвавшись от «Божественной комедии» в сеточном переплете.

- Знает, - ответил я, хотя, конечно, мистеру Колдвеллу только предстояло узнать.

Чарли поймал тишину и сообщил:

- Я уже успел завести знакомства. Сестры Эттридж и Гарри Тредвэй – наши ровесники. По правде, люди там не слишком общительные. Но они пришли и не за тем, чтобы общаться.

Тут Чарли сделал паузу и посмотрел на меня. Я в тот момент подумал, что его внимание обусловлено моей новой скверной привычкой жевать кожу на пальцах и послушно опустил ладонь на колено. Однако дело оказалось не в этом, и Чарли вновь заговорил:

- Раз на то пошло, я хотел бы тебе, дружище, передать свое предприятие.

- Предприятие? – переспросил я.

- У меня вот такая стопка почтовых бумаг сохранилась, - сказал Чарли, показывая пальцами толщину упомянутой стопки. - Ты ее распродашь, а я тебе объясню, где еще таких взять. За пару лет по возможности накопишь капитал.

- Зачем, Чарли? Ты что, собираешься сам это бросить?

- Я попробую углубиться в театр. Ну а мою работу ты продолжишь.

- А почему я? Почему не Бенедикт или Олли?

- А у Бенедикта есть наследство. Тебе же пора прекращать попусту время тратить, чтобы потом совсем без штанов в люди не выйти.

- Ты чего, Карбонарий? – воскликнул Гэррати. – Это же деньги! Да и работенка непыльная. Уэбстер, ну, может, хоть здесь я сгожусь? Ну если он не хочет-то.

- Правильно, - сказал Пруденс. – Брось, Уэбстер, эдакого фанфарона в чем убеждать?

Пока Пруденс смотрит на меня, а не в книгу, я показываю ему обкусанный средний палец. Почти такой же обкусанный, как у Билли Мейса. Бенедикт брезгливо фыркает и опускает мою руку.

- Нет, так не годится. Решай, Фелч, - вздохнул Чарли. – Тебе или никому. А я все-таки хочу, чтобы ты согласился.

- Хорошо, - бросил я небрежно, пожимая плечами, и только потом подумал, что прозвучал так, будто не Чарли делает мне одолжение, а я ему. – Спасибо, мне это правда будет полезно.

Взгляд мой косил мимо плеча Чарли, туда, где Пруденс угрюмо сидел у кровати и читал, подняв воротник до ушей. Тут во мне возникло желание, сходное по происхождению с внезапной жаждой или голодом. Соскользнув с кровати, я поспешил к выходу.

- Куда ты? – спросил Чарли.

- Поручение, - ответил я. – Не теряйте, если припозднюсь.

Я покинул комнату так быстро, что не успел осознать себя бегущим по лестнице. Бегущим стремительно, машинально отрывая руку от перил в том месте, где можно загнать занозу. В холле на нижнем этаже всегда кучкуются младшие, а сейчас никого, ибо всех согнали в церковь. Без единого препятствия на пути я вдохновленно выскочил на улицу, сперва не замечая, как в лицо с порога ударила прохлада.

- Фелч, - окликнули меня позади, и, обернувшись, я увидел Бенедикта. Спустившись с крыльца, он тут же задрожал от холода и подбежал ко мне, уже стуча зубами. – Куда ты? Что значит - поработаю?

- Мистер Колдвелл - моя работа, - ответил я и пошел дальше к воротам. Бенедикт следовал за мной по пятам.

- Что на этот раз? Письмо доставить, справки навести, ящики таскать?

- Он просил не говорить вам обо всем, что делаю, - отмахнулся я.

- А я только что вспомнил, что об этом и хотел поговорить. Про то, что младшие хлеб с кухни складируют, ты ему отрапортовал?

- Да, - замедлившись, ответил я.

- Зачем? Это же только слух был. У младших теперь ревизия. Ищут запасы и вместо них изымают из комнат разные пожитки.

- Какие пожитки?

- Карты, например. Как у нас были, помнишь?

Только теперь я начал понимать, что со мной говорят. Тряхнув головой, я спросил:

- Раз слух, зачем ты сам мне об этом рассказал?

Бенедикт стушевался на миг и обхватил себя руками, спасаясь от холода.

- Я же не думал, что ты так скоро доложишь домоправителю. Неудобно вышло. Хлеба-то нигде не находят.

- Хорошо прячут, - отрезал я. - Или сожрали.

Бенедикт втянул воздух сквозь зубы, его всего передернуло, как током прошибло. Я уже собирался послать его в дом, но он заговорил снова:

- А знаешь, как Хенсли на это сказал? Что ты был карбонарий, а стал домоправительский хаунд.

- И пусть себе говорит, - отмахнулся я. - С каких пор ты начал слухи собирать?

- С тех пор, как многие думают от тебя отвернуться. Волнуюсь, как бы ты не прослыл надсмотрщиком.

Я остановился возле самых ворот и поглядел на Бенедикта, как мне думалось, сердито. Стало быть, не вышло, потому как на мой взгляд он никак не отозвался. Я стукнул его по плечу и сказал:

- У меня работы прорва, а ты иди-ка в дом. Продрог уже. И не надо никому говорить, куда я пошел.

- Ты бы хоть сам мне сказал, куда.

- Беги, - я кивнул в сторону дома, и Бенедикт, махнув рукой, трусцой пустился к крыльцу. Я постоял еще у ворот, взглянул в окно нашей спальни и вышел на дорогу.

В воскресенье я, как правило, не выполнял ни работы, ни поручений. У меня осталась одна забота - Виола. И пока пасмурное небо превращало все цвета города в оттенки серого, я предвкушал, как увижу ее. Повезет, если уже издалека в окне дома покажутся пшеничные локоны и греческий профиль. Именно такой, какой должен быть у благородной любительницы книг. Все в ней было для меня недосягаемо, и я это понимал. Она всегда на балконе - высоко, среди цветов и облаков. Как ни тянись, а рукой до нее не достать. Даже самым кончиком пальца. И казалось, там и есть ее место. И мне будто вовсе не требовалось никогда касаться ее. Но я полюбил то время, пока прячусь в тени за забором, говорю с ней и смотрю на нее.

Лист бумаги, на котором я под диктовку мистера Колдвелла написал четверостишие, все еще хранился у меня. В отличие от многих обитателей нашего дома, я не любил копить мусор. Но этот смятый в кармане и запачканный чернилами листок я отчего-то сохранил. Он лежал в застегнутом на пуговицу кармане моей куртки, и вот на днях я попросил мистера Колдвелла дописать мне это стихотворение. Он взял перо и, напряженно поразмыслив над переводом, вывел мелким почерком еще несколько четверостиший под первым, написанным моей рукой. Вдохновленный репетициями Чарли или просто будучи в подходящем расположении духа, я, бывало, перечитывал стихотворение. И вот, пока я шел к пэрским домам, в голове у меня повторялись заученные строки:

«Июль! Семнадцать лет! Хмельная ночь!

Бродить по набережной этот час обещан.

И поцелуи сдерживать не в мочь.

Они так сладко на губах трепещут.

...

Уж август близится, Вы страстно влюблены,

И от сонетов Ваших ей смешно.

Друзья уйдут. С явлением луны

Она напишет Вам свое письмо.»

И у забора, стараясь не замерзнуть, я продолжал переминаться с ноги на ногу и бормотать себе под нос эти два четверостишия. Всего я бросил три камня. Первые два угодили точно рядом с оконной рамой, а третий, ударившись в стену, приземлился в один из цветочных горшков, всколыхнув красноперую герань. В окне я увидел, как медленно отодвигается штора и из-за нее показывается румяное лицо Виолы. Когда мы встретились взглядами, ее кукольные губки не растянулись, как прежде, в ласковой улыбке. Она приложила к ним палец, повела глазами в сторону и запахнула штору. Прошло не меньше четверти часа, но она не торопилась показываться на балконе. Сначала я гадал: быть может, она решила, что на улице слишком холодно? Сейчас набросит на плечи пелерину, наденет бархатные перчатки и выйдет. Но, скорее всего, кто-то из ее родни находится поблизости и никак не хочет уйти. Как бы то ни было, я ждал и, весь обратившись в слух, отчетливо различал в доме чьи-то голоса.

Шагая от тротуара к забору, я не считал время, а представлял, что будь здесь со мной Бенедикт, он бы, вероятно, уже промерз до костей. Но по-настоящему я думал о том, что еще месяц назад я бы ни за что не стал стоять на улице, мерзнуть и ждать кого-то так долго. Странно, но я не первый раз замечал, какие резкие перемены случились со мной. И теперь, если мысли не занимала подготовка к предстоящему балу, я думал о мисс Виоле Фленикен.

Под подошвой хрустели скукожившиеся от холода листья. Опустив голову, ссутулившись, я был занят тем, что топтал их, пока те не превращались в коричневую труху. Наконец, сверху послышался щелчок медной задвижки, и звонкий скрип шторных петель. Я поднял голову и изумился. Моя догадка о пелерине и шелковых перчатках оказалась верна, и теперь Виола стояла там, среди подмерзших цветов, сложив ладони на балясине. Тяжелая длинная юбка и безупречно прямая осанка, очерченная темным бархатом ее накидки, напомнили мне о королеве Виктории.

- Боже, Вы ведь читали «Ромео и Джульетту»? – сходу спросила Виола. Я ответил:

- Ну разумеется.

- Тогда мы можем думать об одном и том же. Мы сейчас точно главные герои, не находите?

- Пожалуй, что так, - посмеялся я.

Лицо Виолы, которое сперва показалось мне бледнее и напряженнее, чем обычно, постепенно стало наливаться привычным розовым блеском. Она виновато понурила голову и произнесла:

- Простите, что Вам пришлось ждать. Я не могла выйти, пока mama и Селеста были рядом.

- Понимаю, мисс, не беспокойтесь за меня. Надеюсь, я не выдал своего присутствия.

- Все в порядке, - заверила Виола. – Но Селеста все еще помнит Вас с нашей первой встречи. Незадолго она рассказала mama, что видела на улице кого-то, кто очень напомнил ей героя из книжки. Я боюсь, как бы нас не увидели здесь вдвоем.

Я мог сказать ей, что на такой случай у меня уже продуман план скорого побега, но не стал. Вместо этого я зацепился за другое:

- Я говорил Вам, что в книгах пишут правду, мисс, помните? А знаете, что еще более удивительно? Вот Вы сказали о Ромео и Джульетте, а я как раз родился недалеко от Вероны.

Виола переменилась в лице. Тонкие брови вскинулись, и бледные от холода губы приоткрылись в немом восклицании.

- Так Вы из Италии? – спросила она.

- Из Сардинского королевства, - гордо ответил я. - Теперь его уже нет на карте.

- Какой сюрприз! Что же Вы раньше мне не сказали? Как Вы попали в Лондон?

- На корабле, мисс.

- Кто Ваши родители?

- Революционеры, мисс.

Виола взмахнула рукой и отвернулась от меня. Волосы мелкими локонами рассыпались по острому плечу.

- Я Вам не верю. Как Ваша фамилия?

- Не знаю. Сколько себя помню, я живу здесь, а то, что было в Сардинском королевстве, как будто случилось и не со мной вовсе.

- Удивительно, как так может быть. Значит, Вы говорите по-итальянски?

- Немного, мисс. Мне было шесть, когда я оказался в Лондоне.

- Io adoro davvero l'italiano! - произнесла Виола, смакуя слова. - Tu mi capisci?*

- Sì, certo*, - с легкостью ответил я.

Мисс Виола восторженно сцепила руки у груди, а я ощутил себя так, будто только что выиграл в скачках по ставке три к двум. На итальянском мы перекинулись еще парой обыденных фраз, и диалог увлек ее настолько, что я начал беспокоиться, как бы она не упала с балкона, так низко перегнувшись через балясину.

- Я так переживаю, - жаловалась Виола. – Говорят, в Италии не хотят пользоваться литературным языком. Боюсь, я не буду понимать большинство диалектов. – И не давая мне сказать, она продолжила: - А Вы когда-нибудь слышали музыку Никколо Паганини? Mama играет его на фортепиано, потому как не сумела овладеть скрипкой. По правде говоря, я не слишком люблю скрипку. Думаю, это потому, что сама не имею к ней таланта.

- Что Вы, мисс, - отвечал я. – Уверен, Вы и это можете.

- Ах, еще я восхищаюсь Россини. «Севильский цирюльник» - быть может, Вы слышали?

- Быть может, и слышал, - вздохнул я.

Теперь я обратил внимание, что перестаю чувствовать пальцы на ногах. Тесная обувь не позволяла как следует пошевелить ими и проверить, правда ли они настолько замерзли. Ладони же я давно пытался отогреть в карманах и жалел, что не могу втянуть шею, как черепаха.

- Как славно Вы живете, - произнесла Виола после короткой паузы. – Хотела бы я побыть на Вашем месте хотя бы денек.

- Вам бы не понравилось, мисс, - сказал я, качая головой.

- Нет, Вы не понимаете. Я правда хотела бы. Не думайте, что мне всего лишь тесно в комнате. Вернее сказать, это не главная причина.

Виола перестала смотреть на меня и для чего-то сняла перчатку с правой руки. Фарфорово-белая кожа. И на ощупь должна быть розово-теплой, мягкой, как тонкий вельвет.

- Мы с Вами ровесники, - продолжала она. – Но Вас сама жизнь учит, а я отсюда ее даже не видела. Знаете, я далеко не все полюбила читать. Не люблю о семье и природе, ведь мне их хватает с лихвой. Еще я хотела узнать: Вы тоже ходите в церковь?

- Хожу, но не часто, - ответил я. – А вы?

- Постоянно, - сказала Виола.

- В Сент-Мэри-ле-Стрэнд?

- Нет, Клементина Датского.

- Я мог бы встретить Вас там, если хотите.

- Не получится. Я не хожу туда одна.

- Я постою в стороне, если так. Скажите, когда вы пойдете?

- В воскресенье, конечно же. Около полудня.

Мы помолчали, глядя друг на друга. Виола улыбалась мне своей доброй улыбкой, а я и думать об ином позабыл. Через неделю я увижу ее на земле, а не на балконе. И пусть ближе мы от этого не станем, пусть она даже не посмотрит в мою сторону, я буду рад и испытаю то самое чувство, которое испытал, когда она стояла в двух шагах от меня и разделяли нас только лишь прутья забора. Подул ветер, осыпав цветочные лепестки, как древесные листья, и Виола заботливо произнесла:

- Зябко на улице, мистер Монтекки, пойдите домой.

Но я не пошел, хотя и Виолу мучить не стал. Она ушла, и я разглядел, как за-за горизонта поднимается рыжая дымка заката. Не чувствуя ног, но полный живительной радости, я гулял возле церкви Клемента Датского, пока часы на ней не показали ровно семь. И стоит ли мне говорить, что той ночью я снова не спал.

***

[1] "Я очень люблю итальянский язык! Вы меня понимаете?"

[2] "Да, конечно".

Глава 23 - "Персоны нон-грата"

Прежде чем привыкнуть и привязаться к Дэнни, Генри Херст и Марвин Тофт долго сомневались в том, что этот ребенок сумеет прижиться. Стоило Дареллу влиться в новую обстановку, как всем стало очевидно, что нрав у мальчика абсолютно дикий, и там, откуда он пришел, об его воспитании позабыли. Наказов старших Дэнни не слушался. Засыпал, когда ему заблагорассудится, щеголял босиком, уже получив в подарок мягкие башмаки, и по многу раз в день без спроса хлебал вино из общего ящика. Признакомившись с новыми сожителями, Дэнни перестал скромничать. Он превратился в задиристого индюшонка, как говорил о нем Берти. И каждый раз, сидя под навесом и слыша, как после дождя кто-то разбегается, скользит по мокрой мостовой и плюхается голыми ногами в лужу, Херст вздыхал и хватался за голову.

Управа на Дэнни нашлась, и довольно скоро. Во время обеда, когда он по привычке начал хватать еду пальцами, мазать в ней и волосы и ронять на землю куски, твердая рука Лью отвесила ему крепкий отеческий подзатыльник. Дэнни вздрогнул, засверкал глазами и чудом не поперхнулся. Марвин, Берти и Херст, которые видели это, не выказали ни малейшей реакции.

- У тебя есть вилка, - спокойно сказал Лью. Дэнни фыркнул и стукнул кулаком по ящику. Тогда Лью еще раз занес над ним руку, отчего Дэнни съежился и едва не ударился о стену.

- Так надо с тобой? Как с собакой?

Впервые за время их знакомства Дэнни слышал, как Лью Лоннерган повышает голос. Берти тоже никогда так не делал. Херст мог закричать в любой момент, ну а Марвину обыкновенно хватало взглянуть на Дэнни, чтобы тот усмирился. Но здесь все случилось иначе, и мальчик едва не заплакал.

В другой раз ему пришлось убегать от Лью. Он с палкой в руках гонял Дэнни по всему причалу, мимо костровищ и чужих навесов, пока тот вопил, будто резаный. Не в шутку, - по-настоящему. И так повторялось не два и не три раза. Лью не гнушался бить Дэнни даже за маленькие проступки, пока однажды не переусердствовал.

Но правила "Лихтер" Дарелл с самого начала чтил так же, как все. Узнав, что на доках не веруют в Бога, он катался по земле от радости. Он никогда не защищал слабых и честно старался избегать драк. У Дэнни было большое преимущество: он на удивление скоро освоился в новой среде. Существовали и такие, кто спустя год жизни на доках представлял их темным лабиринтом и даже ни разу не пробовал спуститься в реку. Дэнни же первым делом, получив возможность свободно перемещаться по территории «Лихтер», исследовал доки вдоль и поперек. Разбежавшись, он прыгал к судам и, стоя по пояс в воде, мог забраться в трюм. Он много раз оббегал по прямой все от Тауэра до доков Вест Индии. Он разведал, где охраняют констебли, и преисполнился к ним слепой ненавистью.

Сперва Дэнни посадили на улицу попрошайничать. Сложив перед собой худые грязные ноги, вспушив под шляпой сальные волосы, он тянулся к прохожим руками с таким рвением, будто вот-вот вздумает напрыгнуть на кого-нибудь. Скоро ему надоело сидеть на месте. Дэнни стал бегать туда и обратно по улице и искать подходящих людей. Заприметив кого-то приятного на лицо, Дэнни подбегал к нему и без обиняков восклицал:

- Мое почтение, сэр! Подайте на паечку хлеба.

И так собирал он никчемные пенсы, и Лью разрешал оставлять их себе. Накопленное у Дэнни долго не хранилось, и чаще всего он с радостью тратился, покупая табак для Берти. Но успех и желание работать однажды поощрились. С утра Лью забрал Дэнни с собой и со словами: «Обчистим пару карманов, малыш?» – сделал его своим протеже.

Схема карманничества оказалась проста и точна, как часы. Однако требовала быть проворным и внимательным. Задачей Дэнни было не привлекать внимания, прятаться, но держаться поблизости Лью. Тот, облачившись в длиннополый прогулочный смокинг, водрузив на голову касторовую шляпу и прицепив для солидности цепочку к жилету, гулял по улицам с картой в руках. К прохожим Лью подходил с потерянным видом, разворачивал карту и умолял показать дорогу. Пока человек терял бдительность, вглядывался, силясь прочесть мелкий текст и отыскать нужную улицу, ловкие пальцы Лью искусно опустошали карманы и петлицы, невесомым прикосновением расстегивали замки на браслетах и ожерельях. В этот момент Дэнни оказывался тут как тут. Он будто бы невзначай пробегал мимо, выхватывал из рук сообщника добычу и растворялся в толпе, откуда и дальше продолжал наблюдать, как гибкая фигура в черном смокинге петляет от одного человека к другому.

С охоты оба возвращались, гремя драгоценностями. В такие дни Дэнни, бывало, забывал обо всем и пускался мечтать.

- Ты же возьмешь меня с собой, если захочешь уйти? – спросил он.

- Возьму, так и быть, - ответил Лью.

- Мы можем работать вдвоем, как сейчас. Мы сами себя прокормим.

- А ты что же, уйти собрался?

- Нет, никогда! Но если ты уйдешь, то и я за тобой.

- Из «Лихтер» нельзя уйти, - напомнил Лью.

И Дэнни, который об этом, конечно, знал, вскоре своими глазами увидел, как бывает с теми, кого «Лихтер» не приняла. Одним из таких несчастных был Виктор Лесли. Все, что сперва Дэнни мог бы сказать о нем, в сущности не описывало новоприбывшего ни с плохой, ни с хорошей стороны. Виктор Лесли пришел просто так, просто так прошел испытание и сам по себе был простой до ненормальности. На расспросы сказал, что ему десять лет, и пока говорил, отрешенно глядел на ботинки того, кто расспрашивал.

- Откуда ты?

- С Флит-стрит.

- А зачем к нам пришел?

- Вот услышал о вас и подумал, чего не прийти.

Оказалось, у Лесли был дом, где он ночевал, но каждое утро вновь возвращался на доки. И лишь наблюдая за тем, как как он то появляется, то исчезает, Дэнни сумел сделать вывод:

- И у этого родители на фабрике, работают, думаю, - сказал он своим товарищам.

- У половины здесь так, - заметил Херст, а Берти, натянув блаженную улыбку, прибавил:

- А все-таки счастливчики. Мать есть. Без матери-то совсем душно.

И вот как-то раз, возвращаясь из отчего дома, Виктор Лесли притащил с собой целую сумку железного хлама, поставил ее посреди причала и ждал, пока кто-то к нему подойдет.

- Это еще зачем? – заинтересовался Дэнни.

- Железо принес, - пробормотал Лесли.

- Кому?

- Не знаю. Сказали, что можно железо носить.

- Ну и неси, куда надо.

- А мне не сказали, куда это надо.

- Дай посмотрю.

Дэнни залез в сумку обеими руками и выудил из нее три чугунные миски, помятые вилки и ложки, посеребренную табакерку и целую груду щипцов и дверных механизмов.

- Ты что, весь свой собственный дом разграбил?

- Полдня собирал. – Лесли неловко присел на корточки. И стал складывать все обратно в сумку. – Так что, сколько за это дадут?

Дэнни еще раз пересчитал весь чугун, упер руки в бока и ответил:

- Все мусор. Еще столько же наберешь и будет шиллинг.

- Столько же?! – испугался Лесли. – И только шиллинг?!

- И шесть пенсов.

- Да ну его! – воскликнул Лесли и с горяча швырнул в сумку последнюю ложку.

- И что теперь? – поддел его Дэнни. – Неси и сдавай, раз припер. Уже полтора шиллинга лишние?

- Куда нести скажешь? – Голос у Лесли надтреснулся.

- Прямо на Ламбет Хилл. Ты же до дома мимо идешь, не заметил?

Лесли потупил взгляд, желая смотреть на чужие ботинки, но Дэнни стоял босиком. Пришлось обратиться к лицу:

- А вместе со мной не пойдешь?

- Проводить тебя надо? Пойдем! – посмеялся Дэнни. – Но железо свое тащи сам.

И пока они поднимались с причала на Ламбет Хилл, Лесли вдруг захотелось поговорить и поспрашивать Дэнни о чем-нибудь. Первый вопрос он задал тот же, какой не задавали лишь случайные незнакомцы:

- А Щипач только тебя берет с собой по делам?

- Щипач? – переспросил Дэнни, прежде чем вспомнил, что в иных кругах так называют Лью. Сам-то он почти что забыл об этой кличке, потому как ни он, ни его компания ее не употребляли. – Знаю, что раньше он любого мог взять. А теперь, думаю, что только меня.

- Почему?

- Потому что если всех подряд обучить своему делу, сам перестанешь быть мастером. А мы с ним друзья.

- А сам ты умеешь карманничать? – спросил Лесли.

- Еще бы, - не думая, бросил Дэнни.

- Что, и так же в этом хорош?

- Ну, - задумался Дарелл, почесав у виска. – По всей видимости, хорош.

Тогда Лесли с прикрытым ехидством попросил его:

- Покажи.

Дэнни принял его просьбу прохладно, не высказывания сомнения. Однако он имел неосторожность уточнить:

- Что, прямо здесь?

- Выйдем на дорогу.

- А с железом как?

- Сначала сдадим, а потом пойдем.

Деться некуда и потерпеть неудачу не хочется. Пока Виктор Лесли обменивался на свой шиллинг, Дэнни терпеливо ждал его и вспоминал, как бы попроще и поскрытнее провернуть авантюру. Лью всегда подходил к своей жертве, не скрываясь, а он бы не смог так дерзнуть. Оставалась одна надежда на старую добрую ловкость.

Уже вдвоем мальчики вышли на торговую улицу, где в тот день оказалось немного людей. Дэнни не смог определиться, хорошо это или плохо, и потому не стал долго оценивать обстановку. Своей целью он выбрал тучного джентльмена, который ждал очереди, чтобы купить хлеба. Джентльмен опирался на трость, и низа его сюртука удачно отогнулась, выставив напоказ карман и краешек носового платка в нем. Дэнни подумал, что лучше возможность ему уже не представится и, не выдавая своего умысла, встроился в очередь за хлебом. Оставшийся в стороне Виктор Лесли затаил дыхание, когда пальцы Дэнни зацепили платок и медленно потянули его из кармана. Платок оказался длинный, долго не хотел освобождаться, и нервы у смелого вора натянулись так же, как красная ткань. Еще через мгновение платок очутился у Дэнни в руках. Быстро сунув его за пазуху, мальчик проверил, не видел ли кто, и вернулся к Лесли.

- Ну, как оно? Видел? – хвалился Дэнни, демонстративно отряхивая ладони.

- Видел, - невнятно произнес Лесли. Казалось, он ждал увидеть большего. И Дэнни задело его безразличие.

- Что, думаешь, просто? А, может, попробуешь сам?

Лесли нахмурился и пожал плечами.

- Что делать, если заметят?

- Бросай и беги.

- А если поймают?

Дэнни фыркнул и взмахнул рукой, ударив собеседника по плечу.

- Не тебя первого да не тебя последнего, - сказал он, используя выражение, которое ему самому в качестве напутствия сказал Берти.

И Виктор Лесли рискнул. Он долго шел вперед по улице, пока Дэнни следовал прямо за ним, и вдруг, выбрав себе толпу у витрины книжного магазина, убежал туда. Дэнни с минуту наблюдал, как Лесли кружит около людей, пытается протиснуться сквозь них и всячески делает вид, что хочет сам разглядеть товар. Наигравшись, Лесли отошёл от прилавка, держа руки в карманах. Дэнни не терпелось узнать, что получилось унести.

- Ну как? – спросил он.

- Проверь, - сказал Лесли и позволил засунуть руку ему в карман. Дэнни чуть рот не раскрыл, когда нащупал внутри лорнет и золотую цепочку.

- Талант…

- Когда-то уже этим промышлял, - признался Лесли. – Хочешь еще?

- Давай! И я тоже попробую.

Теперь они разбежались. Дэнни хотелось исследовать свои возможности и попробовать сработать с отвлечением, но смелости пока не хватало. Важнее сейчас было принести не меньше, чем Лесли, или урвать что-нибудь поценнее. Но на глаза никак не попадалась подходящая жертва. Среди работяг и молодых девиц мальчик не выбирал и утешался тем, что его подельник тоже не сможет никого приглядеть. Тогда Дэнни стал искать Лесли и, к своему удивлению, заметил его у входа в кабак. Тот подкрался к столу, за которым уже сейчас, раскинувшись на стуле, дремал седой однорукий еврей. Как бы желая проверить, Лесли тронул его за плечо. Старик даже глаз не открыл, и тогда мальчишка с легкостью вытащил из кармана его вылинявшего жилета блестящие очки. Собравшись уйти, он заметил, как в это время с белым от злости лицом за ним наблюдает Дэнни. И стоило тому сделать первый стремительный шаг навстречу, как Лесли вздернул голову, воззрился на Дарелла выпученным глазами, точно видел того впервые, и бросился наутек.

- А ну стой! – завопил Дэнни и пустился вдогонку. – Стой, гнида!

Дыша, как разъяренный бык, без обуви и не глядя под ноги, он в несколько прыжков настиг ренегата. Дэнни прыгнул ему на спину, и Лесли с разбегу рухнул ничком, разбивая колени в кровь. Но недостаточно было догнать. Несмотря на свой малый вес, Дэнни придавил Виктора Лесли к земле и стал колотить кулаками по голове. Мальчишка под ним беспомощно кричал и пытался вывернуть руки, чтобы защититься от ударов.

- Зачем у калеки воруешь, дрянь?! Не стыдно тебе?! Да наши узнают – уроют!

- Хватит! Пусти! Помогите! – бился Лесли, как рыба на суше.

Толпа прохожих уже обступила дерущихся, не решаясь коснуться руками бродячих детей. Кто-то ворчал и приговаривал: «Что же на улицах делается!», и какая-то напуганная дама во весь голос звала караул.

Тут чьи-то железные руки схватили Дэнни за плечи и отшвырнули от Лесли. То оказался булочник, возле лавки которого мальчишки схлестнулись.

- А ну-ка, паршивцы, уймитесь! – Голос булочника загудел над ухом, как медная труба. Виктор Лесли перевернулся и оказался лицом к лицу с Дэнни. Один был в ярости, другой – в ужасе, но оба не обратили внимания, как по их головы скоро явились констебли.

- Я не бродяга! Меня дома ждут! – сопротивляясь аресту, кричал Лесли, а Дэнни даже тогда норовил как следует пнуть его.

Весь день и ночь они провели за решеткой. Первые несколько часов ни словом друг с другом не перекинулись. Лишь временами Дэнни сердито поглядывал на Лесли из другого угла камеры и один раз вымученно протянул: «Надо же…».

Прямо перед тем, как их должны были выпустить, Дэнни подошел к Лесли, схватил его за грудки и произнес:

- Отвечать будешь перед всеми. Я сам прослежу.

Но ответом был только отсутствующий взгляд, из-за чего у Дэнни возникла смутная мысль, что он ненароком отбил проходимцу рассудок.

На доки они возвращались тоже вместе, но Лесли шел медленно, делая вид, что мешает ему не страх, а колени. Дэнни не стал подгонять его и очень об этом пожалел. Уставший и голодный, он по привычке забежал немного вперед и упустил тот момент, когда Лесли, забыв о коленях, с быстротой лани дал деру. Но гнаться за ним не хотелось, и Дэнни, придя на доки, первым делом рассказал все, как было, и больше о Викторе Лесли не слышал.

***

Эта загадочная личность появилась на пирсе у доков, когда колокола зазвонили к вечерней мессе. Жители сразу нескольких причалов обратили внимание на незнакомого мальчика диковинной наружности. Очень стройный и прямой, с коротко остриженными золотыми кудрями и широкими черными глазами, он выглядел как херувим, одетый в тряпье из работного дома. Никаких торчащих костей, шрамов и следов болезней. Даже кожа у него была какая-то персиковая. Поговаривали, будто никто не видел, как этот мальчик пересекал широкую пристань и взбирался на пирс. Пробрался сюда незамеченным, будто взялся из воздуха. Он представился как Эллиот Торрес, и голос его оказался глубоким, хотя еще совсем мальчишеским.

Подобравшие его на пирсе уже понимали, что никакого испытания Торрес не выстоит, но выяснилось, что тот знал о здешних порядках и первым спросил, что ему нужно сделать. Новоприбывшего водили по всем ближайшим причалам, и никто отчего-то не хотел его брать. Лью и Берти, получив предложение, переговорили и определили, что место под их навесом и на шестого найдется.

- Тебе сколько лет? - спросил для начала Дэнни.

- Двенадцать.

- А мне – одиннадцать. Если останешься, будешь моим другом.

- Останусь, не переживай, - пообещал Эллиот, обрадованный, что его примут.

И как оказалось просто найти себе друга в лице Дэнни Дарелла. Он любил говорить, а Эллиот – слушать. И сталось, что Дэнни как раз не хватало того, кто бы слушал взаправду все то, что он говорит. Ближе к ночи причалы развели костры, и пока старшие грелись и пили, Дэнни и Эллиоту захотелось побродить по ночным докам вдвоем.

- У тебя семья есть? – спросил Дэнни.

- Есть, - сказал Эллиот. – У меня большая семья. Братьев три штуки и две сестры.

- Цыгане вы, что ли? Или итальянцы?

- Чистокровный цыган! – Эллиот потрепал свои белые кудри. Дэнни посмеялся и вслух задумался:

- А я вот, видимо, правда немного цыган. Нрав у меня такой, что свободу больше всего на свете люблю.

- Свободу все любят, - отозвался Эллиот. - На то мы и люди, чтобы свободными быть. Потому что нет никого сильнее нас в мире.

Он остановился, не желая идти туда, где докерские костры давали мало света. Теперь Эллиот смотрел на реку. Там, у моста, двумя параллельными линиями отблески огня пересекали лунную дорогу. На другом берегу, в Саутворке, ночлежки устроили пьяный кутеж, но и на их родной пристани не было тихо. Вдруг услышав, как эхо вторит чьей-то зычной брани, Эллиот заулыбался во все свои белые зубы.

- И дом у тебя тоже есть? – продолжил расспросы Дэнни.

- Да.

- Почему тогда там не ночуешь?

Эллиот выразительно поморщился, шмыгнул носом и сказал:

- Из дома я ушел насовсем. Меня там донимают.

- Чем?

- Наши родители - лютые пуритане. Знаешь, что это значит?

- Не знаю, - честно признался Дэнни.

- Это значит, что ничего веселого в этом доме делать нельзя. Вот и все, - ответил Эллиот и помрачнел. – В моем понимании это так.

Дэнни не нравилось стоять на месте, и он смотрел под ноги, ковыряя носком каменную кладку причала.

- А почему нельзя ничего веселого?

- Потому что целыми днями ты должен работать и учиться. Что-нибудь не так – бойся Господа! – Эллиот пригрозил пальцем в пустоту. – Делай все против себя, а Господа бойся. А я матери своей больше боялся. Страшная богомолка. Когда ты умрешь, Господь, может быть, и не вспомнит всех твоих грехов, а вот мать еще долго кости перемывает…

Тут Дэнни прервал его гордой усмешкой.

- Нет здесь ни бога, ни матери, - сказал он, желая утешить негодование Элиота.

- Поэтому я пришел. Знаешь, я все, что было, оставил.

- Я тоже, - подхватил Дэнни. – Уже как два года.

- А что ты потом хочешь делать? – спросил его Эллиот. Но Дэнни еще не дожил до того возраста, когда нужно думать об этом всерьез. Потому он ответил, что лишь однажды пришло ему в голову и больше не напоминало о себе:

- Останусь здесь. Буду на доках работать, судна выхаживать. Торговать, если будет, чем.

- И больше тебе ничего не хочется? – Эллиот взглянул Дэнни в лицо, вскинув брови, будто тот только что сморозил страшную глупость.

- Хочется! Мне вообще-то много чего хочется. Но главное, чтобы всегда было весело и не как у тебя дома.

Прищурившись, Эллиот изучающе оглядел своего нового друга и улыбнулся ему. Но глаза от улыбки не просияли. Поволока тревоги и сомнения оставалась в них до сих пор.

- Главное ничего не бояться. Так многие говорят, а вот мне это трудно.

- Из дома сбежать это смелый поступок, - заметил Дэнни. Эллиот отвел взгляд, и могло показаться, что он засмущался.

- Я долго на это решался. И еще не договорил. Хочешь знать, что я хочу делать в будущем?

- Что?

- Выступать в кабаках! – воскликнул Эллиот и постучал себя по груди. - Буду петь.

- А ты умеешь?

- Недурно.

- Это дело мы любим. Давай-ка, исполни чего-нибудь.

- Не здесь же, - стал отмахиваться Эллиот. – Да и зачем я тебе одному буду петь?

- Тогда пойдем ко всем, - предложил Дэнни и потянул друга за рукав. Тот упирался и, приблизившись к чужому лицу, тихо произнес:

- При всех не могу. Я пока боюсь.

- Вот зараза, - Дэнни всплеснул руками. – Боюсь, говоришь. А как же твои кабаки? Там всегда народу немерено.

- Это же будет потом, - объяснил Эллиот. – До этого еще надо дожить.

Костры на соседних причалах вдруг начали гасить, и с минуты на минуту мальчики рисковали остаться в кромешной темноте. Дэнни почувствовал, как его собеседник напрягся, и решил, что пора возвращаться к навесу.

- Эх ты, баритон, - вздохнул он. – Мог бы уже сейчас начать, а то так и будешь долго решаться на все. Пойдем к своим, здесь темно стает.

На следующий день Дэнни все переживал, позволят ли Эллиоту остаться. С утра пропадая в городе, он не видел испытания и не слышал вердикта. Но когда он вернулся на якорный причал и встретил там Эллиота, счастливого и невредимого, его переполнила радость, и что-то подсказывало ему, что с новым другом жизнь совершает новый крутой поворот.

Эллиот оказался воспитанным и даже услужливым. Херсту такие нравились, и о новом жильце он отзывался тепло. Впрочем, Эллиот всем полюбился с самого первого дня, что заставило Дэнни ощутить легкий укол ревности. Но этим двоим, как самым младшим на Якорном причале, ничто не могло помешать подружиться.

Эллиот познакомил Дэнни с новыми захватывающими играми. Был в них и элемент фокуса, вроде глотания шпаги, и мощный заряд энергии. Целью первой игры было выпить полный стакан виски с приставленной к горлу заточенной бритвой. Вторая игра показалась мальчишкам сложнее. Нужно было положить перед собой ладонь и отбивать быстрый ритм лезвием ножа, стуча им промеж растопыренных пальцев. И то, и другое у Эллиота получалось неплохо, но явно не с первого раза, о чем говорили едва различимые белесые полосы на его шее и пальцах.

- Никудышный из тебя был пуританин, - пошутил Дэнни, и Эллиот с благодарностью принял это как комплимент.

Однако имели место и странные события, которых Дэнни не понимал. С тех пор, как Эллиот появился, они очень редко расставались и почти всегда были друг у друга в поле зрения. Но как-то раз Дэнни пришлось очень долго искать своего приятеля в доках. Кто-то подсказал ему, что Эллиота Торесса последний раз видели недалеко от железной дороги Чатем и Дувр. Там он провел около четверти часа, общаясь с обитателями причала Сент-Эндрю, а после исчез. Туда и направился Дэнни.

В это же самое время в Паддл-док загнали суденышко. Оно, как и все, попадающие сюда, нуждалось в ремонте, и требовалось его разгрузить. Жители ближайших причалов никогда не возражали помочь с этим делом грузчикам. И в компании просто знакомых лиц Дэнни заметил Марвина. Он спускался по трапу и в одиночку тащил на плече длинный сложенный трос. Дэнни хотелось попробовать так же. У Марвина в его неполные пятнадцать лет были сильные, натруженные руки, крепкая спина и, самое главное, мускулистые ноги. Дэнни твердил самому себе, что не знает, как выглядел Марвин в одиннадцать. Старожила Берти описывал его просто: тихий волчонок с волчьим аппетитом. И Дэнни надеялся к своим пятнадцати годам выглядеть точно так же.

Взглянув вверх, туда, где док был обнесен решеткой, Дэнни наконец чудом заметил Эллиота. Тот сидел неподвижно, со всех сторон укрытый конструкцией из прутьев и строительных лесов, куда он устроился, точно горгулья в нишу. Дэнни задумался, что он там может делать, и тогда ему показалось, а точнее, он был твердо уверен, что оттуда Эллиот неотрывно наблюдает за Марвином. Как настоящая каменная химера, подперев голову руками, он просто любовался на докеров, разгружающих судно. И спустился Эллиот только тогда, когда Марвин закончил и ушел. Это странное событие осталось у Дэнни в памяти, но он никогда и ни с кем о нем не заговаривал.

Эллиот прожил на доках три весенних месяца и за это время не дал ни малейшего повода сомневаться в себе. Вместе с Дэнни они начали писать стихи, а затем превращали их в песни, которые исполняли, стуча ритм на железных банках. Одна из них особенно пришлась по вкусу на Якорном причале, и слова ее, будто бы гимн, выучил каждый.

Эллиот не соврал. У него был высокий и сильный голос. С уютной хрипотцой брал он низкие ноты, а затем бодро взмывал к звенящим высоким ближе к припеву. Ему подпевали, но достаточно тихо, чтобы сквозь общий хор каждый слышал небесное, чистое пение херувима. Но это были не заунывные католические молитвы, а мистические мотивы Луизианы, отголоски альпийской йодля и пигмейского танца. Железные банки в руках у Дэнни превращались в джембе, и вторил им звон портового колокола. Надменен и жизнелюбив был хоровой фольклор Якорного причала:

Я мал и годами и ростом,

Но это лишь на руку мне.

Бродягу обидеть непросто -

Я сам вас обижу вдвойне.

Очаг мой - ночные костры,

Мой дом - под широким вязом.

Не знал я улыбки сестры,

Но знаю улыбки Глазго.

И мы не бродячие псы,

Мы черные вольные кошки.

А люди воротят носы

И судят о нас по одёжке.

Там бритва в моем рукаве,

За пазухой сталь и свинец.

Такие, как я, при луне

Пугают проклятых овец.

Пусть звонко гремят барабаны,

Пусть вьется табачный кумар!

Убойные дохнут бараны

За милю, за ярд и гектар!

Река у причала чернеет,

И ночью мы пьем у костра,

А овцы довольные блеют:

"Ура королеве, ура!"

Эллиот Торрес был счастлив. Он говорил: «Дом там, где ты можешь петь». И Дэнни всегда вспоминал, кто именно подарил «Лихтер» музыку, подобно тому, как Прометей подарил людям пламя.

Они любили взобраться на крышу оружейного склада и писать, тщательно перебирая слова своего скудного лексикона. Затем, отложив бумагу, они со злорадством наблюдали за птицами, кружащими над мертвой водой в поисках живой рыбы.

- А это откуда? – спрашивал Эллиот, указывая на тонкую вмятину шрама под коленом у Дэнни.

- Поскользнулся. Упал на стекло, - отвечал тот.

- А это, на пальце?

- Это Лью хлестанул меня рогатиной по рукам. Чуть палец не отрубил.

- Да как это можно?!

- Это было давно. Чтобы я слушался.

Эллиот надул губы, скорчив недовольную гримаску.

- Почему ты должен его слушаться? Кто он такой?

Дэнни смирил его взглядом и сказал:

- Он глава причала и мой лучший друг, как и ты. Только он старше и больше нас с тобой вместе знает.

- И что, Херста с Тофтом он тоже мог бить? – съязвил Эллиот.

- Не знаю. Не видел.

- Я так не думаю. - Эллиот прижал к себе колени и сидел молча. Вдруг Дэнни вспомнил, о чем давно хотел его спросить:

- А зачем ты за Марвином следишь?

Эллиот повернул к нему удивленное лицо и задал встречный вопрос:

- С чего ты это взял?

- Я очень наблюдательный. Давным-давно видел тебя на Паддл-доке. Ты прятался за решеткой и точно следил за Марвином. Я все это время там был. Потом еще пару раз тебя так же ловил.

- Ну и что?

- А то, что сэр Эллиот Торрес хранит секреты, - многозначительно произнес Дэнни, глядя на собеседника в упор.

Эллиот не нашел это забавным. В глазах у него появилась тревога, а лицо побелело, как известь, всюду разбросанная по причалу. Дэнни это не понравилось, и он больше не захотел выпрашивать объяснений.

- Как хочешь. Можешь не говорить, если не мое дело.

Так они молча сидели и смотрел на воду, пока сонная нега не сомкнула веки. До сих пор кожи касалось лишь тепло закатных лучей, но вдруг Дэнни почувствовал влажное прикосновение чужих губ к щеке. Он распахнул глаза и увидел лицо приятеля в паре сантиметров от своего. Эллиот жарко выдохнул и снова поцеловал его прямо в губы.

У Дэнни сперло дыхание. Он весь содрогнулся, отстраняя от себя Эллиота, и вскрикнул:

- Ты что творишь, содомит?!

Большие черные газа глядели пьяно. Эллиот не ответил и внезапно упал на Дэнни, обхватил его обеими руками и продолжил ластиться, тереться щекой о грудь и тыкаться носом в плечо. Дэнни сперва оторопел, а затем саданул ему кулаком под лопатку. Эллиот обмяк, сдержав болезненный стон.

- Ну-ка слезь с меня! - приказал Дэнни.

Эллиот послушно отполз и вдруг искренне заулыбался. Через мгновение он уже почти заходился смехом, руками обмахивая покрасневшее лицо.

- Ты что же, сам ничего не понял? – спросил он, успокаиваясь. Дэнни же, испугавшись поведения своего приятеля, сердито проговорил:

- Это что я должен был понять?!

- Что я никакой не Эллиот, - был ему ответ. – Я Элли.

После этого у Дэнни голова пошла кругом. Он было подумал, что упадет без чувств, и в его положении сейчас это даже лучше, чем стоять и пытаться во всем разобраться. Он не мог поверить:

- Элли? Ты девочка, что ли?!

- Девочка, девочка. Не вопи, гений. Сам сказал, что ты наблюдательный. Вот я и подумала, что ты меня раскусил.

Дэнни изо всех сил старался не кричать, что почти перешёл на шепот:

- Не верю! Ты врешь же! Девчонка?!

Элли, теперь уже явственно различимая, утвердительно кивала. Дэнни уставился на нее, точно в черных глазах можно было разглядеть космос. Внутри у него все сжалось, когда эти плавные и совершенно девичьи черты лица, этот нарочито пониженный голос, эти небрежно остриженные кудри вдруг стали принадлежать не Эллиоту, а Элли. Перед ним сидела совсем юная девочка, и невозможно стало принять ее за мальчишку.

И вот, когда Дэнни сумел осознать, что все это время рядом с ним была Элли, он вспомнил, что минуту назад она целовала его. Не так, как целуют друзей или братьев, а в губы, по-настоящему. Первый раз в жизни его целовала девочка.

- Я думала, ты скоро заметишь, - говорила она, окончательно все разъясняя. – Но не только ты, даже старшие не заметили. Даже когда я запела!

Дэнни слушал, смотря в пустоту, а Элли все продолжала:

- Честно сказать, я боялась, что будет, если все вскроется. А ты, получилось, меня обманул. Я могла бы еще долго притворяться, потому что привыкла быть Эллиотом. Даже сама себя так называла в собственных мыслях. Соберись, Эллиот! Ты сможешь, Эллиот!

Она улыбалась так счастливо, что на её фоне Дэнни смотрелся самим воплощением мрака и тягости. Он знал, что должен сказать, и что с этим нельзя тянуть:

- Элли, тебе надо уйти.

- Почему? – расстроилась она. – Я могу дальше быть мальчиком.

- Нет, Элли, не можешь! – процедил Дэнни сквозь зубы, выйдя из оцепенения.

- Могу! Никто не узнает. И ты бы не узнал, если бы я не сказала!

- Тебе же двенадцать лет! Ты скоро вырастешь и все остальные поймут, кто ты. Лучше уходи завтра же.

«Но я не хочу уходить», - читалось в глазах у Элли, но она не сказала этого вслух.

- Девочкам здесь не место, - убеждал ее Дэнни. – Это не просто так, понимаешь?

- Но я прожила здесь три месяца.

- Потому что мы думали, что ты мальчик. Все поменяется, когда правду узнают другие. Посмотри, даже мне теперь трудно с тобой разговаривать!

В Элли смешались обида и злость. Признать, что ее лучший друг прав, означало согласиться покинуть доки. Она противилась этому до конца:

- А что поменялось, Дэнни?

Тот не сразу придумал, что сказать. Элли дважды повторила вопрос и все же добилась ответа:

- Теперь я боюсь за тебя.

Их разговор на крыше был долгим, и из раза в раз звучали одни и те же слова. У Элли никак не получалось согласиться уйти, даже когда сама она поняла, что действительно не сможет долго скрываться. Теперь она уже не мальчик по имени Эллиот, которого приняли в «Лихтер». Она не сможет быть им в то время, как Дэнни все знает.

- Я выведу тебя подальше отсюда, - предлагал он. – Тебе надо будет исчезнуть, чтобы никто никогда не увидел тебя на улице. От нас так просто не уходят, но если ты на время пропадешь в другом городе и вернешься спустя пару лет, и будешь выглядеть по-другому, то тебя не тронут.

- А что ты остальным скажешь?

- Скажу, что тебя сцаппли легавые.

- Мне некуда будет идти, - возразила Элли.

- Тебе и раньше некуда было идти, - напомнил Дэнни.

Утром они вдвоем поднимались на на Саутворкский мост. Следуя совету Дэнни, Элли не взяла с собой ничего из вещей, кроме нескольких листов со стихами. Денег, заработанных в «Лихтер», ей должно было хватить надолго, и оставалось только решить самый важный вопрос:

- Куда ты пойдешь? – спросил Дэнни.

- В Суррей. Не хочу уходить далеко.

Элли позволила Дэнни проводить ее до середины моста, а затем остановилась с твердым намерением идти дальше в одиночку.

- Ты справишься? – побеспокоился Дэнни. Элли беззвучно посмеялась, качая головой.

- У Эллиота ты никогда этого не спрашивал, - без упрека сказала она, но отчего-то Дэнни стало неловко.

- Что ж, - начал он, старательно выбирая слова. – Приятно было иметь с тобой дело.

- И мне. Я вернусь, как только смогу. Как думаешь, мы найдем друг друга?

- Думаю, найдем, если захочется.

- Тогда не прощаюсь, - сказала Элли и крепко обняла Дэнни. Тот обнял ее в ответ, похлопав по спине.

- До встречи! – крикнул он, пока Элли была еще достаточно близко, чтобы его услышать. Не переставая идти, она обернулась и помахала ему рукой с зажатыми в ней исписанными листами.

***

Общество профессиональных нищих, по собственному желанию именовавшее себя звучным французским словом «Амплуа» и насчитывающее не меньше участников, чем пресловутая «Лихтер», распалось. Именно с этой новостью на доках каждый день появлялось по несколько видов сырья. Были там и женщины, и мужчины, и дети (единственные, кто проходил по возрасту). И, как оказалось, подавляющая часть бывших участников «Амплуа» взаправду не обладали ни домом, ни нужными для честной работы навыками. Таким образом в «Лихтер» от безысходности очутился и знакомый нам Питер Дирксмейер и его спутник по имени Джек Спаркс.

И с тем и с другим отношения строить было непросто. Казалось, что привычный образ жизни не научил их ничему, кроме жадности и грубости. Питер Дирксмейер случайно занял место на Якорном причале и когда узнал, что его соседи – воры первого сорта, гордо заявил:

- Я в карман ни за что не полезу.

- Это мы еще увидим, - усмехнулся Херст и тотчас сделался первым, на кого Дирксмейер затаил злобу.

Дэнни, руководствуясь прошлым опытом, захотел найти общий язык как с одним новоприбывшим, так и с другим. Но навстречу ему пошел только Джек Спаркс.

- Значит, вы все в одном месте живете? – спросил тот, говоря, как показалось Дэнни, очень странно. Речь у Спаркса была быстрая, будто встревоженная, каждое предложение стремилось вверх, а интонации выделялись торжественными придыханиями. Впечатление усиливалось бегающим взглядом и резкими неуместными жестами.

- Здесь – это где?

- На доках. Всем скопом в одном месте всегда?

- Доки длинные, - Дэнни пожал плечами. – Тянутся через весь город.

- Значит, все живут отдельно? Ты знаешь, кто там, на другом конце? – Спаркс указал пальцем туда, куда за горизонт утекала Темза.

Дэнни задумался и ответил неопределенно:

- Знаком со многими, но…

- Думаешь, лучше остаться здесь или перебраться в другое место?

- Не знаю, - растерялся Дэнни.

Как правило, он интересовался, кто в их компании откуда пришел, но в этом случае спрашивать Дэнни хотелось все меньше. Джек Спаркс жил под соседним навесом, а Питер Дирксмейер - под боком.

- Не называй меня Дирк, - разозлился он, когда Берти впервые без злого умысла употребил это более удобное сокращение.

- А как к Вам обращаться, сэр? – резонно спросил Херст.

- Не коверкать мою фамилию.

- Хорошо, Питер, не будем, - произнес Берти. Его издевку распознали, и тот, к кому она обращалась, не оценил шутки.

- Хватит! Нечего надо мной смеяться.

Теперь уже Марвин, до сих пор не вступавший с ним в диалог, попытался объяснить:

- Твою фамилию сложно произносить, а кличек мы не даем. Постарайся понять.

- Понять, говоришь, - ворчал Дирк, кутаясь в простынь на своем новом спальном месте. – Если у вас здесь требуется под всех подмазываться, то я к такому не привык.

- А мы тебя не держим! – Херст начинал злиться. – Знаешь, как говорят? Находясь в Риме, делай, как римляне. А мы тут много всяких варваров видали. Ни одного не осталось. Так и знай на будущее.

Дэнни тогда заметил, что произнеся это, Херст поглядел на него и даже одарил одобрительной улыбкой.

Все были уверены, что Дирк рано или поздно сорвется. Его попытка сбежать оставалась вопросом времени. Возможно, он прихватит с собой и своего мутного приятеля, с которым явился сюда. Скучать бы по ним не стали, а вот долгами бы обложили по полной.

Переломный момент наступил тогда, когда Берти по собственной неосторожности угодил под колеса телеги. Он и без того редко бывал за пределами доков, а после случившегося, лежа с разбитой головой в марлевой повязке, и вовсе зарекся выходить в город. Марвин сказал, что травмы его не смертельны, и поправится он не более, чем за неделю. Сам пострадавший охотно верил в то, что часть его мозга осталась на мостовой и что теперь ему впору праздновать два дня рождения.

Пока Берти отлеживался, оружейный склад «Лихтер» оставался почти без присмотра. Добровольцы сменяли друг друга лишь для того, чтобы пару часов ничем не заниматься и играть в домино. Но кое-кто увидел в этом иную выгоду. Каково было общее удивление, когда среди ночи Дирк разбудил всех по срочному делу:

- Джек Спаркс залез на ваш склад, - сказал он. – Хочет набрать оружия и уйти. Поторопитесь, он все еще там.

Через минуту у дверей оружейного склада столпилось порядка десяти человек. Дирк уверял, что Спаркс еще не успел выйти оттуда, и было решено ловить негодяя с поличным.

Долго выжидать не пришлось. Уже через пару минут в окне показалось ошалелое лицо Джека Спаркса. Увидев, что план провалился и за ним пришли, он отшатнулся и исчез в темноте склада, надеясь найти другой выход. В этот момент в помещение уже вошло несколько человек. Бежать было некуда, и вот уже Спаркса тащили за шкирку обратно к окну. Он упирался в раму, бил ногами и вырывался, но это не помогло, и его быстро вытолкнули на мостовую с высоты второго этажа.

Сокрушительное падение на спину и никакой уверенности в том, что Спаркс сможет подняться. Потому ждать этого не стали. Еще двое обступили его с обеих сторон и принялись безжалостно бить ногами. В это время на пристани стоял гул. Все те, кто не принял участия в избиении, кричали и свистели, исполняя традиции ритуала расправы с предателем. Среди них, своим звучанием и видом напоминающих племя индейцев, теперь затесался и Дирк.

Той ночью и Темза была беспокойна. Речная рябь превратилась в волну и на ветру ударялась о пристань, взбивая пену. У докеров не было цели убить. Они расступились и дали дорогу тому, кто тащил Джека Спаркса к краю. Тот опомнился в самый последний момент, но попытка освободиться не привела ни к чему. Оставив на каменной кладке кровавый развод, Спаркс полетел в воду.

Ему ничего не оставалось, кроме как плыть подальше от пристани под бурное ликование десятка мальчишек. Еще одно преступление против сообщества наказано – вот что для них было главным. И, глядя, как стремительно отдаляется в темной воде фигура изменника, Дэнни с тоской и смятением вспомнил об Элли.

Глава 24 - "Железо"

Как только часы на церкви Святого Климента Датского показали семь, на лавку мистера Баррингфорда, что по адресу Колледж Хилл 24.6, случился налет. Мысль о домашней птице, которую приготовила на ужин жена, еще не успела простыть в голове старика, когда четверо неизвестных мальчишек по-хозяйски вломились в лавку. Мистер Баррингфорд не вымолвил ни слова, увидев, как дуло револьвера нацелилось точно меж его глаз. Тот, кто держал оружие, замер в проходе, подперев ногой дверь. Длинный и по-юношески несуразный, черные кудри прижаты козырьком к голове, лицо щедро исполосовано сажей, и из-под всей этой масляной черноты ярко синеют бешеные глаза.

Налетчики брали не все подряд, а лишь то, что в свободном падении с прилавков попадало в мешок. Все перемазаны в саже, как негритята, проворные и бесстрашные. Один из них прямо из-под носа мистера Баррингфорда сгреб в свой бездонный карман стопку монет. Дугой снял с прилавка две банки индийского перца, откупорил их и высыпал содержимое на пол. Не прошло и минуты, как налетчики управились, и перед тем, как уйти, юноша с револьвером в руках произнес:

- Мы из "Лихтер", старик. С твоей лавки и нам причитается. Будешь исправно платить - мы тебя ценим и защищаем, опрокинешь нас - спалим здесь все подчистую. Решай сам, и скоро увидимся.

***

Ночь сгустилась необыкновенно черная. Такая, что с пристани неподалеку от Якорного причала сквозь темноту едва просматривался купол собора святого Павла, который для здешних обитателей был почти что маяк.

- Вот и он! - вскричал Берти, чудом завидев Марвина издалека. Тот спустился на пристань и неторопливо приближался к горящей бочке, где по кругу расселись его товарищи. Путаясь в длинной зеленой накидке, Берти сидел на земле. Дирк и Херст бок о бок заняли место на широком бревне в компании двух разговорчивых портовиков. Их обоих на пристани давным-давно знали. Один - смуглый пиренеец, седой, с глубокими залысинами и усами, как у фламандца с картины. Второй - приземистый, с угрюмым квадратным лицом и желтым ежиком волос под круглой фуражкой. Оба в форме, в моряцких бушлатах и в начищенных лаковых туфлях, какие Марвин и сам на днях приобрел для себя.

- Наводка-то наша сыграла? - поинтересовался Херст.

- Сыграла, - ответил Марвин, попутно здороваясь за руку с портовиками.

- Что это с тобой стряслось? - смеясь, спросил пиренеец.

- Негра на себе нарисовал? - добавил его сослуживец, которого в доках знали под именем Боцман.

- А это чтоб опознать не смогли, - ответил за Марвина Берти. - Считай, маскировка.

- Под негра? - спросил Боцман.

- Не знаю, - сказал Берти, пожимая плечами. - Как велено, так и сделано.

Марвин встал у огня, вытянул из кармана платок и первым делом вытер от сажи и пота глаза. Херст предложил ему фляжку. Марвин смочил платок и пока отмывался, спросил:

- Что пьете?

- Виски, - ответил пиренеец.

- А платит кто?

- Платим мы с Херстом, - Берти уже собирался откупорить бутылку. - Ждем, чтобы вас угостить, так сказать.

И пока вся компания дожидалась появления остальных, Берти порядком успел разомлеть и теперь стал не так разговорчив. Лью явился на вечер при полном параде прямиком с охоты. Обряженный в черный костюм Макинтош и шляпу, сам он был белый, как привидение, и только изысканной трости ему не хватало для полного джентльменского вида. Не боясь, что одежда пропахнет костром, он присел на бревно напротив.

- Промозглая сегодня ночь, - сказал он.

- Налить тебе, братец? - предложил Берти, поднимая граненый стакан.

- Давай половину. - Лью снял с головы шляпу пятерней взъерошил грязные волосы. - Ужасный смог стоит. Не продохнуть.

- Это все фабрики Саутворка, будь они прокляты, - сказал моряк пиренеец.

- Что толку нам здесь не курить, если в воздухе одна копоть, - сетовал Херст, ибо был единственным некурящим.

Нетвердо держа бутылку в руках, Берти чудом умудрился не пролить виски мимо стакана и передать его Лью. Быть может, если бы за выпивку платил кто-то другой, он бы не стал так стараться. Заодно он спросил:

- А где малыш Дарли?

Лью ткнул пальцем вбок и сделал первый глоток виски. Все повернули головы к пирсу, у ступеней которого Дэнни дразнил тощую бродячую собаку. В темноте силуэт мальчика плохо различался, но было понятно, что он тянет собаке палку, та крепко вцепляется в нее зубами и оба начинают с силой рвать на себя. Собака не походила на бешеную, каких была полна пристань, зато рычала страшно, но Дэнни это не испугало. Он дернул палку, и собака с когтевым скрежетом проскользила за ней по каменной кладке.

- А я думал, это два пса там дерутся, - сказал Херст.

- Ты аккуратней, малой, животное все-таки, - окликнул пиренеец.

Дэнни не отозвался. Собака начала трясти головой, вырывая палку, точно кусок сырого мяса. Дэнни перехватил ее ближе к середине, и они вдвоем закружились, будто и впрямь сцепились два зверя.

- Говоришь, где ты родился? – спрашивал Боцман у Берти.

- В Суонси.

- А правду говорят, что у вас, валлийцев, имеется склонность сношаться с овцами?

- С овцами? – воскликнул Берти. – Да я б никогда! Я на них по гроб жизни обижен! Слышали вы нашу песню?

Компания захохотала, и кто-то тихонько напел:

- «Пусть звонко гремят барабаны… Пусть вьется табачный кумар…»

Херст повернулся к Дэнни и крикнул ему:

- Эй, малыш Дарли, иди-ка лучше сюда, забацай нам на своих банках какую-нибудь балладку!

- Не надо, - сказал Марвин. – А то всех вокруг перебудим.

Вскоре Дэнни опять привлек всеобщее внимание, когда за надрывистым лаем со стороны пирса послышался резкий сдавленный выкрик. Собака отпустила палку, а мальчик застыл на месте, тряся ладонью. На указательном пальце он разглядел темную капельку крови.

- Ну-ка, падла, - процедил он и стукнул собаку палкой по загривку. Та поджала уши, на согнутых лапах опустилась поближе к земле и жалобно заскулила.

- Ладно. Все, не плачь, - смягчился Дэнни и даже попробовал приманить собаку к себе, но тут услышал голос Лью:

- Что там у тебя?

- Ничего, - откликнулся мальчик, как ни в чем ни бывало, опустив укушенную руку.

- Иди-ка сюда.

Дэнни бросил палку на землю и махнул собаке рукой, говоря:

- Ну все, пошла прочь. Пошла!

Когда он направлялся к костру, уже выпивший половину стакана виски Лью спросил у него:

- Цапнула?

- Не сильно.

- Кровь есть? Покажи.

- Гони ее к чертям отсюда, – негодовал Херст, пока Лью разглядывал палец Дэнни. - Повадилась, надо же. Чумку от нее подцепишь. – Он повернулся и заметил, что собака еще ошивается рядом с пирсом. – Слышала, шалая? Вон отсюда!

- Еще раз ударишь псину - получишь в лоб, - пригрозил Лью, взглянув Дэнни в глаза. Затем он вылил немного виски на свежую рану. Дэнни зажмурился, оскалился, но стоически стерпел боль. Подсунув ноги под себя, он сел на землю, как Берти, и слизал горькую жидкость со своей руки.

Боцман и пиренеец вскоре отлучились, обещая позже вернуться. Вокруг никого не было слышно, и свет от бочки не освещал присутствия посторонних. Тогда Херст воспользовался моментом и обратился к Лью:

- Ты посчитал барыши?

Тот, допивая стакан виски до дна, жестом попросил подождать. Он зажмурился, кашлянул, поставил стакан на землю и только теперь произнес:

- Двадцать пять.

Херст, Дирк и Марвин воззрились на него широкими глазами. Редко кому удавалось поработать на двадцать пять шиллингов в день, что в четыре раза больше дневной зарплаты любого знакомого ремесленника.

- Это точно? - спросил Марвин.

- Да, - ответил Лью. - Пятнадцать с рабочей наводки, десять - с меня. - Он постучал по карману макинтоша, подкрепляя всеобщий интерес звоном монет. - Я не стал ждать до завтра. Зашел в ломбард сразу после прогулки и все обменял.

Тут голос подал Берти:

- И тот торгаш подвернулся что надо, правильно?

- Что ты обменял? - поинтересовался Дирк. У многих в голове тут же возникла мысль, что спрашивает он об этом не из мирных побуждений. Понял это и Лью.

- Мелочевку, - сказал он. - Потому только десять шиллингов.

- Это немного, - подчеркнул Дэнни.

- И всего у нас будет двадцать пять, - вполголоса с сосредоточенным видом повторил Марвин.

- Нет, - оборвал его Лью. - У нас останется только пятнадцать.

Снова он собрал на себе удивленные взгляды товарищей.

- Это еще почему? - смутился Марвин. Ответ Лью породил только больше вопросов:

- Потому что большинство из нас за пределами Якорного причала даже по именам не все знают. Половину мы должны отдать в общий котел и с этих пор постоянно только так и будем поступать.

- Это кто решил?

- Лью, - сказал Дэнни.

Все они замолчали. Херст сидел, стиснув зубы и устремив взгляд в землю. В голове не переставала крутиться мысль о двадцати пяти шиллингах и о том, что пятнадцать – это только чуть больше половины.

- И что, это по-вашему правильно? – спросил Херст у остальных.

Дирк сидел как на иголках и судорожно дергал ногой. Глаза Берти туманно глядели мимо всех, на реку. Марвин выждал пару секунд и сказал:

- Нет, неправильно. Лью, нам эти деньги сейчас нужны как никогда. В полном размере.

- Вот он прав, - согласился Херст. - Середина осени, на улице дубак.

- Нет оружия, - добавил Марвин.

- Оружия? - недопонял Лью. – У тебя есть револьвер.

- Он сломан.

- Так покажи его Берти.

- Я показывал. С ним ничего не сделаешь.

- Это да, - подтвердил Берти и механически проговорил: – Слишком мощный пороховой прорыв между стволом и барабаном. Считай, это небольшая бомба. И если вдруг умудриться схватить его двумя руками, можно остаться без пальцев.

Марвин снял револьвер, о котором шла речь, с пояса и произнес:

- С этим я был сегодня на деле.

Лью без интереса воспринял его доводы. Он крутил в руках пустой стакан, исследуя пальцами грани, и со стороны казалось, будто изгибы стекла увлекают его куда больше, чем разговор.

- Оружие нам сейчас, прямо скажем, вещь третьей необходимости, - постановил Лью.

Марвин насупился, челюсти его напряглись. Он в упор смотрел на Лоннергана в то время, как тот ни разу не поднял взгляда.

- Тебе оружие и впрямь не нужно, - тон Марвина остался невозмутимым. - Но я и моя группа занимаемся тем, что запугиваем людей.

- Ты стреляешь в них? – спросил Лью, пожимая плечами.

- Кто знает, когда мне придется.

Услышав это, Берти вновь оживился:

- Стрелять в людей? Черт, ну ты скажешь тоже. Ты стрелял по банкам и кошкам, я видел. Но в людей – не представлю!

- Что ты имеешь в виду? - спросил Марвин, повернувшись к нему.

- Ты не должен ни в кого стрелять, - сказал Лью. – Убийства – не твоя мера.

- А на кой черт мне этот общак? – вдруг воскликнул Херст, всплеснув руками. – Лоннерган, если тебе нужны почести с других причалов, то мое имя ни в чем не нуждается. Батрачь на себя сам, а нашу долю с наводки мы поделим, как полагается.

- Тогда десять шиллингов Лью все равно заберет! – отозвался Дэнни, точно так же повысив голос.

- Не десять, - вздохнул Лью. – Если над наводкой мы работали впятером и собираемся делить все поровну, то моя доля будет еще три шиллинга. Итого получается тринадцать. Еще больше, чем я требую.

- Хочешь сказать, тебе - тринадцать, а нам – по три?! – распалялся Херст.

Лью утвердительно кивнул. На лице его промелькнула ухмылка превосходства, которую он старался сдерживать.

- Это в том случае, если вы захотите поделить все поровну. Если послушаете меня, то я заберу десять, а оставшееся вы потратите, как вам угодно.

Марвин и Херст переглянулись. Слова Лью звучали здраво и предельно честно для постороннего человека, но не для его товарищей. В их понимании Лью Лоннерган со всеми его привилегиями уже давно стал наместником аристократии в «Лихтер». И эта его мутная ухмылка дала Марвину спуск.

- Лью, ты в своем уме? – не выдержал он. – Никто никогда не отдает в общак больше пяти шиллингов.

- И с какой стати ты все так ловко один решаешь? – Херст явно подстегивал Лью к конфликту.

- Потому что это его деньги, - продолжил заступаться Дэнни. - Он их заработал.

- Мы не согласны отдавать столько, - отрезал Марвин. – А если начнется дележ, то долго мы не протянем.

Лью начал думать, что напрасно затеял этот договор. Принимать решения единолично ему будет проще. Наконец, выпитый виски мешал быть убедительным.

- Вы, может быть, забыли, что мы здесь делаем, - сказал он. - У «Лихтер» есть общая цель, на которую мы работаем. Я знаю, зачем вам нужны эти деньги. И пусть лучше десять шиллингов пойдут на благо сообщества, а не на виски и шлюх, как сейчас.

Услышав это, Марвин грозно поднялся со своего места. Лью проигнорировал и это. Стакан по-прежнему был у него в руках, и Лоннерган смотрел только на огненные блики, пляшущие внутри стекла.

- О чем ты говоришь?! Да я всю жизнь с тремя шиллингами в кармане!

- Тебе этого достаточно.

- Достаточно? Трех шиллингов достаточно?! – разозлился Марвин. - Заметь, это не я расхаживаю в щегольских тряпках!

Пока Лью выслушивала эту речь, Дэнни чувствовал, как ком из гневной ругани подступает к горлу, и вот он уже выкрикивает, позабыв про тишину:

- А ну закрой рот! Лью это нужно так же, как тебе твоя пушка!

- Дэнни, ради Бога… - пытается отмахнуться Марвин.

- Какого еще Бога? – насмехается Дэнни.

- Вы забываетесь, - произнес Лью, обращаясь к Херсту и Марвину. – Подумайте, чьи руки вас кормят. Даже сейчас - кто принес вам эти чертовы десять шиллингов?

- И что, нам тоже нужно в ноги тебе упасть? – язвительно бросил Марвин, указывая на Дэнни, который все это время сидел на земле, мирно пристроившись у сапога Лью. Херст лишь хрипло посмеялся:

- Вот так гордость. Да будь у меня пальцы на месте, я бы с карманов пер не хуже тебя.

Марвин выдохнул и обнаружил свой палец на спусковом крючке револьвера. Он поспешил повесить оружие на пояс, и вдруг его первая попытка успокоиться прервалась еще одним недавним воспоминанием, и откровения посыпались на Лью с новой силой:

- Ты говоришь про каких-то шлюх. А ты уже забыл, как год назад сам набрал себе штук десять протеже с других причалов? Мелких воришек, которым потом раздавал все, что смог заработать, лишь бы они бегали за тобой. А как я в то время клянчил у тебя лишние пару пенсов – помнишь?

- Помню.

- И где теперь твои питомцы?

Берти, как немой наблюдатель, присвистнул и произнес себе под нос:

- Так вот почему после денег руки хочется помыть.

- Раз деньги у нас общие, то никаких десять шиллингов мы тебе не отдадим, - подытожил Херст.

- Так нельзя! – протестовал Дэнни. – Это нужно нам всем! Нашему обществу!

- Он не для общества старается, поверь, - уверял его Марвин. – Это только ради себя самого.

Дэнни повернулся к Лью, ожидая, что тот скажет. Но Лью, похоже, не собирался отвечать. У него был закрытый, скучающий вид, и только после того, как Дарелл подтолкнул его локтем, он сказал:

- Думайте, что хотите.

- Черт побери, - вымолвил Дирк, оживившийся во время длинной паузы. – Да «Лихтер» же вас сожрала…

В один момент все повернулись к нему. Сам же Дирк уже глядел на костер, наклонившись вперед, как хищная ящерица перед прыжком.

- Двадцать пять, десять, три… Да как вам мало, шарань бессовестная? – процедил он.

Берти со скорбным видом слушал весь разговор и совсем раздосадовался после слов Дирка:

- Ну не заводи ты. Зачем это надо? Вы лучше выслушайте Лью. Он у нас башковитый…

- Это он-то башковитый? – усмехнулся Дирк.

- Считает себя таковым, - сказал Херст.

- И это правда! – провозгласил Берти, ткнув пальцем в небо. Дирк лишь глаза закатил.

- Все вы здесь с головой не в ладах. Убили бы друг друга за горсть чужих монет.

- Не чужих, - перебил его Дэнни. – Мы свое берем, понял?

- А я говорю, что чужое! Слышишь меня, Робин Гуд? Вы ничего в своей жизни не заработали и распинаетесь про какую-то справедливость. Где справедливость?

- Вот именно, где? – вновь вступил Лью. – Почему, работая честно, мы получали бы в разы меньше, чем сейчас?

- И что с того? – Дирк, как и Марвин, встал с места и смотрел на собеседников сквозь взымающийся огонь. - Зато не стали бы спорить, кому да сколько причитается.

- Ты тоже забыл, зачем наше дело существует, - сказал Лью. - Это не разбой, это – политика.

- И ты в это правда веришь? – спросил Марвин.

- Что ты знаешь о политике? – измывался Дирк, важно засунув руки в безразмерные карманы. – Не больше, чем все в этих катакомбах. Вот наш уровень, - он дернул головой в сторону, полагая, что где-то там еще разгуливает портовая собака. Эти предосудительные слова, казалось, впервые за вечер заставили Лью поднять взгляд. Он сердито посмотрел на мальчишку исподлобья и произнес:

- Не суди по себе.

Обветренные губы Дирка растянулись в злорадной улыбке.

- А ты признай это. Глядишь, и жить станет легче. Признай, что нет никакого общего дела, никакого манифеста. Есть только твое высокомерие, которое у тебя на лице застыло.

- У меня? – колко переспросил Лью, имея в виду самого Дирка.

- Мы вообще-то обсуждали, что делать с деньгами, - напомнил Херст, предчувствуя, к чему все идет. Но в этот момент его перекричал Дэнни:

- У нас есть все, кроме согласия! И все из-за таких, как ты.

- Из-за честных людей? – отозвался Дирк.

- Нет. Из-за тех, кто может только ворчать и оскорблять других. Ты живешь здесь и ничего для нас не сделал!

- Я первым же делом не дал одному из своих в крысу обнести ваш склад!

- А как ты узнал, что он это сделает? Что ты сам забыл ночью на складе? – выпалил Дэнни то, что мечтал сказать уже долгое время. Дирк оторопел, его зрачки расширились и слились с радужкой больше обычного.

- Ты пытаешься меня обвинить?

- Я просто сомневаюсь в том, что ты в этом деле чист.

- Дэнни, это серьезно, - попытался вмешаться Херст. – Не скажи лишнего.

- Это он уже успел наговорить чего попало! – заявил Дэнни, поднявшись на ноги. Теперь они с Дирком были на равных и смотрели прямиком друг на друга. – Он ненавидит нас всех.

- Пошел к черту, Дарелл, - сказал Дирк. – Я ненавижу только подлых мошенников вроде вас.

- Дэнни, сядь! – одновременно крикнули Марвин и Лью, когда тот бросился к обидчику, намереваясь зарядить ему кулаком по лицу.

Дирк сумел перехватить его руку, но не успел уследить за второй и тотчас получил по носу. Не отходя от костра, они с воплями вцепились друг в друга. Херст подскочил к ним и стал в одиночку разнимать. По лицу у Дирка размазалась кровь, и он хотел так же сильно ударить Дэнни. Херст схватил обоих за шиворот и отшвырнул подальше от огня. Удержавшись на ногах и оказавшись в тени, мальчишки схлестнулись с новой силой, и Дэнни все же пропустил один удар.

- Прекратите это сейчас же, бестолочи! – велел Херст, не представляя, как к ним подступиться.

- Плохо это теперь закончится, - с сожалением протянул Берти.

Тут нога Дэнни случайно угодила в водный желоб, и он на мгновение лишился равновесия. Дирк оказался проворным и со всей силы ударил его в живот. Дэнни отбросило еще дальше в темноту, и он услышал, как запыхавшийся Дирк насмехается, говоря:

- Пресс держи, кретин.

Херст встал между ними как раз тогда, когда Дэнни оправился.

- Драки запрещены, - строго сказал он.

- Дарелл бешеный, - произнес Дирк, шмыгнул и закашлялся оттого, что кровь хлынула в горло. – Ты мне нос сломал!

- Неправда! Я бил не так сильно!

- Да будь ты проклят! – бросил Дирк. - И будь проклято это место! - Он развернулся и, задрав голову, побрел прочь, к чужим навесам. Херст не позволил Дэнни преследовать его, и тот только прокричал вслед:

- Да зачем ты здесь нужен? Давай, прыгай в воду, плыви отсюда подальше! Или тебе помочь?

- Полегче, Дарелл, оставь его, - ворчал Херст и отпустил Дэнни, когда Дирк окончательно исчез из поля зрения.

Кто знает, как бы продолжился этот разговор, если бы Боцман и пиренеец не вернулись, как обещали. Команда Якорного причала, потерявшая одного человека, сидела, понурив головы, и дышала взаимной неприязнью. Берти был единственным, кто по собственному желанию или по пьяни решился рассказать гостям, что между ними произошло.

- Неправильно вы живете, мальчики. И неправильно ты свою честь отстаиваешь, - заключил пиренеец, обращаясь к Дэнни.

- Это еще почему? – спросил тот.

- Ваша идея никуда не годится. Хорошие люди не нарушают закон, который для них и написан. Хорошие люди работают. Вы молодые, способные. Зачем других грабить-то?

- Да вот, поесть любим, - холодно ответил Лью, поднимаясь. Он тоже собирался уходить.

- Нехороший ты тогда сделаешься человек, - сказал ему Боцман. – Нельзя достичь высокой цели такими низкими способами, парень. А вот скромность и трудолюбие тебе послужат.

Дэнни и теперь не оставил Лью одного. К своему навесу они ушли вместе, но даже оттуда было слышно, как посреди пристани у огня продолжаются разговоры и как временами Берти хохочет. Лью выглядел вымотанным. Его шатало и от виски, и от усталости. Только он успел сбросить плащ и шляпу, как тут же рухнул на перину и, казалось, мгновенно уснул. И хотя Дэнни было не до сна, но он все равно перебрался на свое место, по привычке придвинулся к Лью и не думал ничего говорить, пока сам не услышал сонное:

- Думаешь, Дирк вернется?

- Куда денется, - фыркнул Дэнни.

- Вы крепко повздорили.

- То-то еще будет, если он продолжит так говорить.

Лью еле слышно усмехнулся, и Дэнни вдруг почувствовал сквозь одежду, какая ледяная у него кожа.

- Дирк перестанет грубить, только если проглотит язык. Но, я думаю, он и так найдет способ показать свой характер.

- Хватит о нем, - попросил Дэнни.

- Прости, - произнес Лью с тяжелым вздохом. – Ты такой честный, малыш. Всегда на моей стороне. И я тебе уже во всем верю.

В груди у Дэнни приятно пригрело. От Лью пахло спиртом, и его интонации звучали слишком нежно. Он редко выпивал, но, к несчастью, именно небольшой стакан алкоголя мог заставить его говорить то, что Дэнни хотелось слышать.

- Да ладно тебе. И не зови меня так – "малыш".

- Не обижайся. Я пьян и расстроен. Я знаю, что Марвин не любит меня. Он долго молчит, а потом вываливает все, как ведро помоев на голову.

- Они разозлились из-за денег.

- Это был всего лишь повод…

Дэнни хотел было сказать, что незачем это обсуждать, и что не стоит принимать случившееся близко к сердцу, но Лью продолжал:

- Чего скрывать, даже твое поведение меня расстроило.

- Мое? – удивился Дэнни. – Почему?

- Ты смышленый, но еще очень наивный. Я бы даже сказал, ведомый. Любому из тех, кто там сейчас горланил, хотелось бы взять тебя на подпевку. Но у тебя своя голова есть. Не ведись.

- А с тобой как? – в шутку спросил Дэнни.

- Вот и повезло, что ты со мной, малыш, - ответил Лью. – Я тебе, может, по башке и настучу, но в затылок не выстрелю.

Перед глазами у Дэнни встала неприятная картина. Он вспомнил о револьвере Марвина и о том, что в кармане у Дирка точно лежала бритва. Такая же нашлась бы и у него самого, даже если он не имеет привычки носить с собой лезвие везде и всегда. Дэнни не хотелось об этом думать, и он скорее предпочел заметить, как только что Лью опять его обозвал.

- Я тебе сейчас темную устрою, - пригрозил Дарелл и набросил на плечо Лоннергана краешек смятой простыни. – Давай спи, хватит болтать.

Близилась середина ночи. Уже и кровь перестала бушевать после драки, и стих омерзительный свист в ушах. Под навесом не мешало бы разжечь костер, но Дэнни оказался слишком уставшим, чтобы сдвинуться с места, и подумал, что, стало быть, так люди и замерзают на улице насмерть. Лью долго молчал и не двигался, пока неожиданно не произнес, точно сквозь сон:

- Напиши-ка завтра еще чего-нибудь против королевы.

Глава 25 - "Элегия Чарли"

«Атеисты представляют себе Бога как высшее существо, и в этом их самое главное заблуждение. Бог - не существо и не часть нашего мира. Бог - есть причина, по которой мы существуем. Вера в Бога позволяет нам сказать, что жизнь человеческая имеет смысл».

«Ничто в нашей жизни не происходит просто так. Любая мысль, любой шанс, любое испытание дается человеку по справедливости, ибо Бог знает, как мы живем и как нам будет лучше. Человек не способен понимать в полной мере то, что понимает Бог, и потому мы не можем грамотно распоряжаться своей судьбой».

«Без Бога человек - паразит. Тот, кто отрицает закон Божий, превращается в разрушителя и теряет совесть».

«Божий закон - не просто свод правил. Чтобы не нарушать его, мы должны помнить, что главное - это любовь к Богу и любовь к ближнему».

Катехизис много значил для Чарли Уэбстера. Он относился к нему серьезно и в раннем детстве, когда еще не знал разницы между Богом и Иисусом Христом. Чарли, как и все дети его возраста, приравнивал веру к знанию, и она была для него чем-то очевидным, чем-то, что не нуждается в рассуждениях. Кто такой Бог? Как он создал мир? Что такое душа? Пожалуй, это были самые глубокие вопросы из всех, что Чарли задавал в то время. Но сама возможность спрашивать и приобщаться к тому, что не интересно детям, но бурно обсуждается взрослыми, заставила Чарли полюбить катехизис.

Он понял, что существование Бога прямо влияет на его жизнь, когда стал немного постарше. Чарли решил, что вера находится внутри него и функционирует так же, как сердце или желудок. Что его разум и его тело зависят от веры, и понимать то, как она работает – необходимо. Зачем Иисус спас человечество? Насколько милосерден Бог? И за что человека нельзя простить? Чарли считал себя религиозным и даже подумывал отказаться от некоторых жизненных удовольствий, когда повзрослеет, и высшая всезнающая сила начнет вести счет его грехам.

«Грех – есть нарушение Божьего закона. А значит - отрицание любви к Богу и любви к ближнему».

Чарли защищал свою веру и не любил, когда при нём упоминалось имя Лори Такерса. Он знал, чьим языком говорит его лучший друг, когда тот, глубокомысленно нахмурившись, произнес:

- Если пути Господни неисповедимы, то зачем мы их исповедуем?

- Потому что это правда, - ответил ему Бенедикт. – Ты не понял, что значит «исповедовать». Все дело в судьбе и в том, что ты не знаешь, что ждет тебя в будущем.

- Никто не знает. Да и зачем мне, например, знать, когда я умру? Придется доживать оставшееся в страхе.

- Бог знает, что нас ждет, - сказал Чарли. – Он уже все решил. И мне от этого спокойнее.

- Как может быть спокойнее, когда кто-то распоряжается твоей судьбой за тебя? Это же рабство.

Бенедикт призадумался и покачал головой.

- Это не рабство, Фелч. Бог заботится о нас, как о детях.

- Он знает то, чего не знаем мы, - продолжил Чарли. – И чего не знает Такерс. Вот увидишь, он тоже обратится к Богу, когда испугается неизвестности.

Чарли нечасто молился. Он считал себя религиозным, но по-настоящему вспоминал об этом только в разговоре или когда о себе давали знать последствия пережитой им в детстве тяжелой скарлатины. В лазарете никто уже и не думал, что лихорадка отступит и этот ребенок быстро пойдет на поправку. Прошло восемь лет, и вот он, здоров и полон сил, бежит по улице к передвижному театру. На полпути одышка вынуждает его идти шагом, и вскоре что-то уже язвит под ребром. Чарли останавливается, и ноги его вмиг делаются ватными. Черное облако застилает глаза. Чарли не хватает кислорода, но дышит он мелко, поверхностно. Все потому, что с глубоким вдохом сердце щетинится болью в груди. Он упирается руками в колени и совсем перестает дышать. Сердце стучит в висках, в ушах, во вздувшихся венах на шее. Чарли представляет себе, как полупрозрачная мягкая ткань из хрупких сосудов натягивается. Того и гляди оборвется. В этот раз наверняка.

Но проходит пара недель, и, лежа в постели, посреди ночи он просыпается оттого, что кровь закипает. Сердце стучит так часто и грубо, точно он снова куда-то бежит. Все тело бросает в жар, и он готов просунуть пальцы между ребер, чтобы схватить обезумевший орган, выжать из него бурлящую кровь и крепко поставить на место. Но сердце надежно запрятано в грудной клетке и бушует там, когда ему вздумается. Чарли лежит на спине и почти не дышит. И пускай в такие моменты время становится неощутимым, он просит какие угодно высшие силы поскорее прекратить этот приступ.

- Чарли?

Неожиданно справа он слышит шепот и краем глаза видит, как голова Бенедикта приподнимается над подушкой.

- С тобой все в порядке?

- Да, - шепчет Чарли в ответ.

- Ты уверен?

- Да.

- Ты странно дышишь. Тебе плохо?

- Нет. Все хорошо, спи.

Чарли не допускает, чтобы о его недуге знали. В приюте его называли патрулем, Оливер называл его Томми, но он бы не пережил, если бы его стали называть калекой. И пускай Бенедикт думает, что всему виной кошмарный сон. И это будет почти правдой, ведь самые главные страхи у Чарли происходят от сердца. И очередная напасть настигла его, когда дело дошло до любви к ближнему.

С малых лет Чарли был уверен, что никогда не женится. Он отправится в кругосветное путешествие, где у него не будет ни дома, ни семьи, ни любви. Будут только друзья, которые, как он мечтал, останутся с ним навсегда. Будет его лучший друг и их старая карта мира, где они начнут закрашивать земли, на которых уже побывали. Возможно, рано или поздно, переженятся все его товарищи. И тогда Чарли, гордый своей независимостью, возьмет на себя роль лидера и продолжит тянуть команду к приключениям, чтобы никто не увяз в трясине супружеской жизни. Он знал, что только так сможет достичь того, чего хочет. Ведь в свое время Колумб отказался от брака в пользу великих географических открытий. Чарли не верил в муз и считал, что любовь может отвлечь, а не вдохновить. Потому он вдвойне испугался, когда в четырнадцать лет она впервые коснулась его.

- Что у нас происходит с Фабрицио? – Дважды хлопнув в ладоши, импресарио оборвал речь Мирандолины.

Чарли замер в самом углу на подмостках. Маркиз Форлипополи, граф Альбафиорита и кавалер Риппафрата, вооруженные шпагами, а также сама Мирандолина обратили к нему свои взгляды.

- Мисс Эттридж, повторите, - попросил импресарио. – Начиная с ревности.

Девушка, что стояла в шаге от Чарли, сделала свободный вдох. Плечи ее расправились, лицо оживилось, брови взметнулись вверх.

- Сеньоры, самый верный признак любви – это ревность, - воскликнула она. – Кто не ревнует, тот и не любит. Если бы сеньор кавалер любил меня, он бы не стерпел, чтобы я принадлежала другому. Но ему это безразлично, вы увидите…

- Кому Вы хотите принадлежать? – в нетерпении спросил кавалер, уперев шпагу в пол.

- Тому, кому прочил меня мой отец.

- Вы обо мне говорите? – произнес Чарли, изумленно глядя на Мирандолину.

- Да, дорогой Фабрицио. И в присутствии этих кавалеров я хочу отдать Вам свою руку.

Снова прозвучали два хлопка, и импресарио обратился к Чарли:

- Здесь Фабрицио возмущен, Вы попадаете точно. Затем у джентльменов все чисто, кавалер уходит, уходит слуга, и вот! Мисс Эттридж, проговорите. «Я дам вам руку, а потом…»

- А потом да, дорогой, я вся буду твоя, - ласково заговорила она. - Не сомневайся во мне. Я всегда буду тебя любить. Ты будешь моей душой.

- Не могу больше, - бросил Чарли на выдохе. – Дорогая, вот Вам моя рука.

Мирандолина подступила к нему совсем близко, и Чарли ощутил запах пыли, пропитавший ткань ее сценического платья. Он едва не взглянул на зрителя, но заметил, что импресарио молча ждет, скрестив пухлые белые руки. Чарли промешкал секунду и неуклюжим движением положил ладонь девушке на плечо. Та, расплывшись в улыбке, снисходительно покачала головой.

- Здесь Фабрицио рад, - подсказал импрессарио. – Он рад и влюблен. Мисс Эттридж, Вы подбегите к нему. А Вы распахните объятия и поцелуйте ее.

- Поцеловать мисс Эттридж?..

- Мирандолину, - поправила она.

- Но как это сделать? – спросил Чарли и услышал в ответ смех маркиза и графа.

- Поцелуй он и есть поцелуй, - объяснила девушка. – Мы должны попробовать. Я готова.

- Повторяем все со слов «а потом…», - объявил импресарио.

- Постойте, - попросил Чарли. – Пусть поцелуя не будет. О нем ведь не сказано в пьесе.

- Вы не хотите целовать меня? – спросила мисс Эттридж, изображая обиду.

- Хочу, - сказал Чарли. – Все дело в том, что я не имею в этом опыта.

- Стало быть, к следующей репетиции Вы будете готовы? – намекнул импресарио, и Чарли не осталось иного выхода, кроме как согласиться.

- Я буду рада помочь Вам, - игриво прошептала мисс Эттридж перед тем, как обратиться в Мирандолину.

Идея о том, чтобы простолюдины выступали на сцене в аристократических амплуа, сама по себе была уже не нова. Но импресарио театра бедняков приходил от нее в восторг. «Аристократия вызревает, - говорил он. – И то, что вы примеряете ее роль на себя – ваша тонкая насмешка. Мы будем выступать в кабаре с двухактовой пьесой. Более того, мы возьмем туда комедию. «Трактирщица», друзья мои!»

И зная, в чем состоит замысел импресарио, Чарли с азартом наблюдал за пьесой, где крестьянка кружит аристократам головы, где сама любовь больше похожа на шутку и свобода превыше всего. Так думал он весь первый акт, пока его убеждения не обесценились во втором. Чарли верил в просветительскую силу литературы, и потому был почти оскорблен. Он сыграл бы роль кавалера Риппафрата, выложив все свое существо, но только до конца первого акта. Во втором Чарли смотрелся бы так же неуклюже, как его попытка коснуться плеча мисс Эттридж.

- Вы уже поцеловали ту, о которой мечтали? – по-доброму смеясь, спросила она через пару дней за кулисами.

- Быть может, сегодня ей будет моя милая Клара? – подхватила ее сестра.

Клару и Руби Эттридж легко можно было бы принять за близняшек, если бы не малая, но заметная разница в возрасте. Клара Эттридж, старшая, в свои пятнадцать лет на сцене органично умела прибавить себе еще десять. У нее было по-своему красивое точеное лицо и острый профиль, который она подчеркивала, туго зачесывая длинные волосы. Она не стыдились облачаться в наряды легкомысленных швейцарок и итальянок, обозначая свои скульптурные плечи и округлую грудь. Героиня, любовница, субретка, она имела аппетит до внимания публики и, выходя на сцену, чувствовала себя окрыленной, достойной, желанной.

Руби Эттридж на контрасте с сестрой наглядно демонстрировала, как меняются девушки за два года. Тоненькая, розовощекая, с треугольными детскими губками и ровной мальчишеской грудью. Ей в пору было бы играть малютку Эмли, Козетту, позднее - Агнесу. «Инженю», как объяснил импресарио. Младшей Эттридж было по вкусу ее амплуа, пышущее молодостью и романтикой, взывающее к заботе или к захватывающим переменам. Она мечтала стать второй мадемуазель Марс* и боялась со временем оформиться, как сестра. Она не получила роль в «Трактирщице», но вне сцены сестры Эттридж явственно напоминали Ортензию и Дияниру.

Что же касается самого Чарли, то он принял свою небольшую роль как удивительной редкости шанс показать себя и свои способности. Импресарио назвал его неожиданным и способным при должном старании, которое Чарли до сих пор, как мог, проявлял.

- К сегодняшнему дню я не успел, - ответил он на вопрос Клары.

- Но мы не сможем ждать. Нам нужно репетировать.

- Вы всех рассердите, - сказала Руби.

Чарли, притворяясь безразличным, повел плечами.

- Признаться честно, мне пока что это тяжело.

- Но Вы актер, - сказала Клара. – На сцене Вы Фабрицио, а я - Мирандолина. – Она подала ему обе руки, и их пальцы сплелись, как во время медленного танца. – И Ваш герой любит мою героиню. Если Вам так будет приятнее, то знайте, что и Клара Эттридж хорошо относится к Вам.

- Я в этом и не сомневался, - ответил Чарли. Руби неловко было стоять в стороне, и она скромно предположила:

- Мне думается, что моя сестра сама не прочь поцеловаться с Вами.

Клара отпустила руки Чарли, однако смущения не испытала.

- Я всегда делаю свою работу. Я думаю, как моя героиня, и забываю, как жила до выхода на сцену. Вы замечали, что там, перед зрителями, мы будто бы попадаем в космос, и все, что за сценой для нас – темнота? Вероятно, поэтому великих актеров называют звездами.

Руби, стараясь не пошатнуть кулису, выглянула на сцену. Там как раз только что металлом об металл скользнули шпаги.

- Скоро вы выходите, - предупредила она. Клара встала чуть впереди Чарли и, обернувшись, произнесла напоследок:

- Просто оставьте этот поцелуй Фабрицио.

Но, увы, этой маленькой сцены не вышло ни в тот раз, ни в следующий. Для импресарио заставить Чарли выполнить указание стало делом принципа. Клара Эттридж показывала, что ее это не трогает, но все же порой вынуждала Чарли объясняться, что дело не в ней.

- Скажите, что надо сделать, чтобы Вам не было противно целовать меня? – совершенно будничным тоном спросила она наконец.

- Вам – ничего, - в расстроенных чувствах ответил Чарли.

- Хотите сказать, что проблема в Вас?

- Пожалуй.

- Так оставьте свои проблемы за порогом театра. – Резким движением Клара захлопнула крышку пудреницы и закашлялась, вдохнув облако белой пыли. На улице уже стемнело, и Чарли собирался уходить. Нахлобучив на голову фуражку, он двинулся к двери, но перед тем, как он покинул душную гримерную, Клара успела сказать ему:

- Простите. Я делаю только хуже, подначивая Вас. Будем же просто играть. Я свою роль, а Вы – свою.

- Конечно, - вздохнул Чарли. – Я разберусь с этим сам.

И в тот вечер по пути домой он провалился в горькую меланхолию. С недавнего времени Чарли уже понимал, почему не целует красавицу Клару Эттридж, и что же было тому причиной. Он понял это благодаря миссис Беруан и ее книгам. Именно там он впервые узнал, что такое «греческий нрав».

В детстве Чарли имел дурную особенность – плакать, пожалуй, чересчур часто. Он сумел изменить себя и за последние два года не проронил ни слезинки ни на людях, ни наедине с собой. Правда, однажды он почти был готов разрыдаться, как маленький мальчик, когда, не зная, к кому обратиться, услышал ответ гувернантки, читающей катехизис. Он спросил у нее:

- Так что Вы думаете, миссис Уилбер? Может ли Бог сам внушать юношам эту мысль?

Бедная старая женщина смотрела на него с суеверным ужасом в глазах. Всю ее пробрало отвращение, и она едва не вскричала:

- Пожалей мои уши, мальчик! Глупости! То, что ты говоришь - большой грех! А Бог никогда не стал бы толкать тебя на грех. Никакой ты не выродок! Поскорее выброси это из головы, иначе попортишь себе всю жизнь.

После этого Чарли благодарил небо за то, что додумался спросить ее лично, когда все воспитанники уже ушли. Ведь если бы кто-то услышал, Чарли верно бы умер на месте. Слова гувернантки и без того опустошили его. Он испугался, что теперь она всем расскажет, что узнают его друзья. Титанического труда ему стоило не заплакать тогда. Но теперь, возвращаясь в приют из театра, он снова почувствовал дрожь в груди.

Путь его отступничества от империи, от общества и от веры начался, как он думал, с мифа про Гиацинта*. Чарли было двенадцать. Он только что сам научился делать самокрутки из газет и, набив одну под завязку, отправился на задний двор, где старшие, как известно, образовали курилку. Он стоял у забора совсем один и так, со стороны, приобщался к местным влиятельным людям. Он думал, что они привыкнут видеть его лицо хотя бы на отдалении, и когда-нибудь он уличит подходящий момент, чтобы с кем-нибудь заговорить. В курилке после работы, как всегда, было шумно и живо. Чарли держался возле трубы, куда воспитанники по очереди подходили выбрасывать окурки. В какой-то момент он услышал громкий свист справа от себя, и как кто-то зовет:

- Эй, Шелби!

Один из старших поблизости кинул недокуренную сигарету в трубу и, сорвавшись с места, помчался прочь с заднего двора. За ним вдогонку издалека ринулись еще двое, и в ту самую секунду что-то врезалось Чарли в голову. Сначала он ничего не понял и почувствовал тупую боль, только когда небольшой камень, каких было полно на заднем дворе, упал к его ногам. Удар удачно пришелся рядом с виском, и Чарли удивило то, что он полностью оправился за считанные секунды. Он поднял взгляд и заметил, что кто-то спешит к нему.

- Ты как, живой? – обеспокоенно спросил подошедший незнакомец.

- Как видишь, - сердито ответил Чарли.

- Прости, я не в тебя метил. Я хотел в того слизняка, что перед тобой стоял. Вот он отпрыгнул так отпрыгнул. - Незнакомец оглянулся, захохотал и помахал рукой своим приятелями: - Ату его, парни!

Чарли хмуро глядел на него. Он просунул пальцы под фуражку и потрогал свою голову, чтобы проверить, идет ли кровь.

- Как тебя звать? – спросил незнакомец.

- Уэбстер.

- А я – Кимбер. У тебя там точно ничего не треснуло?

- Нет, - сказал Чарли, смягчившись. – Кимбер? Я такую фамилию слышал. Известного рода ты, что ли?

- Еще как известного. Барон Кейн де ла фон Кимбер, и вот мой дворец. – Он указал на здание приюта.

Чарли улыбнулся и уже даже простил случайность Кимбера, но тот вдруг завлекательно предложил:

- Пойдем со мной, Уэбстер. Я дам тебе чего-нибудь живительного в качестве извинения. А то еще промолчишь, а сам будешь зло обо мне думать.

И Чарли уговаривать не пришлось.

В кругу Кейна Кимбера он так и не смог освоиться, как в своем собственном. Младшие знали его как Чарли - заводилу и бедокура, старшие – как Уэбстера – маленького приятеля Кимбера. Разговор Чарли со старшими более походил на исповедь грешника перед чертями, где он вспоминал все свои грехи, но не каялся в них, а кичился ими.

Но как бы он ни старался, уважения в силу малых лет не удалось сыскать. Три года для юношей – огромная разница. Чарли был уверен, что ум его старше, чем тело, но вести себя со всеми на равных он не умел. Постоянно выжидая возможности вставить слово, смеясь над чужими глупыми шутками, через силу выкуривая по три сигареты за раз, Чарли терял самого себя. И затем, возвращаясь к своим настоящим друзьям, он вдыхал свежий воздух во всех его смыслах.

Но Кимбер держал его подле себя, и Чарли тому не противился. Новый старший товарищ мог всегда подойти, вырвать его из любой беседы, схватить за плечо и по-братски примять к себе. Кимбер без спроса перекроил его имя и шутил, что при их знакомстве он едва не убил своего первого француза. Тогда же Чарли заметил, как рядом с Кейном меняется его внутреннее ощущение. Да, тот был старше, сильнее и выше. За всей его статью, подвижностью, за широким разворотом плеч и длинными цепкими пальцами Чарли чувствовал себя как гризетка. Как инженю.

- Да если кто-то моего Шарли обидит, – при всех воскликнул однажды Кимбер, будучи не в самом трезвом уме. – Я этому умнику башку откручу!

Вот почему Чарли долго тянуло к нему. Кейн хотел быть для него покровителем, и Чарли думал, что получает от него заботу. Глядя на Сэма Фишера или на Чака Бирмана, он испытывал неприязнь. Но отныне его влекло не к старшим, а лишь к одному из них. Увы, он не знал, что значит забота на самом деле. Близость Кимбера малого стоила, и чтобы это понять, Чарли пришлось больно обжечься.

Но вот уже минуло два года, а Чарли, как ему всегда и хотелось, окружают прежние люди. Те, чьего гнева он теперь боялся, если бы вдруг осмелился все рассказать. У Чарли не было семьи, и он не переживал, что вырастет сыном, недостойным своего отца. Кроме того, он был склонен считать, что отец его сам был недостойным человеком. Приехал издалека и зачал ребенка с бордельной шлюхой. Чарли в голову пришла мысль: что если его «греческий нрав» и есть следствие образа жизни матери? В таком случае на нем самом лежит еще меньше вины за прихоти его безумного сердца.

Осень в самом разгаре. В Лондоне открывается ярмарка. Прилавок экзотических редкостей собрал вокруг себя целую толпу зрителей. Побрякушки из деревянных бусин, клыки и когти, округлые пестрые камни, поднятые с морского дна и склеенные в стройные башенки. Деревянные идолы, маски, резные Венеры и фаллические скульптуры. Сушеные головы петухов и ритуальные кинжалы для их изготовления. Но не единым товаром были привлечены сюда люди. Чернокожая жрица мамбо с цветастым тюрбаном на голове и с серьгами до плеч прибыла в прохладный ноябрьский Лондон со своей коллекцией диковин и, несомненно, стала жемчужиной ярмарки.

- Неужто сама Сара Бонетта* стоит? – удивился, проходя мимо, Оливер. Он постоял у прилавка некоторое время, оглядел со всех сторон молчаливую негритянку с ее товаром, а затем отошёл, как ни в чем не бывало, зацепив маленькую вещицу пальцем, как рыболовным крючком.

Они с Чарли уже долго бродили по ярмарке, не планируя в этот раз ничего воровать. Но, несмотря на их планы, Оливер продолжил прогулку, крутя на пальце веревочку с черными деревянными бусинами. Кроме этого на нее был надет крошечный мешочек, сшитый вручную из грубой мешковины и накрепко завязанный прочной нитью.

- Как ты это назвал? – спросил Оливер.

- Фетиш, - ответил Чарли.

- Фетиш-ш… - прошипел Оливер. – Какое французское слово.

- Его правильно называют Гри-Гри. Вуду носят это, как амулет.

- А что внутри?

- Разное. Травы, кости, зубы, ногти, волосы…

- Похоже на магию.

- Это и есть магия.

Оливер не пошел дальше. Он встал посреди улицы, хмурясь и пытаясь нащупать, что спрятано внутри мешочка.

- Ты знаешь, зачем этот амулет нужен? – с беспокойством спросил он у Чарли. Тот попытался вспомнить:

- От болезней, от порчи, на счастье…

- А если он краденый?

Чарли, воровато оглянувшись на лавку африканских диковин, накрыл пальцы Оливера, сжимающие амулет, своей рукой и сказал:

- Не знаю, что насчет мира духов, но если кто-нибудь из мира живых поймет, что он краденый, тебе точно несдобровать.

Оливер издал беспечную усмешку, но спрятал амулет в карман за пазухой.

- А кто такие эти вуду?

- Ты не знаешь?

- Не-а, - ответил Оливер, мотая головой. Чарли находил немного чудной его способность с легкостью признавать, что он в чем-то несведущ, даже если речь о самых житейских вещах.

- Это долгая история. Тебе много чего придется объяснять, - предупредил Чарли.

- Рассказывай.

И они пошли дальше по улице. Чарли в едином потоке мысли, составляя рассказ на ходу, вспоминал все, что читал про афро-карибскую вуду культуру, про рабство, про бесчисленных духов Лоа*. Он сам удивился, что помнит так много, впредь до непривычных и чуждых английскому языку африканских имен. И Оливер слушал, то и дело вставляя свое «вот это да».

- И все это ты прочитал? – изумился он, когда Чарли закончил.

- Угу, - промычал тот, поджигая сигарету в зубах.

- Ну ты даешь! Столько знать о другом континенте…

- В книгах возможно всему научиться, - сказал Чарли. – Благодаря им я надеюсь, что жизнь моя сложится.

- И чем ты займешься?

- Меня путешествовать тянет. Чем дальше, тем лучше. Уеду на континент, а оттуда в любое место легче попасть.

- Красота… - Оливер обреченно вздохнул. - Я же совсем безграмотный. Лет через пять стану главным вором Англии. Вот куда меня тянет.

Эти слова огорчили Чарли. Он услышал в них отголоски собственных мыслей, что когда-то внушало ему общество Кимбера. Он повернулся к Оливеру и предложил:

- А хочешь поедем вместе? За два года возьмешься за ум, поработаешь. Вдвоем у нас будет куда больше шансов.

- Вдвоем? – переспросил Оливер. – Разве Фелч уже не с тобой?

Чарли не ждал такого вопроса и, помолчав, с трудом выдавил из себя короткое:

- Я не знаю.

- А спросить?

- Думаю, нет смысла спрашивать.

- Раз зовешь, то поеду, - без долгих раздумий ответил Оливер, возвращаясь к теме. – Ты тогда мне побольше рассказывай, что там у тебя в книгах пишут. А я, так и быть, попытаю удачу.

- Теперь у тебя есть амулет на счастье, - вспомнил Чарли, выслушав друга с доброй улыбкой.

Оливер поморщился, цокнул языком и проговорил:

- Краденый. Магия так не работает

- Откуда ты знаешь?

Оливер пожал плечами, и пока Чарли стряхивал пепел, попросил у него потянуть пару раз. Чарли отдал ему сигарету и этим жестом сам для себя скрепил их уговор. Пока они вместе гуляли по городу, он вспоминал последние восемь лет, что они знакомы. Он почувствовал в их с Оливером связи огромную силу, полное согласие, желание тянуть друг друга вперед. Выбравшись вместе, помогая друг другу, они бы стали как Ахиллес и Патрокл. Командой, о которой Чарли мечтал. Он посмотрел на Оливера иначе, когда, получив обратно сигарету, ощутил своими губами влажный след чужих губ.

Следующие несколько дней были для Чарли и радостны, и невыносимы. С Оливером на пару они подхватили простуду и все свободное время лежали в кроватях. Сомневаться не приходилось – их поступок прогневал духов. Но от предложения Чарли избавиться от амулета Оливер отказался. Вскоре их вместе отправили в лазарет, и там, наедине друг с другом, они по полочкам разложили свой план.

Оливер много спал, Чарли – страдал от бессонницы. Он попросил Бенедикта принести ему книги на усмотрение миссис Беруан, но и на чтении сконцентрироваться не мог. В ламповом свете, мирно лежа на боку, он целый час наблюдал за тем, как Оливер спит. Раскрасневшийся от жара, впитавший в себя всю картинную эстетику болезни, он неподвижно лежал, обхватив руками подушку, и как будто почти не дышал. Это пугало. Это завораживало. Показавшийся из-под одеяла острый изгиб колена, светлые ресницы, опущенные на воспаленные веки, живописная, юная красота – ни мужская, ни женская. Средневековое олицетворение порока, классический символ стремления к Богу, образ иной любви и бесконечная мятежная сила. Ганимед* во плоти в глазах Чарли. Волнительное чувство. Восхитительное чувство. Но аморальное и болезненное.

Отвергая, ругая и обесценивая любовь, Чарли уже согрешил. И вот получил наказание. Он не имеет права коснуться предмета страсти, почти как Нарцисс, полюбивший свое отражение. Любовь к Богу для него теперь не взаимна, любовь к ближнему превратилась в сплошное грехопадение.

"Все, что мы не понимаем, и все, над чем мы не властны, имеет божественное происхождение. То, что человек сумел постичь, изучить и препарировать, уже не имеет отношения к Богу".

И Чарли не мог понять решительно ничего. Он не создавал себя сам, не выбирал себе тело, судьбу и пристрастия. Он не хотел любить никого. Он оказался достаточно смел, чтобы лично спросить миссис Уилберс о том, что его волнует. Но он так и не узнал, почему его любовь к ближнему называют грехом.

И он устал думать об этом. Мучить так долго себя самого безответным вопросом было выше его терпения. И если всезнающий Бог послал ему испытание, значит, ему остается смириться. Но если же его страсть не имеет никакого отношения к небу, то она не менее прекрасна, чем другие земные творения, вроде искусства и философии.

***

[1] Мадемуазель Марс - французская актриса, игравшая на сцене Комеди Франсез на протяжении 33 лет. Известна тем, что даже в преклонных годах могла играть роли восемнадцатилетних девушек. [2] Гиацинт - спартанский царевич, отличавшийся невероятной красотой. Друг и возлюбленный Аполлона, который случайно убил юношу во время игры в метание диска. [3] Сара Форбс Бонетта - бывшая принцесса племени Эгбадо из западноафриканского народа Йоруба. Осиротела, была продана в рабство и после освобождения стал крестной дочерью королевы Виктории. [4] Лоа - в религии вуду невидимые духи, осуществляющие посредничество между Богом и человеком; являются аналогом христианских святых. [5] Ганимед - прекрасный юноша, сын троянского царя Троса. Из-за своей красоты был похищен и вознесен на Олимп, где сделался виночерпием на пирах богов и возлюбленным Зевса.

Глава 26 - "Комедия положений"

Мистер Колдвелл весь день отказывался принимать меня. Дверь его кабинета была замкнута, и на стук никто не реагировал, хотя я был точно уверен, что он внутри. Причина докучать домоправителю у меня была, поскольку за одно только утро ко мне подошло порядка пяти человек, и все жаловались на одно – в их спальне завелся больной. Всю ночь чей-нибудь надсадный кашель не давал воспитанникам спать. И, похоже, заразу можно было запросто подхватить, ведь и из нашей собственной спальни в лазарет отправились сразу два человека.

Бенедикт упомянул, что утром его знобило, но никаких других симптомов простуды он не испытывал. Сам же я болел крайне редко и даже не думал, что могу заразиться. Происходящее навело среди воспитанников волнения:

- Что, если у нас холера бушует? – предположил Гэррати. – Вы знаете, как болеют холерой?

- Это исключено, - заверил Бенедикт. – От холеры бы всех рвало, а у них всего-навсего жар. Вот увидите, еще день-другой, и Чарли с Оливером вернутся.

- Пусть лучше подольше полежат, - сказал я. – Утром им было еще совсем плохо.

- Вы что, заходили к ним в лазарет? – удивился Гэррати.

Я ответил:

- Нет, мы пообщались через окно.

- Если заболеем, то и нас заберут, не переживайте, - сказал Бенедикт. – Но готов поспорить, что это обыкновенная вспышка осенней простуды.

Мэттью Хенсли вошел в комнату во время нашего разговора и, только услышав последнюю реплику, принялся ворчать, обращая на себя всеобщее внимание:

- Кто-то из первых заболевших занес к нам невесть что. Хорошо будет, если так простуда распространяется, а не что похуже. Миссис Говард Элори и та захворала.

- А кто заболел первый? – спросил Гэррати.

- Наши, - отозвался Мэттью Хенсли, когда мы с Бенедиктом предпочли молчать.

К мистеру Колдвеллу я попал уже после ужина. Оказалось, он долгое время находился в разъездах по городу, и вернулся уже тогда, когда я перестал бегать стучать в дверь его кабинета. Ему доложили о заболевших еще с утра, и он распорядился поместить в лазарет всех до одного. Буквально за день туда перекочевало не меньше пятнадцати человек как из старших, так и из младших. По прибытии первым же делом, увидев мое лицо, домоправитель побеспокоился:

- А ты, случаем, сам не болен?

- Нет, сэр, - ответил я. – Но двое моих друзей в лазарете.

- Что ж, береги себя, - сказал мистер Колдвелл.

- Вы знаете, что это, сэр?

Он, погруженный явно в другие мысли, не тотчас же ответил и даже не посмотрел на меня. Секунду спустя он оживился, поднял круглые глаза, собирался было переспросить, но в это мгновение до его ушей точно с опозданием долетел мой вопрос, и он предположил:

- Простуда, должно быть. На дворе ноябрь - гадкий месяц. Первые обманчивые морозы. Вот именно – всего лишь простуда.

- У Вас нет работы для меня, сэр? – спросил я.

Мистер Колдвелл лукаво улыбнулся одними губами. Его взгляд скользнул по мне от макушки до башмаков и обратно. Мне сделалось интересно, о чем он теперь подумал, и я на всякий случай выпрямился и вынул руки из карманов. Перед домоправителем я не стеснялся совсем. И стоял криво, и разваливался в кресле, и голос мой не делался при нем на тон выше.

- Уже два года, мой юный друг, ты приходишь ко мне с этой фразой, - проговорил он. – И мне давно интересно, для чего ты стал это делать?

- Хочу учиться, - ответил я. – Быть ответственным.

- Но разве тебе приятна ответственность, которую я на тебя возлагаю?

- Дело не в том, что приятно, сэр. Мало кто любит работать. Но надо же мне где-то пригождаться.

- Мне будет горько, если из-за этого ты потеряешь связь с другими воспитанниками, - побеспокоился мистер Колдвелл. – Я неспроста говорю это, ты ведь понимаешь?

- Понимаю, сэр, все под контролем.

Домоправитель кивнул в ответ и произнес:

- Сейчас мне не о чем тебя просить. Время позднее, пора отдохнуть.

- Тогда можно мне просто ненадолго выйти в город? – попросил я.

- По темноте? Зачем?

- Помните мисс Такерс, сэр? Она согласилась помочь миссис Доунс играть на балу.

- Помню.

- Я должен был навестить ее сегодня, но не сложилось. Думаю, что еще могу успеть.

Мистер Колдвелл поглядел через плечо на черное окно, в котором виделись только два наших отражения.

- Но там же совсем темно, - сказал он.

- Не волнуйтесь, сэр. Я быстро добегу до дома Такерсов и вернусь.

- Почему бы тебе не навестить ее завтра?

- Не получится, сэр. Она уедет из города рано утром.

- Хорошо, ступай, - согласился домоправитель. – Если только мистер Флеминг пропустит тебя.

Я поблагодарил его и вышел из кабинета. Губы сами по себе растянулись в хитрую ухмылку, и я почувствовал, что наконец-то привыкаю врать, не выдавая себя и не испытывая угрызений совести. Я забежал в спальню, ловя на себе чужие взгляды, надел пальто, фуражку и побежал на улицу. Чтобы не беспокоить Дональда и не тратить драгоценное время, я стал перелезать через ворота. Они целиком состояли из железного узорчатого орнамента, и я мог легко преодолеть высоту в семь футов. Было дело, мы с ребятами проворачивали такое, когда были помладше. Для Мэттью Хенсли это случилось впервые, и он по неосторожности насадился коленом на острый крючок.

Дональд, должно быть, услышал, как ворота колеблются под моим весом и застал меня, когда я уже перебросил ноги на другую сторону ограждения.

- Куда это ты собрался? – спросил он удивленно.

- Добрый вечер, Дон, - как ни в чем не бывало сказал я и спрыгнул на землю. – Я иду повидать свою леди.

Дональд, как медведь, стоял в дверях своей хижины и смотрел на меня из темноты. Он, как и немногие гувернантки, жил на территории нашего дома, и я представил себя злоумышленником, что среди ночи норовит пробраться сюда и вдруг видит перед собой грозную тень эдакого здоровяка. Да к тому же вооруженного чем-нибудь.

- Повидаться с леди в такую темень? – спросил он.

- Да, - ответил я. – Мистер Колдвелл меня отпустил. Правда, я наплел ему, что иду домой к другу. Про мою леди никто - даже Чарли - не знает.

- Долго не будь.

- Хорошо, - говорю. – Прости, Дон, я спешу.

И вот я бегу по гудящему Стрэнду, внутренне ликуя и знаменуя успешный побег. Все потому, что сегодняшний вечер я наполнил особенным смыслом. Быть может, отныне я даже смогу засыпать по ночам, не глотая пилюли.

Мистер Колдвелл верно заметил, что из-за этого с моим внешним видом не все в порядке. В зеркале я видел осунувшееся, бесцветное лицо с ввалившимися, темными, как у хорька, глазами. Бывало в его выражении и что-то жалобное, будто целыми днями я только и делал, что голодал и лил слезы. Но причина состояла в другом. Это мисс Виола Фленикен измучила меня.

Нехотя ложась в постель последние несколько недель, я вспоминал о том, что в работном доме сон был для нас, пожалуй, самой дорогой валютой. Ты мог не доесть, не допить, не надышаться свежим воздухом от окна, но страшнее всего было потерять драгоценные минуты отдыха. Нынче же я суетился до самого отбоя, а после все думал и думал до потери сознания. Утром, с трудом шевелясь, я корил себя и представлял, как просплю все рабочие перерывы, а ночью усну самым первым. Но все то же самое повторялось изо дня в день, и теперь я не знал, как мне быть. Не помогал даже лауданум, и Бенедикт посоветовал мне обратиться к доктору. Я упрямствовал, убеждал его, что доктор ничем не поможет, и продолжал засыпать в середине ночи. Когда становилось не в мочь, я просил Бенедикта поделиться со мной барбитуратами, и он соглашался на малую дозу.

Пока я так беспомощно лежал и смотрел в окно, мне хотелось, чтобы время, самый постоянный, непоколебимый и беспощадный закон природы, бежало быстрее. Я должен был сорваться с кровати, отучиться и отработать первую половину дня, а затем, очертя голову, бежать к пэрским домам. Если бы я посмотрел на себя со стороны глазами того беззаботного и незрелого меня, который был еще два месяца назад, я бы назвал это отвратительным собачьим поведением. Но в тот момент я жил ради этого чувства. Ради вида того самого балкона издалека, ради отодвигающейся шторы и опускающейся ручки стеклянной двери, ради отцветшей герани и ради мисс Виолы Фленикен.

Редко ее не оказывалось дома. Она всегда говорила, что ждала меня с минуты на минуту, и следующие полчаса мы, как обычно, беседовали. Я так привык к ее красоте, что почти перестал испытывать перед ней платонический трепет. Ее черты стали для меня родными, как будто мы вместе уже долгие годы. Они заменили собой воображаемые черты лица матери или сестры, и отныне при упоминании женского пола я видел перед собой лишь одну девушку. Я представлял ее облик в каждой музе, в каждой богине, в каждой святой. И она вполне заменяла мне все изображения на иконах. Встреть я ее десятью годами позже, то, вероятно, думал бы о ней иначе. Но в ту пору для невежественного сироты мисс Виола представлялась Граалем непостижимых знаний и чувств, в которых, несомненно, было и божественное, и мирское. Она рассуждала на любую тему, какую только затронешь, и своей эрудицией и добротой должна была войти в историю. Как далекое Солнце тянет согревающие лучи к лицу каждого человека, так и она тянула ко мне свои руки.

Стоит оговориться, что я никогда по-настоящему не считал себя уродливым. Будь это так, я бы даже не стал пытаться обратить на себя внимание мисс Виолы. Да, у меня были оранжевые волосы и, судя по моей единственной фотографии, не самая располагающая мимика лица, от которой морщины рискуют образоваться довольно рано. Я не выглядел старше своих годов, как Чарли, не выделялся по-благородному из толпы, как Лори Такерс, не полировал свою оболочку, как Милтон Пайс. Но мне уж точно незачем было прятать свои недостатки до того дня, как я встретил мисс Виолу. Меня беспокоило, что она видит перед собой иссушенную, тощую, нестриженую голь так же ясно, как я вижу живую и свежую красоту. Но за все время в ее словах, обращенных ко мне, не просочилось ни капли пренебрежения. Более того, она как-то сказала, что я выгляжу, будто сошел с картины Гюстава Курбе*. И с тех пор, как по щелчку, уродство в зеркале обратилось красотой.

Все окончательно изменилось, когда произошла наша встреча в церкви святого Клемента Датского. Я, как и следовало, ждал ее прихода к обедне и, пользуясь случаем, продавал почтовые конверты неподалеку. Все это время я бешено озирался по сторонам, будто от кого-то прячусь, но зато был уверен, что точно не упущу момент.

Она появилась в сопровождении своей гувернантки миссис Лоретти, и я испытал чувство, будто встречаю близкого мне человека после долгой разлуки. Мы заметили друг друга издалека, и она смотрела на меня, пока шла по прямой к воротам церкви. Литургия уже начиналась. Я быстро сложил нераспроданные конверты в стопку и двинулся в том же направлении. Я специально поспешил оказаться у входа первым, чтобы в нужный момент посторониться и пропустить вперед мисс Виолу с ее гувернанткой. Она прошла в паре шагов от меня. Она одарила меня нежным взглядом. Та же, какой я видел ее на балконе, какой она впервые показалась мне у забора, за исключением пышного белого платья.

Во время службы я сидел позади нее и вновь увидел в ней не святую, не музу, а девушку. Подвижную, молчаливую, благородную. Без прутьев, разделяющих нас, я приметил и нашел трогательным, что мисс Виола на полголовы ниже меня. И снова вот она, рядом – только руку протяни. Но мы вели себя как незнакомцы, и изредка я ловил ее взгляды.

Позже, во время очередной беседы с балкона, она призналась мне, что испытывала тревогу. Миссис Лоретти всегда пристально наблюдала за ней на прогулках и могла бы заметить в ее поведении какую-нибудь странность. Я сказал, что держалась она превосходно, и что даже мне временами казалось, будто мое присутствие ее не заботит.

И вот я на месте. Прежде уже бывало, что я появлялся у пэрских домов это время, но ноябрьский вечер, как известно, намного темнее сентябрьского. Бросая камень, я почти что не видел, куда он попал, но стук был отчетливо слышен.

Со дня нашей встречи в церкви я уверился, что чувствую по отношению к мисс Виоле, и наконец собирался объясниться ей в своих чувствах. Она вышла ко мне, и первые несколько минут волнение множилось. Не терпелось все высказать. Но перед тем, чтобы последний раз проверить, сходимся мы или нет, я затеял разговор еще более волнительный:

- Мисс Виола, - начал я. – Скажите, мы можем доверять друг другу?

- А Вы хотите чем-то со мной поделиться? – догадалась она. – Что до меня, дорогой мистер Пиррип*, то я Вам всецело доверяю.

- Спасибо, мисс. Но я хочу не просто поделиться личным. Я хочу сказать то, что, боюсь, может навсегда Вас от меня отвратить.

- Я не представлю, что это может быть.

- Страшная вещь, которую я сделал ребенком.

- Бог с Вами, - отмахивалась она. – Неужели Вы с приятелями мучили бездомных животных? Это самая страшная вещь, какую я могу предположить, зная Вас. Но и то я пойму, ведь все люди жестоки.

Я покачал головой и действительно задумался, так ли ужасно в сравнении то, что я сделал.

- Тогда давайте проверим, доверяете ли Вы мне так же, как я Вам, - сказала Виола. – Говорите же.

- По моей вине, мисс, погиб человек.

Она помолчала немного, смотря на меня, как обычно. Затем недоверчиво поинтересовалась:

- Погиб? Как это вышло?

- Его звали Милтон Пайс. Он жил там же, где живу я. Вместе с приятелями они продавали табак, спиртное и опиум детям, покупая это в доках. Вы знаете о бандитах, что там водятся, мисс?

- Ну разумеется, знаю. О них говорят за каждым столом.

- Я выдал Миллиона Пайса домоправителю. Он оказался без денег и не смог выплатить докерам долг. Они нашли его и убили. – Я выдохнул, свыкаясь с тем, что единственный раз за два года произнес это и добавил: - Об этом почти никому не известно.

Мисс Виола поменялась в лице, печально сдвинув брови.

- Но почему Вы вините в этом себя? Вы знали, что этого человека убьют?

- Нет.

- Тогда Ваш поступок оправдан. Вы сделали правильно, если были во всем честны.

- Но многие с этим поспорят.

- Только глупцы, - отрезала мисс Виола. – Судить должны тех, кто убил. На Вас нет вины, я уверяю. – Она наклонилась над балясиной, мечтательно подперев ладонью голову. – Вы оказались еще добрее, чем я Вас считала. Вините себя за чужие поступки… Всем бы такую честь, как у Вас.

- Мисс Виола… - смущенно произнес я, приникнув к ледяным прутьям забора, – Я должен сказать еще кое-что.

- Что же? – спросила она.

- Мне кажется, я Вас люблю.

Она улыбнулась широкой детской улыбкой и спрятала лицо в ладонях. В темноте я не видел, как нежный румянец красит ее щеки, но думал, что сам вот-вот вспыхну, как спичка.

- Я ждала, что Вы это скажите, - говорила она. – Простите мне, я выгляжу глупо.

- Ничуть! – воскликнул я. – Вы как всегда очаровательны, мисс.

Она подняла глаза вверх, обмахнула лицо руками и ответила:

- Я не такая смелая, как Вы. Хочу, но никак не произнесу. Ох, как же Вы это сказали…

- Я люблю Вас, мисс Фленикен, - повторил я.

- О, Боже.

Я дал ей время, чтобы пришло осознание и подобрались нужные слова. В ту минуту я ощущал необходимость взять за руку или обнять ее и страдал оттого, что не мог.

- Я так дорожу Вами, - проговорила мисс Виола, понизив голос. – Я так счастлива, что Вы со мной. А знаете, ведь для нас есть хорошие новости.

- Какие?

- Mamá заболела. Она уезжает на источники послезавтра вечером, и я останусь здесь с бабушкой и Селестой. Наш papá вернется днем позже, и если Вы снова придете, я спущусь к Вам.

- А как же забор? – спросил я, не веря своим ушам.

- Разве для Вас помеха этот жалкий забор? – посмеялась мисс Виола.

- Скажите, во сколько мне быть здесь?

- В восемь, - сказала она. – Я все просчитала. У нас будет меньше часа…

- Я буду. Обещаю Вам. Не приду, только если умру.

- Спасибо, - почти шептал мисс Виола. – Боже, скорее бы воскресенье…

В ту ночь я проспал не более часа. Все тело как будто дрожало от холода, пальцы цепляли простынь и никак не хотели разжаться. Меня то бросало в пот, то почти в обездвиженное спокойствие. Я забыл обо всем, я не видел больше ничего, кроме картины завтрашней встречи. Одна мысль о том, каково это – коснуться ее, будоражила и тело, и разум. Я всей душой возненавидел это жестокое время, что немощно ползет в ожидании и сдувает, как ветром, мгновения счастья.

Несмотря на отсутствие сна, я начал утро как обычно и сразу после рутинных дел поспешил на четвертый этаж ловить мистера Колдвелла. Там, между лестничными пролетами, меня буквально перехватил Бенедикт, зацепив пальцами мой рукав. Он говорил:

- Фелч, ты снова уходишь? Постой.

- Что такое? – спросил его я. Бенедикт потянул за обшлаг, удерживая меня.

- Остановись, я не буду говорить с тобой на бегу.

- Как скажешь.

Мы образцово встали напротив друг друга и, сохраняя серьезный вид, Бенедикт возвестил:

- Чарли и Оливер возвращаются сегодня.

- Уже? – удивился я. - Разве они здоровы?

- Здоровы, я только что был у них. Чарли сказал, он больше не может там находиться.

- Почему?

Бенедикт наклонил голову и поглядел на меня исподлобья.

- Ты забыл?

Я непонимающе уставился на него и молчал.

- Завтра вечером мы идем в кабаре смотреть пьесу, - вздохнув, напомнил он. - Миссис Орсон согласилась сопроводить нас.

- Пьеса! - вдруг вспомнил я. – Чтоб тебя… Во сколько начало?

- В восемь ровно.

Меня как холодной водой окатило. Я ни разу не вспомнил про пьесу за пару недель уж точно. Забылся, забегался, задумался о своем.

- Черт побери, - я ударил себя по лбу и чуть ли не зарычал.

- В чем проблема? – спросил Бенедикт.

Испугавшись, что голова моя вдруг перестала соображать, я молчал, накрыв ладонью глаза. «Не приду, только если умру» - кажется, так я сказал? Похоже, придется мне все-таки умереть от стыда.

- Я не смогу прийти.

- Так и знал, - сухо сказал Бенедикт. – Неужто снова домоправитель не ждет?

Злость на самого себя на мгновение затуманила мой разум, и я даже рот раскрыл, чтобы выкрикнуть «нет», но горло не пропустило ни слова. Мое «нет» превратилось в отчаянный стон, будто я сгоряча слишком сильно пнул бетонную стену.

- О, нет, Фелч, - протянул Бенедикт. – Ты пойдешь с нами. Миссис Орсон попросит мистера Колдвелла…

- Это дело чрезвычайной важности, - перебил я его.

- Ничего подобного, - вкрадчиво произнес Бенедикт. – Ты просто должен пойти с нами. Представь, что скажет Чарли, если тебя не будет!

- Я понимаю. Я все понимаю! Черт…

- Пожалуйста, сделай исключение. Твоя работа не убежит.

- Прости, я не смогу. От этого зависит все!

- Что может зависеть от поручений домоправителя? – недоумевал Бенедикт. Я видел, что начинаю его раздражать.

- Жизнь моя.

- Фелч, это же смешно!

- Мне не до смеха. Прости, - Я не знал, какие слова прозвучат убедительнее всего, поэтому просто выстреливал, как на духу: - Не нужно ни о чем просить мистера Колдвелла. Я знаю, что поступаю подло, прости. Мне жаль, но я клянусь, что ничего не могу изменить!

- То же самое ты скажешь Чарли?

- Ах, Чарли… - Казалось, что я уворачиваюсь от пуль. - Послушай, ты сможешь сказать ему за меня?

Бенедикт просто опешил.

- Я?!

- Да. Прошу тебя, друг. Я не вынесу, не смогу сказать сам. Он будет вне себя, я знаю. Но ты можешь очень выручить меня.

- Это просто немыслимо, - проговорил Бенедикт, качая головой. – Ты же разбиваешь ему сердце. Оглянись, как ты с ним поступаешь. Если ты не придешь на пьесу, то какой ты после этого друг?

Я стоял, сцепив руки, и, точно провинившийся ребенок, слушал его, понимая, что все это правда. Все, за исключением моих глупых придуманных оправданий. Будь они правдой, я бы ни за что на свете не променял выступление Чарли на работу. Но выбор стоял совершенно иной.

- И даже не хочешь сказать ему об этом сам, - продолжал Бенедикт.

- Ты знаешь его. Он вспылит, если услышит это от меня.

- И этого ты боишься?

- Да, - прошептал я от безысходности.

Лицо у Бенедикта было такое, будто я пытался убедить его в том, что могу разговаривать с рыбами. В тот момент я подумал, что мог бы сказать ему правду и хоть самую малость себя оправдать. Но чем мне поможет правда, если три месяца я кормил окружающих ложью?

- Я перестал понимать тебя, Фелч, - сказал Бенедикт и лишь теперь отпустил мой рукав. – Хорошо, я передам ему. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Невозможно с точностью воспроизвести, что я чувствовал, когда сумел отделаться и остаться один. Ядовитая смесь облегчения с чувством вины. Все это происшествие ненадолго выдернуло меня из блаженного забытья, и я стоял между лестничных пролетов, как прикованный, не решаясь пойти ни вперед, ни назад.

«Вот так ответственность, - думал я. – Молодец».

***

[1] Жан Дезире Гюстав Курбе — французский живописец, пейзажист, жанрист и портретист. Считается одним из основателей реализма в живописи.

[2] Филипп Пиррип (Пип) - главный герой романа Чарльза Диккенса «Большие надежды».

Глава 27 - "Трактирщица"

Импресарио заставлял Чарли снимать фуражку сразу на входе в кабаре. Дело в том, что он запросто мог так и оставаться в ней даже на сцене, пока ему не напомнят ее снять. Чарли терпеть не мог, когда на голове ничего нет, и первый раз это ощущение сковало его настолько сильно, что во время репетиции он утратил половину пластики своего тела. За три месяца он привык иногда ощущать голову легкой, но к собственному отражению в зеркале так привыкнуть и не смог. В вечер первого выступления из зеркала в гримерной на него смотрел кто-то совсем другой.

Будучи санкюлотом* в миру, а теперь напялив белые гольфы, он стоял, наклонившись к своему отражению, и пудрил лицо, точно какая-нибудь кокотка. Руби Эттридж объяснила ему, что белила наносятся тонким слоем, дабы кожа не превращалась в накрахмаленный холст, а слегка сияла на свету. Чарли справился с этим сам. Пудреница нагрелась у него в руке и он аккуратно поднес ее к носу, думая почуять запах цинка. Когда же он окунул палец в сажу и поставил черный отпечаток на закрытом веке, младшая Эттридж расхохоталась.

- Не скромничайте,- сказала она. - Нужно еще подвести нижнее.

Чарли вспомнил про кисти и по привычке чуть не вытер руку об штанину.

- Можете мне помочь? – попросил он девушку.

- Нет, простите, я занята. – Она обратила взгляд к креслу, где с газетой в руках прохлаждался полностью переодетый слуга кавалера Риппафрата. - Тредвэй, нужна помощь.

Гарри Тредвэй ткнул пальцем в строчку, на которой остановился, отложил газету и лениво поднялся, расправляя спину.

- Что сделать? – спросил он.

- Помогите ему с макияжем, - сказала младшая Эттридж.

Тредвэй подошел, с грохотом придвинул ногой табурет и сел напротив. От его изучающего взгляда Чарли делалось не по себе. На него смотрел комический взлохмаченный паж, подвязанный веревкой, как поясом. Тредвэй быстро взялся за работу и просил сидеть смирно.

- Это ты придумал использовать сажу? – предположил Чарли.

- Нет, - ответил Тредвэй, намазывая кисть. - Сажей здесь давно красятся. Держу пари, это наши у театралов и подглядели. Посмотри вверх, пожалуйста.

Чарли поднял взгляд к потолку, обиталищу пауков и кладбищу крошечных хитиновых скелетов. Жесткой, но точной кистью Тредвэй обрабатывал его левый глаз.

- А газета? – спросил Чарли. - Я и не знал, что ты умеешь читать.

- Не умею. Я знаю только слово «Лихтер». Всегда ищу его в новостях. Есть – значит, о нас пишут.

- Не понимаю, как можно не уметь читать. Это же все равно что полжизни потерять.

- Не совсем, - возразил Тредвэй. – Это все равно что быть слепым на один глаз и глухим на одно ухо.

- Почему вы не научитесь? – недоумевал Чарли. - Это не так сложно.

- Некому нас учить. Да и у многих в голове все, что касается учения, в такую кашу превращается… Тьма беспросветная.

- Куда там. Я сам такой же был, пока в приют не попал, - усмехнулся Чарли, стараясь не дергаться.

Тредвэй фыркнул в ответ:

- Ох, об этом лучше не упоминать. Наши ваших не любят. Говорят, вы как растения. Вас выращивают в четырех стенах и отправляют на фабрику. Вот я читать не умею, а о жизни много знаю. Хотя ты говоришь, что у меня все потеряно.

- Я не говорю, что все. Просто не могу представить, как можно не уметь читать.

Чарли сжимает в руках пудреницу и колотит ногтями по крышке, отбивая случайный ритм. В гримерной слышно, как за стеной двигают мебель, обставляют зал. Клара Эттридж слоняется по коридору, настойчиво стуча костяшками пальцев по деревянной стене, и иногда заглядывает, распоряжаясь приготовлениями не хуже импресарио.

- Волнуешься? – спросил Тредвэй.

- Еще бы. Даже голова кружится, - ответил Чарли.

Кисть отстранилась от лица, и очень захотелось почесать глаз. На минуту удалось отвлечься от паучьей обители и взглянуть в зеркало.

- Ничего, - сказал Тредвэй. – Перед выходом на сцену надо будет самую малость походить, встряхнуться. Обрати внимание на мисс Эттридж.

- Она тоже волнуется?

- Больше всех. Посмотри вверх еще раз, пожалуйста.

От пальцев Гарри Тредвэя пахло влажным деревом и костром. Встретив его, Чарли сперва не поверил, что перед ним докер из «Лихтер». Субтильный, опрятный, вежливый юноша, и никакого Кейн-Кимберсвского жаргона в его речи. А если Тредвэй и курил, то редко и не на людях. Он вдруг спросил:

- Ты позвал кого-нибудь на показ?

- Да, - ответил Чарли, вздыхая. – Своих друзей. Они придут с гувернанткой.

- Мои друзья тоже будут, - сказал Тредвэй.

- Из «Лихтер»?

- Да. Представь себе, они зовут меня Гарри-актер. Они любят посмотреть представления, но им не по нраву, что я играю слугу.

- Почему?

Тредвэй вдруг резко дунул Чарли в лицо, отчего тот вздрогнул.

- Прости, осыпается, - сказал он. – Почему? Потому что нам стыдно представлять себя слугами.

- Но это всего лишь роль, - заметил Чарли.

- Любая работа, которую мы делаем – всего лишь роль. Ведь настоящие слуги не целуют господам пятки потому, что им это нравится, так? Подержи, пожалуйста, кисть.

Тредвэй забрал у Чарли из рук пудреницу, открыл ее, и мягко похлопал по его лицу пуховкой.

- На самом деле, - говорил Чарли между делом. – Я почти не в настроении выступать сегодня.

- Почему?

- Один человек, которого я звал, не смог прийти.

- Что это за человек?

- Мой лучший друг.

Тредвэй снова обменял пудреницу на кисть.

- Не велика беда, - говорил он. – Лучший друг никуда не исчезнет. В следующий раз придет и посмотрит на тебя, как на уже более опытного актера. Я прав?

- Надеюсь…

- Он сказал, почему не придет?

- У него работа чрезвычайной важности, - язвительно проговорил Чарли. – Поручения домоправителя, черт его побери.

Тредвэй посмеялся:

- Кого? Домоправителя?

- Да. Ненавижу его. Я мог бы его отравить. Его и… - Чарли осекся. Дьявольская мысль промелькнула в голове и едва не вырвалась наружу. А если бы вырвалась, то непременно оформилась бы в насущное желание, которое он носит глубоко в себе уже два года.

- За что? – спросил Тредвэй.

- За то, что лишают меня друга, очевидно.

- Против его собственной воли?

Прищурив глаз, Тредвэй со стороны оценил результат своей работы и подозвал младшую Эттридж. Та мельком взглянула на Чарли и не сделала никаких замечаний, а это значило, что вышло удачно.

Лицо, которое Чарли теперь увидел в зеркале, показалось ему очень выразительным, ведь изображало почти рисованную мимику. Он понял, что с дальних столиков в зрительном зале его лицо будет выглядеть как обычно. А ведь именно там, как он был уверен, сядут его друзья. Пока он рассматривал себя в зеркале, Тредвэй решил помочь ему подтянуть чулки. Чарли тотчас захотелось покурить.

В дверях показалась округлая фигура импресарио. Золотистый камзол, туго застегнутый на нем, напоминал о французских бурлеск-шоу, а не об Италии прошлого века. Проведя языком по сухим губам и ощутив вкус белил, Чарли с азартом подумал, что есть во всем этом действие что-то непотребное. Он будто предчувствовал, что скоро кабаре само по себе изменится в сознании масс. Импресарио прошелся вдоль всех трюмо, мимо маркиза и графа, мимо младшей Эттридж и оказался рядом с Чарли и Тредвэем.

- Вы завершаете приготовления? – спросил он.

- Мы готовы, - отозвался Тредвэй.

- Тогда вперед, - импресарио махнул им рукой и повел за собой через коридор всех, кто находился в гримерной. Стук кулаков по стене стоял такой, будто десять лошадей одновременно бьют копытом. Следом пошел и Чарли, думая, что они должны помочь обустраивать сцену. Но, к его удивлению, лаконичные декорации в виде пары круглых столов и бежевого холщового задника уже были на своих местах. Расставили и развесили даже комнатные растения, постелили палас.

- Зачем мы вышли? – шепотом спросил Чарли у Тредвэя.

- Актеры – народ суеверный. Перед началом у нас есть один ритуал, - только успел сказать он, как ту же мысль подхватил импресарио:

- Присядем, возьмемся за руки, дабы привлечь к себе удачу и успех.

Актеры образовали замкнутый вытянутый овал. Импресарио, сестры Эттридж, маркиз и граф сели на краю сцены, остальные стояли прямо перед ней. Левую руку Чарли сжала холодная и влажная ладонь Клары, правую – пыльная ладонь Тредвэя.

- Эту пьесу мы играем давно, - начал импресарио. – В Сохо, в Уайтчепеле, в Ковент-Гардене.

- В Сохо – дважды, - заметила Руби Эттридж.

- Верно, - сказал импресарио. – Вы хорошо знаете, что нужно делать, а слова уже отпечатаны в вашем сознании так, что вы будете помнить их до самой смерти. Я помню свою первую пьесу, как Pater Noster*, хоть это и было лет сорок назад. Какая бы ваша роль ни была, вы помните ее сейчас, вы будете помнить ее всегда. Когда представление начнется, ваша первая задача – оставить волнение в гримерной и взять от него с собой одно желание привести зрителя в восторг. На этот вечер вы забываете себя, отдаете свои тела в распоряжение вашим героям. Но помните, что на сцене вы все – как один большой организм. Как сейчас мы крепко держим друг друга за руки, так и будем поддерживать друг друга там. Реквизит наготове, придержать занавес, расступиться, подать. Вы готовы, друзья?

- Готовы, - ответил хор из двенадцати голосов.

- Тогда желаю вам всем сломать ногу! – воскликнул импресарио, и руки присутствующих расцепились.

Актеры разбежались, точно муравьи. Чарли не успел понять, как оказался в коридоре за кулисами. Он прижался спиной к стене, чтобы никому не преграждать путь, и услышал, как зал кабаре начинает заполняться голосами посетителей.

- Уэбстер, - окликнул его Тредвэй, появившийся из почти непроглядной темноты коридора.

- Что?

- Останешься с нами выпить после того, как отыграем?

- С вами – с кем?

- С моими друзьями из «Лихтер».

Чарли уже представил, как позовет с собой еще и Оливера, но вспомнил, что миссис Орсон ввязалась сопровождать их и не одобрит просьбу остаться.

- Спасибо за предложение, - сказал он. – Но нет, я не смогу.

- Как хочешь, - ответил Тредвэй.

Чарли так и остался ждать начала, стоя в коридоре. Он пытался придумать, как ему незаметно выглянуть в зал, чтобы увидеть, где будут сидеть его друзья. Когда ему удалось это сделать через щель в занавесе, он мало что разобрал даже в свете фонарей, но ему показалось, что белая голова Бенедикта промелькнула ближе, чем он ожидал.

«Все здесь, - подумал Чарли. – Даже он. Даже Хенсли и Гэррати. Конечно, для Фелча все едино. Все для него лучшие друзья, и работа важнее всего. Что даст ему домоправитель? Пережует и выплюнет. И к кому тогда он побежит за утешением?»

Чарли ступал вдоль занавеса, пока в бархатных складках не обнаружилось нечто, похожее на мышиный помет. И пусть он находил это отвратительным и тревожным знаком, словно мышь в любую секунду может впиться в ногу острыми зубами, пусть все остальные актеры собрались в гримерной, нутром он чувствовал, что оставаться в темноте – это то, что ему нужно сейчас.

«К Равеллу? Вероятнее всего. Когда он последний раз делился со мной тем, что у него на душе? Уже и не вспомню. Ведь это не потому, что на душе у него пусто. Это потому, что есть кто-то помимо меня. Есть Равелл».

Чарли не почувствовал ничего, когда через стену импресарио стал объявлять зрителям, что им предстоит увидеть ценнейшую постановку их репертуара, знаменитую пьесу Карло Гольдони, любимую публикой. Первые аплодисменты не были для Чарли знаком. Они означали не его выход. Они предназначались маркизу и графу.

«А ведь Равелл ясно видит, что происходит. Что он об этом думает? Злорадствует? Чувствует себя победителем? Он ведет себя так, будто добр ко мне. Он хочет, чтобы все считали его другом. Это не сработает. Я обращаюсь к тебе по имени, потому что Фелч очень хотел, чтобы я тебя принял. Но для меня ты как был Равеллом, так и остался. Надеюсь, ты достаточно умен, чтобы видеть и это тоже. Мы пересекаемся, и наши встречи превращаются в войну. Чего ты добивался все эти дни, посещая нас в лазарете? Чего ты добиваешься, сидя в зале теперь? Что я увижу в тебе благое намерение? Предложение дружбы? Как бы не так. Я вижу попытку почистить свою совесть, показать всем, что ты не виноват. Что это выбор Фелча. Но мы оба знаем, что виноват именно ты. Потому что ты знал, что он – мой друг. Ты хотел забрать себе Оливера, но вовремя понял, что тебе нужна защита. Прочная стена, за которую можно встать и не испытывать на себе нападки старших. В следующий раз скажи мне, что я прав».

Первое явление пролетает мимо ушей. Деньги, титулы, покровительство. Чарли не до конца понимает, что эти громкие голоса хотят доказать друг другу. Но вот подходит время отбросить посторонние мысли. Близится второе явление. Чарли подходит к кулисам, где его уже готовятся выпускать на сцену.

«Что же, Фабрицио,» - думает он, и голова пустеет.

И вот время выходить. Осанка вытягивает по струнке, голос делается на тон ниже, шаг становится тверже и прямее. Чарли оказывается на сцене, и зрительный зал перед ним впрямь превращается в открытый космос. Как светящаяся мириадами ламп плотная стена, через которую запрещено смотреть, но и нельзя ничего увидеть. До ушей доносятся одинокие приглушенные хлопки. Оливер.

Первое появление Чарли на сцене приходится зрителям по душе. Они смеются с того, как с долей цинизма он перебирает обращения от «Вашей светлости» до «Вашего сиятельства» и как маркиз кричит ему:

- Осел! Три месяца как ты все знаешь, а делаешь назло, наглец!

- Как Вам будет угодно, Ваша светлость, - отвечает Чарли, и лицо его натурально кривит циничная ухмылка.

Должно быть, это хорошо, что со сцены не видно зрителей. Но это не помогает Чарли перенестись во Флоренцию на сто лет назад. То, что он видит – знакомые декорации и актеры, которые считанные минуты назад сидели с ним в гримерной и болтали о нынешнем, о насущном, о седьмом десятилетии девятнадцатого века. Великого века, который Чарли так любит. Второе явление кончается, и он уходит со сцены. Дебют состоялся, но Чарли не чувствует трепета. Одно облегчение. Он, быть может, волновался бы, радовался, если бы Фелч был здесь.

«Какой же он внушаемый, - продолжает думать Чарли. – Прогреет у себя в сердце любого, кто, невинно хлопая глазками, будет поддерживать его во всех прихотях. Он, как ребенок, думает, что зла ему желают все те, кто с ним не согласен. Он захотел быть взрослым, нырнул в самостоятельную жизнь, состроил из себя одиночку, придумал себе ответственность. Уверен, что сам распоряжается жизнью. А ведь все, что дает ему любимый мистер Колдвелл – это чувство власти и тщеславие».

Чарли вспомнил, что утром, сойдя с крыльца, увидел, как два неуклюжих воспитанника лет десяти стоят возле дровника и спорят. Один держится за топор, а второй смотрит на полено, стоящее на колоде, и чешет в затылке.

- Придержи его, - говорит тот, что с топором.

- Ну уж нет, ты мне руку отрубишь, - отвечает другой.

- Ничего подобного. Просто держи его на месте.

- Нет-нет, ты промахнешься.

- Не промахнусь, - настаивает мальчишка и силится забросить тяжелый топор на плечо.

- Что это вы делаете? – спросил вовремя подоспевший к ним Чарли.

- Дрова рубим.

- Кто вам дал?

Мальчишки воззрились друг на друга, затем подняли свои светлые глаза на Чарли.

- Это нас Карбонарий распорядил рубить.

- Ах, Карбонарий?

Мальчишки энергично закивали. Чарли забрал топор, и тот оказался не столь тяжелым, каким выглядел, пока тощие детские руки выгибались под его весом. Чарли велел младшим посторониться, сам встал у колоды и сказал:

- Пойдите отсюда. Вам еще рано таким заниматься.

А сам сделал вывод, что его любимый друг уже, к сожалению, стал забывать про гипс, про молот и про работный дом.

«Довольно, Уэбстер, – говорил он себе. - Фелч не думает о тебе сейчас так же усердно, как ты думаешь о нем. Ты не должен позволять ему иметь над тобой власть. Нужно следить за сценой».

Чтобы сосредоточиться и выходить вовремя, Чарли пришлось пересилить свою апатию и держаться рядом с другими актерами. Из-за кулис он, как зритель, наблюдал за Кларой Эттридж. Насколько отточена и отрепетирована была ее игра, если прямо сейчас Чарли слышал в точности те же интонации и узнавал те же движения, что на репетициях. Наслушавшись рассказов других актеров, он понимал, что это, в общем-то, в порядке вещей. Он сам шел в театр с желанием отдавать репетициям всего себя, находить в этом отдушину и наслаждаться временем, проведенным в роли. Он не думал о том, как будет выступать на сцене, не мечтал снискать успех как актер. Он приходил отдавать свою энергию пустому залу и порой даже забывал о том, что помимо него на сцене будут другие участники труппы. Но столько проблем свалилось на него за три месяца, что он провел в театре. И все они полностью поглощали ту самую энергию, которая предназначалась сцене.

Вместе с Ортензией и Деянирой Чарли отыгрывает девятнадцатое явление и остается свободен до антракта. Со спокойной душой он уходит из закулисья в полупустую гримерную, там падает в кресло, где раньше сидел маркиз, и сталкивается взглядами с младшей Эттридж и Гарри Тредвэем.

- Как Вы, справляетесь? – поинтересовалась Руби.

- Я чувствую себя вымотанным, - ответил Чарли.

- А Вы что же, думали, будет просто? Впереди еще столько же. Тредвэй, налейте ему стакан воды.

- Спасибо, не нужно, - отмахнулся Чарли. – Я просто хочу посидеть.

- Нужно, - настояла Руби. – Поверьте, станет легче, если горло промочить. Сейчас моя Клара вернется, и оба графина станут пусты.

Тредвэй все же поднес стакан, полный прохладной воды. Чарли поблагодарил его и вдруг догадался, что причина его скверного самочувствия может и правда быть в том, что в тесном пространстве ему попросту жарко.

Со сцены донесся громкий смех Деяниры вперемешку со сдержанным смехом зала. Чарли начал представлять, под каким впечатлением сейчас находятся те, кто все-таки пришел. Глупо зацикливаться на одном человеке, когда все остальные, кого ты звал, здесь. Более того, предвкушая, как пройдет этот вечер, Чарли хотел видеть среди зрителей лишь двух человек. И разве недостаточно того, что пришел Оливер? Пьеса Карло Гольдони быстрая, сложная. Все ли он успевает понимать? Чарли готов был поклясться, что он смутно, но слышал Оливера, когда выходил на сцену. Слышал несколько одиноких хлопков в молчаливом зале, и воображение живо рисовало, как миссис Орсон одергивает Оливера каждый раз. Никакого этикета. Одно желание поддержать друга. Мысль об этом вызывала первую за день искреннюю улыбку на угрюмом лице Чарли.

Конец монолога Мирандолины отметился бурными аплодисментами и объявлением антракта. Клара Эттридж вбежала в гримерную так быстро, что почти запыхалась. Внутри сестра уже ждала ее со стаканом воды. Клара опрокинула его, как виски, задрав голову. Хлопковая накидка спала с ее плеча, и видно было, как пятно от пота расползлось на плотной ткани платья между ее лопаток. Еще с минуту Клара, шурша юбкой, перемещались по вытянутому пространству гримерной, желая остыть, а граф и маркиз следили за ней глазами, приговаривая, что пьеса идет блестяще.

Когда в гримерной поспешил оказаться импресарио, в ней образовалась толпа. Никто, кроме Чарли, не мог и минуты спокойно посидеть. Ортензия и Деянира устраняли изъяны грима, окончательно перекрывая проход кринолинами своих платьев, юноши разбирали шпаги, даже Тредвэй зачем-то суетился, изображая деятельность.

Пока Чарли отлучено наблюдал за происходящим, импресарио подкрался к нему сбоку и взял, - а вернее, почти что схватил – за плечо. Чарли вздрогнул, повернул голову и увидел, что маленькие глаза за стеклами круглых золотых очков смотрят на него холодно и как будто с укором.

- В чем дело, сэр? – забеспокоился Чарли.

- И похвалить, и поругать, - ответил импресарио, качая головой.

Чарли молчал и глядел на него выжидающе. Импресарио продолжил:

- Мало соблюдать технику, Уэбстер. Глаза у Вас пустые. Можно говорить словами самого гениального драматурга, но от этого мало толку, если глаза ничего не выражают. Вы меня понимаете?

- Да, сэр, - произнес Чарли, понурив голову.

- Не вздумайте нас подвести, - добавил импресарио, и, уходя, пригрозил Чарли пальцем. Стало очевидно, что вот она, главная проблема подобралась.

Чарли решил, как поступит в этой ситуации, и, чтобы не давать себе времени на сомнения, сорвался с места, намереваясь все обсудить с Кларой. Она уже вполне пришла в себя и была готова к окончанию антракта.

- Мисс Эттридж, - окликнул ее Чарли и поманил к себе, желая говорить в стороне от всех.

- Да, я слушаю, - сказала она.

- Вы, конечно, помните про нашу с Вами сцену?

- Помню.

- Я хотел бы просить Вас сделать это как можно быстрее. И если вдруг я начну сопротивляться…

Клара громко усмехнулась, разведя руками.

- Сопротивляться? Да Вы со мной шутите!

- Нет, мисс Эттридж, я серьезно. Мне не хватает сил, но Вы должны, как опытная актриса, отыграть эту сцену надлежащим образом.

- Я поняла Вас, хорошо. – Было ясно, что Клара больше не хочет говорить об этом, но прежний интерес заставил ее спросить последний раз: - Но Вы наконец объясните мне, в чем причина Вашего поведения?

- Просто я не свободен, - не колеблясь, ответил Чарли.

- Но ведь это всего лишь роль.

- Говорю же, мисс Эттридж, мне не хватает сил. Я не могу поцеловать того, кого не люблю. А самый особенный для меня человек сейчас в зале, поэтому прошу Вас, возьмите нашу сцену в свои руки.

Лицо Клары тотчас преобразилось. Поджав губы, будто произнеся то, чего не стоило произносить, она с облегчением вздохнула и снисходительно кивнула Чарли. Но стало ли ему легче после этого разговора? Оттого, что мисс Эттридж поняла его – да, оттого, что сцене суждено быть – нет.

Во втором акте у Чарли открылось второе дыхание. Он шел к зрителю как на бой и вскоре ощутил азарт. За кулисами он стремительно вышагивал от стены к стене, проговаривая про себя слова своей роли. Он был полон уверенности, что импресарио будет доволен им, но сохранять запал стало трудно, когда приблизился финал. Прямо на сцене, не выходя из образа, Чарли вспоминает о том, что у него есть сердце. Действительно, сложно не замечать его, когда оно мечется в грудной клетке, как чумная крыса, и бьется о кость мучительным спазмом.

- Не могу больше, - произносит Чарли на выдохе, уже не играя. – Дорогая, вот Вам моя рука.

Холодные пальцы девушки касаются его ладони. Он размыкает объятия, веки обморочно опускаются. Он чувствует, как чужие руки крепко обвиваются вокруг его шеи, не оставляя шанса уйти, и как жаркие бархатные губы невесомо касаются его губ. Это короткое соприкосновение, лишь похожее на поцелуй, тонет в темноте, как и всплеск аплодисментов, предназначенных только Чарли и Кларе Эттридж. И в той же волне по залу прокатывается резкий, восторженный и знакомый смех. Чарли открывает глаза. Он чувствует вздувшиеся вены на висках, щелкающую пульсацию в левом ухе. Клара отстраняется и встает рядом, любовно держа его под руку. Все, чего Чарли хочет теперь – это посмотреть в зал, на зрителей, найти в толпе незнакомых голов Оливера и по взгляду прочесть его мысли.

Второе действие. Явление двадцатое. Последняя реплика Фабрицио. Последняя реплика Мирандолины. Финита. Долгожданный поклон, и Чарли кажется, что его вывернет, если он исполнит слишком низкий реверанс. Дождавшись возможности уйти со сцены, он, проглатывая ком тошноты, самым первым рвется в гримерную, чтобы поскорее переодеться и выйти на улицу. Не отвечая ни на чьи расспросы, он лишь бросает Тредвэю, что чувствует себя нехорошо и выбегает из закулисья еще до возвращения импресарио.

Минуя расшумевшуюся публику, не ища встречи с друзьями, он тараном врезается во входную дверь и делает глубокий вдох свежего воздуха. Ветер обдает его, как волна ледяной воды. Сердце еще бешено стучится в груди, но прохлада в легких постепенно начинает остужать и его пыл. Чарли знает, что должен подождать миссис Орсон, но ноги сами несут его вперед по дороге к дому. На ходу он натягивает на голову фуражку, чешет глаза, не обращая внимания на сажу и размазывая черные полосы. В этот момент он слышит позади себя громкое:

- Чарли!

Голос Оливера буквально разрывает гудящую стрекотанием кузнечиков тишину. Чарли подпрыгивает на месте, оборачивается, и первый его позыв – бежать дальше. Но Оливер уже сам бежит к нему. Они сталкиваются лицом к лицу, и Оливер с беспокойством смотрит на друга, в чьих глазах читается опьяненное непонимание.

- Что с тобой такое? Куда ты так рванул? Миссис Орсон тебя потеряет.

- Ах, Оливер, - произносит Чарли.

- Подожди всех, и мы вместе пойдем. Или тебе плохо?

Чарли молчит в ответ, еле заметно шевеля губами. Оливер хочет взять его за руку и повести обратно, но тот внезапно тянет его на себя и сжимает в объятиях. Не ожидая такого, Оливер смирно стоит, а Чарли исступленно впивается пальцам ему в спину. Так тесно прижатый, Оливер чувствует, как сердце разрывается в чужой груди, и это пугает его не на шутку.

- Ты нездоров, - говорит он.

- Как тебе пьеса? – спрашивает Чарли. – Хорошо сыграно, правда? Как думаешь?

Оливер слышит, как позади них несколько раз отворяется и со скрипом закрывается тяжелая дверь кабаре. У него получается повернуть голову и краем глаза заметить силуэт миссис Орсон и остальных ребят. Успокоившись этим обстоятельством, он в ответ обнимает Чарли и отвечает:

- Это было очень талантливо. Ты молодец.

***

[1] Санкюлóт - презрительное прозвище республиканца простолюдина, данное во время французской революции. [2] Pater Noster - основная молитва в христианстве.

Глава 28 - "Прикосновение"

Приходская церковь, которую мы еженедельно посещали детьми, носила название Сент-Мэри-ле-Стрэнд. Издавна она была расположена в самом сердце поселения Стрэнд. Небольшая, узкая и вытянутая вверх, она вот уже более ста лет стоит на дорожном островке, разделяющем улицу по направлениям движения. Оживленный перекресток, сутками не знающий покоя. В давние времена на этом месте возвышался большой крест, под которым заседал суд присяжных. Некоторым это место известно как церковь младенцев, поскольку до XII века она была освящена во имя избиенных Вифлеемских новорожденных. Ранее здесь располагалась и другая старая церковь, которую, если верить рассказам, еще при Генрихе VIII разобрали в камни, пошедшие на строительство известного Сомерсет Хауcа. В XI веке Англию завоевали нормандцы, и английским королем стал герцог Вильгельм, чье имя вошло в историю с эпитетом "conqueror" - завоеватель. Англия сменила ориентир со Скандинавии на континентальную Европу, изменив при этом и свое культурное наследие. Отсюда появился французский артикль в названиях церквей Сент-Мэри-ле-Стрэнд и Сент-Мэри-ле-Боу. Обе они расположены на концах одной улицы в Вестминстере. Мы же посещали именно ту, что стоит на перекрестке.

Ее историю, как и описание внешнего облика строения, поведала нам миссис Говард Элори. Никогда больше я не слышал от нее таких детальных монологов, рассказанных с целью просвещения учеников и исполненных столь страстным увлечением в истории и архитектуре, как во время прогулки. Рассказами учительница заполняла время дороги от приюта до церкви. Она надвигала на лоб элегантную прогулочную шляпку с цветами оттенка розового крема, которая была способна оживить вечно хмурое лицо, и говорила мягким голосом, без присущей ей строгости. Так она, развеявшись, увлекала нас в тему и по-настоящему могла чему-то научить.

Сердце мое вздрогнуло в изумлении, когда церковь Сент-Мэри-ле-Стрэнд впервые отворила передо мной свои железные ворота. Вход туда был обозначен двумя невысокими столбами, а светлые каменные стены, казалось, притягивали к себе солнечные лучи, придавая зданию более теплый оттенок. Оно высилось над домами, над деревьями, над головами людей, как если бы всем величественным фасадом тянулось к небу. Поднимаясь ко входу по загнутым дугой ступеням, я рассматривал вытянутые колонны, волюты капителей, архитравы, три передних окна, тонкие фризы, центральные часы, показывающие без четверти девять, и изогнутые миниатюрные скульптуры на балюстраде. Но выше всего этого был длинный шпиль, видимый издалека и сверкающий позолотой от сияния летнего Стрэнда.

Как я позже узнал, вся церковь исполнена в стиле итальянского барокко, крайне привлекательного во все времена. Ее наружные орнаменты, позолота, лепные украшения с отсылкой к Микеланджело вызывали в моей душе необъяснимый восторг и трепет. Я смотрел на это в изумлении, а в подсознании будто бы просыпались потаенные воспоминания, оставленные не моими глазами. Они могли быть внушены мне той женщиной, что четырнадцать лет назад принесла меня на свет, вскормила и вместе с материнским молоком передала мне привязанность к родной земле. Я не помнил ее красоты, ее жаркого воздуха, ее мощеных дорог и узких водяных каналов. Изображение, возникающее перед глазами при упоминании Италии, мое воображение рисовало с опорой на картины художников, а не на то, что я видел сам.

Я забыл лица родителей. Едва ли уже всплывет в памяти имя моей старшей сестры. Я просто знал, что они у меня когда-то были, но найти их уже вряд ли смогу. Вполне возможно, после стольких лет разлуки мои отец и мать уже не живы. Но где-то в нашем мире непременно окажется еще молодая рыжеволосая девушка. Она говорит на чистом итальянском, она уже должна быть замужем, она рассказывает всем, что ее отец был революционером. Она существует и зовется моей сестрой.

В четырнадцать лет я стал замечать, что итальянская речь перестает звучать знакомо. Я безвозвратно терял свои корни. Но вдруг прошлое вновь притянуло меня. Оно влекло к себе всякий раз, когда я замечал отголоски итальянской культуры вокруг. Словно нечто заложенное при рождении, текущее по венам вместе с кровью, невидимым призраком минувших лет следующее за моей спиной, куда бы я ни ступил.

Я старался вбить себе в голову мысль, что мой дом здесь, в Британии. Самовнушение – вот та черта, которая необходима изменникам для существования. Мне было нужно это, чтобы двигаться дальше вперед, а не искать бесполезные ответы на сами собой возникающие вопросы о прошлом. Но чем страшнее разочарования встречались мне в Британии, тем горестнее становилось на сердце. Я, сам того не желая, делал забытый образ далекой Италии идеальным, дополняя его такими подробностями, которые способствовали этому и не обязательно являлись правдивыми. Да и разве был я изменником?

События, неподвластные пятилетнему ребенку, всецело распорядились моей судьбой, как это и было нужно, предначертано, суждено. Если меня и можно было назвать этим словом – изменник, то лишь потому, что я вообразил, будто другой клочок земли может быть мне роднее и ближе, чем Британия, приютившая меня.

Все было иначе. Я ошибочно полагал, что Италия, какой я ее представлял, какой я ее частично помнил, может принять рожденного на ее земле юношу лучше, чем Лондон, который его вырастил и воспитал. Люди здесь хоть и были жестоки к таким, как мы, но я привык к ним, приспособился, ужился с ними, учился у них. Я и представить себе не мог особенности того народа, к которому сам принадлежал по рождению. Я вырос чужим для них, ненужным для страны, прошедшей войну, в которую меня забросила судьба и от которой я сбежал. Теперь Британия – мой дом, Италия – пережиток.

Такие мысли настигли меня в тот вечер, когда я шел к пэрским домам с целью наконец-то дотронуться до своей возлюбленной. Она первая за много лет заговорила со мной на итальянском языке, и, возможно, именно в тот момент в моем сердце вспыхнул огонек. Мисс Виола… Пока в голове звучало это имя, в ней не находилось место ничему другому. Я признаю, что в тот вечер не помнил про пьесу, не помнил про разговор с Бенедиктом, не помнил про Чарли.

Это был необычайно темный и холодный вечер. Я подумал, что сама природа распорядилась дать мне возможность укрыться как можно лучше. С вороватым видом я подошел к нужному дому, поднял с земли камень и привычно бросил его в стену. Занавеска колыхнулась в ту же секунду. Мисс Виола ждала меня, как мы и договорились. Она жестом дала мне знать, что все идет по плану, что она сейчас спустится, и отошла от окна. Ламповый свет в комнате предусмотрительно остался гореть.

Меня охватило приятное волнение, в ногах посыпалась дрожь. Тем не менее, я без промедлений бросился к другой стороне забора. Туда плохо проникал свет уличных фонарей, и высокий вертикальный забор пересекала единственная перекладина. Я подпрыгнул, ступил на нее ногой, схватился руками за прутья и стал тянуться вверх. Уже оторвавшись от земли я поставил на перекладину обе ноги и ощутил, как она дрогнула. В ту же секунду один из двух ее концов оторвался от сплава, отчего пошатнулись и те прутья, за которые я держался. Благо, ничего не рухнуло и обошлось без громких звуков, но сердце у меня упало в пятки. Я вытянул руку и ухватиться за верхний край забора. Со всех сил подтянувшись, я сумел перебросить через него ногу, а затем и вторую. Уже буквально сидя на ограждении, я спрыгнул с высоты не меньше шести футов и приземлился, чудом не отбив себе пятки.

Теперь я поднял глаза и увидел, как в самый первый раз, что мисс Виола уже бежит ко мне из-за угла дома. На ней теплое черное платье даже не в половину такое же пышное, каким было то, белое. Облако волос развевает попутный ветер. Они ничем не убраны и длинными прядями обвивают ее шею и плечи, падают на лицо. Она приближается, а я стою, изумленный и очарованный. Только в самый последний момент я успеваю сделать шаг навстречу и разомкнуть руки прямо перед тем, как мисс Виола бросается мне на шею.

Я мгновенно прихожу в чувства и прижимаю ее к себе. Она оказывается такой тоненькой и легкой, а я держу ее так крепко, что ее туфли чуть не поднимаются от земли. Мы ничего не говорим друг другу. Она прильнула к моему плечу и дышит часто, взволнованно. Я перестаю робеть, впервые в жизни касаюсь ее волос, зарываюсь в них пальцами и замечаю, как по ним струится душистый весенний аромат. Были это французские ландыши или природные духи – мне не важно. Отныне я готов дышать ими до конца жизни.

Мисс Виола поднимает голову, и я вижу ее лицо так близко к своему. Неземной красоты ореховые глаза смотрят на меня с невиданной теплотой. Она несколько раз прижимается губами к моей щеке. Совершенно новое для меня прикосновение. Мягкое, обжигающее.

- Non credo che tu sia venuto. Oh santo cielo! Ti amo moltissimo*, - шепотом произносит она мне на ухо, и тело странным образом отзывается на эти слова.

Я заставляю себя ненадолго отпустить ее, чтобы мы могли отойти ближе к стене дома. Оттуда точно ничего не будет видно, там нас из последних сил укроют засыпающие кустарники и облетевшие деревца. Мисс Виола не желает отстраняться, она снова сама льнет ко мне и страстно повторяет:

- Боже мой, наконец-то Вы рядом. Наконец-то Вы со мной.

- Я тоже очень этого ждал.

Рукой она гладит меня по щеке. Ее кожа на ощупь гладкая, шелковистая. Лишь самые кончики пальцев уколоты швейной иглой. Моя чистая, детская, платоническая любовь к ней преображается. Я начинаю осознавать, что передо мной прекрасная девушка, и что меня влечет к ней, как к девушке. В решительном порыве я склоняю голову и со всей нежностью, что имею, касаюсь губами ее шеи, чувствуя, как бьется пульс.

Мы не замечали, как идет время, пока обменивались признаниями и изучали прикосновения друг друга. Никто и ничто не тревожило нас. Казалось, теперь, когда Ромео и Джульетта, Орфей и Эвридика, Одиссей и Пенелопа соединились, разлучить их уже невозможно. Даже когда не осталось сил стоять, мы вдвоем опустились на ложе из опавших листьев, не размыкая сплетенных пальцев. Я сидел, прислонившись спиной к стене дома, и упоенно гладил густые локоны, находя в них крошечные заколки в виде шелковых белых цветов. Мисс Виола лежала у меня на плече, закрыв глаза. Ее сладкие поцелуи высыхали у меня на губах.

И мне правда не верилось, что вот она, та, которую я беззаветно и безнадежно любил, спустилась ко мне, как ангел на землю, и тепло нежится в моих объятьях. Мы разговаривали о том же, о чем всегда, но теперь я, когда хотел, мог крепче притянуть ее к себе, поцеловать в голову и дышать, дышать восхитительным запахом юной девушки. Мне было так легко и удобно обнимать ее, словно мои руки и были для этого приспособлены.

- Я все думала над тем, что Вы мне рассказали, - немного сонно проговорила мисс Виола.

Я не сразу вспомнил, что она имеет в виду.

- О чем?

- В нашу прошлую встречу, - напомнила она. – О человеке, который погиб.

- Но зачем Вам об этом думать? – недоумевал я. – К тому же сейчас.

- Я хотела кое-что знать. Скажите, Вы правда думали, что из-за такого я могу отвернуться от Вас?

- Не знаю, мисс. Все люди разные, все возможно. Но Вы не отвернулись.

- Верно, - кивнула она и поднесла мою руку к своим губам. – Так вот запомните, что даже если бы я приняла Ваш поступок за что-то ужасное, я бы простила. Потому что знаю Вас. Вы не способны совершать зло намеренно.

- Мисс, Вы просто ангел.

- Скажите еще, если не секрет, - продолжала она. – Кто знает об этом кроме меня?

- Только один человек, - ответил я и тут же прибавил для достоверности: - Его зовут Рей Линдси, но вряд ли это имя Вам о чем-нибудь говорит.

- Он Ваш друг?

- Нет. Просто знакомый.

- И он тоже хранит все в тайне?

- Да, - вздохнул я. – Вот уже два года у нас договоренность. Но беда в том, что у него плохо получается держать язык за зубами.

Мисс Виола приподнялась и прямее устроилась рядом, чтобы мы могли видеть лица друг друга.

- Расскажите, - попросила она, и ее просьба меня озадачила.

- Но зачем? Неужели Вам хочется знать?

- Очень хочется. Все, что касается Вас, теперь касается и меня, не правда ли?

Я подумал, что отныне так тому и быть. И раз мисс Виола искренне интересуется тем, что у меня на душе, то я обязан рассказать ей все.

- Здесь мало что можно добавить, - ответил я. - Рей Линдси сам принес мне новость, и с тех пор у нас один секрет на двоих. Но я боюсь, как бы он однажды не сказал кому лишнего. Он подходил ко мне несколько дней назад, жалуясь, что совесть снова его терзает. Помните, мисс, Вы сказали, что я склонен винить себя? Вовсе нет. Он тот человек, кто не находит себе оправдания.

Мисс Виола понимающе кивнула. Она слегка нахмурилась и по-детски надула губы, так что мне захотелось еще раз ее поцеловать. Так я и сделал, пользуясь возможностью, пока она есть. Но даже после этого мисс Виола не перевела тему:

- И Вы уверены, что если люди узнают, Вас обвинят? – спросила она.

- Непременно.

- Ох, мне так жаль, mio caro*… - прошептала она, вновь касаясь моей щеки. Затем она стянула с меня фуражку и заботливо провела пальцами по волосам, заправляя их за ухо. Я представил себя домашним котом.

- Спасибо, мисс.

- Ваша совесть чиста перед Богом, и этого достаточно, поверьте.

Я кивнул, но после этих слов глубоко внутри начало зарождаться чувство тоски. Как забавна наша натура, - подумал я, - печалиться об ином, едва успев получить все, о чем мечтал.

- Я хотела сделать Вам подарок, - вдруг произнесла мисс Виола.

- Подарок мне? – удивился и даже сперва насторожился я.

Мисс Виола взяла мою ладонь и положила на нее свою так, что между ними оказалось что-то холодное и твердое.

- Но это будет подарок не столько для Вас, сколько для нас, - сказала она и убрала руку.

Из-за темноты я не смог в подробностях разглядеть то, что она передала мне, но сумел достаточно быстро понять, что это овальной формы кулон на длинной цепочке. Я никогда прежде не держал в руках ювелирные украшения, и в моем понимании это должно было быть что-то очень дорогое и ценное. То, что мне не предназначено.

- Я не могу взять это, мисс. Мне нельзя доверять такие вещи. Это ведь стоит денег…

- Да, - перебила она. – Так же, как ваше пальто. Просто немного дороже.

- Нет-нет, мисс, нельзя.

- Выслушайте меня сперва, прошу.

Я замолчал, и мисс Виола сама сомкнула мои пальцы. Она сказала:

- Сейчас Вы возьмете его, сохраните, а когда время придет, Вы должны будете продать его как можно дороже. Это будут большие деньги, и их хватит Вам на первое время, чтобы вы смогли представиться богатым и прийти к нам в дом.

- Вы хотите, чтобы ваши papá и mamá увидели меня?

- Да, - ответила мисс Виола и продолжила смущенно: - Вы ведь понимаете, к чему я клоню?

Казалось, я узнал ответ не из того, что именно она говорила, а из того, как она это говорила. Я ненадолго замешкался, думая, не слишком ли смелое предположение собираюсь выдвинуть. Но, зная мисс Виолу, я был уверен, что не ошибся, и потому озвучил:

- Вы хотите, чтобы я мог просить Вашей руки?..

- Да, - сказала она, улыбаясь.

Я весь обомлел и почувствовал в себе готовность начать действовать сию же минуту, начать копить деньги, учиться всему необходимому этикету, но в те годы я был уже достаточно научен жизни, чтобы усомниться:

- Но ведь эти деньги рано или поздно закончатся. Я никакой не аристократ, даже не джентльмен. У меня и семьи нет, что я скажу?

- Вы придумаете что-нибудь. – мисс Виола прижалась ко мне снова, и это прибавило ей убедительности. – Можно один раз солгать, ничего страшного.

- Но ложь вскроется рано или поздно.

- Я готова сбежать с Вами, если понадобится. До или после венчания – не важно. В любую ночь мы можем уйти вдвоем. Вы переоденете меня в свою одежду, и никто не узнает, кто я, до того, как мы уедем подальше от Лондона.

Я слушал ее, а кулон до сих пор был зажат в моей ладони. План мисс Виолы сделал из него не просто украшение, а ключ к нашему совместному будущему. Ведь и правда, когда мне исполнится шестнадцать, я смогу жениться на ней. И почему я не мечтал об этом раньше? Больше мы не расстанемся. Мягкость ее рук, запах ландышей, чувственные прикосновения к ее губам – все это навсегда останется со мной.

- Самое важное – достать деньги, – подытожила она. – Но они уже у Вас в руках, il mio sole*. Прошу, возьмите. Считайте это символом нашей помолвки.

- Возьму. Конечно, - твердо решил я и тут же спрятал кулон подальше во внутренний карман пальто. Мисс Виола была рада этому, а я и слов не находил, чтобы описать то, что чувствовал тогда. Не нахожу и сейчас. Я пытаюсь мысленно перенестись в тот вечер и достать из своего прошлого как можно больше, но думаю, что эйфория, в которой я пребывал, стерла добрую половину воспоминаний, как иногда стирает алкоголь. Я могу сказать, что чувствовал себя просвещенным, оторванным от реальности, изменившимся. За один час я повзрослел, и мой образ мысли стал иным. Я вдруг почувствовал, что люблю не только девушку подле себя. Я стал любить всех и вся, что знал. Я понял: все лишения, которые я претерпевал эти четырнадцать лет, были платой за то счастье, которое на меня снизошло.

- Теперь я ваша невеста, - сказала мисс Виола на прощание перед тем, как наше время вышло и нам пришлось разойтись.

И когда я оказался за пределами двора дома семьи Фленикен, очарование постепенно рассеялось. Я все еще чувствовал себя обновленным, но в голову закрались другие мысли. В тот самый момент у меня в кармане лежало целое состояние. Оно свалилось на меня с небес, и необходимость переживать о своем ближайшем будущем отпала. Я стал еще более обеспеченным, чем мои друзья. У меня были деньги, у меня была любимая женщина.

До этого дня я думал, что у человека в моем положении есть очевидный путь, не требующий особых усилий - всю жизнь работать на фабрике и по выслуге лет получить тиф или рак. Ни то, ни другое не могло в полной мере удовлетворить мои ожидания от жизни, какими бы скромными они ни были. В моем случае ситуация усугубилась еще и тем, что Империя пускала нас в расход. Мои мечты о личностном росте и, как следствие, жизни в чистоте и достатке рисковали остаться лишь мечтами. Личность Британии не нужна. Она не станет слепо работать в душной клоаке с фосфорной челюстью* на благо экономики. Личность не предоставит себя в качестве раба четко выверенной системе, на которой стоит Империя. И вот я думал, что выкарабкался. В моей жизни все решилось само собой. Я вмиг стал независим от воли Империи, от своего вечного сиротства, от чужой милости. Я стал хозяином жизни, как настоящий джентльмен.

Я переступил порог приюта без чувства, что возвращаюсь домой. Это было похоже на визит в то место, которое уже успел навсегда покинуть. На первом этаже буйствовали младшие. Они толпились в зале, ожидая вечерних чтений, и шумели, играли, гонялись друг за другом. Дощатый пол ходил ходуном. Сквозь этот босховский переполох мне пришлось пробираться к лестнице, и только по пути я заметил, отчего младшие так взбесились. Они кружили около Бенедикта, который сам ходил по всему залу с завязанными глазами и вытянутыми руками, пока со всех сторон ему хлопали и дергали за одежду маленькие руки.

Младшие, за которыми Бенедикт гнался, вдруг обступили и меня. Я оказался внутри движущегося круга, и Бенедикт со всей слепой дури врезался мне в спину. От столкновения он едва не рухнул на пол, но я изловчился поймать его. Все младшие залились звонким хохотом.

- Осторожнее, ты, крысолов, - посмеялся и я, похлопав Бенедикта по плечу.

- Фелч! – воскликнул тот и быстрее сорвал повязку. – Ты не ушибся? Прости, я случайно.

- В порядке. Смотри сам не убейся так. – Я только сейчас обратил внимание на то, что было завязано у него на глазах. – Это что, твой старый шарф?

- Точно, - ответил Бенедикт. – Узнал же.

Один из мальчишек, лет семи на вид, подкрался к Бенедикту сзади и давай дергать его за карман брюк. Я посмотрел на него укоризненно, а Бенедикт обернулся и произнес:

- Самуэль, подождите немного. Не трогай, порвешь ведь.

- Где все остальные? – между тем спросил я.

- Да, кстати говоря, об этом… Самуэль, иди пока к своим. Мисс Рамбюто скоро будет. Так вот, - снова начал Бенедикт. – Мы вернулись чуть больше четверти часа назад. Оливер, Мэттью и Гэррати должны быть в спальне, а вот Чарли поднялся сам знаешь куда.

- Динь-Дон, Чарли-патруль! – завопил маленький Самуэль, отходя от нас. Бенедикт вздохнул, закатив глаза.

- Он там один? – уточнил я.

- Да.

- Но почему? Что-то случилось?

Бенедикт только плечами повел.

- Я думаю, это может быть связано и с тобой, Фелч. В театре все прошло замечательно, но вот Чарли подавлен, и это видно. – Изменяя своей привычной манере смотреть по сторонам во время разговора, Бенедикт вдруг холодно уставился на меня в упор. - Хочешь знать, что я об этом думаю?

- Что?

- Тебе надо сейчас же подняться к нему.

- Думаешь, он захочет меня видеть?

Бенедикту этот вопрос показался еще более безнадежным:

- Ты снова боишься его реакции?

- Да нет же, я…

- Он все еще твой друг?

- Конечно! Он всегда был, есть и будет моим другом, – горячо уверял я.

- Тогда ты обязан проявить заботу, - ответил Бенедикт. - Если он тебя прогонит, то будет прав. Но зато он увидит, что тебе есть до него дело. Давай, Фелч, включай голову. Все это не я должен тебе подсказывать.

- Я понял. Думаю, ты прав, - согласился я.

- Тогда иди сейчас же, не упускай время.

- Спасибо.

И я действительно поспешил подняться в убежище, куда точно не заходил последние пару месяцев. Я не завернул в спальню даже для того, чтобы снять уличную одежду не только потому, что не хотел терять время, но и потому, что, уже выдержав взгляд Бенедикта, я не стерпел бы взглядов всех остальных ребят. К ним я вернусь уже вместе с Чарли, и эта неприятная история сию же минуту забудется. Но все это мелочи, детали, ведь прямо сейчас мне предстоит говорить с самим Чарли. А искать нужные слова я, как ни старался, не мог, не видя его лица.

Первым делом меня удивило то, что дверь в убежище не была замкнута на задвижку, а внутри, не считая луча лунного света, стоял мрак. С порога я было подумал, что опоздал, и Чарли уже ушел, но, оглядевшись, заметил его, сидящим на полу в самом углу. Мрачное зрелище. Низко надвинув на лоб козырек фуражки, понурив голову и обхватив руками колени, Чарли выглядел так, будто ему холодно. На самом деле, в убежище правда было прохладно, а он уже столько времени сидел здесь в одной рубашонке и с голыми по колено ногами.

- Здравствуй, Чарли, - тихо произнес я.

Видимо, узнав меня лишь по голосу, он еще больше закрылся и сухо ответил:

- Уйди от меня. Я хочу посидеть один.

- Чего же тогда не закрылся? – спросил я и пожалел об этом, еще не успев договорить. Чарли молчал. Я убедился, что прогонять меня он не будет, и затворил за собой дверь. – Почему лампу не зажжешь? Вот же она.

На той самой старой тумбочке, которую мы не решились выкинуть в свое время, я нащупал керосиновую лампу. Там же, в ящике, лежали спички, и в лампе, к счастью, еще осталось масло. Должно быть, кто-то из нас все же бывал здесь недавно и удосужился заправить ее. Лампа зажглась и залила маленькую комнату оранжевым светом. Я немного покрутил вентиль, убавил огонек и так подошел к Чарли. Он все сидел, не поднимая головы, и делал вид, будто меня здесь нет. Пока я по крупицам выскребал из себя слова и набирался духу открыть рот, я успел поставить лампу на пол и сам присел рядом с Чарли, не касаясь его.

- Пришел смотреть на представление? – первым заговорил он.

- Я хочу извиниться.

- Что ж, пока я этого не слышал.

Я чуть не начал сердиться. Неужели Чарли не видел, что мне тоже приходится нелегко? Думаю, своим поведением он специально пытался задеть меня как бы в отместку, чтобы я почувствовал то же, что и он. Я прекрасно понимал это в тот момент.

- Мне жаль, что я все пропустил. И жаль, что не осмелился сказать тебе сам о том, что не смогу прийти. Я поздно понял это, когда остыл.

- Хорошо, - кивнул Чарли. – Просто скажи мне, почему?

Я пришел к выводу, что должен действовать отчаянно. Вместо того, чтобы выдать свою маленькую тайну, я решил нарушить обещание, данное мистеру Колдвеллу, и раскрыть Чарли одну из его маленьких тайн:

- Ты должен пообещать, что никому не расскажешь.

- Обещаю.

- У нас могут забрать дом, - со вздохом ответил я. – У мистера Колдвелла обнаружили несоответствие в бумагах, и ему грозит суд. Он говорит, что дело заведомо проигрышное, и если сейчас не забашлять денег нужному человеку, мы все пропадем. А ведь деньги еще нужно где-то достать. Понимаешь, о чем я?

Взглянув на Чарли еще раз, я обнаружил, что его защитная поза ослабевает.

- Он сам тебе об этом рассказал?

- Нет. Я случайно увидел письмо, которое он переправлял через меня клерку. Конечно, мистеру Колдвеллу пришлось рассказать мне, что это все значит, и с тех пор у нас обоих появилось вдвое больше обязанностей. Вот почему я не мог отложить свои дела.

- Какого рода эти несоответствия? – спросил Чарли.

- Боже, да если бы я знал. Право на землю, на перестройку здания. Чего-то не оказалось, и теперь вся наша жизнь под угрозой.

Я говорил и, замечая, что Чарли даже не смотрит на меня, начинал испытывать тревогу. За все годы, что мы провели вместе, он приспособился распознавать малейшее лукавство с моей стороны. К тому же, я впервые по-настоящему лгал ему. Я боялся, что сейчас он прямо скажет, что не слышит от меня ни слова правды, уйдет, и так я потеряю его. Но Чарли, похоже, поверил. Он поднял голову и посмотрел на меня. Половина его лица очертилась ламповым светом, карий глаз блеснул янтарем. Я увидел черные разводы сажи и решил спросить об этом, но Чарли опередил меня:

- Я хотел видеть там тебя, Фелч. Я думал о тебе все время, пока был на сцене.

Хотелось сказать что-то в ответ, но слова застревали в горле. Чарли смотрел пусто. В его лице не читалось ни грусти, ни злобы. Он выглядел уставшим и больным. Стоило бы проверить, нет ли у него жара.

- Впрочем, это неважно, - договорил он. – Дело даже не в пьесе как таковой. Я понял, что ты был занят важными делами. Меня беспокоит другое.

- Что?

- То, что я… - начал он. – То, что ты больше не нуждаешься во мне.

- Чарли…

- Да, Фелч. Я не слепой и не дурак. Ты можешь убеждать в обратном Оливера, Бенедикта, кого угодно, но я знаю тебя лучше всех в этом мире. Последний год я не чувствую тебя рядом.

- За последний год я изменился.

- Ты всегда менялся. – Чарли теперь не отводил проницательного взгляда от моего лица. – Когда мы встретились, ты был все равно что младенец. Ни слова не мог вымолвить, боялся всего. Мы познакомились в омнибусе, но выходя из него, ты уже держался за мою руку, как за руку родного брата, помнишь?

- Помню, - с теплом на душе ответил я.

- Когда ты заговорил, я подумал: черт возьми, какой же он взбалмошный. Разве он был таким месяц назад? – продолжал Чарли, и на лице его промелькнула улыбка. Но это был, скорее, импульс, мгновенная судорога, чем сигнал, что ему становится легче. – Потом у нас появились друзья, затем враги, но мы ни на шаг друг от друга не отходили. И только когда в моей жизни настал самый сложный период, ты начал покидать меня. Я чувствовал себя пустым стаканом, который разбивают об пол перед тем, как уйти из кабака. Я думал, что ты получил от меня достаточно и решил двигаться дальше. Только не сам, а с кем-нибудь другим.

Выслушав, я отрицательно покачал головой и постарался убедить его:

- Я всему у тебя учился и всегда восхищался тобой, Чарли. И до сих пор восхищаюсь, поверь.

- А я мечтал, что когда-нибудь мы перевернем мир.

- Когда-нибудь ты это сделаешь, - сказал я, желая подбодрить его. Но Чарли только притих на некоторое время и вернулся к тому, с чего начал:

- Вот видишь. Есть только «ты» и «я». Иногда – «мы с Бенедиктом». О чем это говорит?

Слова, которые я слышал, ожидаемо наложились на пробудившиеся воспоминания о детстве. Мне стало горько и искренне жаль нашу дружбу, которая, прямо скажем, едва дышала последнюю пару лет.

- Я не знаю, что ответить тебе на это. Ты снова прав, - признал я. – Но то, что мы стали не так близки не значит, что ты мне не нужен. Это новый период в нашей жизни, новое изменение, и с этим ничего не поделаешь. Но я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда, понимаешь?

Я продвинулся ближе и ободряюще положил руку на его запястье. Оно было ледяным на ощупь, но Чарли удивительным образом сидел смирно и не дрожал. Я должен был отдать ему свое пальто, но вспомнил про кулон, лежащий во внутреннем кармане. Однако, карманы были глубокие, и он бы уж точно не выпал, а лезть туда намеренно Чарли не станет. Потому пальто быстро перекочевало к нему на плечи. Он поблагодарил меня и закутался. Значит, и правда замерз.

- Тогда, - говорил Чарли. – Я все еще могу называть тебя своим лучшим другом?

- Еще как можешь. Даже больше. Ты ближе, чем друг. – Я привстал на колени и протянул ему свои руки. – Скрепим?

Чарли помедлил, выдохнул и, тоже поднявшись, охотно принял мои объятия.

- Я жить без тебя не могу, - сказал он тихо. Я улыбнулся, похлопал его по спине и вспомнил, как еще в детстве похожая сцена произошла между нами в кабинете мистера Колдвелла.

Но на этом наш разговор не закончился. Когда я предложил вместе уйти в теплую спальню, Чарли наотрез отказался. Его желание побыть здесь, подальше от всех, никуда не делось. Тогда я спросил:

- Не хочешь возвращаться? Что стряслось?

- Все этот проклятый театр, - объяснил Чарли. – Сдается мне, ничего с ним хорошего не получится.

- Но почему? Бенедикт сказал, пьеса удалась, и зрителям понравилось.

- Дело не в том, что видели зрители. Они смотрят и думают: вот бы тоже попасть на сцену, это так красиво и вдохновляюще. Я тоже так думал. Но знаешь, ведь быть актером это тяжелый труд. Переступать через себя там приходится каждый день.

- Представляю, - сказал я. – В этой профессии нужно быть очень сильным человеком.

- Только вот я не таков. Мне не достает характера. – Чарли говорил об этом, как о данности, смирившись, но оттого менее печальный окрас эти слова не обрели.

- Почему ты так решил?

- Потому что я не вижу то, что видят они. И сцена это все-таки не космос.

- Не уверен, что понимаю, о чем ты.

- Не суть, - отмахнулся он. – Мне попросту обидно, что ничего не получается. И обидно, что я, как всегда, не доделал дело до конца.

- Ты хочешь бросить театр?

Чарли кивнул, закусив губу и задумчиво глядя на огонек в лампе.

- Я уже оставил работу ради этого. Жаль, столько денег потерял. Но ты не думай, я ухожу не только потому, что это оказалось сложнее, чем я себе навоображал. Нет, есть еще причина.

Я молча и внимательно слушал.

- Я должен был живо сыграть, что влюблен в одну женщину, и в конце поцеловать ее. Ты же знаешь, насколько мне это чуждо…

- Вот уж правда. Ты всю жизнь меня убеждал, что никогда не влюбишься. – Я воспринял это легко, только вот Чарли преподносил эту историю в ином ключе. Я предположил: - Может, поэтому тебе было тяжело играть? Потому что ты не знаешь, каково это?

- Нет, Фелч. Я знаю, каково это.

Я попробовал напрячь память. Разве возможно, чтобы я настолько отделился от своего друга на какое-то время, что не заметил, как у него появился любовный интерес? Вероятно, в случае с Чарли Уэбстером об этом в первый же день знала бы если не вся комната, то точно наша небольшая компания.

- Прошу, не спрашивай, кто это, - предугадал Чарли. – Я не смогу ответить прямо.

- Хорошо. Значит, у тебя получилось отыграть?

Он кивнул.

- Тогда что пошло не так?

- Поцелуй.

- Поцелуй? – легкомысленно усмехнулся я. – Не понимаю. Ты не смог ее поцеловать?

- Смог.

Чарли в смятении отводил взгляд, когда пришла моя очередь с живым интересом уставиться на него. С высоты своего новообретенного опыта я произнес:

- Это же к лучшему! Брось, нечего переживать, как маленькая мисс, из-за одного поцелуя. К тому же, актриса, должно быть, и собой хороша. Не так ли? Или, может, она просто не по тебе, или не та, кого ты любишь?

Чарли зажмурил глаза и глубоко вздохнул. Во вздохе этом слышалась тревожная дрожь, отчего я опять потерял свой игривый настрой и притих.

- Тот, кого я люблю, сидел в зале, - полушепотом проговорил Чарли, сделав акцент на первом слове.

Я помню, что не был глубоко поражен этой новостью, но и не сразу решился ответить. Конечно, за восемь лет у меня накопились причины догадываться. Позже я даже вспомнил, как Чарли пару раз касался этой скользкой темы, но не получал с моей стороны никакой реакции. Все, что мне захотелось спросить было:

- Он знает?

- Нет, - сказал Чарли и после длинной паузы добавил: - Но, я думаю, ты должен знать.

Мы предпочли помолчать еще некоторое время. Полагаю, Чарли рассчитывал, что это затронет меня, переменит мое к нему отношение. Но, пока мы молчали, я не испытал чувства, что рядом со мной внезапно оказался какой-то другой Чарли. Не тот, которого я знал и называл больше, чем лучшим другом. Скорее, я просто открыл в нем не до конца понятную мне черту характера.

- Я многое узнал о себе, Фелч. Понял, в чем моя проблема. Только никто и слушать не станет, если я расскажу. Ни доктор, ни твой мистер Колдвелл.

Он вдруг ударился затылком об стену, и этот звук вывел меня из раздумий.

- Не надо, Чарли, - тихонько произнес я, подложив руку ему под голову. – Спокойно. Я все понимаю.

- Еще бы другие понимали. А многие могут только судить.

- Никто не будет тебя судить. Я не позволю.

- А ты думаешь, я каждому об этом рассказываю? Ну уж нет. Ты последний, кто узнал.

Мне показалось, что ему, наконец, полегчало. Чарли необходимо было выговориться и заодно решить нашу общую проблему, и с этим мы благополучно справились.

- Вот такие обстоятельства сложились с театром, - как итог сказал он.

- Не падай духом, - ответил я. – Времени у тебя предостаточно, и работа никуда не убежит.

- А ты чем будешь заниматься?

- Продолжу работать на мистера Колдвелла.

Чарли поморщился.

- Ты имеешь в виду служить, а не работать? На что тебе сдался домоправитель? Да к тому же, с проблемными бумагами.

- Не говори про него плохо, Чарли. Он добрый человек. Подумай сам: ему было бы проще держать всех воспитанников в узде, как было в работном доме. А мы о таком обращении уже много лет не вспоминаем.

- Хорошо, - сдался Чарли. - Что правда, то правда. Но работать-то на него тебе зачем?

- Он сможет помочь мне в будущем. Да и нравится мне это дело, чего скрывать. Люблю, что взрослый состоятельный человек мне доверяет. Потому что, если подумать, кто мы для таких, как он? Въевшееся пятно на смокинге джентльменской Англии.

Чарли повел плечами. Ему не хотелось спорить со мной, да и я не желал омрачать момент разговорами о работе. Ситуация сложилась как нельзя лучше, и я даже представить не мог, что в жизни бывает возможно получить все и сразу. Хороший конец – поспешно решил я тогда. Но в таком случае не было бы смысла продолжать и даже начинать писать все это. Но мне хочется навсегда запомнить тот вечер. Вечер, когда я любил, и когда любили меня. Вечер, когда впервые за долгое время мы с Чарли почувствовали себя друзьями.

***

[1] "Я не верю, что Вы пришли. О, Боже! Я так Вас люблю". (Итал.) [2] "Мой дорогой". (Итал.) [3] "Мое солнце". (Итал.) [4] "Фосфорная челюсть" - распространенное название некроза челюсти, связанного с несоблюдением мер предосторожности при работе с белым фосфором. Часто встречалось у работников фабрик.

Глава 29 - "Грязная кровь"

После нескольких дней отсутствия Питер Дирксмейер вернулся в навес ранним утром. Его одутловатое лицо землистого цвета было первым, что Марвин увидел, пробудившись от чуткого сна. Как оказалось, беглец все это время кочевал по докам и не жаловался. Каждую ночь он спал в разных местах и истратил все свои деньги, добывая себе пропитание. Вероятнее всего, он бы еще долго не вернулся на законное место, если бы не почувствовал тревожные симптомы болезни, которая за одну ночь отняла у него все силы. Херст только руками развел:

- Чего тут думать? Холера.

- Не похоже, - усомнился Берти и, поразмыслив, решил спросить у самого Дирка. Тот не произнес ничего внятного и лишь с щенячьим доверием смотрел на товарищей, пока не стал валиться с ног.

В состоянии нестерпимого жара его положили на ящик, подоткнув под голову только свернутую простынь. Берти вызвался остаться понаблюдать за больным и, пока тот спал, не забывал промакивать ему лоб платком, смоченным в прохладной воде. Вслед за жаром пришел и озноб. Даже под простыней Дирк так сильно дрожал, что внутри ящика позвякивали бутылки. Ближе к вечеру стало очевидно, что пора предпринимать меры лечения.

- Говорит, у него в горле свербит, - заметил Марвин. – Хорошо бы было пиявку на шею.

- Нет у нас никаких пиявок, - сказал Херст.

- Могу спросить у портовиков.

- Ничего не надо. По-старинке лучше поможет, - отмахнулся Херст, туго затягивая жгут вокруг руки больного.

Берти тем временем откупорил новую бутылку виски, наполнил стакан и окунул туда лезвие свежезаточенной бритвы. Дирк лежал молча, смирно и глядел в потолок. Берти и Херст подсели поближе. Один принялся хирургически прощупывать вену у сгиба локтя, а другой уже держал наготове неглубокую миску.

- Напряги руку еще немного, - попросил Берти.

Дирк с силой сжал кулак, и с легкого отточенного движения лезвие сделало небольшой, но глубокий надрез, из которого моментально вырвалась темная, как вино, струя крови. Стекла по предплечью, обвилась вокруг пальца и полилась в миску. Сперва Дирк не издал ни звука, но затем измученно застонал, не желая смотреть.

- Молодец, братец, терпи, - ободрял его Берти. – Сейчас все лишнее вытечет, и станешь здоров и спокоен.

- Сколько будем сливать? – спросил Херст.

- Унций семь, не меньше, - ответил Берти.

- У кого ты так долго сидел? – поинтересовался Дэнни у Дирка. Тот закрыл глаза и не ответил сразу, отчего Дэнни уже подумал, что ссора между ними так и не разрешена. Но через какое-то время Дирк задрал голову, тяжело сглотнул и произнес:

- На причале Уолбрук.

- Считай, не так далеко, правда? – сказал Берти. – А у нас, между тем, барыши растут и растут. Точно с неба валятся. Тише, не спрашивай, я все сам расскажу. Вот вчера наша «бледная немочь», как ты его величал, снабдил Марвина новеньким револьвером. И всем нам выделил по двадцать шиллингов на ближайшие расходы. Разумеется, кроме тебя. Как-никак грубость не поощряется, но извиниться никогда не поздно.

Дирк туманно поглядел на Берти и, если бы не больное горло, непременно бы поспорил, но пришлось только гордо помотать головой. Длинная, пропахшая табаком ладонь легла ему на лоб.

- Жар держится, чтоб его, - определил Берти. – Продолжаем. Генри, почти полная.

Херст среагировал и окликнул:

- Дарелл, тащи сюда еще миску.

Дэнни прополз мимо и вернулся, предусмотрительно взяв ту, что поглубже. Херст подставил ее под струйку крови, льющуюся с указательного пальца, а уже наполненную отодвинул в сторонку.

- Может, я пойду выплесну ее в реку? – предложил Дэнни.

- Лучше просто дуй отсюда, а то свет загораживаешь, - ворчал Херст.

Берти тем временем вытер бритву платком, полюбовался на заточенный до толщины бумажного листа край и протянул ее Дэнни.

- Надо тебе?

- Конечно, - ответил мальчик и принял подарок. Он тронул пальцем острие бритвы, будто ему было мало, что она рассекла кожу на руке у Дирка, как мягкое масло. Через минуту явился Лью. Он заглянул в навес с одной только целью – позвать с собой Дэнни.

- Лью, - обрадовался тот и воинственно выставил бритву. - Давай заходи. Я тебя сейчас пырну.

- Не ерничай. Идем, я не жду.

Дэнни сложил бритву, закинул ее в карман. Перед тем как уйти, он снял с лохматой головы шляпу и оставил ее на своем спальном месте.

- Куда это вы? – спросил Марвин.

- На променад, - жеманно ответил Дэнни, поклонился и проворно выбежал из-под навеса.

Словно разрываемый энергией изнутри, он вприпрыжку последовал за Лью. Дело, на которое они отправлялись с наступлением темноты, пусть и считалось низкопробным, зато приносило большие деньги и казалось крайне захватывающим. Это была уже третья вылазка за неделю, а ощущения остались теми же, что в первый раз. Дэнни не признавался и всячески маскировал это под нетерпение, но на самом деле он боялся как раньше, так и теперь. Однако же, ему хватило мужества не пойти на попятную в самом начале, потому что на него рассчитывали и ему доверяли.

- Дирк что же, совсем плох? – спросил Лью.

- Ага. Но не помрет, думаю. Хотя, если вдруг холера…

- Нечего было сбегать.

- Но не хотелось бы, чтобы кто-то из наших умирал. Берти его сейчас быстро на ноги поставит. Не излечится, так опять сбежит – это точно.

Лью покосился на Дэнни, оглядел его с ног до головы.

- Ты взял с собой бритву?

- Да.

- Отлично. Я тоже взял нож. Если что пойдет не так, первым ни на кого не кидайся, понял?

Дэнни важно фыркнул, задрав нос, и перестал размахивать руками.

- А что, думаешь, я не справлюсь?

- Силенок может не хватить.

- Чего?! – звонко вскричал Дэнни. - А давай хоть сейчас с тобой драться будем! На ножах по-настоящему.

- Драться хочешь? – усмехнулся Лью, развернулся и, сдернув с пояса нож, вознес его над головой мальчика.

Дэнни вздрогнул и пружинисто отпрыгнул, а уже затем полез в карман доставать бритву. Невыразительные губы Лью растянулись в широкой улыбке.

- То-то же, - произнес он. – Надо быть начеку, коль драться предлагаешь. Кто же тебя ждать будет?

- Ну-ну, смотри у меня, - Дэнни пригрозил ему кулаком. – Как-нибудь я тебе темную устрою. Так вломлю по шее, что мало не покажется.

- Я уже жду, а ты все обещаешь, - посмеялся Лью, но веселое выражение быстро пропало с его лица и сменилось каким-то отрешенным и безразличным. – И на будущее: вместо бритвы лучше носить с собой нож. Это куда сподручнее.

Они двигались вверх по Брэд-стрит Хилл, откуда им предстояло пересечь широкую дорогу и свернуть в сторону собора. Там, отыскав первый попавшийся кабачок, они переждут, пока наступит полная темнота и патрули совершат свой вечерний обход. Для вора осень и зима хороши как раз тем, что в промежутке между вечерним и ночным патрулем в городе уже стоит темнота. Главный помощник для того, кто знает, как и куда незаметно пробраться.

Кабачок нашелся не слишком близко от цели, но отслеживать оттуда движение патрулей было удобно. Маленьких оборванцев вроде Дэнни в помещение не пускали, крича, что кабак – не суповая кухня. Таким образом, пришлось вдвоем выжидать время на улице, стоя под фонарем, и глазеть на посетителей. Обоих начала мучить жажда до вполне конкретных напитков. Тогда Дэнни отвернул голову и попытался разглядеть за квадратными черными крышами знакомый купол собора. Он знал, что они находятся совсем рядом, и, если пройти немного дальше по улице, купол покажется из-за высоких зданий. Круглый, притягивающий лунный свет, как будто другая планета, что приблизилась к земле и угрожающе нависает над ней. Дэнни подумал, могут ли планеты вправду столкнуться, и спросил об этом Лью.

- Думаю, что могут, - ответил тот, поглядев на небо. – Их же там миллионы. Какие-нибудь да сталкиваются. Я был мальчишкой и видел, как круглая планета пролетела мимо нашей Земли и тянула за собой длинный снежный хвост. Правда, далеко она была. Совсем крошечной отсюда выглядела.

- Это ты, стало быть, видел комету, - сказал Дэнни. – Или звезду. А планет существует не так уж и много. Штук восемь. Вот я и думаю, может ли какой-нибудь Марс прямо сейчас подлететь к нам и столкнуться с Землей?

- Ты в этом больше меня понимаешь.

- Представь себе, если бы сейчас пронеслась тут другая планета и срубила весь город! Как кожуру содрать с яблока! Всех бы людей раздавило тогда, - описывал Дэнни с каким-то мечтательным восторгом в глазах. На месте ему не стоялось, и он ходил туда-сюда, вокруг фонарного столба и вокруг Лью. Тот смотрел далеко, через дорогу, и во всем его строгом профиле читалось какое-то постоянное размышление.

- А ты уже проверил наш дом? – спросил Дэнни, становясь поближе и обхватывая фонарный столб руками.

- Заходил только днем, - ответил Лью и договорил шепотом: - Одна квартира пустует. Та, что ближе всех к лестнице.

- Осталась наша метка? Вот оно как, а я боялся, вдруг ветром утащит.

- Говорю же – все надежно.

- Вот это удача…

- Не спугни. Лучше ничего не говори, пока добычу домой не принесем. Я эти суеверия не признаю, но в таком деле хочешь не хочешь, а начинаешь во что-то верить.

- Не пори чушь, - небрежно отозвался Дэнни, заставив Лью напрячься. – Ты и без этой шелухи всегда на ура справлялся. Не из-за суеверия, а из-за того, что ты искусный и удачливый.

- Не только поэтому.

- А почему тогда?

Лью прислонился спиной к столбу, будто откинулся на спинку удобного кресла.

- Ты будешь смеяться.

- Честное слово, не буду. Рассказывай.

Они заговорщицки наклонились друг к другу, и, точно раскрывая личную тайну, Лью проговорил:

- У меня все так хорошо складывается, потому что во мне живет зло. Другие воруют, чтобы выжить, а я это дело всем сердцем люблю. Для меня это как сыграть в карты или выкурить сигарету, понимаешь?

Дэнни скорчил брезгливую гримаску и вскинул руки к голове, чтобы поправить шляпу, но нащупал только сальную челку.

- А может, и буду смеяться. Ты еще скажи, что у тебя бес поселился. У Марвина ты, что ли, этого понабрался?

- Никаких бесов, - сказал Лью. – Обыкновенное человеческое зло. И знаешь, над чем я еще рассуждал, пока по квартирам бумажки рассовывал?

- Над чем?

- Над тем, что мы, воры, в некотором роде независимая структура. Единственные, кто не утруждая спину способен себя прокормить и кто не сгинет без сторонней помощи. А если нас вдруг поймают, то уже не вздернут. Да пусть попробуют нас поймать…

- А ведь ловят, - поспорил Дэнни. – Вот теперь мы еще как нарываемся, чтобы нас поймали. За такое надолго упекут.

- Нет, это не так, - поспешил успокоить Лью. – Ночью работать безопаснее всего. В этом районе Бобби* не ходят, а патрули – дремучие старики. В такого плюнуть – он развалится.

Представив себе эту картину, Дэнни рассмеялся и ещё долго не мог остановиться. Он все вертелся вокруг столба, раскачивая его, а потом врезался в Лью и смеялся, уткнувшись ему в рукав, пока живот не заболел.

- И все-таки мы заняты самым полезным делом, - продолжил рассуждать Лью. - Нас незаслуженно обделяют вниманием. Ты видишь, малыш, какое у «Лихтер» лицо? Лицо Марвина, перемазанное сажей, и всех ему подобных. Минимум техники, грубая работа, элементарный навык запугивания. А у нас что? У нас талант актера и иллюзиониста. Не пойму, как наверху этого не замечают?

Дэнни стоял, согнувшись, упершись лбом в плечо Лью, и сосредоточенно пытался раскрошить башмаком мелкий камешек.

- Да какая разница, - сказал он. – Ты вот трудишься, трудишься, что хвост отваливается, а руководить тебя не приглашают. Хочешь быть главным – значит будь, но только на своем причале. Да и там на тебя смотрят, как на мешок с деньгами.

- А если денег нет, то выходит мешок с дерьмом, - сообразил Лью не без иронии.

- Именно так. Вот если бы можно было связаться с нашими главными, перетереть с ними об этом. А ведь неизвестно, кто это вообще такие! Ни доверия к нам, ни уважения.

Освещая дорогу своими ручными фонарями, патрули скоро прошли вдоль улицы и головами по сторонам не повертев. Лью обратился в слух и, держась ближе стен жилых домов, повел за собой Дэнни, как только черные старческие фигуры в форме вышли за поворот. Такие не то что не угонятся за нарушителями, такие могут даже не заметить сослепу. Дэнни подавил в себе новый порыв засмеяться и сосредоточился, понимая, что с этой минуты дело началось.

Дом на Уотлинг-стрит, куда они пришли, представлял из себя четырехэтажную постройку. Достаточно крупное здание, куда они пробирались двумя днями ранее во время второй удачной вылазки. Это был не новый дом, и люди, жившие здесь, привыкли к спокойствию. Некоторые жили в своих квартирах только тогда, когда появлялись неотложные дела в Сити, а постоянное жилье имели подальше от центра города, что говорило об определенном уровне достатка. Значит, именно такой класс людей интересовал «Лихтер». Сразу за входной дверью, куда мог войти любой желающий, начинался лестничный пролет. Далеко подниматься не требовалось – Лью выбрал квартиры на первом этаже.

Главным условием было прекратить все разговоры, потому еще перед входом в здание, получив в руки связку отмычек, Дэнни спросил у Лью:

- А где здесь номер пишется?

- На рукоятке.

Впервые они шли взламывать замок отмычками. Предыдущие разы удавалось проникать в дом через окно, но здесь им мешали решетки. Внутри было темно и тихо. Ориентируясь почти на ощупь, Лью отыскал нужную квартиру, щелчком подозвал Дэнни и всучил ему спичечный коробок. Присев перед дверью на корточки, он с отмычками наготове ждал, пока Дарелл произведет свет. Спичка чиркнула об коробок, громко зашипела, разгораясь, и Лью, не теряя ни секунды, принялся вскрывать. Замок проглотил половину блестящих отмычек, издал царапающий звук, но с поворота открываться не захотел. Тогда Лью едва слышно выругался и полез за другой отмычкой. Дэнни же наблюдал лишь за тем, как огонек стремительно ползет все ближе и ближе к его пальцам. Рука задрожала, кожу обдало жаром, и мальчик встряхнул спичку, чтобы та потухла. Запахло дымом. Дэнни уже было полез за второй, но услышал, как механизм замка сдвинулся, точно если очень медленно поворачивать внутри ключ, и отворился. Дверь приоткрылась, выпуская из комнаты в коридор тусклый лунный свет. На пол тут же упала зажатая в дверном косяке белая бумажка.

Окна в квартире не были занавешены, что не обрадовало Лью. Вытащив отмычки из замка, он первым делом поспешил опустить шторы, чтобы с улицы никто не заметил подозрительного движения внутри. Превратившись в долговязую тень, Лью отправился исследовать комнаты, забрав с собой спички. Дэнни же предстояло все время стоять в темноте возле двери и крепко держать ручку, чтобы проходящий по коридору человек подумал, что квартира, как прежде, заперта.

С горящей спичкой в руке Лью шерстил по спальне. Это оказалась совсем маленькая комната, где свободное пространство оставалось только между кроватью и вещевым комодом. На нем-то и обнаружилась полурасплавленная свеча на удобном керамическом подсвечнике. Лью потратил еще одну спичку, чтобы зажечь свечу, и уже в ее свете начал потрошить комод.

Из коридора Дэнни слышал, как выдвигаются столешницы, как падают на ковер аккуратно сложенные стопки одежды, как ладони Лью тщательно обшаривают каждую стенку. Сам он не отпускал дверную ручку и лишь сильнее тянул на себя. Выставив ногу вбок, Дэнни наткнулся мыском башмака на что-то твердое. Босиком он мог бы и красться, как кошка, кожей чувствуя каждый изгиб половиц, и ощупать ступней все предметы вокруг. В обуви же Дэнни ощущал себя ослом на копытах, который только и может, что топать и будить жильцов. Тем, на что он наткнулся, был шкаф. Дэнни понял это по скрипу старых петель слегка приоткрытой дверцы. Туда можно было бы юркнуть, если бы хозяин квартиры неожиданно вернулся.

Бросив обратно на постель измятую подушку, Лью чуть отдышался, взял с комода свечу и направился мимо Дэнни на кухню. Раскорячившись у двери, тот поймал момент, когда слабый свет попал на отворенную им дверцу шкафа. Внутри, по всей видимости, висела верхняя одежда, и Дэнни, вытянув руку, запустил ее в карман пальто.

На кухне ящики открывались один на одним, и казалось, что Лью успевает проверять по несколько разом. Заслышав приглушенный звон посуды, Дэнни подумал, что Лоннерган собирает столовое серебро. Если его догадка верна, то одной этой добычи хватит, чтобы вылазка считалась удачной.

Но тут внезапный звук стремительных шагов в коридоре заставил Дэнни в панике прижать дверь как можно сильнее. Даже Лью перестал копошиться и как следует прислушался. Им совершенно точно не показалось. В дом с улицы только что зашел человек. Сначала он просто шагал по коридору и мог оказаться обычным соседом, который вернулся домой. Но когда стало слышно, как снаружи этот кто-то настойчиво дергает за дверную ручку, взволнованный Лью тут же выглянул из кухни. Он увидел только очень озадаченного Дэнни, который, однако, стоял смирно. Похоже, звук доносился из квартиры по соседству, а то и еще дальше. Кто-то уже больше минуты продолжал молча ломиться и тяжело топтаться там, в коридоре. Но Дэнни не терял бдительности. Он думал, что в любой момент этот человек может переключиться на следующую квартиру, и тогда он уже вряд ли удержит дверь.

К его облегчению, сосед все-таки отворил напористому гостю, и в коридоре послышался чей-то агрессивный шепот. Эти шипящие интонации больше походили на команды непослушной собаке, чем на разговор между двумя людьми. Мгновение спустя дверь громко хлопнула, и через стену пронесся топот нескольких ног, - это один человек погнался за другим.

Дэнни уже не мог спокойно держаться за ручку. Он не испугался, но пришел в полное замешательство. Лью подошел к нему со спины и, погасив пальцами свечу, прошептал:

- Лучше уходим отсюда.

- Ты нашел что-нибудь? – спросил так же шепотом Дэнни.

- Да.

Дарелл медленно приоткрыл дверь, надеясь, что петли не заскрипят. Одним глазом он выглянул в коридор, где уже ожидаемо никто не стоял. Но мальчик не спешил и, только высунув голову, разглядел, что по полу тянется широкая полоса слабого желтого света. Не скрывая тревоги, он повернулся к Лью и сообщил:

- Там открыто. У соседей.

Лью ничего не ответил. Тогда Дэнни почувствовал, как кожаный ремень заметно потяжелевшей сумки опускается ему на плечо.

- Иди за мной и держись дальней стены, - произнес Лью, наклонившись к самому его уху, и слегка толкнул дверь. Та отворилась медленно, бесшумно и выпустила Лью в коридор. Дэнни, аккуратно ступая, пошел за ним и увидел, что товарищ на случай чего уверенно держит нож наготове.

Они успели сделать несколько шагов перед тем, как в квартире громко заскребло. Чья-то ладонь хлестко шлепнулась об стену. Полустон-полукрик должен был разразиться на весь этаж, если бы кричащему вовремя не зажали рот. Полоса света из-за приоткрытой двери едва коснулась темного силуэта Лью, но дальше он уже не пошел. Дэнни тоже остановился, успев тысячу раз проклясть свои шаркающие башмаки. Несколько секунд затишья, перебиваемого невнятными шуршанием одежды, и Лью сделал еще один шаг вперед.

Дэнни оцепенел и внутренне похолодел, когда в ровную полосу света вторглась чья-то черная бесформенная тень. Она будто выбилась из-за стены, судорожно дрожа, скользнула по ногам Лью и издала настоящий оглушающий вопль. Мольбу о помощи, которая оборвалась так же резко, как возникла, и превратилась в громкий сухой хрип.

От испуга в горле у Дэнни встал ком. Он услышал рядом с собой глубокое учащенное дыхание и с ужасом заметил, как Лью, подняв нож, направился к злополучной квартире.

- Стой! Не ходи! – выдавил из себя Дэнни, срываясь на писк, но в этот момент Лью решительно ступил за порог. Ноги обдал сквозняк. Дэнни бросился следом, желая схватить и вытянуть Лью обратно, но не успел. Тот в два шага преодолел расстояние до ближайшей стены, прислонился к ней, занес нож и заглянул в комнату.

Там, в самом углу, худощавая фигура в длинном плаще прижимала к полинявшему креслу полуобнаженное женское тело. Как крыса, пожирающая добычу, этот человек согнулся над хозяйкой квартиры, трясся и неразборчиво кряхтел. Длинные свалявшиеся патлы скрывали его лицо. Лью застыл в нерешительности до тех пор, пока сутуловатая спина не выпрямилась и насильник не повернул к нему свою голову. Небритая искривленная физиономия умалишенного бродяги оскалилась, демонстрируя черные дыры вместо передних зубов.

- У меня нож, - пригрозил Лью, сменив отвращение на гнев. – Проваливай, пока цел.

Услышав это, бродяга отпустил заплаканную женщину, но не затем, чтобы уйти. Хозяйка квартиры в панике схватилась за горло, надсадно закашлялась и вжалась в кресло. Острие большого мясницкого ножа отпечаталось на ее тощей шее тонкой красноватой полосой. Очевидно пьяной, но твердой походкой вооруженный бродяга двинулся на Лью.

Дэнни оказался совсем близко, когда Лоннерган взмахнул перед собой ножом и сделал широкий шаг назад. Они едва не столкнулись, и это на мгновение отвлекло внимание Лью. Он крикнул, чтобы Дэнни бежал прочь, а сам еле успел уклониться от колющего удара разъяренного пьяницы. Возраст этого человека было невозможно определить, но он оказался проворнее, чем Лью ожидал. Со следующим ударом нож проткнул рукав и запутался в складках ткани. Бродяга, должно быть, подумал, что ранил противника, но Лью почувствовал только, как ледяной металл прижался к коже и теперь пытается вырваться. В это время скукоженная рука схватила его за запястье, впиваясь в него нестриженными ногтями. Теперь он не мог сам ударить бродягу ножом и рисковал сию секунду получить лезвие под ребро.

Вдруг Дэнни опрометью прыгнул на бродягу, схватил того за предплечье и ловко заломал его правую руку за спину. Он тут же попытался забрать нож, но цепкие пальцы никак не хотели разжиматься, а Дарелл лишь сам ненароком порезал ладонь. С напряженным рычанием бродяга развернулся, и Дэнни едва не сбило с ног верным ударом в лицо.

Хозяйка квартиры громко рыдала и вскрикнула, когда мальчика отшвырнуло прямиком к ней. Вибрация в голове стояла такой силы, будто его ударили не кулаком, а обухом топора. Держась за спинку кресла, Дэнни обернулся. Он увидел, что Лью успел перехватить руку бродяги и глубоко исполосовать ему предплечье. Первая кровь пролилась на старый истоптанный ковер. Но, несмотря на это, бродяга не только не выпускал нож, но и метил ударить противника в живот. В следующую секунду что-то произошло, пальцы Лью соскользнули, и Дэнни услышал, резкий сдавленный вздох вместе со звуком рвущейся ткани.

Дэнни закричал, ринулся с места, но руки хозяйки квартиры крепко обвили его сзади. Задыхаясь от рыданий и вжавшись лбом ему в спину, женщина умоляла не вмешиваться. Дэнни хотел освободиться, бил ее по рукам, но хозяйка намертво вцепились в него.

Лью со всей силы пнул бродягу в колено и уже без жалости всадил лезвие ему в ладонь. Неистовый вопль сопроводил звук падающего на пол ножа, который Лоннерган быстро сообразил откинуть ногой подальше в темноту. Бродяга пришел в ярость. Он оттолкнул Лью от себя, а сам подскочил к тумбочке, откуда и взял зажженный серебряный канделябр, освещающий комнату. Один широкий взмах, и обе свечи потухли. В полной темноте раздался дребезжащий удар, и у стены завязалась ожесточенная слепая борьба.

Дэнни почувствовал, как ослабла хватка хозяйки, и наконец вырвался из ее объятий. Но бросился он не в драку, а к окну, чтобы раздвинуть шторы. Мощный уличный фонарь вновь осветил помещение. Дэнни увидел, что бродяга буквально нависает над Лью. Белые волосы уже окрасило багровое пятно, и вдруг бродяга с остервенением наносит еще один удар тяжелым подсвечником.

Лью никогда не был хорош в драках. В них он проигрывал столько, сколько себя помнил - с раннего детства. Он на всю жизнь запомнил, как по дороге из Дартфорда в Лондон прилег отдохнуть на паперти небольшой местной церквушки. То было воскресенье. Теплый погожий день. Маленький Лью Лоннерган проснулся от того, что кто-то с силой пнул его в спину. Открыв глаза, он увидел простого рабочего. Прихожанина, одного из тех многих, что водят свои семьи в церковь по воскресеньям. Грубо подняв Лью за руку, он велел ему убираться, ибо мелких воришек тут не жалуют, и спустил ребенка со ступеней. Ободрав локоть об щебенку, Лью лишь поднялся и сердито смотрел на обидчика, пока тот не притворился, что сейчас погонится за ним.

Лью убежал тогда, убегал и во время испытания в «Лихтер». Он не произвел и не пропустил ни одного настоящего удара, но уклонялся и перемещался с удивительной ловкостью. Он взял своего противника обыкновенным измором, что в то время было для докеров в новинку.

Избегая драк всегда, когда это было возможно, Лью понадеялся, что справится в этот раз, но второй удар по голове почти оглушил его. Левый глаз слепила кровь, в черепе застыла тупая боль, и тогда Лью осознал, что правая рука все еще твердо сжимает нож.

Уже не пытаясь закрыться от ударов, он схватил бродягу за волосы и с размаху вогнал нож ему в шею. Без труда лезвие вошло внутрь по самую рукоять. Из беззубого рта, вспенившись, брызнула кровь. Канделябр грохнулся на пол, а следом за ним и мгновенно обмякшее тело.

Дэнни как будто только этого и ждал. Он подскочил к Лью, взял его под локоть и потянул на выход. Хозяйка квартиры подорвалась с кресла, придерживая разорванную сорочку.

- Подождите! Не уходите! Ведь он же ранен! – кричала она вслед, но Дэнни лишь бросил на нее яростный взгляд перед тем, как убежать, хлопнув дверью.

Они с Лью оказались на улице. Ни свидетелей, ни патрулей вокруг не виднелось. Только интуиция подсказывала им, что надо скорее бежать от проклятого дома. Лью был весь перемазан в крови, и пришлось выбрать извилистый путь, где их никто не должен увидеть. Завернув в первую подворотню, петляя между домами, они рассчитывали выйти на Аппер-Темз-стрит. Дэнни волновался за Лью, но тот был как будто в полном порядке.

- Как ты? – спросил Дарелл прямо на бегу.

- Жив, черт возьми! – в сердцах и немного нервно отозвался Лоннерган.

- Он тебя не порезал?

- Не знаю! – Лью чуть замедлился, запыхавшись. Оглядел себя. – Не знаю…

Дэнни старался держаться поближе. В полумраке как следует осмотреть черную одежду было трудно. Лью глядел прямо перед собой и продолжал идти, как загипнотизированный. Его собственная кровь на лице смешалась с кровью убитого бродяги, и Дэнни пугало что-то в широко открытых, но безразличных глазах.

- Лью, остановись, - попросил он. – Давай вместе посмотрим.

- Нельзя. Нужно дойти до пристани.

- Ты можешь быть ранен!

- Закрой рот и иди быстрее!

Через пару минут Лью захромал. Наклонившись вперед, он рукой надавил на бок, и Дэнни понял, в чем дело. Он настойчиво потянул друга за руку, вынуждая остановиться и прислониться спиной к ближайшей стене. Лью задерживал дыхание, сжимал челюсти и уже сам понимал, что так далеко не уйдет.

- Только сейчас не болело, - оправдался он, пока Дэнни осторожно убирал его руку и расстегивал пуговицы на жилете.

Дотронувшись до плотной сдавливающей ткани, он уже ощутил, что та насквозь пропиталась кровью. Расстегнутый жилет сразу обнаружил разорванную ткань белой рубашки, ставшей теперь наполовину черной, как казалось при скудном свете.

- В сумке ничего нет, чтобы перевязать? – спросил Дэнни, не поддаваясь панике.

- Ничего, - ответил Лью. – Что там? Очень страшно?

- Тебя зацепило, - констатировал Дэнни и с тревогой огляделся по сторонам. Он должен был сам как можно быстрее придумать, как ему поступить.

- Я убил человека. Ты видел, малыш? – говорил Лью, все так же глядя прямо перед собой. – Его убил, а сам как будто бы ожил.

Голос его звучал тихо и ровно, только слегка взволнованно. Дэнни, боясь, что кровотечение не остановилось, сказал Лью крепче придерживать рану рукой.

- Никогда я не думал о том, что человека так просто убить, - продолжал он. - Проколоть обыкновенным ножом и выпустить из тела весь дух, все мысли, стремления. Разве можно хранить столько ценного в таком хрупком сосуде?

- Это не человек был! – раздраженно воскликнул Дэнни. – Он бы надругался над ней и убил бы тебя.

- А что же ему еще оставалось? – спросил Лью, вымученно улыбаясь. – Такими, как он, и мы станем. Что ты будешь делать, когда сам захочешь женщину? А что, если кто-то на тебя нападет? Я не хотел убивать никого, но знаешь, малыш, - Лью вытянул руку и, будто не видя на ней следов крови, мягко погладил Дэнни по волосам. – Вот он лежит мертв, а я – жив. Я напоил свое злое нутро его кровью. Я никогда, по правде, не чувствовал, что живу. Это было само собой. Но, черт возьми, что же это за чувство сейчас...

Дэнни смотрел ему в глаза и кусал губы. Его волновало лишь то, как доставить Лью на пристань. Идти оставалось не больше пяти минут, но сил не хватило бы даже на это.

- Помолчи, я тебя прошу. Сейчас не время. Ты дойдешь, если на меня обопрешься?

Лью покачал головой. От досады Дэнни всплеснул руками. Медлить было уже нельзя, ведь с каждой минутой истекать кровью становится все больнее. Дэнни понимал это, потому как Лью дышал тяжело и поверхностно.

- Я сбегаю за нашими, понял? Ты должен ждать здесь и не двигаться. Хорошо, Лью? Ты сможешь?

Лью, не думая долго, кивнул. Дэнни помог ему медленно опуститься на землю, снял с плеча сумку и положил ее рядом.

- Только жди нас, пожалуйста. Жди, - сказал он и побежал так быстро, как мог, не оглядываясь назад.

Отделившись от Лью, он выпустил чувства наружу. По щекам покатились слезы, но попутный ветер мгновенно иссушивал их. Лабиринт подворотен норовил запутать дорогу. Непроглядная тьма, и лишь только свет фонарей в отдалении. Дэнни бежал так быстро и дышал так часто, что во рту возник привкус металла. Вырвавшись на дорогу, он спешил мимо немногочисленных прохожих, зная, что помочь могут только свои. Не замечая никого и ничего, бегом пересекая широкую улицу, он очнулся только тогда, когда сбоку раздался стремительный стук копыт и грохот колес экипажа.

***

[1] "Бобби" - народное наименование Службы столичной полиции в Лондоне

Глава 30 - "Очная ставка"

Я дал себе торжественную клятву не забывать друзей и окончательно прекратить ложь. Все же не лгать, как я сам это помнил, отнюдь не сложно, если этого захотеть. Будучи ребенком, я никогда не лгал, а с недавних пор стал стремительно терять детскую чистоту и невинность. Я ответственно трудился на собственное благо, я стремился рассуждать с точки зрения более взрослого человека, я запечатлел на своих губах первые поцелуи и распробовал насыщенно-сладкий вкус лжи. Прибегнув к ней однажды, главнее всего – не пристраститься. Не обрести разрушительную привычку лгать. И после того, как я бросил это занятие, мне задышалось легче.

То же самое я могу сказать и о своих друзьях. Те, кто, как я начал думать, изменились и отдалились от меня, на деле остались прежними. Я вернулся к ним, как к семье, о которой забыл, пока был занят другими, более молочными делами. Так я по неосторожности подумал, потому что сам себя почти убедил, будто все это время был занят работой.

В ту ночь, когда помирились мы с Чарли, в Лондоне выпал снег. Проснувшись утром, мы были рады, как дети, пусть даже ни о каких играх и речи не шло. В детстве мы встречали первый снег с какой-то языческой радостью, выходили на улицу и устраивали вакханалию, с воплями гоняли друг друга по двору. Чарли напомнил мне об этом, пока мы смотрели в окно. К сожалению, Бенедикт не застал того времени, но наши воспоминания обыкновенно веселили и его.

В тот же день Олли нашел на крыльце замерзшую птицу. Он решил, что она жива, подобрал и принес в нашу спальню. Кто-то быстро определил, что этот круглый белый комок с розовой спинкой и длинным черным хвостом – синица. Что делать с ней – Олли не знал. Никто из нас не интересовался животными и тем более птицами, но осмотреть и завернуть ее отогреваться в платке мы додумались. Олли вдруг начал переживать, положил птицу к себе на кровать, прилег рядом и стал ждать ее пробуждения. Вскоре перья намокли и слиплись. Исчезла вмятина на спине, которую Мэттью Хенсли принял за травму. Олли испугался, что мокрая птица никак не сможет согреться и предложил зажечь рядом с ней лампу.

С лампой он просидел возле бедной синицы еще какое-то время, пока ту не пробила крупная дрожь. Олли осторожно накрыл птицу рукой, надеясь, что так ей станет еще теплее. Я уже не верил в то, что у такой крохи есть шансы, когда она открыла свои глаза-бусины и зашевелила лапками. Но Олли оказалось этого мало. Пока птица просыхала, он решил напоить ее, для чего растопил на тумбочке снег. Бенедикт предложил отпустить оклемавшуюся синицу, но Олли боялся, что она снова замерзает. На вопрос о том, собирается ли он продержать ее в доме всю зиму, Олли ответил «да».

Так неожиданно в нашем убежище поселился питомец. Синица летала под потолком, кормилась семенами, поилась из блюдца и больше не мерзла. Олли взял весь уход за ней в свои руки и справлялся с этим, чем удивил всех, а особенно – Чарли.

Теперь мне казалось, что невозможно не замечать, как Чарли к нему относится. Не знаю, было ли время, когда он так же относился ко мне. Осмелюсь сказать, мне даже хочется, чтобы оно было, ибо всю мою жизнь Чарли вызывал у меня внутри ураган сильнейших чувств, желаний и переживаний. Я верил, что был для него особенным, когда еще не знал, что сам Чарли вкладывает в это понятие. Он уж точно был для меня особенным. Моим лучшим другом на долгие годы. Но сейчас важнее всех для него стал Олли. И очевидно, что Чарли он подходил куда лучше, чем я, с какой стороны ни глянь. Олли был собой рядом с ним. Олли был с ним честнее. Чтобы стать целым, Олли был нужен такой, как Чарли, а Чарли - такой, как Олли. Я же сделался для них чем-то иным. Потоком, случайно попавшим в более крупное течение. Мы стали точно родственники, которые просто должны быть вместе, но без кровной связи никогда бы не сошлись.

Наивно полагать, что после нашего разговора в убежище все вернулось на круги своя, как это было более двух лет назад еще до появления Бенедикта. Мне было больно признавать это. Верно, мы помирились с Чарли. Мы снова проводили время вместе, но от прежней связи между нами мало чего осталось. Нам обоим было, куда расти. Я даже начал думать, что вечное желание Чарли сбежать, уехать в далекое странствие словно подсказывало ему, что его место не здесь, не со мной.

Попытки подружить их с Бенедиктом я уже давно счел бесплодными. Они никогда не общались наедине, и я вечно переживал, каково им находиться вдвоем в одной компании. Но с недавних пор видимое напряжение между ними куда-то пропало. Чарли больше не источал флюиды ревности, а Бенедикта не сковывало смущение от одного его взгляда. Друг с другом они вели себя дружелюбно, и я не стал гадать, что послужило тому причиной. Я просто был счастлив, когда однажды, увлекшись разговором с вечера, мы, кое-как разместившись, случайно уснули втроем на моей кровати.

Чарли оставил театр. Сперва ему было тоскливо. Он жаловался, что очередное хорошее дело не смог довести до конца. Тогда Олли успокоил его, сказав:

- В тебе слишком много настоящего, чтобы играть на сцене.

Чарли весь просиял и с того дня с головой погрузился в учебу и чтение газет в поиске работы, за которую может взяться. Я даже не сомневался в том, что через неделю он благополучно вернется к своим почтовым бумагам. Так оно и вышло.

После трех месяцев, проведенных с мыслями о работе и мисс Виоле, компания старых друзей смогла подарить мне совершенно новые впечатления. Я решил, что справедливо будет спланировать свое время так, чтобы ни друзья, ни мисс Виола, ни мистер Колдвелл не были обделены моим вниманием. Все же так поступают взрослые люди. К пэрским домам я отныне ходил только трижды в неделю, а не бежал сломя голову при любой возможности. Мисс Виоле я объяснил все, как есть, без обиняков, зная, что она меня поймет. Она, конечно, не выступила против такого расклада, но и не обрадовалась ему.

- Боюсь, я буду скучать по Вам слишком сильно, встречаясь три раза в неделю, - сказала она, понурив голову.

Невыносимо было смотреть на нее снизу вверх, как до нашего вечернего свиданья. Я спрашивал, сможет ли она спуститься снова, но помешали бы мистер и миссис Фленикен. В последнее время я зажегся такой уверенностью, что порой забывал о них и о том, что мисс Виоле запрещено мое общество.

Мое сердце грели воспоминания о вечере, который мы провели вместе, и после которого у меня появился драгоценный кулон. Я рассматривал его только однажды, скрывшись ото всех в убежище и не подходя близко к окну. Овальный граненый камень глубокого синего цвета, по словам мисс Виолы, назывался сапфиром, считался символом верности, справедливости и духовности, а также стоил огромных денег. О белых камнях, обрамляющих его, она ничего не сказала, равно как и о золотой цепочке, но я сам прекрасно понимал, что ничего дороже в руках не держал и не буду. Я не знал, куда спрятать кулон, и долго носил его с собой, забросив в дыру в подкладке жилета. Оставлять его где-то без ведома было страшно даже при том, что никто, кроме меня, о его существовании не догадывался.

Но не было бы повода рассказывать эту историю, если бы все пошло гладко, как мне хотелось. Мисс Виола молчала неделю-другую и в очередной мой визит решила основательно поднять этот вопрос.

- Я все жду, что Вы будете приходить чаще.

- Но я ведь уже говорил, что так не получится.

- Помню, Вы говорили, - подтвердила она. – Вы говорили, что совсем бросили друзей и что иной раз вас подозревают в хранении тайн. Но как же так Вас не беспокоило это месяцы после нашего знакомства, а тут вдруг стало беспокоить?

- У меня вышла неприятная ситуация в моем окружении, - напомнил я.

- И об этом я помню. Так почему Вы не объясните друзьям, что у Вас появилась я? – прямо спросила мисс Виола. - Неужели они могут Вас не понять?

Я улыбнулся, как если бы она произнесла это в шутку, и сказал:

- Если даже и поймут, разве я могу все оставить ради наших встреч?

- Раньше у Вас получалось.

Взгляд мисс Виолы застыл поверх моей головы. Она приняла закрытую позу, обнимая себя руками, и я понял, что ей, верно, тоже не хватает того тепла, которое мы недавно узнали.

- Похоже, мы стали требовательнее друг к другу, - высказался я без задней мысли.

- Я стала требовательнее – так вы хотели сказать? Вы боитесь меня обидеть, потому и наговариваете на себя, я права?

- Конечно, я не хочу Вас обидеть. Просто мне кажется, что отношения наши шагнули на новую ступень.

- И именно поэтому Вы ограничиваете меня в Вашем внимании? Я чего-то не знаю об отношениях?

Такой я видел ее впервые и впервые слышал от нее упрек в свою сторону. Мое сердце отторгло ту мысль, что мисс Виола может сердиться на меня и между нами намечается разлад. Я испытал жалость к ней и решил спросить:

- У Вас что-то случилось? Вы можете поделиться со мной всем, что Вас волнует.

- Я и делюсь, - небрежно отозвалась она. – Меня серьезнейше волнует Ваше отсутствие целыми днями, когда прежде Вы находили на меня время. – Она вздохнула, дотронулась пальцами до переносицы, точно ее настиг внезапный приступ мигрени. - Боюсь, как бы мне не начало казаться, что Вы имели дурное намерение мной воспользоваться.

- Какие у Вас основания думать так? – удивился я, уставившись на нее испуганными глазами.

Мисс Виола окинула меня прохладным, острым взглядом. Уголки ее губ дрогнули, на миг изобразив довольную ухмылку. Она чувствовала, что вновь берет меня в оборот.

- Я говорила, что Вы первый юноша в моей жизни. Сама я неопытна, mamá Вас не одобрила, и все, что у меня есть - это вера и любовь к Вам.

- Я понимаю, конечно.

- Тогда Вы должны понимать и то, как мне важно знать, что я не ошиблась в Вас. Я умираю от тоски в этом доме. Брожу от угла до угла, как в клетке. Я без Вас не дышу…

- Простите, - произнес я смущенно. – Я и впрямь должен бывать у Вас чаще…

- Так Вы делаете меня счастливой, - по-доброму подытожила она.

И я не смог отказать ей. Думаю, я даже не имел морального права это сделать. Отказать девушке, умной, красивой и богатой, после того, как она без иронии снизошла до общения со мной, до чувств ко мне. Она готова отдать мне свою руку, связать со мной жизнь, а я уклоняюсь от встречи с ней. Ничего удивительного в том, что после такого она могла подумать об мне плохо.

Я стал, как прежде, навещать ее каждый день. Во всяком случае, я старался и не давал причин сетовать на свое невнимание. Наши отношения с мисс Виолой после этого спора вернулись и продолжились на привычной ноте, за одним исключением: раньше меня к ней влекло, как магнитом, мистическое очарование, а сейчас – естественная привязанность. Я освоился с чувством любви, и бороться за неё больше не требовалось. С мисс Виолой я чувствовал себя словно взрослее, когда с друзьями возвращался назад. Туда, где мне не больше четырнадцати, а временами – и того меньше. Странная жизнь в двух временах, в двух измерениях, которые не сообщаются.

Скрывать это становилось невозможно. Бенедикт, быть может, не первый подметил, но первый сказал мне о том, что мистер Колдвелл странным образом отдает мне приказы (именно это слово использовали ребята). То я работаю строго по расписанию, то отправляюсь в город в любое удобное время дня. И это была единственная ложь, которую я продолжал и с которой не мог разделаться.

- Вы сообщили друзьям обо мне? – интересовалась мисс Виола. Ей, видно, хотелось, чтобы кто-нибудь непременно знал.

- Еще нет, - отвечал я беспечно.

- А сообщите?

- Возможно.

Но я все не сообщал и пребывал из-за этого в состоянии неопределенности. Как оказалось, не зря, и здравый смысл еще оставался со мной. Затишье продлилось недолго и закончилось в тот день, когда я проснулся в особенно омерзительном расположении духа. Я начал утро с мысли о том, что до предрождественского бала остался всего лишь месяц. Вся ответственность за его проведение легла на мои плечи, и справлялся я кое-как с помощью добрых друзей. Сроки понемногу начинали гореть, и мистер Колдвелл не гнушался подбросить дров. Сначала я предложил, дабы не утруждать кухарок, отправить на кухню воспитанников. Но ситуация с бумагами на дом лишила нас большой суммы денег, и вскоре выяснилось, что на праздники нам совершенно нечего есть. Думая, как раздобыть ужин, я приходил к выводу, что, вероятно, придется вовсе отказаться от него. Никто не будет рад таким новостям, и при этом все знают, кто занимается организацией.

Плохой сон, заботы и переживания сказались на моем самочувствии. Бенедикт отвел меня к доктору. Тот прописал мне сироп и велел меньше суетиться и больше читать. В то воскресенье, в самый свободный день, я плюнул на все и даже к пэрским домам не пошел. Так вышло, что я не появлялся там несколько дней подряд. Увидев меня наконец, мисс Виола не выдержала:

- Вы намеренно так со мной поступаете? Вам нравится, когда девушка по Вам тоскует?

- Простите, думаю, я был болен.

- Чем?

- Упадком сил, - повторил я за доктором. – Мне нужен был отдых.

- Так значит, встречи со мной для Вас не отдых?

На этом моменте я понял, что разговор, который я бы желал замять, будет долгим.

- Прошу, не заставляйте меня выбирать выражения. Отдых физический и умственный – вот, что я имею в виду.

- И как, удалось отдохнуть? – язвительно спросила мисс Виола. - Небось, друзья Вам в этом хорошо помогли.

- Вы хотите, чтобы я извинился?

Она издала в ответ вполне искренний смешок.

- О Вас не было слышно четыре дня. Вы не предупредили, не попытались связаться со мной и даже ненадолго не навестили. На что мне Ваши извинения? Они не вернут мне спокойствия.

Я сделал глубокий вздох и молча опустил взгляд. Было чувство, будто меня отчитывают.

- Вы думаете, что извинение – гвоздь, которым можно сколотить и исправить все. Но в самом же деле Вы просто надеетесь, что после этого я замолчу.

- Это не так. Ради этого я не разбрасываюсь извинениями.

- Еще бы, Вы слишком горды для этого. Поэтому я простила Вас в прошлый раз. Я знаю, каково гордому человеку произнести слова извинения. Я изучила Вашу душу, как изучают анатомию. Я знаю, как Вы мыслите. Знаю, что Вы часто недоговариваете, переиначиваете под себя. Это не совсем ложь, но подлость, что еще страшнее.

Она замолчала, ждала моего ответа, чтобы зацепиться за следующее слово, которое я произнесу.

- Вы вызываете к чувствую вины? – напряженно усмехнувшись, спросил я. – Для чего? Достаточно просто высказать недовольство, и мы вместе подумаем, как поступить.

- Я хочу, чтобы Вы подумали о своем поведении и научились видеть наперед. Вам достаточно было предупредить меня, чтобы я не ждала Вас целыми вечерами в своей спальне.

- Я знал, что Вы плохо отреагируете.

- Откуда Вы это знали? – резко отозвалась она. По её лицу пробежало раздражение от сведенных бровей до плотно сжатых губ. – Я не заводила бы таких разговоров, если бы Вы были со мной откровенны и не боялись брать ответственность за свои решения!

- Вы пытаетесь управлять мной, мисс, - после долгой паузы произнес я. – Я делал все, как вы хотели все эти месяцы. Один только раз я не предупредил Вас о своем отсутствии…

- Да, и я помню, как подобные ситуации с недомолвками и избеганием происходили с вашими друзьями. Вы ведь сами мне все рассказали, чтобы я поняла, какой Вы человек.

- Какой?

- Незрелый. Непостоянный.

Если бы кто-то другой говорил это мне, я бы немедленно встал в оборонительную позицию. Но перед мисс Виолой я для чего-то разыгрывал недоумение, подолгу молчал и только ощущал жар в голове, будто мозг нагревают в печи.

- Что ж, значит, теперь у Вас для меня одни «не»? После того, как я единожды не пошел у Вас на поводу, мисс?

- Нет, - отрезала она. - В Вас ничего не поменялось с момента нашего знакомства. Но я разглядела черты Вашего характера, которые надлежит изменить.

Я чувствовал, что все мышцы лица напряжены, но не мог точно сказать, какую эмоцию оно выражает.

- Я не маленький мальчик, мисс, меня не нужно воспитывать. Поговорите со мной.

- Давайте поговорим, - согласилась она. – Как думаете, стоит мне игнорировать тревожные сигналы в самом начале наших отношений?

- Один раз…

- Так Вы признаете свой проступок? Или «один раз» для Вас - оправдание?

- Я ничего не признаю и не оправдываюсь, мисс. Мы не должны думать только друг о друге целыми днями, согласитесь.

Мисс Виола подметила, что тон моего голоса становится тверже. Я перестал уводить глаза, стоял прямо, сложив руки за спину, и держал голову высоко. То было не с целью переиграть ее. Я хотел показать себя в истинном, лучшем виде. Но она, похоже, этого не оценила:

- Нет, не соглашусь. Когда у джентльмена появляется леди…

- Я не джентльмен.

Мисс Виола прервалась на полуслове и оглядела меня оценивающе. Я изобразил самодовольную ухмылку.

- Помнится, Вы за это меня полюбили?

- Быть джентльменом, - не растерялась она. – Значит не только иметь образование и состояние. Это, прежде всего, манеры. Вы были вежливы, и я полюбила Вас за непосредственность. Сейчас вы пренебрегаете этим, пытаетесь играть со мной.

- Вы ошибаетесь.

- Ох, Вы такой ребенок!

Она хотела начать говорить, но я опередил ее с таким рвением, что машинально прильнул к забору:

- Я держусь мнения, что отношения невозможны, когда они перестают быть равными, мисс. Я благодарен Вам за Ваше внимание ко мне, за то, что Вы сделали ради нас, за то, что Вы просто есть. Но я не могу стерпеть Вашей попытки управлять мной, мисс. Вы хотите, чтобы мой взгляд всегда был прикован к Вам. Я бы не возражал, но не готов поступиться всем остальным ради этого. Моя жизнь последние месяцы похожа на водоворот. Я все глубже и глубже ухожу от реального мира туда, где есть только Вы и Ваша власть надо мной. Я сознаю, что Вы стоите выше меня во всем, но я думал, что это для нас неважно.

Лицо мисс Виолы, мраморно-спокойное, все это время было обращено ко мне. Она не просто слушала, она изучала мои слова. Едва я замолчал, она, ничуть не смутившись, сказала:

- Я Вас услышала. Можете идти.

- Идти? – удивился я.

- Да. Приходите, когда вздумается. Правда, у меня могут появиться срочные дела, потому свидимся, как Бог даст.

Она развернулась, теплая накидка зашуршала, как птичье крыло. Поднявшись с балкона и пустых цветочных горшков, в воздухе засеребрился снег. Я не хотел отпускать ее на этом и с чувством произнес:

- Я люблю Вас, мисс Виола.

Она повернула голову. Я распознал былую нежность в ее глазах, и понял, что эти слова хоть немного, но смахнули спесь, как налет свежего инея.

- До встречи, мистер… – начала она, но не закончила. Я отчетливо услышал, как интонация ее поднялась вверх и на том оборвалась, точно когда…

…Забываешь слово, - подумал я, и мое сердце пропустило удар.

Мисс Виола молча замерла. Ее взгляд забегал, а плечи тяжело поднялись от глубокого нервного вдоха. Я не поверил в правдивость того, что пришло мне в голову, и прямо спросил:

- Постойте… Вы ведь знаете мое имя?

Никакого ответа. Изумление нарастало.

- Мисс Виола, - повторил я отчетливо. – Вы знаете мое имя?

Она робко сцепила руки перед собой, прикусила губу и молчала.

Не чувствуя ног, я отпрянул от забора. Я не знал, что говорить, не знал, что и думать. Во мне проснулся один инстинкт – бежать. Бежать отсюда, будто вот-вот под ногами разверзнется пропасть. Навстречу усыпанному снегом ветру, по скользкой подмерзшей брусчатке. Один инстинкт и один вопрос в голове – как такое возможно?

Я не заметил, как пробежал половину улицы Стрэнд. Это было похоже на игру воображения, на странную драму. Я как будто уснул наконец и увидел кошмарный сон. Будто чудовищные псы Бенедикта гонятся за мной до входных дверей, чернея мохнатыми пятнами, сверкая красными глазами, налитыми кровью, как спелые виноградины – соком. Будто входная дверь оглушительно хлопнет, и я проснусь. Но этого не произошло. Я бежал по лестнице, бежал по этажу, слыша собственный голос, повторявший все тот же вопрос без ответа.

***

Случившееся глубоко задело меня. Но, несмотря на свою апатию, я пришел к дому мисс Фленикен на закате того же дня. Подавая знаки, я долго стоял на припорошенном снегом тротуаре, где тревожил опавшую листву последние четыре месяца. Я чувствовал, что мисс Виола слышит, но никто так и не откликнулся.

Я пришел не потому, что так велела мне собачья преданность, не для того, чтобы дальше поднимать ссору или просить прощения. Я пришел, чтобы понять, должен ли я продолжать приходить сюда, к пэрским домам? Должен ли я пытаться все наладить? Ведь невозможно достать из груди свои чувства, смять, как бумагу, бросить к забору и с легкой душой уйти навсегда. Почему все непременно оборачивается плохо? Почему я всегда проигрываю? У меня нет ни сил, ни желания показывать и описывать в подробностях рану, которую я получил вместо ответа на свой последний вопрос. Эта ситуация была всего лишь одним из патов, которые жизнь понаставила мне в новой партии. Она испытывала меня. Проверяла мое терпение. Готовила меня к тому, что придется пережить на следующий же день. Шах, раз уж на то пошло.

Перед друзьями мне приходилось разыгрывать беззаботность и разве что простую усталость. Вечером на соседних кроватях гудела болтовня моих ребят, перекрикивающих всех в этой спальне.

- Будь я проклят! А восемью семь?

- Пятьдесят шесть. Как можно этого не знать? Давай я тебя научу, так же считать проще.

- Ну уж нет. Не лезьте ко мне со своей арифметикой паршивой. Желудок у меня ее не варит.

Они громко беседовали, бились ногами о дребезжащий корпус кровати, а я лежал, отвернувшись, обнимал одеяло, как в детстве, и глядел в окно. Ничего мне было не надо. Я лучше взял бы подушку и ушел спать в убежище в холод и с птицей, чем быть на людях. Я думал, гложет ли сейчас мисс Виолу то же, что и меня? Я знал, что скоро опять к ней пойду и объяснюсь, если только она выйдет. В том, что обиду друг на друга держать мы не должны, в том, что она мне дорога, в том, что ссора наша глупая и детская, и что я готов извиниться. И ее простить.

По взглядам друзей с утра я понял, что мое поведение вновь беспокоит их. Полагаю, они тоже думали: и почему все просто не может быть хорошо? Я устал. Я больше не хотел видеть ничьих озадаченных взглядов. В кабинет к мистеру Колдвеллу я шел, будучи опустошенным. Узнал, что задания для меня нет и на всякий случай получил разрешение выйти в город, если вдруг решусь отправиться к пэрским домам сегодня.

Ближе к полудню, проходя по главному коридору, я заметил, что у распахнутой входной двери толпятся воспитанники. Кто-то толкался, тревожно шептался, но в общем они вели себя тихо. За их головами я разглядел черные платья гувернанток, стоящих на крыльце, и испытал чувство сильнейшего дежавю. Я подошел поближе, желая тоже взглянуть, но протиснуться вперед оказалось непросто.

- Что там происходит? – поинтересовался я, тронув ближайшего воспитанника за плечо.

- Констебли нашего уводят, - шепотом ответил тот, повернув ко мне голову.

- Кого? – спросил я, насторожившись, - и куда?

- Да почем мне знать? Говорят, домушничал. Украл что-то у богатеев, вот его и поймали.

Я весь похолодел и совсем не от сквозняка.

- Кого?! Кого они уводят?!

- Не помню я его имени. Чего пристал? – отмахнулся воспитанник. Но тут другой уверенный голос ответил мне:

- Рей Линдси.

Все сложилось, как дважды два. Меня точно молнией прошибло. Что было силы я стал протискиваться через толпу под чужие недовольные возгласы, пока не оказался у двери. Там я увидел у широко раскрытых ворот полицейский конвой. Три констебля в черном, окружив Рея Линдси со всех сторон, уже выводили его с территории дома. На нем не было ни зимнего пальто, ни фуражки. Дрожа от страха и холода, он покорно шел под конвоем, будто так и должно быть.

Перепуганный, не думая над тем, что делаю, я выскочил на крыльцо и ринулся за ними. Гувернантки не углядели и в два голоса закричали мне вслед. Я спрыгнул с крыльца, минуя ступени, скользя, побежал по заметенному снегом двору.

- Стойте! Не уводите его! Не уводите!

Я уже почти выбежал за ворота, когда сильные руки Дона схватили меня. Поскользнувшись, я едва не рухнул навзничь и позволил только крепче удерживать себя.

- Пожалуйста, нет! Верните его, он ничего не сделал! Слышите?! Пусти же меня, Дон!

Но Дон держал меня, как ребенка, пока конвой отдалялся.

- Рей! Боже мой, нет! Пожалуйста, Рей!.. – кричал я в исступлении.

Но констебли были глухи, как бы я ни вопил. Сквозь темные круги перед глазами и белые хлопья снега я увидел, как мой приятель, Рей Линдси, только раз позволил себе обернуться.

Глава 31 - "Наваждение"

- Мистер Колдвелл!

Я ворвался к нему в кабинет без приглашения и ожидания. Он испуганно оглядел меня, всего усыпанного хлопьями снега, еще даже не успевшего растаять, будто мое появление застало его врасплох, и тому не было никакой причины.

- Сэр, Рея Линдси забрали констебли… - запыхавшись, сообщил я.

- Я знаю об этом, - спокойно ответил он.

- Что мы будем предпринимать?

- Здесь нечего предпринимать, мой друг. Присядь, отдышись, а то сам не свой.

Я лишь встал у порога и захлопнул за собой дверь. На взводе я порой не замечал, какими резкими бывают движения. Мистер Колдвелл насторожился:

- К чему ты так взбешен? – спросил он.

- Сэр, поверьте мне, Рей ничего не делал. Вы же видели его – он на такое не способен!

- Однако, проступок был совершен, - ответил домоправитель, разведя руками. – На него указали пальцем, и я не могу ничего поделать.

- Но как же так, сэр? Вы говорили с ними? Это неправильно – арестовывать невиновного.

Мистер Колдвелл задумчиво поправил очки и вздохнул:

- Почему ты уверен, что Рей невиновен?

- Потому что я знаю его, и Вы знаете!

- Временами люди поступают совсем не так, как от них ожидаешь. Невозможно предсказать…

- Но они не нашли у него… - я чуть было не сказал «кулон», - … украденное. Не нашли ведь, я прав?

- Не знаю, мой друг, - отвечал мистер Колдвелл. – Не знаю. Пойми, что его бы не арестовали, если бы не было повода.

- Куда они повели его?

- В местный участок.

Ничего не добившись от домоправителя, я счел нужным срочно бежать на Мефем-стрит. Если мистер Линдси сейчас не в отъезде, то он обязан помочь вытащить своего сына. И другого варианта у меня нет. Стараясь не терять времени, я заглянул в спальню, чтобы одеться, и поспешил на улицу. Находясь в состоянии, граничащем с паникой, я на удивление сохранял способность мыслить и оценивать ситуацию. Меня, вероятно, хватятся, но это не проблема. Вдалеке забрезжило решение, и я мчался к нему.

Проскочив мимо Дональда, я устремился на Стрэнд. Последним препятствием оставался лишь долгий путь через мост сквозь ветер и снегопад. Прикрывая рукой глаза, я бежал так быстро, точно отчаянно пытался догнать кэб, в котором забыл бумажник. Только теперь, чтобы все исправить, мне будто нужно догнать и перегнать полицейский конвой.

В белоснежной дымке мост Ватерлоо виделся мне дорогой в никуда. Я смело нырнул в этот метельный круговорот, где чернеют призраки экипажей, а гулкий зловещий ветер подгоняет тебя вперед. Запахнув посильнее пальто, я надеялся, что моей выносливости хватит, чтобы преодолеть этот путь. В голову лезли одни отрицания: «Нет, нет и нет! Быть не может! Ты идиот! Идиот!», и я с ужасом понимал, что бежать быстрее у меня не получится. И за чем я гонюсь? Что, если мистера Линдси нет дома? Пойду в участок? Сдаваться? Брошу кулон на стол коронера и протяну руки констеблю? Но за что им меня самого наказывать? Разве что за мою глупость.

«Идиот, как ты мог его взять?!»

Так хотелось себя ущипнуть и проснуться. Спрыгнуть с моста и подорваться с промокшей горячей подушки, судорожно дернув ногами. Открыть глаза и испытать облегчение оттого, что все на самом деле хорошо, а бессонница больше не мучает. Но мороз, щипавший лицо, был вполне реален. Я бежал и, срываясь на стон, глубоко и часто дышал промерзшим ветром. В горле встал привкус железа и крови. Сердце бешено колотилось, а ноги сами замедлили ход. Я больше не мог. Мне нужен был отдых.

«Что теперь будет? Не с Реем – с тобой! Они ведь узнают. Конечно, узнают, и тогда ты пропал. Все и сразу получить невозможно. Освободи его – сам окажешься за решеткой. Почему ты сказал его имя, почему ты забрал кулон?! Безнадежный и глупый, трусливый баран! Что ты скажешь своим друзьям, как посмотрят на тебя мистер Колдвелл и Дон?! Тебе конец, это точно. Погибель!»

Ах, Господи, как же долог этот проклятый мост! Мои ноги промокли, волосы прилипли к лицу, пальто увесили льдинки. Я совершил новый рывок, и вот вскоре мост Ватерлоо – позади. Остался лишь лабиринт из домов и узких дорог с одним ориентиром – железной дорогой.

«Вспоминай, вспоминай, идиот! Ты там был… Ну же, давай!» - рычал со всей мочи мой внутренний голос.

Я вышел на Мефем-стрит и спустя два года увидел те же лачуги, что помнил. Все, как одна, будто попал в очередной бедный район у Вестминстера. Ветер свистел и шатал заборы, дергал калитки, точно незваный гость. Я напряг свою память и пошагал вперед. Каким же по счету был его дом? Что я видел поблизости, пока прятался за забором?

- Предпоследний направо, дальше по улице, - тяжело выдохнул я и закашлялся.

В груди будто бы образовалась полость, заполненная ледяным воздухом. Быстрым шагом я дошел до калитки, толкнулся в нее плечом – заперта. Я вдруг вспомнил про пса, что жил в сарае на привязи. Должно быть, он до сих пор здесь и, учуяв меня, залает. Я толкал калитку еще и еще. Звенел засов, скрипели перемычки забора, но никакой реакции с территории дома на последовало. Пес в сарае молчал, хозяин не выглядывал из окна.

Я успел уже окончательно перевести дыхание и попытался позвать, но в ответ - тишина. Должно быть, пес умер, - решил я. – Как же Рей его звал? Стабби? Я обошел забор углом и оказался точно на том же месте, где два года назад стоял, чтобы подслушать и подглядеть в окно. Стекло подмерзло, обелилось узорами, но я еще мог различить за ним очертания комнаты. Внутри пусто, темно и уныло, как в склепе, и хозяина дома нигде не видать.

- Мистер Линдси! - звал я, барабаня кулаками по забору. - Мистер Линдси, нужна ваша помощь! Рей в беде! Пожалуйста, услышьте меня!

Я кричал достаточно громко, чтобы меня было слышно сквозь хилые стены, и если мистер Линдси и был дома, то он просто старался не обращать на меня внимания. Но я не сдавался, долго стоял под окном, умоляя его выйти и помочь.

- Прошу Вас скорее, если Вы здесь! Рей ни в чем не виновен! Помогите же ему, сэр!

И после нескольких минут истязаний, я с облегчением убедился, что чутье меня не обмануло. В размытых очертаниях дверного проема по ту сторону оконного стекла выросла тень высокого взрослого человека. Образ мистера Линдси, этого разъяренного шахтера с ружьем, тут же в подробностях всплыл в моей памяти.

- Сэр, выходите! Быстрее, пожалуйста!

Но мистер Линдси поспешил не к двери, а к окну. Шатаясь намного больше, чем я помнил, он приблизился к стеклу, и я увидел его лицо. Равнодушное, обрюзгшее и пунцовое, словно он был тяжело болен. Светлые когда-то волосы окончательно поседели, топорщились сальными иглами. Завидев меня, он как будто убедился, что ему не померещилось, и вышел из себя. Мощный кулак ударился об оконную раму, а лицо исказила злобная ругань. Как из-под воды я услышал:

- А ну убирайся отсюда, разбойник! Прочь от моего дома!

Я сделал усилие, приподнялся на цыпочках и крикнул в ответ:

- Рея арестовали, сэр!

- Прочь! Я кому говорю!

- Он в участке в Вестминстере…

- Убирайся!

- Ради Бога, помогите же своему сыну! Я клянусь, он не виноват!

- Ты, разбойник! Я тебя подстрелю! Подстрелю! – вопил мистер Линдси, не слыша меня. – Натворили дел, вот и сидите, черти, где вам и место!

Он либо пьян, либо обезумел. Толку от него никакого не будет. Я потерял надежду. Прогоняя меня, мистер Линдси перечеркнул единственный шанс спасти ситуацию. Я от души пнул ногой забор и со злости выкрикнул:

- Да будьте Вы прокляты! Лучше быть сиротой, чем иметь такого отца, как Вы!

И ушел. Обратной дорогой к мосту. Шел прямо, пока фигура в окне глядела мне вслед, но лишь только она пропала – согнулся, точно снова вынужден сопротивляться ветру. Куда теперь? В участок.

Я просунул руку под пальто и нащупал злополучный кулон. Первобытный инстинкт подсказал мне сейчас же избавиться от него. Кинуть в сугроб, а лучше – с моста. Уничтожить улики, когда вместо тебя уже судят другого человека – проще простого. Но я не поддался наитию. Как тяжелую гирю, донести его до участка и подменить, как положено, Рея.

Но что значит – как положено?! За что мне сидеть в тюрьме? Как могу я считаться вором? Ничего я не крал, ничего не нарушил! Но те же мысли сейчас в голове у Рея. Как его вытащить, если не предложить им себя взамен? Никак невозможно. Идти, пока страх не успел сковать ноги. Пересечь мост. Завидев констебля кричать: «Держите!». Собственным духом засвидетельствовать против тела. Под руки заволокут, опросят, обыщут. Все сами найдут. Все выведают. Да разве ж надолго за это посадят? Лет до пяти, небось. Ничего и не потеряю.

Да как же не потеряю?! Пять лет за преступление получить – вот когда мало, а ни за что – катастрофа. Рей не был мне даже другом, так зачем я иду за него сдаваться? Потому что так будет если не справедливо, то справедливее? Если не правильно, то правильнее? Потому что совесть меня загрызет? Так пускай грызет! Совесть – не крыса, дыру в животе не протест. Поскребет год-другой, но не все те пять лет, что могут мне дать.

Но кем же я после этого буду?.. Сотворившему такое уже и не красть, и не лгать не страшно. То, что произошло два года назад, почти изгладилось в моей памяти. Образ Милтона Пайса оформился в бесчувственную восковую куклу. В уродливое изваяние бездарного скульптора, лишь напоминающее человека. Мурашки бегут по коже при взгляде на него, и облегчение накатывает, если толкнуть, разбить раскрошить в мелкую шелуху. Так и поступили с ним его убийцы, и мне не было жаль человека, в котором мало видно человеческого.

Если сейчас я остановлюсь, избавлюсь от улик, убегу и запрусь в убежище, если буду кричать там и биться, рвать на себе волосы, молить прощения у пустоты, - я стану карикатурой еще более уродливой, чем Милтон Пайс. Тот, кого я презирал, чью смерть я счел общим благом, будет на голову выше меня самого.

Только природный ужас окутал меня вместе с мощным порывом ветра, когда я приблизился к мосту. Как не дает он намеренно обжечь руку о пламя свечи, как не позволит он отгрызть собственный язык, так не пускал он приблизиться к участку. Я чувствовал, что меня выворачивает наизнанку. Кожу обожгла скатившаяся по щеке слеза. Не от горя. От страха. От безысходности.

«Ступай домой, старина, у тебя упадок сил. Ты на свободе - развейся. Ничего страшного, со всеми случаются неловкие ситуации».

Я мотал головой, точно мой внутренний голос нуждался в ответе. Вот уже Мефем-стрит пройдена, и вдруг я увидел, как издалека, со стороны железной дороги, ко мне бежит пес. Бежит со всех ног, раскрыв пасть и вытащив розовый язык. Лохматая, покрытая льдинками шерсть темным покровом повторяет изгибы тощего тела, становясь светлее от спины к лапам. Ни длинных когтей, ни огромных страшных клыков, ни злобно наморщенного носа. Висячие уши, одно из которых оторвано ровно наполовину.

- Стабби? – удивляюсь я и зову: - Стабби!

Пес остановился совсем рядом. Опасливо двинув ушами, он развернулся ко мне грязным боком, будто издалека по ошибке подбежал не к тому человеку. Я опустился на корточки, вытянул руки, поманил его к себе:

- Ко мне, Стабби. Что ты делаешь здесь, на улице? Иди же, мальчик, сюда.

Пес не шел, но и не убегал.

- Это я, Фелч! Узнаешь? Давно ты здесь? Неужели тебя выбросили из дома?

Неторопливым мелким шагом Стабби приблизился и наклонил голову перед моей рукой. Я дотронулся до жесткой холодной шерсти, стал гладить его, чесать ему шею. Длинный хвост, изогнутый полумесяцем, поднялся и завилял, умные желтые глаза глядели понимающе, печально.

- Я такого натворил, дружок… Это из-за меня ты, должно быть, здесь. Хорошо, что ты по-человечьи не понимаешь, иначе бы в клочья меня разорвал. Что делать теперь? И с ним, и с тобой.

Я вглядывался в черные собачьи зрачки, желая видеть в них свое отражение. Точно взглянув на себя со стороны, я смогу найти выход. Подсказать этому загнанному, отупевшему созданию, у которого вот-вот пена повалит из рта, как ему поступить. Я с какой-то стати задумался о том, что Бенедикт отчего-то недолюбливает животных. Глядя в собачьи глаза, он мог посмеяться, сказать, что там пусто, прозрачно, что, как через черное стекло, разглядеть можно мозговые извилины. Одно из его заблуждений вроде того, что бабочка, чтобы вылупиться, разрывает гусеницу изнутри.

Вдруг меня всего встряхнуло от холода. Нервный импульс, как колючий еж, свернувшись в клубок, прокатился от поясницы до шеи. Ощущение собственного физического тела вернулось ко мне. Я обхватил Стабби руками, не боясь запачкаться, поднял его от земли, устроил поудобнее и направился к мосту.

- Я тебя на улице не оставлю. Не бойся, мы все решим.

Вес Стабби, несмотря на его нищенскую худобу, ощутимо давил на руки. Несточенные когти передней лапы неприятно уперлись мне в плечо, пальто покрылось земляными пятнами. Я подошел близко к мосту, смотрел прямо и не намеревался растрачивать время. Искусавший себе все щеки изнутри, промокший, продрогший, я старался не замечать всего этого. Над мостом взмыла настоящая метель. Поднялась от реки, как поток гейзера, и принялась осеивать город снегом с удвоенной силой. В этот ревущий, режущий ураган я готовился нырнуть и на одном дыхании перебежать из Саутбэнка в Вестминстер. И вот с псом на руках я начал путь.

Неправильно думать, что любая дорога назад кажется короче дороги вперед. Переживания, которыми я вот уже около часа терзался, рисковали довести меня до мигрени. Необходимо было дать себе умственную передышку, заглушить внутренний голос, который во втором лице осыпал меня оскорблениями и неустанно стегал поводьями. Как в раннем детстве за работой я рассматривал комнату, так и теперь я силился разглядеть сквозь пургу очертания города. Воображение должно было подхватить меня, унести, отсоединить разум от трясущихся в напряжении рук и ног. Но в голове воцарился такой же непроглядный вакуум, в какой метель превратила пространство вокруг.

Подтверждалось то, чего я боялся. Мое детское волшебное воображение, способное вылепить из реальности новый отвлеченный образ. В какой момент я потерял его? На что я его обменял? На первую в жизни сигаретную затяжку? На возможность спокойно пройти мимо кучи опавших листьев? На отвращение к уединенным свежим водоемам в летний зной? На прикосновение к чужим губам? На умение лгать? Чем бы то ни было, почему я решил, что этот обмен равноценен?

Некуда убежать. Ни от закона, ни от метели, ни от себя. Стабби шевелился в моих руках, упирался ставшими вдруг одеревеневшими лапами. Острые ребра вздымались, источая тепло, согревающее мои неподвижные ладони. Ветер с задором маленького капризного ребенка носился над мостом. Шуршали под ногами мелкие камни, темной аурой поднималась над дорогой мокрая грязь. Мелкий сор попадал в глаза, снежинки больно врезались в кожу.

Серые и коричневые пятна города ветер смазал в одну сплошную черную полосу. Я на мгновение поднял взгляд и увидел, как быстро гонит он снежные тучи. В пасмурную погоду небо на голову давит. И верно, что давит. Я не понимал тех, кто находит вид бескрайнего неба умиротворяющим. В величине своей, в бессвязности и разнообразии форм, в тяжести своего движения, во всем, что оно в себя вмещает, небо – хаос. Самое настоящее безумие прямо над нашими головами. Собрать материи всех плотностей, любые фигуры, цвета и размеры, кое-как перемешать их – и получится небо. Чем бы оно ни являлось – куполом, сферой, титаном, иллюзией – оно всеобъемлюще. Кажется, в любой момент за неясно каким образом летающими громадами может показаться хоть колоссальных размеров рука, хоть глаз величиной с пшеничное поле, хоть смертоносный пожар, хоть другая планета, стремительно падающая на твой дом. Натянутая до предела рыболовная сеть, в которой блестит разноцветная чешуя миллиардов бьющихся рыб. И как эта неаккуратная, плотная мазня, скрывающая от нас добрую половину вселенских загадок, может дарить спокойствие, постоянно нависая над нами.

Я прошел уже до середины моста, когда Стабби начал освобождаться. Я крепче стиснул его, боясь, что он убежит и не даст мне помочь ему.

- Ну же, мальчик, давай… Не так много осталось. Я тебе обещаю, все будет в порядке.

И только мы оказались на набережной Виктории, как Вестминстер укрыл нас от этой метели. Руки мои устали, но Стабби я не отпускал. Прямо так и пошел по почти пустой улице самым знакомым маршрутом.

С трудом поднявшись на три высокие ступени маленького крыльца, я постучал в дверь ногой. Лори Такерс, к огромному моему счастью, оказался дома и встретил меня на пороге.

- Здравствуй, - сказал я, смущенно, вспомнив, что не вытер лицо.

- Здравствуй. Что у тебя за вид? Откуда пес?

- Я пришел просить тебя помочь.

- Заходи, - пригласил Такерс, посторонясь. – Только оставь его здесь.

- Нет, не могу. Это Стабби, пес моего приятеля. Ему негде жить, он замерзнет на улице.

Такерс брезгливо оглядел мокрые грязные лапы.

- И ты решил принести его мне?

- Ты единственный, на кого я надеюсь.

- Кто там? Фелч, это ты? – Моника Такерс показалась в коридоре. Ее появление отчего-то откликнулось во мне резким облегчением. В монашеском белом платье в горошек, более походящем на пижаму, она поспешила к входной двери и выглянула из-за плеча брата. – Батюшки, откуда это вы?

- Ему нужна помощь, - повторил я.

- Заноси его сюда скорее, - велела Моника, освобождая мне путь. – Поставь его в ванную, чтобы не натоптал!

Я сбросил свои не менее грязные ботинки прямо на крыльце и прошел в дом. Лори Такерс – за мной следом.

- Что все-таки случилось? – снова спросил он.

- Его хозяина арестовали за кражу, которой он не совершал, - объяснял я. - Стабби теперь без дома. Можно я оставлю его у вас?

- Оставишь? Надолго?

- Не могу сказать. Надеюсь, что нет. Он послушный и не будет доставлять хлопот, обещаю.

Моника открыла передо мной дверь в ванную комнату и разрешила поставить Стабби прямо на пол. Он, как и я, был весь в снегу, который в комнатном тепле таял на глазах.

- Говоришь, хозяина арестовали? – переспросила Моника. – А кто его хозяин?

- Мой старый приятель, - ответил я.

- Какой ужас, - изумилась Моника, переглядываясь с братом.

- Если арестовали, то этот пес, должно быть, останется надолго, - предположил он.

- Пожалуйста! Я не знаю больше никого, к кому можно обратиться…

- Да будет тебе, пускай остается, - сказала Моника. – Это же пес, а не ребенок. Я за ним присмотрю, мне не сложно.

- Тебе только дай волю – соберешь в доме с улицы всех собак.

- Он нам ничем не помешает.

- Как знаешь, но это будет твоя ответственность.

Я напоследок погладил Стабби по голове, затем развернулся к Монике и с благодарностью поцеловал ее белую невесомую руку.

- Спасибо. Ты даже не представляешь, как мне важна твоя помощь.

- Ты весь вымок, - побеспокоилась она. – Снимай скорее пальто и иди в гостиную погрейся.

- Простите, я не могу. Мне нужно торопиться.

- Куда? – спросил Такерс.

Попрощавшись со Стабби, я закрыл дверь в ванную и поспешил на выход. Лори и Моника Такерс шли за мной, как примагниченные. Пока надевал ботинки, я говорил:

- Расскажу все, когда свидимся в следующий раз. Простите за такой визит.

- Что ж, будем ждать тебя в скором времени, - сказал Такерс, вздыхая.

- Как можно скорее! – добавила Моника.

Я помахал им рукой на прощание, и только дверь дома закрылась, моя спешка поутихла. Я шел прямо по улице и уже скоро должен был увидеть белые пэрские дома. Заранее вытащив кулон, я крепко сжал его в кулаке, чтобы никто посторонний не видел. Мое намерение было предельно простым: вернуть кулон мисс Виоле и убедить ее рассказать всем, что Рей здесь не при чем.

Весьма вероятно, таким образом она хотела защитить меня. Возможно, этот план отступления пришел ей в голову давно – когда она только решила отдать кулон. Мне следовало догадаться, что не с проста она расспрашивать про Рея, про мое к нему отношение. Он мог изначально служить громоотводом в том случае, если пропажу заметят. Но теперь я гадал, когда именно мисс Виола назвала его имя констеблям: до нашей ссоры или после? Должно быть, в тот же самый день, когда они забрали его. С таким арестом медлить бы не стали. Может ли это значить, что она поступила так назло мне? Зная, как я отреагирую, не захотела ли она просто поиздеваться над нами? Я обелял ее слова и поступки все время, что мы знакомы, и впервые думал, что мисс Виола способна на подобные умыслы. Как бы то ни было, убедить ее изменить показания в любом случае будет непросто.

От холода или от страха меня била крупная дрожь в тот момент, когда я оказался у забора дома Фленикен. На своем привычном месте. Брусчатку замело снегом, и я долго шарил по земле рукой в поисках подходящего камня. Со злости возникла даже безумная мысль запустить в стену кулон, но у забора я все-таки нащупал несколько крупных камней.

От души размахнувшись, я швырнул сначала один камень, затем, не ожидая долго – второй, третий. Самый крупный из них отколол кусок белой отделки со стены дома, и та с характерным звуком просыпалась вниз. Меня это не испугало и не остановило. Я набрал новых камней и продолжил швырять в стену, в балкон, прямо рядом со стеклянной дверью.

- Эй ты! – окликнул кто-то поблизости.

Я опустил глаза и выронил очередной камень, увидев за забором усатого мужчину в черном полицейском поясе.

- Что ты творишь? В тюрьму захотелось?

- Хочу видеть хозяйку дома, - отозвался я, еще не остыв.

Полицейский не ждал от меня такого ответа и двинулся в мою сторону.

- Наглец! У вас что же, нашествие на этот дом? Тебе не ясно?! Проваливай!

Я будто не понимал, что ничего из моих стараний не выйдет, и не спешил уходить. Полицейский встал у самого забора, строго смотря мне в лицо.

- Я тебя запомнил, - произнес он, чем и привел меня в чувства. Засунув руки в карманы, надеясь, что они не заметил пропавший кулон, я сдался и побрел дальше по улице.

- И чтобы больше ваших здесь не видели! – было последнее, что я услышал перед тем, как моя память стерла значительную часть того, что происходило после.

Не знаю, так ли это на самом деле, но коридоры показались мне как никогда пустыми и тихими. Словно я провел на улице восемь часов и вернулся, когда все уже готовятся ко сну. Я понадеялся, что никто из своих не увидел меня по пути в убежище. Там я плотно закрыл за собой дверь, поставил защелку и даже придвинул тумбочку, лишь бы невозможно было заглянуть сюда. Замкнутое треугольное помещение почти полностью погрузилось в темноту. Единственное окно плотно запорошило снегом.

Невозможно в корне понять и описать, что делал я, запечатав себя в темном узком пространстве. Я помню, точно видел себя со стороны, как ходил от угла к углу, как жестикулировал без слов и в кровь сдирал кожу на ладонях. Как хватал себя за голову и между пальцев ощущал клочки вырванных мокрых волос. Трудно сказать, о чем я думал в этот момент. Меня лихорадило сильнее, чем когда-либо в жизни. Это было чувство внутреннего жара, от которого все тело морозило и трясло, как в звериной агонии. Вскоре я стал судорожно хватать ртом воздух, как подкошенный, рухнул на колени и чувствовал, будто слезы норовят вырваться вместе с приступом рвоты.

«Ты ничего не можешь сделать. Ты даже не постарался. Все требуешь от людей поступать по чести, когда у самого она подчистую отсутствует».

Я вздрогнул, заслышав под потолком шорох крыльев. Птица Олли. Конечно, я же здесь не один.

«Все хорошее, что было в тебе, сдохло, сгнило, а теперь смердит ложью и подлостью, проклятый ты лицемер…».

Я внезапно осознал, что голос, который я слышу вот уже полдня, ничуть не похож на мой собственный. Ровный, поставленный, как у театрального актера, и какой-то даже незнакомый. Я стал думать, кто может говорить так, и ответ, запрятанный в закромах памяти, возник сам собой.

Не поднимая головы, я воображал себе, что прячет темнота этой комнаты. С кем я остался наедине, заперев себя здесь. Казалось, взглянешь прямо перед собой - и нос к носу столкнешься со знакомой физиономией. Быть может, с такой, какой ты ее запомнил. В меру надменной, в клубах сигаретного дыма. А, может быть, с серой, худощавой и, прежде всего, мертвой. Из-под тени растрепанных волос будет спускаться багряная полоса покрошенной застывшей крови, огибать впалые щеки и дрожащую челюсть. Кислый дух разложения потянет из беззубого рта, и сознание помутится от этого запаха.

Я резко задрал голову и давай судорожно расстегивать удушающий воротник. В упор вглядываясь в темноту, я уже не терзался муками совести, а трепетал от потустороннего страха. Возникло чувство тошноты. Я не видел его. Но я слышал. Я чувствовал.

«Печальный демонстратор, – продолжал резонировать в голове голос, который я никогда не слышал наяву, но знал, кому он может принадлежать. - Так много мысли, так мало дела».

- Милтон Пайс?..– тихонько спросил я словно бы у него самого.

Ответом мне был только резкий холод по телу от макушки до пят и скорое эхо собственного крика.

Глава 32 - "Переход"

«Мой дорогой Дэнни,

Здравствуй! Решила написать, ибо с утра уже ничем не занимаюсь. Как наш причал поживает? Как там Тофт, Херст и Лоннерган? До сих пор ничего не знают? В первом своем письме, как ты заметил, совсем забыла рассказать тебе, что же все-таки со мной приключилось. Что ж, исправляю!

Ровно полгода прошло с того дня, как мы разминулись на Саутворкском мосту. На том берегу я еще полдня побродила, размышляя, не вернуться ли мне наперекор тебе, но убедила себя, что все уже успели заметить мою пропажу. Делать нечего – забралась в омнибус и уехала за город. Как и обещала, добралась до Суррея. Там-то и начала тосковать сначала по Якорному причалу, а уже потом и по дому. По богомольне, представь себе! До того не хотелось мне быть одной, что целый день прошныряла у церкви. Там выведала, где находится дом сестер милосердия и под вечер наведалась к ним. Так, мол, и так – пустите и думайте, что со мной делать.

Прожила у них восемь дней. Оказалось, милые тетушки. Обращались со мной как с неженкой по началу, думали, что на досках уснуть не смогу. Я им и рассказала, откуда пришла. Отношение ко мне сразу переменилось. Кто-то испугался, что я проститутка, а кто-то еще больше начал жалеть. Стали меня убеждать, что родители всю полицию на уши поднимут и меня найдут. С тех пор я оглядываюсь, шляпу ношу.

Этот страх, что меня уже ищут, впервые сподвиг почитать газету. Обо мне ничего. Успокоилась. Зато обнаружила объявление, что одинокая старушка ищет сожительства с девушкой. Желательно молодой, чтобы ночью не страшно было спать, и чтобы по дому могла помочь. Так я решила откликнуться и распрощалась с сестрами.

Старушка моя, миссис Эшби, хоть и сама неприметная, но живет не бедствует. Маленькая, резвая, добрая очень. Первым делом я ей по-честному объяснила, откуда взялась. Она подумала немного, но забрала меня все-таки, не смутившись. Приняла, как дочку. Теперь постоянно живу у нее. Продукты ношу, за садом ухаживаю. Питаемся мы хорошо. Вечерами играем, и я ей пою. Боюсь, скоро стану заядлой бриджисткой. Миссис Эшби настаивает на том, что мне надо продолжать учиться. Я желанием пока не горю.

Мечта моя никуда не исчезла и не исчезнет. Вспоминаю, как весело было играть с тобой для мальчишек. И тебя каждый день вспоминаю. Как мы носились по городу и напивались, что стоять не могли. Стихи наши все это время со мной. Надеюсь, ты их еще помнишь. Пыталась сама чего-нибудь написать, но без тебя строфа все не клеится. Поделись, если тоже писал чего-нибудь нового. Так и представляю тебя сейчас с угольком да бумагой на коленях у стенки. И Лоннергана, что смотрит на буквы с непониманием, зато так серьезно. Тоскливо становится. Мечтаю увидеть вас снова!

Очень скучаю и жду от тебя скорого ответа.

Твой Эллиот».

«Здравствуй, Эллиот!

Рад, что все у тебя так быстро образовалось. Не очень-то сложно оказалось на самом деле начать новую жизнь, правда? Удивлен, что ты одна со всем справилась. Много денег у тебя осталось с дороги? Собираешься ты наведаться в Лондон?

Пугать тебя не хочу, но с нами недавно случилось несчастье. Мы с Лью вдвоем осваивали новое ремесло. Много ходили в гости. Так и вышло, что Лью ввязался в поножовщину. Заступился за леди, порезал одного бродягу и сам получил под ребро. Пришлось оставить его и бежать на пристань за нашими. А бежать далеко по темну, и обратно столько же. Мне повезло – мимо помчался кэб. Я за него ухватился и на хвосте доехал до самой Аппер-Темз, а оттуда до пристани рукой подать.

Лью мы забрали. У портовиков спросили бинты и марлю. Берти и Херст о нем позаботились. Сейчас уже все хорошо. Жить будет, на здоровье не жалуется, но пока отчего-то хромает и ходит с тростью, как джентльмен. Происшествие нас обоих расстроило, зато денег с добычи получилось прилично. Как видишь, я и чернил прикупил, и перо.

Сегодня утром у нашего навеса сошелся весь причал. Потребовали решить вопрос с отправкой Лью в Лондон Докс. Предполагается, что после случившегося жить свободно на пристани ему уже не светит. Здесь территория открытая, у всех на виду. А ему теперь нужно лучше скрываться, чтобы ни себя, ни остальных в неприятности не втянуть. Переправы требовали яростно, хотя кто-то и впрягся за Лью, говоря, что Якорному причалу он еще нужен. Делать нечего – решили идти, раз положено. Я с ним безоговорочно увязался. Об этом даже спорить не стали. Начали вдвоем собираться. Но я – это ладно, а вот остальные…».

- Вставайте, берите себе поклажу, - объявил Берти, поднявшись с ящика.

Лью, обнаруживший под навесом совсем мало своего, испытующе уставился на него.

- Ну же, чего ждем? Смелее! – Берти дважды хлопнул в ладоши.

- А тебе-то для чего идти с нами? – спросил Лью. Берти положил руку ему на плечо.

- Известно, для чего. Считай, столько лет под одним навесом. Кому вы там вдвоем нужны? И Марвин пойдет, и Генри.

Берти оглянулся на них, так и сидящих на прежних местах, сложа руки. По тяжелым взглядам видно было, что в их головах такая мысль тоже уже родилась. Но уйти в Лондон Докс значило повадиться там с убийцами, с той частью «Лихтер», чьи понятия отличаются от привычных. Их придется изучать, привыкать и, самое главное, определять свое место.

- Это как-то неправильно, - рассудил Лью. – Лондон Докс населяют индейцы. Дикари. Нет уж, вы лучше оставайтесь. Подумаешь, другой район. Даже берег один. Если нужно будет, мы друг с другом свяжемся.

- Но Дэнни ты с собой все равно берешь, - заметил Марвин.

- Дэнни даже там будет лучше со мной рядом.

- Это правда, - подтвердил Дарелл. Он складывал одну жестяную банку в другую и глядел на всех широкими доверчивыми глазами.

Берти не отходил от товарищей, все выжидающе смотрел на них.

- А ну-ка отползайте от моего сундука. Выпивку я забираю, - сказал он.

- Я с вами пойду, - решился Херст и тоже встал. За ним Марвин. Молча, не думая долго.

- Что, Дирк, пойдешь от воров к душегубам? – спросил Берти.

Дирк сидел по-турецки на простыни, угрюмо подпирая руками голову. Глаза его раскраснелись и наполнились влажным блеском, нос от простуды заложило еще сильнее. Ему бы хотелось шмыгнуть и втянуть слезы вместе с соплями, но от того становилось еще обиднее, что он этого не может. Берти снисходительно притворился, что не видит слез и спросил еще раз, как ни в чем не бывало.

- Пойду, - ответил Дирк, утерев глаза. После кровопускания рука плохо сгибалась в локте.

- Ты пойдешь? – удивился больше всех Дэнни. – Я-то думал, мы тебе осточертели.

- Мне жить на пристани осточертело, - сказал Дирк. – Говорю же, пойду. Зачем еще переспрашивать? Не понравится – вернусь обратно.

- По такому собачьему холоду переходить… - вздохнул Херст, отодвинув брезент и взглянув на белую полосу пристани.

«Мы ушли с причала еще утром. Навес остался совсем пуст. Из ящика, нашего пиратского сундука, забрали с собой всю выпивку. Одну бутылку никак не получалось вместить, и Берти понес ее в руках, чтобы прямо по дороге распить. Марвин расценил, что идти нам три с лишним мили, а это час пути на быстрых ногах. Берти и Херст, конечно, согревались по дороге. Пили ром и напевали сначала про змею и макрель, а после про три слепых мышонка».

На пристань намело снега, так что башмаки оставляли темные влажные следы. Дэнни со своими гремящими банками шагал впереди всех, то убегая вперед, то замедляясь. Позади плелся и шмыгал носом замерзающий Дирк.

- Вы знакомы с кем-нибудь оттуда? – спросил Лью.

Все молчали, пока Берти отпивал из горла сладкого шерри.

- Вспоминаю одного своего старого приятеля, - сказал он.

- А я его помню? – решил уточнить Марвин.

- Это вряд ли, - ответил Берти. – Хотя слышать о нем ты мог вполне. Имя Эдвард Рэйб тебе что-нибудь говорит?

- Ничего.

Берти поводил глазами вдоль горизонта, решил, что достаточно согрелся и отдал бутылку Херсту.

- Мы крепко дружили, пока он не ушел в Лондон Докс. Пять с лишним лет назад это было. После мы не сообщались. Не знаю, там ли он до сих пор.

- За что его туда отправили? – полюбопытствовал Херст.

- Да чтоб я помнил, - усмехнулся Берти.

- За убийство? – предположил Марвин.

Берти нахмурил брови и категорично ответил.

- Нет. Явно не поэтому.

- Так значит, ищем Эдварда Рэйба? – уточнил Лью. – Ты верно вспомнил имя?

- Точно тебе говорю.

Лондон Докс был утыкан корабельными мачтами, как кладбище – черными могильными крестами. Было в этих двух пейзажах много общего, разве что Лондон Докс дышал и разговаривал. Несколько ближайших гаваней, уже приютивших в себе судна, и пустынное пространство вокруг. На подходе можно было разглядеть впереди просторные склады, пакгаузы, сгруженные и щедро присыпанные снегом канаты и бочки. Воду покрыла тонкая и хрупкая корка льда со множеством брешей. Работа и жизнь в Лондон Докс продолжалась в своем привычном ритме.

«Сперва мы увидели одних рабочих, будто пришли не по адресу. Внимания на нас они никакого не обратили. Я стал думать, нужно ли спросить у кого-нибудь из них, где искать нашу Атлантиду. Всяко портовики знают, с кем соседствуют. Но Марвин отговорил меня от этой идеи, и мы пошли напролом – прямо к гигантскому амбару».

Куда ни глянь – все заставлено суднами, застроено сваями, подъемными кранами, десятиэтажными пирамидами из ящиков. Где-то поблизости должны находиться пабы – обиталище портовиков на все то время, что они сидят без работы. Но, похоже, сейчас пабы пустуют, а толпа собралась здесь, на самом севере Собачьего острова. У доков Вест-Индия.

Дэнни бывал здесь всего пару раз и никогда не подходил так близко. Эта территория для членов «Лихтер» с открытых причалов была почти что чужой. Здешние обитатели работали под тем же началом, но порядки у них установились иные. Обыкновенные бездомные, как правило, не шли сюда. Их переправляли на пристань. Несомненно, все члены группировки считались преступниками, но те, кто поселился на Собачьем острове, рисковали иметь проблемы с законом куда более серьезные. Те, кого по закону надлежало повесить, прятались здесь, как в катакомбах. Смешивались с толпой рабочих, пьяниц и проституток. Собачий остров оставался одной из немногих береговых территорий, еще не полностью захваченных «Лихтер».

Взгляд выцепил среди прочих невзрачного юнца, одетого в широкий засаленный пиджак не по плечу. Он сидел на открепленной от подъемного крана грузовой платформе и точил два ножа друг об друга. Еще детский, но остро очерченный еврейский профиль своим хмурым выражением не внушал Дэнни никакого доверия, но Лью уже повел всех знакомиться.

- Как тебя звать, друг? – спросил он.

Мальчишка медленно опустил ножи и обратил к пришедшим скучающий взгляд.

- Дакер, - представился он тихим сиповатым голосом.

- Ты местный?

- Да.

- Мы тоже к вам. Скажешь, куда идти?

Дакер взглядом пересчитал новоприбывших и поинтересовался:

- Откуда вы?

- С Якорного причала, - ответил Лью перед тем, как Берти бесцеремонно вмешался в разговор:

- Ты знаком с Эдвардом Рэйбом?

Дакер беззвучно кивнул.

- Тогда сходи-ка отыщи его. Скажи, что к нему пришли.

На равнодушным лице мальчишки растянулась стяжательская ухмылка.

- Что мне за это будет?

Все поглядели непонимающе сначала на него, потом на Лью, а Дэнни воскликнул, выплеснув руками:

- Вот же правда еврей!

- Трость у тебя красивая, - намекнул Дакер, обращаясь к Лью. Тот лишь сжал пальцы на рукоятке и невозмутимо сказал.

- Спасибо.

- Лью, он имеет в виду… - начал Марвин.

- Я знаю.

Дакер не двинулся с места. Он спрятал ножи в кобуру за пазухой и ждал, пока Лью доставал что-то из кармана.

- Так и быть, держи, - Лоннерган бросил ему на ладонь несколько монет. – Шесть пенсов за то, что приведешь нам Эдварда Рэйба.

- Но здесь только три.

- Остальные отдам, когда вернешься.

- Десять, - потребовал Дакер.

- Шесть, - отрезал Лью. – Хватит на пинту пива.

- Не согласен.

- Шесть пенсов или мы ищем того, кто посговорчивее.

Дакер капризно фыркнул, встал и, сложа руки в карманы, неторопливо побрел от амбара к докам. Пока его сутуловатая фигура удалялась, Херст вслух отметил:

- Так значит, у них здесь за все платят?

- Не у «них», - поправил Берти со вздохом. - У «нас».

- А казалось бы, по одним правилам должны жить. Ты понял, Дарелл? – Херст подтолкнул Дэнни локтем в плечо. – Вот где сможешь свою грамотность окупить.

- А если они тоже грамотные? – спросил мальчик.

- Куда там.

Дирк весь сжался и подрагивал от холода. Его короткая курточка, должно быть, промерзла насквозь за время пути. И затвердевшие складки на рукавах говорили именно об этом. Он не выдержал и во всеуслышание выругался, когда увидел, что их новый знакомый возвращается один.

- Рэйб велел вам самим идти к нему, - сообщил он.

- Куда? – спросил Лью.

- Не знаю. – Тихий голос действовал гипнотически. Лишь поняв, что его намеки нарочно игнорируются, Дакер снова фыркнул и протянул раскрытую ладонь.

- Я уже заплатил тебе три пенса, - сказал Лью.

Выразительные брови Дакера сначала удивленно вскинулись, затем насупились.

- Мы сошлись на шести. Я просьбу выполнил – сходил за ним.

- Я обещал заплатить шесть за то, что ты его приведешь. За то, что ты сходил, я уже заплатил.

- Пытаешься меня нагреть, - мрачно с угрозой проговорил Дакер.

- Доплачу, если отведешь нас, куда надо.

Тут Херст, все это время изображавший сердитую гримасу, не выдержал:

- Да иди ты к монаху! Чего ты с ним торгуешься, Лоннерган? Он что – один здесь? Сам же сказал, любого другого найдем!

- Плохое начало, - гордо заявил Дакер, не пугаясь чужих строгих взглядов. – Вы сюда жить пришли. Хотите прослыть скупердяями – ваше право. Я это могу устроить.

Лью решил, что спорить незачем, и, раз уже не отвертеться, высыпал на ладонь мальчишки еще несколько монет.

- Будь по-твоему, - сказал он. – Теперь веди нас.

И Дакер повел. В узком пространстве между двумя закрытыми складами, среди хаотично расставленных груженых телег он ориентировался, как мышь в своих норах. Перестав обращать всякое внимание на попутчиков, он шел, держа руки глубоко в карманах, понурив взгляд, будто совсем один.

«Видимо, не его дело узнавать, кто мы такие и как нас зовут,» - подумал Дэнни.

Берти, находясь в том состоянии легкого опьянения, когда язык развязывается, а не костенеет, шагал рядом с ним и приговаривал:

- Надо было ему сразу назвать мое имя. Что это я пришел.

- Вы столько лет не общались, - сказал Дэнни, осознавая, что пять лет это без малого половина всей его жизни. – Ты думаешь, он тебя вспомнит?

- Кто у вас здесь прецептор? – спросил Лью у Дакера. Тот не поторопился ответить. Стало быть, не сообразил сразу, что обращаются к нему.

- Прецептор? Нет никакого прецептора.

- Никто здесь не заправляет?

- Нет.

- Разве так можно?

- А что, не терпится под кого-нибудь подстелиться? Увы, каждый сам по себе. Мы не очень-то жалуем разного рода ворон в павлиньих перьях.

- А почему ты здесь, Дакер? – захотел узнать Дэнни. – Убил кого-нибудь?

- Скажем так.

- Расскажешь?

- Нет. Что толку вам это знать?

Дэнни решил, что больше не станет дружелюбно общаться с Дакером. Даже если в Лондон Докс никто не заправляет, их новый знакомый совершенно точно считается пташкой малого размера. А вот старый друг Берти, кем бы он ни оказался, должен представлять интерес. Лью явно тоже строил планы по пути, и потому Дэнни было спокойно. Ему всегда есть на кого положиться.

Дакер провел их вдоль полуострова, к Юнион докс. Туда, где со всех сторон строения окружала вода. В привычной обстановке, откуда хорошо видно родную Темзу, они остановились у облупленного склада. Под его стенами не складывались ни бочки, ни ящики, ни канаты. Зато стоял стол, за которым компания из трех товарищей, одетых в грязные холщовые пиджаки, играла в домино. Среди них и обнаружился Эдвард Рэйб.

Ему, уже взрослому на вид, со слов Берти, не могло быть больше шестнадцати лет. Очень худое и угловатое породистое лицо с широким улыбчивым ртом, сбритая наскоро молодая поросль бороды, волосы, заправленные под шляпу-котелок. Странное чернильное пятно на левой скуле, возле уха. Гуттаперчево раскинувшись на стуле, он сжимал между татуированных пальцев костяшку домино. О характере таких людей по внешности судят просто и безошибочно – матерый бандит. И незнакомый человек ни за что не определит, что перед ним – юноша.

- Вот уж важным делом занят, что оторваться не может, - сквозь зубы проговорил Херст.

И вот Эдвард Рэйб заметил, что к нему пришли. Он отложил домино, развернулся на стуле и, прищурившись, изучающе поглядел на пришедших.

- Хотели тебя видеть, - пояснил Дакер.

- И что же от меня требуется?

Тут вперед выступил Берти. С необыкновенно широкой улыбкой он произнес:

- Друг, это же я! Не узнаешь?

Лицо Рэйба еще с пару секунд оставалось невозмутимым, но затем брови поползли на лоб, а из груди вырвался звонкий смех:

- Джордж Берти! – торжественно воскликнул Рэйб, разведя руками.

Они подскочили друг к другу, загребли в охапку и долго так стояли, раскачиваясь и хохоча. Рэйб потрепал Берти по волосам, сжал его голову руками и всмотрелся в упор.

- Чего ты раньше не сказал, что пришел? Я же малость близорук и не узнал тебя сразу. Старый друг! Сколько мы с тобой не виделись?

- Пять лет.

- Чтоб меня, пять лет! А тебе-то сколько? Вот-вот шестнадцать? А с лицом что? Не лицо, а образина какая-то, прям как у нас с парнями. - Рэйб оглянулся на своих товарищей по столу. – Но мы то, здесь, а ты – там!

- Теперь и я буду здесь, - сказал Берти. – Вот, знакомься - моя семья, можно сказать. Генри Херст, Марвин Тофт, Питер Дирксмейер…

Пока Берти перечислял, Рэйб подошел и поздоровался с каждым. Дэнни поставил банки на землю, охотно пожал протянутую руку и сумел рассмотреть на костяшках синие, размытые карточные масти, точки и вензель «ER» на среднем пальце. А чернильное пятно на лице на деле же оказалось силуэтом собачьей головы.

- А это Лью Лоннерган, - продолжал Берти. – Он у нас на Якорном причале всем заправлял.

- Вот как, - одобрительно произнес Рэйб. – Что ж, знакомству рад.

- Взаимно, - ответил Лью.

- Эдвард Рэйб к вашим услугам. Наша братия большая, всех сразу и не представишь. Но вот с ним вы уже, стало быть, познакомились. Александер Дакер.

Тот стоял чуть поодаль, без интереса слушал, но уходить не торопился. В кармане у него позвякивали только что отвоеванные шесть пенсов. Дэнни в голову пришла мысль пожаловаться на Дакера за то, что он не по правилам вымогает деньги, однако нельзя было предсказать, как среагирует на это Эдвард Рэйб, и потому Дэнни молчал.

- Мы хотим обосноваться, - говорил Лью. – Где вы живете?

Рэйб громко хрустнул пальцами, упер руки в бока и все никак не мог налюбоваться видом новоприбывших.

- Всему свое время, - ответил он. - Вы мне лучше скажите, кого это вы такой толпой растерзали?

По какой-то неясной никому причине отвечать на этот вопрос никто не вызвался. Пауза в разговоре наполнилась звучными голосами рабочих в отдалении. Только через несколько долгих секунд заговорил, как и следует, Лью:

- Это я одного сумасшедшего на днях в драке прирезал.

- Не из своих случаем? – спросил Рэйб.

- Нет.

- А ты почему здесь? – внезапно вклинился в разговор Дэнни. Уж очень ему было интересно послушать истории про убийства.

Рэйб переглянулся с Берти, ошибочно полагая, что тот все помнит, чуть наклонился к Дэнни и рассказал:

- Я сюда попал после того, как одному богатенькому постреленку за то, что он над нами глумился, уши в подворотне поотрезал.

- Уши? – изумился Дэнни и внутренне содрогнулся, представив такую картину.

- Сразу два для симметрии, - прибавил Рэйб.

- Уж лучше убить. А потом что?

- Потом сунул их ему в карман и отправил домой. – Рэйб сдержанно посмеялся. Ему подыграли Берти и Херст. Взгляд Лью отлучено блуждал по крыше склада, и лицо его было задумчиво.

- А это что за беда? – Рэйб обратил внимание на бледного дрожащего Дирка, который, по видимому, окоченел настолько, что не мог разжать челюсти, чтобы возмутиться. – Замерз ты, что ли?

Дирк судорожно кивнул.

- Тогда идем, раздобудем Дирксмейеру чего-нибудь посущественнее на плечи набросить.

Сухие губы Дирка растянулись в довольной ухмылке, взгляд ожил. Взяв его за плечо, Рэйб повел всех ко входу на склад. Они прошли мимо чахоточно-землисто-серого цвета стены, мысленно считая глубокие трещины, служащие, вероятно, неплохой вентиляцией по ночам. Там же, над головой, обнаружилось и вытянутое окно – все в звездочках плесени. На складе такого размера, если он не задействован рабочими, должно спокойно умещаться порядка шестидесяти человек, но даже примерной цифры Эдвард Рэйб назвать не смог. Зато он, наконец, заметил, что Дэнни всю дорогу тащит с собой мятые жестяные банки.

- Брось их здесь, выкинут.

- Ну уж нет, это мои инструменты.

- Он барабанит по ним, - пояснил Берти.

- И как, хороши из хлама барабаны? – усмехнулся Рэйб, выцепив пальцами одну банку. Дэнни тут же подпрыгнул и отобрал ее.

- Никому не понравится, что на склад прут лишний хлам, - сказал Марвин.

- Это не хлам! – воскликнул Дэнни, защищая свое сокровище. – Они все по-разному звучат.

- Дэнни, слушай, что тебе говорят.

- Отстаньте. Марвин, не трогай! Дай сюда, я сказал! – закричал Дэнни, когда у него все же попытались отнять банки. Эдвард Рэйб, чувствуя за собой право распоряжаться, вмешался:

- Да пускай берет, вы чего. Не обижайте музыканта. Самое то вечерком поиграть на гитаре и на банках. Верно, Дарелл?

- Здесь есть гитара?! Настоящая?

- Естественно! Я только на настоящей играть могу. Если позволишь, то и тебя научу. А пока вот, братья, наш барак. Заходите!

С этими словами Рэйб отворил перед ними железную дверь.

Каким был этот склад снаружи, таким оказался и внутри. С порога навеял он мысли о гигантском домашнем леднике. Холод влетел сюда когда-то давно, обосновался и стал полноправным жителем склада. А, может быть, даже главным его жителем. Прямо внутри вечером разводили костер, прогревали воздух на ночь, хотя двери все это время надлежало держать открытыми. Так же спасались от холода под уютным навесом, где огонь коптил кирпичные стены, но здесь проблема была другая. Навес держал тепло, как печь. Просторный склад – поднимал его под потолок, оставляя мерзнуть жильцов на их сдутых перинах, подстилках из сена и гробоподобных ящиках.

Это добро местные притащили сюда тогда, когда заметили, что склад долгое время не требуется портовикам. Нет, его не забросили. За него произошел долгий спор, и «Лихтер» получила его измором. Однако, было ясно, что за малейшую провинность портовики могут выгнать отсюда всех постояльцев, как это уже бывало не раз.

«С наступлением темноты на складе ежеминутно прибавляется народу. Уже разводят костер. Эдвард Рэйб показал мне гитару, – дивная вещь. С его слов, бесплатно разжиться здесь можно только водой. Ходить повсюду нельзя, ибо местные работяги нас гоняют, как крыс. Хотелось бы сказать, что их за это временами не грабят, да не могу. Воруют здесь еще как, только друг другу об этом не говорят. Если коротко, то не в чести ни один закон – ни имперский, ни наши, республиканские. То и дело вижу у Лью на лице плутовскую улыбку. Что-то сам затевает, а мне не рассказывает».

Дэнни, сперва стараясь запоминать новые имена, позабыл все разом на тридцатом рукопожатии. Толпа собралась разношерстная от пятилетнего малыша Мориса, явно увязавшегося за кем-то, до Кроуфорда, нелюдимого восемнадцатилетнего помощника портовика. Одним из последних пришел Пес. Так его сперва представил Рэйб, лишь затем добавив, что настоящее имя – Эйвери Бродерик. У Пса было хитрое лицо и длинная светлая челка, спадающая из-под фуражки ему на глаза, как у обросшей дворняги.

Едва Пес успел распознать новые лица и остановить свой взгляд на Дирке, как челюсть у него отпала от негодования. Он развернулся к Рэйбу, обнимающему корпус гитары, и вспылил:

- Это ты ему отдал визитку*?!

Дирк встревожился, оглядел себя и поношенную кашемировую куртку, которую получил, чтобы согреться.

- Ну я, - отозвался Рэйб.

- И зачем? Я тебе ее добывал, чтобы ты потом кому попало ее всучал?!

- Доброе дело, Пес. Видишь, больной человек замерзает.

Но Пес не слушал. Он вперил в Дирка кровожадный взгляд, который сложно было выдержать, и тот даже начал снимать злополучную куртку. Рэйб не позволил:

- Дирксмейер, сиди, - настоял он. – Не слушай. Это все-таки вещь моя.

- А вам что, своего шмотья не хватает? – не унимался Пес, обращаясь уже ко всем новоприбывшим. – Откуда взялись такие щеголи? Не припугнули вас еще?

- С Якорного причала, - ответил Лью, догадливо принимая слова на свой счет.

- И ты тоже? – посмеялся Пес. – Чего врешь?

- Не вру.

- Зубы покажи!

Лью, сохранял равнодушное спокойствие. Прихрамывая чуть больше, чем нужно, он отошел от толпы наблюдателей, собравшихся у очага, и встал перед Псом. Протянув ему ладонь, он представился:

- Лоннерган.

Пес без апломба энергично ответил на рукопожатие, и Лью отчего-то не захотел сразу отпускать его руку. Этот жест и испытующий взгляд в упор смутили Пса. Он молчал, а Лью снова заговорил неторопливо:

- Уклад здесь отличается от того, что был у нас на пристани. Веришь или нет, я там прожил четыре с лишним года, а здесь за один день узнал, что надо уметь и сделку обделать, и нажитое добро от воров уберечь. Хотя важнее всего, конечно, уверенно себя поставить, правда?

- Без этого никуда, - согласился Пес. – А ты, я вижу, не в форме. – Он слегка сдвинул трость мыском сапога.

Лью кивнул.

- Это правда, не в лучшей. – Трость со звонким стуком вернулась в прежнее положение. - Но никого из своих я в обиду не дам. Лучше тебе и любому из здешних запомнить это и не продолжать то, что ты начал.

Пес отнял свою руку от руки Лью и, сделав уверенный шаг назад, почувствовал, что едва не врезался в кого-то.

- Думаешь, уже освоился, раз идешь на такие разговоры? - произнес он. – А если я сейчас тебе вмажу для ознакомления, твои за тебя заступиться?

- Я не приемлю драки в нашем обществе, - ответил Лью и приподнял трость, загораживая себя от Пса.

Тот не упустил возможности припугнуть и ударил Лью кулаком по руке. Тогда Лью в отместку с силой толкнул Пса в грудь.

- А ну, спокойно! – начал было Рэйб, но тут ему на плечо легла рука Берти. Опустив трубку и выдохнув облако травяного дыма, он приложил палец к губам.

- Ты что о себе возомнил, Лоннерган?! – крикнул Пес и угрожающе потянулся к поясу. Ощупав кобуру, похлопав себя по карманам, он принял растерянный вид. Тут из-за его спины с радостной улыбкой выбежал Дэнни и встал рядом Лоннерганом. На пальце он крутил небольшой пистолет. А вот перочинный нож, надежно припрятанный за пазухой раскрылся и блеснул в руках у Лью. Толпа разразилась смехом.

- Экий плут! – выкрикнул кто-то из наблюдателей.

Смех зазвучал еще громче, когда Лью вернул украденное со словами:

- Раздвинь занавес.

Пес весь побелел от обиды и демонстративно сдул челку с глаз. Эдвард Рэйб дернул его за штанину и уронил рядом с собой.

- Остынь-ка, брат, не надо никаких склок. Утро вечера мудренее – слыхал? Завтра решайте все между собой, а сейчас вот, потяни с нами.

Лью не сдержал искренней улыбки, в которой Пес углядел лишь насмешку над собой. Все, кому надо, расселись перед очагом и продолжили оживленно общаться, совершенно не заботясь о тех, кто предпочел уйти спать. Одну трубку поделили на троих. Рэйб, чьи руки занимала гитара, тянулся попеременно то к Берти, то к Псу, чтобы сделать затяжку. Вся его игра ограничивалась восемью аккордами и двумя видами перебора, но для Дэнни такая музыка стала открытием. Про себя он пытался напеть текст уже существующих песен и внимательно следил за движением разрисованных пальцев по струнам.

- Так значит, вы воры? – спрашивали у Лью.

- Лучшие на нашей пристани, - ответил за него Берти.

- А Дарелл, значит, вроде как Адам Тайлер*?

- Получается так.

- Они всегда вместе, - упомянул Херст. – Лью правильно сказал. Кто Дарелла тронет – убьет.

После долгого дня веки у Дэнни рано стали слипаться. Он достал из кармана бережно сложенный лист бумаги и перечитал окончание своего письма:

«Мы по-прежнему живем хорошо. Про тебя я никому, даже Лью, ничего не сказал. Пусть лучше они не знают и не подозревают о том, что пишу я тебе. Вместо этого говорю, будто делаю для себя пометки, чтобы в будущем написать книгу. Я и правда задумал ее написать. Целый сборник рассказов получится. Но пока не придумал, с чего начинать.

Пиши мне, как будет минутка. А я буду ждать тебя в Лондоне, хоть ты и не торопись возвращаться. Дождемся, когда все станет спокойно. Я дам тебе знать».

Оставалось подписать и отправить с нового адреса, что Дэнни решил сделать завтра. Рэйб все продолжал играть и в разговоре с Берти произнес фразу:

- Эта гитара у меня как шлюха. Хоть потрепана и пошарпана, пусть и ходит по рукам, зато формами хороша и отменно звучит.

Сквозь полудрему Дэнни посмеялся и вскоре забылся совсем. Мир прояснился еще пару раз: когда кто-то - возможно, Марвин - нес его на руках до перины, и когда луна заглянула в окно. Стихла и песня гитары, и шум голосов. Дэнни двинул рукой и рядом с собой ощутил присутствие Лью. Все на своих местах.

«Шелковым ковром ветер расстилается по полу,» - шептало сонное подсознание Дэнни на поэтический лад. – «А лучше бы здесь и впрямь расстелили ковер для тепла».

Вскоре перина под спиной согрелась, и Дэнни заснул в голубой тишине, слушая щебетание ночной птицы. Но ночь оказалась короткой, а сон – крепким. Зимой в порту засыпали и просыпались намного позже, чем летом. И вот, в десятом часу утра, когда только стало светать, Дэнни и Лью одновременно разбудил выстрел.

Кроме того, свист и удар пули по дереву прямо над головой заставил их резко подорваться и осмотреться. Весь склад, полный спящих людей, зашевелился, как мышиная нора. Все заворчали, заругались, и громогласный голос Пса скомандовал:

- А ну закрыли рты!

Он стоял в дверном проеме и сжимал в руке пистолет, овитый струей голубоватого дыма. За его спиной пристроился и наблюдал Александер Дакер. Обитатели склада скоро притихли, устроились поудобнее и продолжили спать. Пес же, не опуская ствол, указал Лью на дверь.

- Выходи, дело есть, - сказал он и скрылся.

***

[1] Визи́тка — принадлежность мужского костюма, разновидность сюртука. Приспособлена для походов в гости. [2] Адам Тайлер (жарг.) - помощник карманника, который забирает добычу и убегает.

Глава 33 - "Protège moi"

- Что за переполох там наверху? - спросил Бенедикт у только что спустившихся Пруденса и Хенсли.

Минуту назад по лестнице в сопровождении гувернантки взбежал новый доктор. За ним, как всегда, точно хвост за кометой, увязался скоп любопытных воспитанников. Появление доктора в главном корпусе приюта непременно знаменовало свежую сплетню. К тому же, он так торопился.

- С Карбонарием истерика, - отрекомендовал Пруденс.

- Как - истерика? - удивился Чарли.

- Почем я знаю?

- Как тебе не интересно? - сказал Гэррати, нахмурив брови.

- Заперся на чердаке и развопился, - ответил Хенсли. – Его еле оттуда достали. Гувернантки сбежались, доктора вызвали.

Пруденс поднял глаза к потолку и покачал головой.

- Вроде не дамочка, чтобы в истерию впадать.

Все повернули головы к Оливеру, который только раскрыл рот и поднял руку, чтобы что-то сказать.

- Неужели твоей питомицы испугался? - предположил Пруденс.

Оливер пожал плечами.

- Надо будет спросить, как придет, - сказал Гэррати.

- Никто ничего не будет спрашивать, - отрезал Чарли. - Нечего судачить. Всякое бывает.

Хенсли согласно кивнул.

- Давайте лучше примемся за роботу.

- Без Карбонария? - протянул Пруденс, повысив голос. - Без главного зачинщика?

Тут Бенедикт, кашлянув, привлек его внимание, приструнил строгим взглядом и сказал:

- Во-первых, я его заместитель, а во-вторых, мы для всех стараемся, а Фелч и без того много сделал. Он договорился, выпросил нам столы. Худо-бедно, но будут и угощения.

- Жаль только, слопают их в момент, - вздохнул Оливер. - Как когда мы принесли сладости с ярмарки, помнишь? - обратился он к Чарли.

Бенедикт сделал смиряющий жест руками, набрал воздуха больше, чем нужно, и распорядился:

- Мэттью, Гэррати, Пруденс, вы будете приносить столы?

- Почему мы? - Пуденс выпучил глаза, третируя Бенедикта враждебным взглядом. - Я буду их расставлять.

- Хорошо, тогда расставляй, - согласился Бенедикт. - Мэттью, Гэррати, идем.

Бенедикт вышел из здания, остальные – за ним. Пруденс, Чарли и Оливер остались стоять без дела в просторном холле и ждать, пока появится работа для них.

Чарли стал задумчив и совсем невесел. Он то и дело косился на лестничный пролет, по которому поднялся доктор, когда сверху донеслись чужие голоса. Решив подойти ближе, Чарли прислушался и разобрал только, что «дверь на чердак он забаррикадировал сам».

- Как бы не выпустили мою синицу! – вдруг спохватился Оливер. – Нужно пойти проверить ее.

- Стой, не надо подниматься, - сказал Чарли. Подслушивать дальше он не стал.

- Волнуешься, Уэбстер? – спросил Пруденс. – Не надо.

- Точно, спасибо, - ответил Чарли.

Через время Бенедикт и Хенсли вдвоем приволокли первый стол. Похожий на те, что стояли в столовой, только на сей раз ему предназначалось выполнять роль буфета. Чарли и Оливер приняли стол из рук в руки и придвинули его к стене без помощи Пруденса.

- Ты знаешь, Уэбстер, я наблюдал, - говорил тот, - как за тобой, так и за теми двумя. Интересно тебе знать, что я думаю?

- Что?

- Ты мне весьма симпатичен, а их я давно недолюбливаю. Хочешь знать, почему?

- Почему?

- Потому что один берет на себя слишком много и оттого зазнается, а второй потворствует самомнению первого, отчего ты остаешься далеко позади.

Оливер кашлянул, точно как Бенедикт, привлекая внимание Пруденса.

- Я все-таки тоже здесь.

- Но я разговариваю с Уэбстером, а не с тобой.

Чарли помедлил немного, мрачно глядя на входную дверь, вздохнул устало и спросил:

- Пруденс, скажи, у тебя день не задался?

- У меня все чудесно, спасибо. А ты подумай сам…

- Ты мне глаза не открыл, - перебил Чарли.

- Тогда чего ты о нем так печешься? У таких людей нет ничего, кроме "я".

- Пусть так. Он никому не вредит. Он делает полезные дела и доверие домоправителя к себе заслужил.

Пруденс будто не слушал Чарли. Он был намерен высказать то, что хотел при любых обстоятельствах, даже если в Чарли его слова не откликаются.

- Я никак не пойму, зачем тратить время? Тебе следовало бы давно найти того, кому по-настоящему нужны друзья, а не живой фундамент.

- Я его давно знаю, - ответствовал Чарли. - Таким людям друзья нужны больше всего.

- Почему?

- Потому что я такой же. А ты разве не такой, Пруденс?

Второй стол подоспел быстрее, чем первый. На этот раз его двигали все трое, но по сравнению с прошлым разом стало не намного легче.

- Любой человек для кого-то фундамент, - присовокупил Чарли. – Какой масштаб ни возьми. Дружба, любовь, политика, если угодно. Когда я играл в театре, на репетициях мы исполняли одно упражнение. Нужно встать друг перед другом носок к носку, схватиться покрепче за руки, медленно присесть и опуститься, используя друг друга как опору. Если один отпустит, поторопится или промедлит – рухнет либо другой, либо оба.

- И что это значит? – спросил Пруденс.

- А то, что люди расходятся, когда перестают быть друг для друга фундаментом. Один торопится, другой медлит, больше не получается крепко держаться друг за друга, и ваш тандем распадается, как разрубленное на две половинки яблоко.

Пруденс обдумал только что услышанную метафору и расплылся в самодовольной ухмылке. Он спросил:

- Хочешь сказать, между вами это уже произошло?

- Не исключено, - нарочито холодно ответил Чарли.

- В таком случае прислушайся ко мне, Уэбстер. Пора тебе исключить Карбонария из своей жизни. Чтобы ничего не поменялось в ней, когда он исчезнет. Иначе твоя половина яблока рискует остаться без семян.

Третий стол грохнул ножками об порог, но Чарли отдернул Пруденса, когда тот собирался толкать его к стене.

- Ступай-ка, дружище. Мы тут сами сообразим. Троих слишком много, ни к чему эта толчея.

Уговаривать Пруденса уйти не пришлось. Он выполнил свою работу, оставил за собой последнее слово и удалился наверх. Вероятно, просиживать время за книгой. Оливер потянул на себя край стола, и щуплые ручонки вытянулись, как канаты, от его тяжести. Чарли молчал еще с пару минут. Он занозили палец, пока перетаскивал стол, но даже это не заставило его издать ни звука. Оливеру было неловко и, дабы прервать затянувшуюся паузу, он припомнил:

- Фетиш все еще у меня.

Чарли поднял на него взгляд и увидел, как Оливер вытаскивает из-под воротника амулет.

- Я думал, ты все-таки избавился от него. А ты, оказывается, носишь его, как славяне - свои кресты.

- Не с проста, - сказал Оливер и заботливо сжал амулет в кулаке. – Я думал над тем, что ты мне рассказал. И знаешь, я бы с удовольствием принял религию вуду заместо нашей. С большим удовольствием.

- Почему? – немного смутился Чарли. Ведь у стоящего перед ним Оливера от африканца не было ни единой черты. По крайней мере внешне.

- Я думаю, что из всех божеств именно лоа ближе всех к нам, - ответил Оливер. – В то же время католический Бог управляет нашими судьбами, а Бондьë отстранился от нас. Он спит и не вмешивается в людские дела. Он дает нам самим решать, что с нами будет. Я склонен верить, что моя жизнь – только моя, и никто не смеет мне указывать, правда?

В этот момент Чарли подумал, что, зная о других религиях так много, он ни разу не пытался примерить их на себя. Доводы Оливера мгновенно затронули самую болезненную, натянутую до предела нить в его сердце, и Чарли вдруг почудилось, будто кто-то значимый встал на его сторону. Кто-то равный по силе тому, перед кем он всю жизнь раболепствовал.

- А лоа, - продолжал Оливер. – Они появляются, стоит только позвать. Не бывает такого, чтобы они не слышали, правда? Говорят, они уже здесь, среди нас.

- Ты уверен, что просто не гонишься за экзотикой? – усомнился Чарли. – Быть может, тебе надоел катехизис?

- Нет, - уверенно заявил Оливер. – Но твой катехизис мне понравился больше. И Бондьë будто стал мне еще ближе, когда я узнал, что значит его имя. «Добрый Бог», правильно?

- Правильно, - ответил Чарли и улыбнулся. Они с Оливером на пару стали учить французский совсем недавно, но весьма успешно.

«- Comment vous appelez-vous?

- Je m'appelle Charles.

- Шарль? Pourqoi Шарль?

- Parce que «s» на конце не читается».

- Вот что я и хотел сказать, - подытожил Оливер. – А ты что думаешь?

- Думаю, теперь буду тебя опасаться, - серьезно ответил Чарли.

- Почему?

- Потому что понял, для чего ты держишь в убежище бедную птицу.

Оливер постоял с выпученными глазами, а затем вместе с Чарли зашелся смехом.

- Нет же! Ты что? Ни в коем случае! – воскликнул он.

- Тогда какой из тебя выйдет хунган?

- Перестань! Что за ужас!

- Над чем смеетесь? – поинтересовался Бенедикт, протиснувший в дверной проем половину стола. – И сколько их еще нужно?

- Еще один? – предположил Чарли.

- Думаю, да, - согласился Бенедикт, оглядев помещение и как следует потянувшись. – Вот и спина заболела, - вздохнул он.

- Может, тебя подменить? – предложил Оливер.

- Нет, спасибо, я справлюсь. Ноги болят у того, кто мало ходит. Скоро все пройдет.

- Ну как знаешь.

Бенедикт вместе с Гэррати снова исчезли. С грохотом четвертый стол встал к стене. Оливер облокотился на него и заговорил:

- А Бенедикт тоже интересовался, что это у меня на шее висит.

- И ты ему рассказал?

- Не все. Умолчал, что украл это.

- Думаю, он и сам догадался, - усмехнулся Чарли.

- Ему понравилось. Правда, я не умею рассказывать так же, как ты.

- Не удивительно. Бенедикта манит колдовство, как и любого англичанина. Как и тебя, судя по всему.

- А ты сам так и останешься католиком? – спросил Оливер.

Чарли утвердительно кивнул, хоть на мгновение и испытал соблазн изменить в своей жизни столь важный ее аспект.

- И тебе не советую распространяться о своих увлечениях, - сказал он. – Там, куда мы отправимся, живут такие же ярые католики. Если ты, конечно, не передумал.

- Не передумал, - сразу же отозвался Оливер. – Передумаю только если ты не захочешь ехать со мной.

Чарли в порыве теплых чувств приобнял Оливера за плечо, встряхнул и вскричал, глядя будто сквозь стену, вдаль:

- Значит, пройдет пара лет и прощай, добрая старая Англия!

- Это точно, - одобрительно произнес Оливер, заправляя амулет обратно за воротник.

Едва разделавшись с последним столом, они вдвоем собрались выйти на улицу. В спальне и впрямь обнаружился Пруденс, читающий книгу. Как показалось Чарли, что-то про Олимпийские игры. Ему вдруг захотелось, чтобы поскорее пришло лето. Он также вспомнил свою давнюю мечту когда-нибудь поиграть в крикет и, может быть, стать заядлым крикетистом. Разговор с Пруденсом насторожил Чарли. Быть далеко, всегда заниматься своими делами, но при этом с вниманием сплетника наблюдать за чужой жизнью – опасное умение. И пусть Пруденс, как он сам сказал, не держал зла на самого Чарли, он так же, как его друзья, подвергался слежке. К тому же, с недавних пор Пруденс стал дружить с Мэттью Хенсли, как будто намеренно подбираясь поближе. Чарли успокаивала мысль, что Пруденс, хоть и имея склочный нрав, вряд ли стал бы болтать попусту.

На обратном пути они увидели, как доктор выходит из здания. Минуя ступени, Чарли спрыгнул с лестницы и догнал его.

- Доктор Стросберри, постойте, - окликнул Чарли. Скорбное лицо доктора стало еще мрачнее, когда их взгляды встретились. – Сэр, что случилось там, наверху?

- Юноша, - устало выдохнул доктор. – Зачем Вам знать?

- Я приближенный.

- Чей приближенный?

- Пострадавшего, - выпалил Чарли. – Что это было? Падучая?

- Нет, совсем нет, - покачал головой доктор. – Тривиальный, можно сказать, нервный срыв. Беспокоиться не о чем.

- Ему уже лучше? – продолжал Чарли.

- Да, и намного.

- Я рад это слышать. Где он сейчас?

- Под присмотром, разумеется, - сказал доктор. – И я настоятельно не рекомендую тревожить мальчика. Он вернется к вам уже через час или два, а пока…

Он не закончил своей мысли и, точно вспомнив, что должен срочно быть в назначенном месте, удалился, простившись. Оливер выжидал чуть поодаль, и Чарли вернулся к нему с видом опять озабоченным.

- Идем? - спросил Оливер и выволок друга на улицу за рукав.

Погода показалась им чудесной. Метель закончилась, но невысокий сугроб после нее остался. Он равномерно выстелился вокруг дома и сформировал дорожки, по которым шли на задний двор курильщики.

- В город не выйти, - досадовал Оливер. – Никто нас не отпускал.

- Какая глупость, - отвечал Чарли. – Для чего нужно каждый раз просить разрешения? Будто если мы сбежим или пропадем, нас станут искать. Даже на работу и то проси разрешения. А что это даст – непонятно.

Преодолевая соблазн смять ногами девственно гладкий снежный покров, они направились на задний двор. Летом для них в этом месте не было ничего примечательного, а вот зимний вид, припорошенные снегом, будто мукой, дровник и высокое дерево стали частью их детства. Именно в таком месте человек спустя много лет должен прогуливаться, рассматривать деталь за деталью и испытывать свою память и воображение, чтобы мысленно перенести себя в далекие годы, услышать эхо призрачных голосов.

- Вот удача, - воскликнул Оливер. – Здесь никого!

- Хочешь сыграть в снежки? – спросил Чарли.

- Хочу – это да. Только на кого мы будем похожи после этого? Мокрые и грязные. Ты гляди – дереву нашему ветки пообломало.

Оливер двинулся к вязу, не боясь промочить ботинки, а Чарли – за ним. Они наконец осознали, что наступила настоящая зима и что, перебегая с цокольного этажа в классный кабинет и обратно, они не заметили, как двор замело снегом. Даже Чарли курил преимущественно в окно, не желая выходить на улицу. Теперь же он так же не потянулся за сигаретой, а лишь стоял и смотрел себе под ноги. Оливер вздохнул, тоже понурил взгляд и спросил:

- Ты о нем думаешь?

Чарли кивнул.

- О том, что Пруденс тебе сказал?

- И об этом тоже.

Оливер огляделся по сторонам и предложил Чарли пойти к дровнику. Там они смогли очистить от снега поленья и присесть прямо на них.

- Так в чем дело? – продолжил Оливер. – Я жду, что ты мне все расскажешь. Последнее время и Фелч сам не свой, и на тебе лица нет.

- Даже не знаю, как об этом рассказывать. – Чарли немного подумал молча и договорил: - У меня такое чувство, будто мы вдруг стали жить в разных мирах. Ты же знаешь, мы уже давно не просто друзья.

- Вы – семья, - согласился Оливер.

- Да, и раньше я чувствовал это. Теперь я как будто ему совсем безразличен. Всегда, кроме тех дней, когда мы ссоримся. Но хуже то, что я сам все чаще забываю о нем.

- По тебе и не скажешь, - усмехнулся Оливер.

- Правда. Мне все равно, с кем он и где. До тех пор, пока он не исчезает на целый день, конечно. Я даже могу представить, что уеду отсюда с тобой, а не с ним. Раньше меня эта мысль уничтожала. Как же так – расстаться после целой жизни, прожитой вместе? А теперь… Ну и пусть.

Оливер в задумчивости царапал незаживающую рану за ухом, пока под ногтями не обнаружилась кровь. Спрятав руку в карман, он повернулся к Чарли лицом и сказал:

- Но вы разве станете от этого дальше? Терять связь свойственно только друзьям. Семья же всегда остается семьей, даже если разбросана по всему миру. Старшие братья не ревнуют младших к друзьям, потому что они никогда не будут настолько же важными. Может, поэтому вы перестали так крепко держаться друг за друга? Потому что больше нет смысла стараться, чтобы быть рядом?

- Но ведь это далеко не всегда так, Оливер, - возразил Чарли. – У нас уж точно. Представь, если сегодня умрет твоя мать. Или, может, она уже умерла. Что ты почувствуешь? Ты знал ее когда-то, видел ее лицо, но это было так давно и так недолго.

- Я буду жалеть ее.

- Может быть. Как пожалеешь любого другого умершего человека. Но ты не будешь оплакивать ее, ничего в твоей жизни не переменится. Потому что ее не было рядом, хотя она твоя мать, и связь между вами должна быть сильнее, чем между кем-либо. А я хочу, чтобы рядом были те, без кого невозможно представить жизнь. И я хочу, чтобы их было двое, как прежде.

- Двое? – переспросил Оливер.

Чарли сперва отдернул себя, но потом решил, что в этом нет ничего предосудительного, и Оливер поймет его по-другому.

- Да. Ты и он.

Не глядя прямо на Оливера, Чарли все же заметил, что тот улыбается. Но это было недолго, и он резко переменится в лице, когда в голову ему пришла очевидная мысль:

- Только не подумай, что я так же пытаюсь отвести тебя от него…

- Как Бенедикт его – от меня? – продолжил Чарли. – Нет, я об этом не думал.

- Тогда я могу тоже сказать, что сам думаю?

Чарли удивился такому вопросу.

- Конечно.

- Мне кажется, что-то неладное творится с Фелчем последнее время, - сказал Оливер. – Ты разучился распознавать ложь, если ни разу не заподозрил этого. Он говорил с тобой и Бенедиктом и вряд ли ожидал, что именно я замечу и уличу его во лжи. Но я это сделал и наблюдал за ним. Каждый раз, уходя за поручением к домоправителю, он отправлялся из дома в город. Какому воспитаннику доверят так много дел в городе?

Чарли сразу же вспомнил недавний разговор в убежище и ответил:

- Это секрет, но он рассказал мне, что за дела у них с домоправителем были в городе. Ничего странного в этом нет, поверь.

- Ты так думаешь? А что, если он соврал?

- Он не мог соврать мне тогда. Да он и не умеет этого делать.

- И все же, - настаивал Оливер. – Он мой друг, и я всегда поддерживал его, как мог, даже если он был неправ. Помнишь день два года назад, когда вы втроем пошли драться с тем слизняком Кимбером и его шайкой?

- Помню.

- Ты велел мне остаться в комнате, и я видел всё со стороны. Ты поступил самым правильным образом. Бенедикт поступил очень храбро, как бы там ни было. А вот Фелч… очень яростно отбивался. А знаешь, что делал Кимбер тогда? Он просто держал его. Держал и пытался поговорить.

- Он чуть не размозжил ему голову камнем!

- А я и не оправдываю Кимбера, - заметил Оливер. – Я говорю про Фелча. Честь для него все больше превращается в гордость, и я не удивлюсь, если он научился лгать.

- Случись мне узнать, что он лгал, - медленно и меланхолично проговорил Чарли. – Если я правда об этом узнаю… Черт, Оливер, я клянусь – это будет последней каплей!

Оливер хотел было начать говорить, но Чарли остановил его:

- А теперь давай не будем об этом. У меня в душе будто свернулся клубок, и я не смогу распутать его, добавляя больше нитей.

- Понимаю, - Оливер покачал головой и с нервной усмешкой признался: - Я и сам долгое время был в тоске.

- В тоске? Ты?

- Да. И, вернее сказать, очень долгое время. Я даже подозревал, что страдаю тем, Байроновским недугом, от которого он лечился путешествиями.

- Почему ты мне не сказал? – будто бы с легким упреком спросил Чарли. – Отчего у тебя это взялось?

Оливер быстро собрал мысль, готовый выпалить ее как на духу тому, кто его об этом попросит.

- Я не рассказывал тебе потому, что часто слышал, как ты вспоминаешь о работном доме. Я никогда не был там и не знаю, что значит жить по-настоящему плохо. Потому и не рассказывал, чтобы не позорить себя.

- Чушь! Я совсем не то имел в виду, когда говорил о работном доме. Ну же, выкладывай!

- Ты уже вспоминал об этом сегодня, - начал Оливер. – О том, что мать от меня отказалась. Тогда это все и началось. Сначала она, потом гувернантки меня невзлюбили, потом я ходил, как третий лишний, за вами с Фелчем. Хенсли я был вовсе неинтересен. Появился Бенедикт, и я уж обрадовался, что мы подружились. Но он тоже ушел. Знаешь, будто я недостойная партия. Вот я и сам так начал считать, примирился с собой и забыл. А внутри как-то больно, и некому даже понять.

Чарли крепко взял Оливера за руку. Он хотел бы что-нибудь на это сказать, но видел, что другу, скорее, нужно выговориться, чем услышать чужое мнение. Помолчав, тот продолжил:

- Не удивительно, да? Так было до тех пор, пока ты не предложил мне ехать вместе на континент. Сперва я подумал, что во мне ты просто увидел замену ему, но, знаешь, со мной ты ведешь себя совсем по-другому.

Тут Чарли почувствовал, что руки пробивает дрожь. Нездоровая, судорожная дрожь, из-за какой пальцы, бывает, разжимаются и роняют что-нибудь хрупкое на пол.

- Ты очень важный для меня человек, - сдержанно произнес он. – Мне жаль, что ты чувствовал себя одиноко все это время.

- Спасибо, Чарли. – Лицо Оливера просияло, он поднял мечтательный взгляд на крышу соседнего дома. – На самом деле, все это меня уже больше не чешет. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь однажды выбрал меня.

Чарли сжимал его ладонь крепко и надеялся, что Оливер не почувствует этой дрожи. Слова встали в горле, как шесть патронов в револьвере. Такой подходящий случай, взводится курок, но смелости не хватает нажать на спуск. Чарли представляет себе, как старая гувернантка, читающая катехизис, наблюдает за ними в окно и грозит ему кулаком. И кажется, что одно лишнее слово, сорвавшись с губ, мелким булыжником упадет, и лавиной обрушится вся его жизнь. Потому он немеет и с облегчением выдыхает, когда из-за угла появляется компания курильщиков, бросает в их сторону взгляд и распределяется у трубы.

Между сцепленных ладоней как будто зажата мокрая склизкая жаба, и Чарли скорее отпускает Оливера. Тот, посмеявшись, вытирает ладонь об штанину и непринужденно извиняется за что-то. Чарли старается подхватить его настроение, но понимает, что молчать с каждым разом будет сложнее. Однако, теперь он должен пообещать, что ни при каких обстоятельствах не оставит Оливера одного.

Глава 34 - "Префект из трущобы"

Те, кому доводилось играть на гитаре на улице с наступлением темноты, знают, каково это - когда холод медленно парализует голые пальцы, точно стягивая их между собой невидимой крепкой резинкой. Такой же холод спускался с потолка обжитого склада на Собачьем полуострове, и пальцы у Дэнни становились неповоротливыми. Впрочем, то был не вечер, а утро, и неумелые руки не зажали бы нужных аккордов даже в жару. Дэнни старался, по много раз просил показать и направить, но струны упрямо бренчали об ногти или глухо и коротко отзывались на удар. Рэйб брал гитару, и татуированные пальцы, каждый сам по себе, отлаженно становились в позицию.

- Видишь? Указательный – на вторую…

- Да понял я, - говорил Дэнни нетерпеливо и еле как добивался того же, выгнув руку в запястье до боли.

- Это просто гениально, - с уютной хрипотцой в голосе произнес пригревшийся рядом Берти. – Ты скажи, если выпьешь, так же сможешь лабать?

- А я, брат, не пьющий, - гордо ответил Рэйб. – Мне и так весело живется.

- Зато курящий. Как у тебя с певческим голосом?

Рэйб позаимствовал гитару у Дэнни, прокашлялся, наиграл четыре аккорда для вступления и натужно затянул:

- В компании доброй свой славный досуг справлять не устану, покуда я жив!

Эхо разнесло песню по всему складу, и кто-то непритязательный даже прохлопал в ладоши. Берти усмешкой оборвал песню и сказал:

- Не слишком-то ты стараешься.

- Как умею! Слух есть, да нет голоса. – Рэйб хрустнул костяшками пальцев и вернул гитару Дэнни.

- Это что за песня была? – спросил тот.

- «Досуг в доброй компании». Песня моей души. А написана знаешь, кем?

- Кем?

- Генрихом VIII! Королем! – Рэйб, поймав мимолетное хмурое выражение на лице у Дэнни, устроился поудобнее на соломенном настиле и вздохнул: - Думается мне, в те времена короли другие были. Хоть я в истории и несведущ. Но разве мог человек, далекий от меня по духу, написать такую песню? Представьте, если бы нынче королева так написала. Все бы решили, что она голову потеряла. – Уже не обращаясь ни к кому, он тихо напел себе под нос: - Охоте, песням и танцам всем сердцем я буду рад…

- Эге, трубадур, - усмехнулся Берти.

- А где ты учился играть? – спросил Дэнни.

- У портовика, - ответил Рэйб. – Только он меня не учил. Показал пару раз и все – дальше сам разбирайся, как хочешь. Вот и разобрался. Это его старая гитара, портовика. Ей черт знает сколько лет.

Дэнни помучил инструмент еще пару минут и устал. На кончиках пальцев левой руки отпечатались глубокие вмятины-полосы, что сразу же стали болеть.

- Не переживай, скоро кожа загрубеет, если будешь играть. – Рэйб показал мальчику свои пальцы с лоснящимися на них плотными мозолями. Но Дэнни смотрел не на них. Его внимание привлекли татуировки, которые он еще не успел разглядеть подробно.

- Много их у тебя?

- Я бы показал, где еще набито, да больно холодно штаны снимать, - весело сказал Рэйб.

- И видеть этого я не хочу, - воскликнул Берти, толкнув его локтем в спину.

Дэнни все интересовался:

- Это делается иглой, да? И чернилами?

- Правильно. Долго, правда, и жуть как неприятно, но что поделаешь. Вот от этого пса, - Рэйб постучал пальцем по щеке, - я думал, помру.

- Это, случаем, не в честь твоего дружка лохматого? – догадался Берти.

- Может, и в его. Пес этого достоин. У него самого есть наколка вот здесь, под коленом.

- Я тоже хочу, - сказал Дэнни.

Рэйб пожал плечами.

- А большой брат разрешит?

- Лью будет против, я думаю, - сказал Берти.

- И что с того? – отмахнулся Дэнни. – Зачем его спрашивать?

- Нет уж, давай не сейчас, - предложил Рэйб. – Через годик-другой решишь, и сделаем, договорились?

- Идет, - согласился Дэнни и тут же спросил: - А Пес – он как здесь оказался?

Рэйб, который не привык, и которого об этом не просили, не стал ничего скрывать:

- Как и почти все. Пару лет назад с сообщниками прикончил какого-то должника. Говорят, товара скупал целые партии. Видать, для себя и для друзей сразу. И вот перестал платить. Уж не знаю, специально ли они его убили… А еще Дакер был с ними.

- Вот как… - Дэнни поглядел на тех, кто еще остался сидеть на складе вместе с ними, разбившись по углам. – А много здесь тех, кто не провинился?

- Достаточно. Но как вы впятером пришли за одним – это редкость. Обычно по одному за собой приводят, и то очень крепкие друзья.

- Дэнни с Лью тоже собирались только вдвоем идти, - вспомнил Берти. – К слову, Лью-то куда потащили? Не стреляться ли?

Рэйб только развел руками, что заставило Дэнни переживать.

- Боитесь, что Пес ему будет мстить за вчера?

- Он кажется вспыльчивым.

- Мы тут все вспыльчивые. Но отходчивые. Пес, как правило, в ярость не впадает по таким мелочам, и нечего его опасаться. – Рэйб сделал паузу. – Но и сближаться с ним тебе не советую, юный Дарелл.

- Почему?

- А потому, что Пес может и цапнуть того, кто подойдет близко.

- О чем ты? Я думал, вы с ним друзья.

- И этого ему хватит, - Рэйб понизил голос и прямо ответил: - Со шлюхами он не спит, но позволяет себе много вместо этого. Помню, он долго с одним капелланом общался. Точно не знаю, в чем дело, но ты у него перед глазами лишний раз лучше не мельтеши.

Дэнни не нашелся, что на это ответить, и озабоченное долгое «у» Берти только заставило его поежиться. Предостережение Рэйба касалось именно Пса, но он все же добавил:

- А чего удивляться? Такое бывает часто и повсеместно. Не у всех, так-то, и деньги есть, чтобы девочкам заплатить. – И, заминая тему, спросил: - А все-таки что за бродяга был, которого Лоннерган ваш порезал?

- Пьяница, - коротко ответил Дэнни. – Лью заступался за женщину.

- За проститутку? – предположил Рэйб.

- Нет. Но подумал ты в правильном направлении.

Рэйб хлопнул руками по коленям, заставив собеседников вздрогнуть от неожиданности.

- Бессовестные черти, - вскричал он. – Презираю таких! Они ведь и проституткам бывает отказываются платить. Я сам живу на улице, но знаю, что девочкам деньги тоже нужны!

Берти согласно качал головой, а Дэнни с неприязнью и некоторой гордостью за их с Лью поступок вспомнил яростное лицо бродяги с ножом.

- Он напомнил мне моего старика, - заговорил мальчик. - Тот был такой же самовлюбленный пьяница. Черт знает, что бы со мной сейчас было, если бы я не свистнул от него, когда он меня опять на улицу выставил.

- А я помню, - отозвался Берти. – Пришел к нам на пристань маленький, босоногий, глаза голодные. И говорит: «Нет у меня никакой семьи!».

- И не было! Я от нее отрекся.

- Правильно сделал. – Рэйб ободрительно похлопал Дэнни по спине.

Как раз тогда дверь на склад отворилась и быстро захлопнулась, дабы не впустить еще больше холода. Появился Лью. За ним Пес, Дакер и еще трое жильцов Собачьего полуострова. Лью, отчего-то взвинченный, взглядом нашел своих и устремился к ним, прихрамывая и волоча за собой трость. Пес догнал его и смог остановить на половине пути.

- Да что ты не хочешь с другими перетереть?

- Я сказал, ничего не получится. Я с вами не согласуюсь, - твердо ответил Лью.

- Почему?! Объясни! Парни толковые, а я вот умею с пушками обращаться!

- Еще раз повторяю, - Лью, похоже, уже не на шутку сердился на Пса. - Ты притащил с собой трех поджигателей и двух вышибал, которые ничего не умеют и не понимают. Парни толковые, говоришь? Так пусть занимаются своим делом! Кражи оставьте ворам.

Но Пес продолжал настаивать:

- Среди нас нет воров…

- Полно!

- А ты не понял? Каждый сам за себя, Лоннерган, - с натянутой улыбкой язвил Пес. – В моей команде нет ни одного.

- Так какого черта у вас каждый сам за себя?!

- Полегче, Белоснежка, - беззлобно окликнул Лью Рэйб. – Что за сыр-бор?

- Он не хочет с нами работать, - сказал Пес, важно скрестив руки на груди.

- С нами – это с кем? – процедил Лью сквозь зубы. – Я четыре года работаю на наше общество, как проклятый, а вы, оказывается, делитесь на команды? У вас здесь из общего только склад да название?

Никто ничего не ответил. Только хмурые лица за спиной у Пса стали еще мрачнее.

- Главные знают об этом?

- А что они сделают, главные? – обиженно проговорил Пес. – Придут и лично по башке каждому настучат?

- Вы хоть знаете, зачем мы все здесь? – продолжал Лью свой каскад вопросов, отчасти риторических. – Пес, Рэйб, товарищи, - он обратился ко всем, кто собрался на складе. – Это сплошной беспорядок. У вас не только нет подспорья в доках, вы еще и разбились на мелкие стаи. Если в такой тесноте каждый станет переходить друг другу дорогу, образуется давка!

- У нас выбора нет, как себя вести, - откликнулся кто-то.

- У вас нет организации, - поправил Лью. – Я мог бы направить вас всех по нужному курсу, если вы выслушаете меня.

Вдоль стены с прислоненными к ней спинами прокатилась волна высокомерных смешков. Восемнадцатилетний Кроуфорд, не блещущий умом и оттого обыкновенно молчаливый, своим низким голосом окликнул Лью:

- Ты пробыл здесь едва ли больше дня. Мало понимаешь, чтобы командовать.

- Было бы, что понимать, - развел руками Лью. – Все, что строят там, на пристани, вы попустили. Для чего вам тогда пользоваться общаком и называться «Лихтер»? Я своими руками внес в общак одну третью, не меньше.

- Что ты хочешь предложить? – спросил кто-то издалека.

- Систему, - ответил Лью, и энтузиазм взыграл в нем. – Закон, если вам не претит это слово.

- Еще как претит, но выкладывай, - поторопил Пес.

Лью на секунду устремил взгляд вдаль, беззвучно шевельнул губами, вздохнул, точно собирался поднять что-то тяжелое, и объявил:

- Прежде всего, портовиков нужно взять в оборот. Наладить сообщение с ними, чтобы использовать их продовольствие, товар и лекарства.

Пес перебил его:

- Они нас не терпят поблизости, мы живем на обочине.

- Именно. Потому-то вы должны взять и все разом перестать воровать у них. Как по щелчку, больше ни один из вас не должен тянуть руку к имуществу портовиков. Даже к их выпивке и табаку. Ничего с этих пор!

- Ты не верховодь, мы еще ни под чем не подписывались, - отдернул его Пес. И, как бы игнорируя это высказывание, Лью продолжал:

- Хорошие отношения с портовиками обеспечат вам почву под ногами. Вы заработаете этот склад, а не отобьете. Вы поделились на группы, но отвечать за одного так или иначе будут все. Одна неловкая выходка – у вас отнимут склад и выгонят с полуострова.

- Мы будем стоять за свой склад!

- В этом будет далеко и не так много пользы по сравнению с тем, что даст вам дружба со здешними рабочими, – Лью, наконец, отступил от Пса. Увлеченный оратор, он подошел поближе к самой большой группе людей. – Кроуфорд, ты помогаешь портовику, так?

- Так.

- И как это – иметь, к кому обратиться в случае чего? Полезно?

Кроуфорд повел плечами, но тут же одобрительно качнул головой, давая понять, что в словах Лью имеется смысл. Дэнни, припоминая давний ночной разговор с Перинейцем и Боцманом, прекрасно понимал, на чем основана мысль Лью, и оттого испытывал удовольствие. Он посмотрел на Рэйба. Лицо у того было невеселое, а нос наморщился, точно он щурился от солнца. Его отношение ко всему, что касается работы, Дэнни уже определил. Впрочем, Рэйб, как и большинство жителей склада, и впрямь считал, что это занятие не для него.

- Да любой другой, имеющий талант к воровству, не устраивал бы здесь демагогий, - сказал Пес. – Каждый делает так, как ему удобно. У меня большая команда, Лоннерган, ты мог бы не печься по поводу общака.

Тут голос подал еще один возмущенный сосед по складу:

- Так ты что, предлагаешь нам работать на портовиков?

- Да, - ответил Лью.

И, похоже, только теперь все правильно поняли его и моментально подняли гул и свист. Пес вытащил пистолет, нацелил его в потолок и громко, так, что в ушах зазвенело, скомандовал всем молчать. Гул поутих, но недовольство осталось.

- … Как мы делали это, когда жили на пристани, - спокойно закончил Лью, дождавшись тишины.

- Да кто нам даст работать?

- Вот именно! Портовики сами сидят без работы, да по двенадцать шиллингов получают!

- А склад пусть попробуют отобрать!

На этот раз толпу приструнили уже Херст, Рэйб и Марвин. Последний, встретившись с Лью глазами, воскликнул:

- Он сказал, что это только первая мера. Дослушайте.

Лью поблагодарил его и, глядя на Пса, высказал второе свое предложение:

- Далее – среди нас не должно быть драк. Только с чужими и если придется.

Все дружно повернули головы к Херсту. Тот, ничуть не смутившись, смотрел прямо на Лью и свежий огромный синяк под глазом не мешал ему это делать. Это обстоятельство смягчило негодование жителей склада. С ироничной ухмылкой Пес констатировал:

- Ваш же лобстер еще вчера поднял бучу.

Тут Берти резко ответил ему:

- Пусть так! Зато сейчас он стоит смирно и гордо, а еще пару лет назад мог бы зубы тебе перебить за «лобстера».

- Это так, - самодовольно подтвердил Херст.

- А что нам делать, если не драться?

- Видимо, сразу стрелять, - сказал Пес, поигрывая со спусковым крючком.

- Зачем драться друг с другом? – спросил Лью.

- Вы вчера с Псом чуть не подрались, - вспомнил Рэйб, который с интересом слушал дискуссию, не видя для себя повода вступать в нее. – Так оно и бывает.

- Вы должны этого избегать.

- Мы ничего не должны.

- Должны по правилам сообщества. – Лью старался быть краток и убедителен в своих словах, пока его слушают. – А что вы не должны делать, так это брать деньги за помощь друг другу.

- Ты слышал, Дакер?! – закричал Дэнни вместе с очередным взрывом всеобщего негодования.

- Это нечестно!

- Оно не работает так, болван! Все будут голодать!

Херст, решив, что Лью не справиться с этим в одиночку, вспылил, заступаясь за него:

- Таковы правила! Вы не слышали распоряжений? Кому что не нравится – проваливайте!

- Мы уже лет семь так живем!

И, выцепив эту последнюю фразу, Лью поднял руку и потребовал внимания. Стоящие поближе прислушались, дальние – продолжали галдеть.

- Один из защитников вашей системы говорит, что вы живете так уже много лет, - повторил он. – За столько времени что-нибудь изменилось?

- У нас стабильность! - первым отозвался Рэйб.

- О какой стабильность может идти речь, если даже ваше жилье в любой момент могут забрать? Одни голодные, пока другие сытые. Больные валяются кучей в самом дальнем холодном углу…

В этот момент в стороне, где стояли Марвин и Херст, завязалась драка. Толпа резво расступилась, освобождая место, словно муравьи вокруг капли воды, и все увидели, как Херст и Джим Джеймсон, один из самых крикливых, колотят друг друга.

- Давай, Джимми! – поддерживали его свои, пока Марвину на помощь, чтобы разнять дерущихся, спешил Берти.

Шум разносился нешуточный. Кто-то топал, кто-то бессвязно выкрикивал ругательства, кому-то наступали на ноги. Во входную дверь протискивалось все больше людей, жаждущих узнать, что стряслось.

Лью и Пес вдруг сместились куда-то в сторону. С минуту они оба стояли и бездействовали, пока Псу это не надоело. Он выпустил две пули в потолок, рискуя привлечь внимание не только обитателей склада, но и портовиков. Лью понимал это и все же решил промолчать.

- Никаких драк, лобстер, ты слышал?! Растащите их уже, вы, кретины! – требовал Пес, готовый стрелять поверх голов.

Точно два мощных магнита, дерущихся с трудом оттянули друг от друга. На костяшках у каждого образовалось по паре новых ссадин. Пистолет в руках у Пса глухо щелкнул. Патронов внутри не осталось. Он убрал ствол в кобуру и вновь повернулся к Лью, как ни в чем не бывало продолжая разговор:

- Ты пойми, я рад был бы работать с тобой. Но мне непонятны две вещи. – Разгибая пальцы, Пес перечислил: - Зачем нам отказываться от собственной выгоды, и чем работа на помойке поможет нам выбраться с этой помойки?

Лью убедился, что большинство из присутствующих готово слушать, и отвечал:

- До того, чтобы выбраться, нам далеко. Сейчас мы должны позаботиться о том, что имеем.

- Но ты зачитал нам правила. Никто их не одобряет, но ты утверждаешь, что они нас спасут. Тогда не души и предлагай, что нам делать дальше.

- Мне есть, что предложить, - тут же произнес Лью. – И есть, с чего начать.

Он поглядел по сторонам, отыскал бывшую команду якорного причала в полном составе и подозвал их к себе. Откуда-то сбоку выполз даже Дирк, которого все ожидали услышать во время спора и уже решили, что его здесь нет. В своем кругу Лью стал давать распоряжения, пока все наблюдатели прислушивались.

- …Марвин и Херст, мне будет нужна ваша помощь. Дэнни, Берти, отправляйтесь вдоль по пристани и спросите у каждого ненужную паклю, тряпки и все в этом роде. Объясните, зачем это нужно, и пусть приносят, если вдруг появится. Дирк, а ты оставайся здесь.

- Будет сделано, - сказал Берти, и компания направилась к выходу.

Ждать их возвращения пришлось не менее часа. Первая троица возвращалась со стороны доков. Марвин и Херст вдвоем тащили стремянку, а Лью принес несколько молотков, гвозди и метлу. Стремянку приставили к стене склада так, что достать можно было до крыши.

- Что вы собираетесь делать? – настороженно спросил Пес.

- Утепление, - сказал Марвин.

- Каким образом? Где вы это все достали?

- Лью договорился с портовиками. Они дали добро.

Возле стремянки стали крутиться любопытные, ждали, пока кто-нибудь на нее влезет. Лью захотел воспользоваться возможностью и с помощью метлы расчистить снег вокруг склада, но острая боль в боку не позволила. Тогда этим занялся Марвин.

Еще через некоторое время вернулись Берти и Дэнни, а с ними – целая повозка, груженная тряпьем и паклей. Жильцы склада, разинув рты, смотрели на все это добро, и кто-то даже пожелал вытянуть что-нибудь из повозки себе и непременно сделал бы это, если бы внимательный Херст не хлопнул его по рукам.

- Это с причалов собрали? – изумился Рэйб.

- Да, - ответил Дэнни. – До нашего дошли. Так, с повозкой и без метели, намного быстрее получается.

Было решено, что первым на стремянку с молотком полезет Херст, пока Берти продержит ее снизу. Но стоило Херсту подняться и поглядеть в темное пространство между кровлей и стеной, как на лице его сначала обозначился испуг, а затем интерес. Точно кошка, хватающая лапами мышь, он запустил руки в темноту, и в ту же секунду оттуда выпорхнуло несколько ошарашенных голубей. Наблюдатели внизу ахнули, когда в беспалых, но цепких ладонях Херста оказались зажаты две жирных, почти круглых и оттого неповоротливых, птицы.

- Надо кому-нибудь? – смеясь, спросил Херст.

- Надо, надо, - откликнулся Пес. – Тащи сюда – зажарим.

- Пусти их! – крикнул Дэнни.

- Не вздумай! Смотрите, какие мясистые! Их надо пожарить!

Пса, как обычно, поддерживало большинство, словно двух маленьких тушек хватило бы на весь склад.

- Фу! – воскликнул Дэнни и показательно сплюнул.

Херст покрутил в руках обоих голубей и обратил свой взгляд на Лью:

- Что скажешь?

- Так и быть, неси, - не задумываясь, ответил тот, и вечером многие пусть и не наелись, зато впервые в жизни попробовали голубиное мясо.

Утепленная крыша стала первой реформой из тех, что за месяц удалось провести. Минуя споры и возражения упрямых обитателей склада, долгие переговоры с портовиками, которые никак не могли поверить, что у местных вороватых оборванцев появился достаточно приличного вида и воспитания дипломат, минуя ссоры и стычки на почве того, кто будет работать, а кто – бессовестно пожинать плоды чужих трудов, в конечном итоге Лью удалось избавить Собачий остров от холода, грабежа и больных. Бреши старого склада залатали, и он стал как любимое пальто, исшитое заплатками, но оттого не менее теплое. Больным выделили еще один малый пакгауз и разместили в прежних гробоподобных ящиках так, что отпала нужда покидать свое место до полного выздоровления. Новый пакгауз облюбовали и перед сном обмыли вином. Видя, что жизнь начинает меняться в лучшую сторону, те, кто ждал перемен, собственными руками стали препятствовать воровству. А если точнее – собственными кулаками.

И вот согретый костром в морозную полночь склад по-своему справляет Рождество. Стаканы с вином, виски, ромом, кальвадосом и элем из закромов дружно взмывают вверх под бешеный гул голосов и звон церковных колоколов. Аарон Сатклифф, уже изрядно пьяный, едва не падает лицом в костер, подхваченный под локти еще трезвыми товарищами. Ни на минуту не прекращается песня гитары и жестяных банок. Эдвард Рэйб и Джорж Берти с компанией сначала бормочут всем известные баллады себе под нос, но уже скоро вопят во все горло, так что Дэнни приходится стучать ритм вдвое громче.

Оживленно спорят с соседями о вечной библейской теме мертвецки пьяные Марвин и Херст. Их слова с трудом собираются в предложения, и обсуждение обречено длиться до тех пор, пока кто-нибудь не уснет. От угла к углу, от человека к человеку шатается, покуривая трубку, Питер Дирксмейер.

Дэнни наблюдает за Псом, что, первым пустившись в пляс, собрал вокруг себя извивающуюся в танце кучку людей. Замотанный в белую простыню, как префект в мантию, Пес кружит свою неустойчивую даму – одиннадцатилетнего Джека Нино, которому в этот вечер уже не отойти от Пса ни на шаг. Дэнни пытался завести с этим мальчиком дружбу, но тот оказался в высшей степени высокомерен и черств, да к тому же до неприличия ленив.

- Антракт! Перерыв! – вопит Рэйб, встряхивая уставшей рукой.- С рождеством вас, друзья!

- С рождеством! – вторят ему остальные.

Порядком запыхавшийся Дэнни встает из-за своих «барабанов». Ему тоже хочется выпить. По крайней мере больше, чем он уже успел.

- Дарелл, - окликает его Пес. - Куда подевался Лоннерган?

- Должно быть, ушел к Вест-Индии.

- Что он там делает?

Псу отвечает уже не Дэнни, а чей-то насмешливый голос:

- Размышляет о великом!

- О Боге!

- Об Иисусе Христе!

Пес заходится смехом, распознав один из голосов:

- Дакер, а ты чего с нами, проклятый еврей? А ну отправляйся за Лоннерганом, оставь католикам мой кальвадос! Эдвард, какой перекур? А ну заводи!

- Придержи своих скакунов, - отвечает Рэйб.

- Не могу. Я намерен всю ночь танцевать в честь такого события. Знаете, что мне хочется делать? Бесчинствовать и ругаться, как в старые добрые! Чтоб вокруг меня штабелями валялись ваши вшивые туши и вавилонские блудницы чистили мне сапоги!

- Блудницы? – оживился скучающий Кроуфорд. – Работают ли они сегодня?

- А чего бы им не работать?

- Сбегай за дамами, музыкант!

- Дамам нужно платить, - напомнил Рэйб. – А в рождество могут взять и с надбавкой.

- Тащи их сюда!

- Давай, тащи, Рэйб. На что нам общак-то, в конце концов.

- В общаке полно денег, - задумался Пес. – И все благодаря кому?

- Лоннергану! – ответствовал хор.

Пес величественно развел руками и провозгласил:

- Следующий тост за него!

Сквозь аплодисменты и звон стаканов прорвался одинокий гневный вопль:

- Вы что себе позволяете, черти?! Какие шлюхи?! Да Лью вас на части порвет, если вы спустите на них хоть шиллинг из общака!

Это был Дэнни. Пес и забыл про него, но теперь смотрел на мальчика из-под нестриженой челки, скалясь своей клыкастой улыбкой.

- Я думал, тебя уж пора выносить ногами вперед, - сказал он. – А ты бодрячком.

- Я вам не позволю вести сюда шлюх!

- А кто тебя спрашивает?

Дэнни хотел подойти ближе к Псу, но вдруг запнулся об чью-то подножку и шлепнулся на пол. Все смеялись над ним, а друзья, что обычно вступались, похоже, не видели дальше собственных носов и позабыли, кто такой Дэнни, кто такой Лью и кто они сами.

- Что ты сделаешь, Дарелл? – провоцировал его Пес. – Пойдешь и нажалуешься на нас?

- Пойду. И вы не получите больше ни пенса!

- Тогда я нажалуюсь на тебя. – Пес стал разматывать простынь и сбросил ее с себя прямо на пол. – Ты ничего не терял, малыш? Поглядите, что у меня есть.

Он сунул руку за пазуху и достал то, что Дэнни сперва принял за маленькую салфетку. Но вот Пес развернул сложенный вчетверо лист бумаги, вытянул его перед собой, как пергамент, и Дэнни вспомнил про то, что еще утром не обнаружил последнего письма, отправленного ему из Суррея.

Бросившись к Псу, он попытался отнять письмо, но это оказалось не так-то просто. Вцепившись в чужую одежду, как котенок с выпущенными когтями, Дэнни не мог дотянуться до листка.

- Отдай сюда! Это мое!

- Вижу, что твое. Эй, парни, хотите узнать, что написано?

Все наблюдали за происходящим и готовились слушать внимательно, точно им принесли важные новости.

- Никто все равно не умеет читать, - сказал Дэнни, предпринимая новую попытку забрать письмо.

- Они – нет, но я зачитаю, - ответил Пес и снова захохотал.

Дэнни ударил его по спине и мгновенно получил смачный пинок в отместку, что заставило его отступить на два шага назад. За месяц он ни разу не видел, чтобы Пес читал или писал, и потому усомнился:

- Ты блефуешь.

Вместо ответа Пес картинно прокашлялся в кулак и, заглянув в письмо, медленно проговорил почти по слогам:

- «Больше всего на свете буду ждать весточки от тебя. Мысленно крепко обнимаю, твой…».

- Заткнись! – завопил Дэнни, обрывая его. И Пес замолчал.

Толпа моментально взвыла, желая знать, что дальше, но Пес никого, кроме своего собеседника, не слушал. Вместо того, чтобы продолжить читать, он спрятал письмо обратно за пазуху и, подойдя к Дэнни совсем близко, бесцеремонно сжал его волосы и поднес ухо мальчика к своим губам:

- В любой момент, маленький извращенец, - процедил он сквозь зубы без прежней иронии и насмешки. – Всем расскажу. К тому же, ты помог ему сбежать.

- Пусти меня, - зарычал Дэнни, отрывая чужую сильную руку от своей головы. Сердце его упало в пятки, и Пес, вероятно, чувствовал это. Так тонко, будто и впрямь обладает собачьим чутьем.

- Отыщи Лоннергана и не пускай его к нам, - велел он. – Вернетесь раньше, чем через час – сам знаешь. И ни слова ему про общак.

Толпа позади, услышав приказ, тут же забыла про письмо и принялась дружно скандировать, ударяя по полу ногами и руками.

- Шлюх! Шлюх! Шлюх!

И через эту толпу Дэнни пришлось пробираться к двери. Он шел на улицу полный решимости, что найдет Лью и расскажет ему обо всем, приведет прямо на склад, чтобы досталось каждому. Лью поступит по справедливости, Лью не станет слушать ни Пса, ни кого бы то ни было. Лью даже Марвину, Берти и Херсту сделает нагоняй за то, что те напились до беспамятства. За то, что Пес залез в чужие вещи, и за этот нелепый шантаж Лью должен будет бросить его ночевать на улице, на морозе. Иначе и не бывает. Кто, если не Лью, всегда защитит его, Дэнии, от любых нападок?

Но пока Дэнни думал об этом, Лью не было видно рядом. Собачий полуостров зимней ночью казался чужим, не то что родная пристань. По ней Дэнни мог бы идти и с завязанными глазами, а здесь он как будто в пустыне и испытывает мираж от бьющего в голову спирта.

Лью будто бы сам собой появился из ниоткуда в районе крупных доков Вест-Индия. Увидев его, Дэнни, вопреки ожиданиям, испытал страх, а не облегчение. Груз ответственности лег на его плечи, как когда тебе поручают выполнить что-то, требующее огромных усилий.

- Ты искал меня? - спросил Лью.

- Да, - робко ответил Дэнни.

- Что-то случилось?

Лью не давал ему времени на раздумья.

- Почему ты ушел? Бросил меня одного…

- Ты играл с Рэйбом, а я скоро думал вернуться.

- Не оставляй меня одного с ними, - взмолился Дэнни и тесно прижался к Лью, обнимая его, как делал это последний раз месяц назад, еще до того, как тот был ранен.

- Кто-то обидел тебя?

Дэнни не отвечал. Он не давал Лью сдвинуться с места и, чувствуя его руку на своем затылке, не торопился его отпускать. Немного подумав, Дэнни притворился чуть более пьяным, чем был и заговорил:

- Ты не хочешь быть с ними, и я не хочу. Значит, будем гулять здесь вдвоем, пока все не уснут.

- Я не думаю, что они собираются спать, - сказал Лью, тихо усмехнувшись.

- Все равно, - дрожащим от напряжения голосом произнес Дэнни. – Мне станет дурно, если вернусь. Куда угодно веди меня, но только не обратно на склад.

Издалека, с доков, не было слышно шума. Не было видно, как дверь открывается и закрывается, запуская кого-то внутрь. И Дэнни гложил тот факт, что Лью ни о чем не догадывается, и что уговаривать его остаться на улице потребовалось недолго.

Глава 35 - "Бал"

«…шесть юных воздыхателей с разбитыми сердцами».

- Чарльз Диккенс, «Рождественская песня в прозе»

- Спасибо, что зашли к нам, мистер Бомонт. – Мистер Колдвелл сердечно пожал на прощание руку дородного немолодого джентльмена. – Вы так много сделали для нас за эти несколько месяцев. Благослови Бог Вас и Вашу семью.

- Пустяки, сэр, - улыбался мистер Бомонт. – Вы знаете: это наш с Вами моральный долг. Столько детишек останется без праздника, если мы будем чахнуть над своими сундуками, как прочие старые скряги. За что я люблю Ваше поколение, так это за понимание того, для чего нам в самом деле достаются богатства. Жаль, что удача не всегда так разборчива, и огромные деньги попадают в расточительные и жадные руки.

Мистер Бомонт, филантроп, регулярно появлялся в нашем приюте с тех пор, как начались проблемы. Честно говоря, до знакомства с ним я не верил, что в Лондоне и впрямь находятся люди, готовые безвозмездно делиться деньгами. Но мистер Колдвелл нашел такого человека, и его появление стало одной из причин, по которой ко мне вернулась обыденная радость.

- И мне хочется лично поблагодарить Вас, сэр, - сказал я. – Без Вашей помощи все могло сорваться.

Я понадеялся, что мистера Колдвелла не расстроят мои слова. Мистер Бомонт же оглядел меня с одобрением и гордостью, точно родной дядюшка, и сказал:

- Рад, что познакомился с таким ответственным юным джентльменом. Твои товарищи будут благодарны тебе.

- Это верно, - согласился мистер Колдвелл. – Придумать и организовать для всех праздник - это та же забота о ближнем.

- Не потеряй этого, дружок, - напоследок произнес мистер Бомонт. – Имея возможности, ты должен делать мир лучше. Обязан это делать! На то мы и люди. Берегите их, мистер Колделл. Такими, как мы, они будут уже в двадцатом веке. А там, глядишь, исчезнут и войны, и болезни.

Так мы и распрощались. Мистер Бомонт снабдил наш холл замечательной рождественской елкой, украшенной свечами и сахарным игрушками. Столы в тот вечер, вопреки ожиданиям, не пустовали. Рождественский гусь, пирожки с мясом и ягодами, плам-пудинг, принесенный девочками, и яблочный пунш. Надо всем этим трудились как взрослые, так и дети. Из воска мы сами отлили свечи и расставили их на подоконниках, чтобы празднично зажечь с наступлением темноты. В холл перекочевали стулья для игр и отдыха, а также скрипка мисс Доунс и ковер, обозначивший сцену. Праздником веяло, светило и пахло. Все это до глубины души тронуло гувернанток и мистера Колдвелла. Весь адвент дом провел в предвкушении, и вот наступил долгожданный вечер.

- Кажется, я видел ее, - говорил Бенедикт, нервно почесывая ладони. – На лестничном пролете.

- Конечно, она ведь спускалась вместе со всеми, - трезво заметил я. – Вы с ней уже общались?

- Нет. Я и имени ее не знаю. Но даже издалека чувствую, как от нее исходит тепло. Рядом с остальными… Такая простая, безмятежная , родственная… - Слова его путались, и, похоже, он говорил это вовсе не мне. Нескладный внутренний монолог. – Не дай Бог, она окажется высокомерной.

- Даже если так, не дай этому испортить тебе праздник. Глупо будет переживать из-за той, с которой даже не знаком.

- Да, я понимаю. – Он мечтательно закрыл глаза и шумно вздохнул, будто наслаждаясь ароматом печеного теста с кухни. От него урчало в животе так сильно, словно там извивается гигантский червь. Ненавистное чувство голода, о котором в этот вечер почти все забыли.

Лори и Моника Такерс прибыли вместе перед началом, когда холл уже заполнился воспитанниками. Я прошел к ним, прижимаясь к стене, обходя за несколько шагов толпу, чтобы никто внезапно не втянул меня в разговор и желательно вообще не заметил. Непривычным зрелищем была эта толпа. Смесь полуголых или спрятанных в брюках ног и длинных юбок, из-под которых виднелись кожаные башмачки, как на старых куклах-марионетках. Девушки, неизменно далекие от нас всю жизнь, оказались теперь везде, куда ни глянь. Юношей, конечно, было больше, и в этом состоял комфорт для девушек. Каждая из них в этот вечер непременно получит свой танец.

Не позволяя себе этого, я все же хотел разглядывать их. Их волосы, собранные в легкие прически, их хлопковые блузки свободного покроя, их свежие лица, умытые прохладной водой. Обыкновенно мы видели их издалека в белых чепцах и фартуках, озабоченными рутинными хлопотами. Но здесь и сейчас у них не было ничего из этого: ни фартуков, ни чепцов, ни забот.

Я отыскал глазами Бенедикта. Набравшись смелости, он включился в компанию двух девушек и уже во всю беседовал с ними. По его радостному лицу я понял, что с выбором он не прогадал, и беседа складывается приятная. Вспоминая его описание, я предположил, что речь шла о той, что больше молчала и кротко улыбалась. Волосы темные, как каштан, совершенно круглое лицо и вишневые губы бантиком. Хоть и не самая красивая, но очень приятная девушка. Простая, видно, что скромная и веет теплом. Вторая была совсем не такой, держала голову высоко и демонстрировала слишком картинную активную мимику с явной претензией на харизму.

- Ciao, mio caro amico, - произнесла Моника и обняла меня, не выпуская скрипку из рук.

- С наступающим Рождеством вас, - сказал я в ответ, пожав Такерсу руку.

- И тебя с наступающим, - ответил он. – Вот, значит, как вы живете. Я представлял иначе ваш дом.

- Как?

- Беднее, думаю. Строже в своей безупречной серости. Как многие другие приюты, говоря проще.

Я не нашелся, что на это ответить, и тогда спросил:

- Вы уже познакомились с мистером Колдвеллом, домоправителем?

- Да, он подходил ко мне, - сказала Моника. – Осталось только увидеться с мисс Доунс. Я правильно помню?

- Правильно. Не расставайся со скрипкой, и она сразу увидит тебя, как придет. И еще я хотел извиниться, если своей просьбой помешал вашим семейным планам на Рождество.

- Никаких планов, не беспокойся, - отмахнулся Такерс. – Я всегда лучше проведу время в новой для себя обстановке, чем очередной раз вдвоем в темном тоскливом доме.

Моника неловко усмехнулась и согласно кивнула:

- Это точно. Хоть для меня это по-прежнему семейный праздник, и неважно, сколько нас осталось.

- Я буду рядом весь вечер, не переживай, - ответил ей Такерс. – Как семья и как твоя защита.

Моника нежно взглянула на брата и посмеялась.

- Он взвинчен с самого утра, - сказала она мне. – Тревожится о моей болезни, даже когда я сама напрочь о ней забываю.

- Похоже, кто-то хочет поговорить с тобой, - заметил Такерс, обращая мое внимание в зал.

Позади, в нескольких шагах от нас, стоял Бенедикт и терпеливо ждал, пока я освобожусь. Пожелав Монике удачи, я подошел к нему и тут же услышал:

- Можно тебя познакомить?

- С ними? – спросил я, подразумевая его недавних собеседниц.

- Да.

Я на мгновение задумался, хочу ли действительно знакомиться с кем-то лично и брать на себя обязательства продолжать общение в будущем. К тому же, это общение будет зависеть только от Бенедикта, нашего общего знакомого, и он, вероятно, хочет вовлечь меня в беседу, просто чтобы я помог ему продлить ее. Но обе мысли я тут же нашел неуместными для праздничного вечера и согласился. В конце концов, для чего я изначально затеял это торжество?

- Добрый вечер, - приветствовал я девушек.

- Знакомься, - начал Бенедикт. – Это мисс Сара Гертс, а это мисс Марго Марино. Леди, это Фелч, мой самый близкий друг.

- Как интересно, - отозвалась мисс Гертс. – Фелч - это Ваша фамилия?

С той приятной улыбкой, которая предназначена, чтобы произвести впечатление человека с легким характером, я произнес:

- Честно сказать, я уже сам не уверен, что это.

У мисс Сары Гертс было треугольное лицо и персикового оттенка кожа. Возможно, от природы, а возможно, от любви греться на солнце. Волосы, такие же светлые, как ресницы и брови, были убраны от лица в широкую легкомысленную косу, в какую девушки любят вплетать полевые цветы. Глаза мисс Гертс смотрели открыто и ясно. Сплошные зрачки, большие и черные, как у олененка.

- Говорят, это Вас нужно благодарить за вечер, - сказала она.

- Нас двоих, - ответил я, переглянувшись с Бенедиктом. – Это правда, уж признаем свои заслуги.

- В наших кругах едва ли кто-нибудь сподобился бы собрать настоящий праздник. Обычно все ограничивалось песнями и чтением стихов.

- Сегодня это тоже будет.

- И хорошо, - сказала мисс Гертс. - Традиции нужно уважать, мы считаем. Ждем не дождемся, когда вы попробуете плам-пудинг. Марго собственными руками испекла несколько.

- Кажется, тебе очень хотелось наконец попробовать рождественский пудинг, - сказал я, глядя на Бенедикта и получил в ответ его слегка удивленный взгляд. Вероятно потому, что подобными желаниями он со мной никогда не делился.

- Замечательно, - мисс Гертс просияла в улыбке. – Вы оба должны попробовать.

- Расскажите лучше нам о себе, - вдруг попросила мисс Марино. – Мы так долго ждали возможности познакомиться.

- С умными и приличным юношами, - добавила мисс Гертс.

- Вы пошли по верному пути, заговорив с моим другом, - сказал я, особенно наблюдая за мисс Марино. В то же время она даже не глядела на меня и с Бенедиктом держалась так же холодно, как я перед началом разговора. Уж не одинаковые ли мысли посетили наши головы?

- Мы решаем, чем будем заниматься с будущем, - сказал Бенедикт, неловко игнорируя мои слова. – Нужно учиться, работать…

- Верно, - произнесла мисс Гертс. – Тяжелая жизнь у мужчин в наше время. Порой я думаю, что бы было, если бы мы вдруг поменялись местами.

- И я задумывался об этом сегодня, - посмеялся Бенедикт.

- Правда? И как Вам кажется?

- Это смотрелось бы странно, - ответил Бенедикт, поведя плечами. – Пожалуй, в чем-то нелепо.

- Думаю, ничего странного, - возразила мисс Марино. - Все-таки мы не с разных планет.

- Иногда так и кажется, - сказал я. С интересом девушки прислушались ко мне, и я вынужден был продолжить мысль: - Мы столько лет жили отдельно друг от друга и не знаем, у кого что на уме. Одинаково ли мы думаем, чувствуем. Так что для нас сегодняшний вечер не просто праздник, а настоящее исследование.

- Вы правы, - согласилась мисс Марино и первый раз на ее лице появилась слабая улыбка.

- Впрочем, - я решил вернуться к начатому. – Бенедикт уже знает, чем займется через пару лет, правда?

- Я? – удивился он.

- Ну да, у тебя есть деньги на колледж. Ты пойдешь учиться, как хотел твой отец, не так ли?

- Ах, если ты об этом, - сообразил он и отвел глаза. – Честно говоря, я еще решаю, как распорядиться этими деньгами…

- Возможность учиться - это замечательно, - сказала мисс Марино. – Используйте ее.

И вот две скрипки в унисон протянули первую ноту – задел на мелодию, которую мы слышали столько раз, пока репетировали танец. Все беседующие компании обоего пола обратились во внимание, и уже вторая нота подала им сигнал – начать танцевать.

- Идем же, - весело воскликнула мисс Гертс, взяла нас с Бенедиктом за руки и потянула за собой в ближайший формирующийся круг.

В группе из шести человек мы разбились по парам. Мисс Марино сразу встала напротив Бенедикта. Поведение ее показалось мне каким-то торопливым и беспокойным. Особенно в сравнении с улыбчивой мисс Гертс, которая подала мне свои руки с такой готовностью, точно танцевала этот танец тысячу раз. Да и сам Бенедикт будто впитал в себя эмоции своей партнерши еще во время нашего разговора. Я отметил, что сам никогда не был так же смущен перед девушкой. Даже когда впервые решился осознанно подойти к дому семьи Фленикен.

Послышалось, как кто-то четырежды щелкнул, задавая ритм, и Моника с мисс Доунс заиграли оживленно и прыгуче. С каждым шагом и хлопком энергия наполняла тело. Я заметил, что невольно улыбаюсь, смотря на мисс Гертс и вспоминая, как в детстве мы с друзьями играючи водили хороводы. Мне захотелось увидеть остальных, и в тот момент, когда мы расцепили руки, чтобы пропустить третью пару и обменяться партнершами, я посмотрел вдаль и мгновенно нашел Чарли.

Слишком сосредоточенный на своих ладонях, он выглядел таким серьезным, что я пожалел девушку, оказавшуюся с ним в паре. Даже в задорном танце не спадало с его лица это хмурое выражение задумчивости. И как он мог думать о чем-то другом в этот момент - я не понимал. Олли с ним рядом не было, что очень меня удивило. Зато был незнакомый мне высокий кудрявый юноша. Настоящий танцор, судя по его слаженным движениям.

Я танцевал с третьей девушкой, с которой даже не успел познакомиться. Взявшись за руки, мы обменялись приветственными кивками и быстро разбежались. Закончили мы, как и начали, в паре с мисс Гертс. Она исполнила легкий реверанс, оправила юбку и тихо посмеялась.

- Замечательно! Мне очень нравится! – сказала она, немного запыхавшись.

- Простите, - сказал я, уже не глядя на них. – Я отойду, мне нужно поговорить с другом.

- Обязательно возвращайтесь, - услышал я вслед от мисс Гертс.

Чарли не ждал меня. Он стоял рядом с тем самым незнакомцем, которого я увидел издалека, и больше не выглядел таким озадаченным. Мое приближение он словно почувствовал и повернулся в мою сторону, хотя зал был полон людей. Я с некоторым облегчением понял, что он рад видеть меня.

- Фелч! Вот и ты, дружище.

- Здравствуй, - коротко и приветливо бросил мне незнакомец. Я поздоровался с ним в ответ, и Чарли представил его:

- Это Гарри Тредвэй. Мы вместе играли в театре.

- Очень приятно, - сказал я. – У вас все хорошо?

- Да, все хорошо, - слегка в недоумении ответил Чарли.

- Спасибо, что разрешили Уэбстеру позвать меня, - заговорил Тредвэй. – Я никогда еще не праздновал Рождество таким образом.

- Совершенно не за что, - усмехнулся я. – Потому что Уэбстер и не спрашивал.

- Ох… - Тредвэй сцепил пальцы и растерянно поглядел на Чарли. Тот успокоил его, сказав:

- Ничего, ты мой хороший приятель. Никто не был бы против.

- Конечно, - подтвердил я. – Что вы обсуждали?

Тредвэй хмыкнул, запустил руку в свои кудри, откидывая их со лба, и отвечал:

- Уэбстеру было интересно, как…

- Ах, да, как без меня поживает театр, - перебил его Чарли. – Обе мисс Эттридж, импресарио…

- Я сказал, что все у нас идет гладко, - продолжал Тредвэй. – Не хуже, не лучше. Иногда вспоминаем нашего Фабрицио, но не стану говорить, каким словом.

Чарли вмиг помрачнел, и я разглядел это по самым незначительным изменениям в его лице. Он ненадолго задумался над словами Тредвэя.

- Интересно, что же я такого натворил?

Тредвэй шмыгнул носом и пожал плечами.

- Да… - протянул Чарли. – Что бы там ни было, я уже вижу, как импресарио будет рассказывать истории про то, какой бестолковый был у него ученик, а все будут внимать, улыбаться и подхихикивать.

- Пожалуй, - согласился Тредвэй, и этим удивил меня еще больше:

- Такое бывало?

- Да, Уэбстер правильно подметил. Импресарио требует к себе восторженных взглядов и получает их сполна. От тех, кто ему нравится – само собой, но больше всего от тех, кто хочет ему понравиться.

- Фелч знает, мы к такому не привыкшие, - сказал Чарли.

- Никогда не представлю, чтобы Чарли подхалимничал перед взрослыми.

- Мне это тоже не пристало, - вздохнул Тредвэй. – Но из театра никуда не деться. Я этим дышу. Да и принцип у меня такой: держаться там как можно дольше.

- А откуда ты? – спросил я.

Чарли не дал своему приятелю ответить, взял его за плечо и развернул к столу:

- Пойди выпей яблочного пунша, дружище. Отличный пунш!

- Хорошо, спасибо… - проговорил, уходя, Тредвэй. Мне же Чарли предложил отойти чуть подальше от людей, к стене. Там я, заинтригованный, переспросил:

- Откуда он?

- Ты не поверишь, - отвечал Чарли, перейдя на полушепот. - Из «Лихтер»!

- «Лихтер»?! Чарли, да ты спятил!

- Говори тише, пожалуйста.

- И вы познакомились в театре?

- Да.

В голове у меня образ Гарри Тредвэя не связался с образом уличного бандита с доков. Я подумал, что Чарли, возможно, преувеличивает, и его приятель имеет мало отношения к так называемой «Лихтер», и эта мысль немного успокоила меня.

- Я не хочу, чтобы ты снова связывался с кем-нибудь, кто… - начал я.

- Пропустим эту сцену, - по словам отчеканил Чарли и ласково посмотрел на меня, как на раскураженного ребенка. Я уступил ему, потому как не имел настроения и желания спорить ни с кем, а особенно – с Чарли.

- Скоро будет еще один танец - другой, - предупредил я. – Ты будешь кого-нибудь приглашать?

- Если только тебя, - ответил Чарли, желая отшутиться. – Но ты уже познакомился с кем-то, да?

- Но…

- Они хорошие девушки? Я боюсь, что ты влюбишься, а для таких дел нужна хорошая девушка. Вас Бенедикт познакомил?

- Да, Бенедикт, - ответил я. – И да, они хорошие. Но что будешь делать ты?

- Постою в стороне.

- А если тебя позовут?

- Скажу, что больше не танцую.

Я подумал, что он не понимает, о чем говорит, и этот каприз может испортить ему весь вечер. К тому же, Олли поблизости я не видел, и незачем было разыгрывать эту отчужденность.

- Я бы пошел танцевать с тобой, но мы не можем.

- Почему бы не попробовать?

Мы оба представили себе эту картину, и, по всей видимости, щеки у меня запылали. Чарли наблюдал это с бесстыдной ухмылкой.

- Брось, я, конечно, не серьезно, - сказал он.

- Попытай счастье с какой-нибудь девушкой, - предложил я. – Узнай их получше. Вдруг что-то в тебе переменится?

Чарли напрягся больше прежнего, так что уже не мог скрывать этого от меня. Пальцы у него аритмично подергивались. Я дотронулся до его ладони – она оказалась холодной и твердой, как змеиная кожа.

- Я знаю девушек, Фелч, - сказал он. – Мне тоже приятна их компания. Но я не буду рад проводить с ними сегодняшний вечер, понимаешь?

- Не совсем, - честно признался я, продолжая согревать его пальцы.

- Ты можешь нахлобучить на голову парик или напудрить себе волосы, но от этого они не перестанут быть рыжими. Ты только причинишь себе неудобства. Я не умею и не хочу лицемерить. Меня воротит от самой мысли о том, что все увидят, как я обхаживаю этих девушек и подумают: «а ведь он молодец». Пусть лучше видят меня одиноким, трусом, неудачником. Я заслуживаю этого больше.

- Даже если мы говорим об одном танце? Это твой принцип?

Чарли мотнул головой и тихонько прибавил:

- Моя доля. Ты предлагаешь мне излечиться, а я не могу. Полюбить, когда я уже влюблен. Все равно что изменить.

- Любить одному?

- Да. Это называется «безответно».

Он помолчал, всматриваться в упор в мое лицо. Уж не знаю, какую степень тревоги и разочарования оно выражало в тот момент, ибо моя попытка вразумить Чарли проваливалась. Он закончил:

- Я не говорю этого вслух, но знаешь, в некотором роде мне хочется, чтобы он все это заметил.

Больше мы с Чарли не обсуждали это. Его взгляд вдруг направился куда-то за мое плечо. Тогда и я увидел, как вскоре отражение больших серых глаз Олли блеснуло в оконном стекле.

- Фелч, - обратился он ко мне. – Мне очень-очень нужна твоя помощь.

- Что-то случилось? – спросил я, повернувшись. – Где ты был?

Опуская мои вопросы, Олли перешел прямо к делу:

- Ты ведь знаешь ее?

Он обратил мое внимание на «сцену». Предельно ясно, о ком шла речь.

- Знаю, - сказал я. – Это Моника Такерс.

- Такерс, - оживленно повторил Чарли. – Сестра твоего старшего друга?

- Да.

Олли воодушевился так, что чуть не скакал на месте. Всего лишь взбалмошно преступал с ноги на ногу.

- Познакомь меня с ней.

- О боже, - вырвалось у меня.

- Я приглашу ее потанцевать, - сказал Олли.

- Она тебе понравилась?

- Очень!

Я подумал о Чарли, что стоял прямо позади меня и, конечно, слышал весь разговор. Он молчал, никак не комментировал и не подтрунивал над Олли. Что мне сделать? Помочь ему или потворствовать его вожделениям? Я глупо молчал и каждую секунду собирался что-то сказать, как вдруг Чарли сам поторопил меня. Он назвал мое имя, и вот уже я развожу руками и отвечаю Олли:

- Ничего не выйдет, прости. Она помолвлена.

- Правда? Ты уверен?

- Абсолютно. Ее брат любому вышибет мозги, кто позарится, уж я-то знаю.

Олли понурил голову. Похоже, он не слишком расстроился, а вот за Чарли я теперь переживал. В эту минуту вернулся Тредвэй со стаканом пунша в руке.

- Все еще решаете свои дела?

- Уже нет, - ответил я. – Скоро новый танец, мне нужно идти.

- Удачи, - в один голос пожелали мне все трое, и я поспешил вернуться к Бенедикту и девушкам.

- Все ходите туда-сюда через зал, - сказала мисс Гертс. – Похоже, вы здесь очень востребованная персона.

- Можно и так сказать. О чем вы говорили?

- Марго и мистер Равелл обсуждали свои медицинские хитрости. Вот я люблю о таком послушать, потому и молчу уже пять минут.

- Ох, - спохватился Бенедикт. – Извините.

- Мистер Равелл, - усмехнулся я. – Как интересно звучит. Чуждо нашему этикету.

- Теперь мы осваиваем новый этикет, - сказала мисс Марино. – Во всяком случае, на сегодня.

- Смотрите, сейчас заиграют, - заметила мисс Гертс.

Бенедикт оживился и, цепко хватая возможность, не давая времени сердечному ритму разыграться, обратился к мисс Гертс:

- Можно пригласить Вас на танец?

Невольное «что?!» чуть не вырвалось у меня.

- Можно и не на один танец, - ответила мисс Гертс, и они быстро исчезли в центре зала.

Взгляд мисс Марино скользнул вслед за ними, а я, в отличие от Бенедикта, не проявил такой скорой хватки. Вместо этого я будто бы еще раз восхитился красотой холла, поглядел, сколько угощений осталось на столах и подслушал, о чем говорит ближайшая к нам компания. Мисс Марино не сделала ни шага в сторону, будто бы понимала, что истукан перед ней вот-вот расшевелится и позовет. Так и произошло.

- Что ж, мисс, вы потанцуете со мной?

- Да. – Она сделала шаг вперед, и наши руки сами соединились в верной позиции.

Все время, пока мы танцевали, я робел от того, что взгляд ее небольших, но крайне выразительных хвойных глаз был прикован к моему лицу. Сам же я смотрел куда угодно, пока не осмелел и не вступил в эти странные гляделки.

- Мне кажется, мы были знакомы раньше, - заговорила она. – Что думаете?

- Не думаю. Обычно память на лица меня не подводит.

- Меня тоже. Я бы сказала, Вас трудно с кем-то спутать.

- Рано или поздно узнаем, - сказал я перед тем, как музыка немного ускорилась.

На этот раз в танце было что-то гипнотическое, мрачное, и мисс Марино всегда возвращалась ко мне. Выяснилось, что крайним в нашей шестерке стоял Пруденс, и именно его шипение было адресовано нам, дабы мы прекратили разговоры.

Только музыка закончилась, как мисс Марино предложила мне пойти посмотреть, как будут играть в шарады и в подданных.

- Не хотите поучаствовать? – спросил я.

- Хочу взглянуть. С удовольствием поучаствую, если вне внимания гувернанток не будут изображать слишком откровенных непристойностей.

- Но ведь в этом самое веселье. Особенно если стараться, чтобы гувернантки не заметили.

Мисс Марино медлила с ответом. Она наблюдала за тем, как собирается полукруг из «подданных», и жеребьевка определяет, кто же будет «королем и королевой». Я уговаривал ее:

- Бросьте чопорность. Она больше всего мешает веселью.

- Я еще не так чопорна, как многие другие, - сказала она. – Знали бы Вы, как воспитывали нас и как воспитывают англичан в семьях.

- Именно поэтому я порой радуюсь, что сам родом не из Англии.

- У Вас южные корни, - задумчиво предположила мисс Марино. – Я угадала?

- Точно. Как Вы это поняли?

- Было время, когда я зналась с одной маленькой девочкой. Мы вместе собирали водяной кресс, потому как часто приходили к пруду в одно время. Она была родом с Сицилии и так же, как ее родители, говорила с сильным итальянским акцентом. Слушая Вас, я заметила, как Вы добавляете лишнюю гласную в конце некоторых слов.

- Ужасно, - посмеялся я. – Значит, все эти годы я говорил с акцентом, и никто не говорил мне об этом?

- Думаю, далеко не все это замечают. Только те, кто часто слышал итальянскую речь. Давно Вы живете в Лондоне?

- С пяти лет.

- Поразительно. – Мисс Марино выказала удивление. – Столько лет английской речи не уничтожило вашу маленькую очаровательную особенность. Обещайте мне, что не станете избавляться от нее.

- Так уж и быть, не стану. А теперь, прошу, поиграем вместе. Ну хоть в шарады.

- Уговорили, - мисс Марино подарила мне добрую улыбку, и мы вдвоем включились в веселую и шумную игру.

Всеобщий смех стих тогда, когда на улице зазвучали церковные колокола. Гувернантки подожгли все свечи на окнах, и посреди зала сформировался небольшой хор из детей и взрослых. Не обрывая наших развлечений, они затянули «Venite Adoremus». Песню, которой даже я, не зная ни слова по латыни, мог подпеть так, как всегда ее слышал. Похожая на прочие церковные песнопения, с теми же мотивами и многоголосыми переплетениями, она не вызывала у меня воспоминаний о церкви. Только в Рождество мы слышали ее, и только Рождество я чувствовал теперь. Вкус пирожков, запах ели и топленого воска враз обострились и отпечатались в моей памяти именно в эту ночь.

Песня закончилась, и смех играющих возобновился. «Придворные» не уследили за одной из гувернанток, и та, заметив, что изображают воспитанники, ахнула и прикрикнула на них. Ее реакция рассмешила компанию не меньше самой игры. Мисс Гертс с Бенедиктом присоединились чуть позже, но тоже успели повеселиться перед тем, как обе скрипки вновь приготовились играть.

- Что сейчас будет? – спросил у меня Бенедикт. Мы помнили только два танца, и даже наши партнерши не знали, чего ожидать в этот раз. Должно быть, так бы мы и стояли вчетвером в стороне, если бы вдруг ко мне не приблизилась незнакомая девушка.

- С Рождеством Вас, - обратилась она ко мне одному.

- Добрый вечер, - откликнулся я. – И Вас с Рождеством.

Эта девушка была ощутимо выше, чем мои прежние собеседницы. Лицо, как у египетской кошки, усыпанное веснушками, словно мелкими брызгами охры. В свете свечей ее волосы, небрежно собранные в пучок, горели совершенно красным. Не знаю, как могло случиться так, что я проглядел этот движущийся по залу пожар, этот ядовитый окрас, кричащий не приближаться. Такой, какой за все годы жизни в нашем доме я встречал, лишь смотря в зеркало.

- Хотите потанцевать? – спросила девушка.

- Д-да, конечно, - запнувшись от неожиданности ответил я.

Невзначай я обернулся и увидел, как взглядом провожают меня мисс Марино и Бенедикт. Моя новая партнерша словно бы не заметила их. Следом за ней я дошел почти до центра зала, и вот она вновь развернулась ко мне.

- Меня зовут Арлин Грейсток.

- Рад знакомству. А меня...

- Я уже знаю Ваше имя.

- Кто-то Вам сказал?

- Кто угодно мог бы, - мисс Грейсток загадочно усмехнулась. - Вы первое лицо в этом доме. Мистер Колдвелл, домоправитель, очень привязан к Вам. Это правда, что Вы, можно сказать, работаете на него?

- Действительно, так можно сказать.

Музыка заиграла по-новому медленно. Одна скрипка низким эхом неторопливо вторила другой, растягивала каждую ноту и временами ускорялась, как по ступенькам взбираясь вверх. Я попытался уловить ритм и, к своему удивлению, не смог отсчитать четыре раза.

- Это медленный танец, - объяснила мисс Грейсток. - Они нужны для бесед.

- Но я не знаю медленных танцев.

- Не волнуйтесь, я поведу. А Вы сделайте вид, что ведете меня.

Она смело взяла мою левую руку и вытянула ее в сторону. Расстояние между нами стало чуть меньше шага. Тогда я положил правую руку ей на талию. Ее ладонь опустилась на мое плечо, и теперь мы сдвинулись с места.

- Шагайте в ритм, будто бы пытаетесь наступить мне на ногу, - сказала она. – Вот так, увереннее.

В следующее мгновение она заставила меня развернуться.

- И так каждые три шага. Привыкнете, пока идем медленно.

- Мисс Грейсток, - тихо заговорил я. – Как давно Вы здесь?

- Чуть больше месяца.

- А где Вы были до этого?

- Очевидно, с семьей. – Она крепче взяла мою руку и на время мы замерли, накренившись. – Они отвернулись от меня, но большего не скажу. Я претерпела достаточно унижений и, поверьте, сейчас абсолютно счастлива.

- Редко можно услышать подобное от воспитанников, - сказал я.

- А Вы? Вы счастливы здесь?

- Конечно.

- Это значит, мы на одной волне. – Она вдруг отстранилась, прокрутилась вокруг себя и снова взяла меня за руки. – О Вас много говорят.

- И за последнее время я вполне это осознал.

- Потому я Вас и пригласила. С теми, кто держится у всех на виду, должно быть, приятно проводить время. А вдобавок могут заговорить и о тебе.

- Значит, Вы хотите внимания?

- Хочу, - честно призналась мисс Грейсток. – Как и любой человек. Но это потом.

Я смотрел на нее и все больше подмечал в ее манерах что-то озорное, лукавое. За вечер я уже привык к тому, что девушки выглядят чуть старше, чем мы представляли, но мисс Грейсток была другой. Мимика ее одновременно полнокровного и угловатого лица с таким вздернутым носом, что на него, казалось, можно повесить пальто, придавала ей сходство с голоногими мальчишками-мазуриками. В то же время голос у нее был низкий. Четко намеченный контральто.

- В первые же дни, как я попала сюда, - говорила она. – В доме произошло то несчастье.

- Какое? – недоумевал я.

Прищурив глаз, Мисс Грейсток взглянула на меня.

- Я слышала, что Вы были непосредственным участником этих событий.

Ее слова насторожили и забросили меня в волнительное ожидание того, что за этим последует.

- Вашего друга арестовали за кражу, - договорилась она, как бы напоминая. Моя тревога не спала.

- Да, Вы правы. Это действительно произошло.

- Я сочувствую и ему, и Вам. Но мне думается, он не один этим промышлял? Я имею в виду воровство.

Я нарочно старался не хмуриться и не раскрывать по-глупому рта, отчего пару раз сбился с ритма.

- Вы хотите сказать, кто-то другой был с ним? – Слова эти давались мне тяжело. Я будто бы ощутил желчь на языке. Мисс Грейсток о чем-то призадумалась.

- Не совсем, - ответила она. – Я спрашивала, много ли здесь ворует.

- Не сказал бы, что много… - У меня возникло чувство, будто я только что совершил вредный поступок. – Мы делаем все, чтобы этого не было.

Мисс Грейсток с тихим смехом прокружилась еще раз, и внезапно мы оказались чуть ближе к центру зала. Вокруг нас было не так много пар. Основное число гостей распределилось вдоль стен и столов, наблюдая за нами, точно им устроили дополнительное шоу.

- У Вас хорошо получается, - сказала мисс Грейсток.

- Делаю все, что могу. – Чем скорее танец набирал обороты, тем тише становились наши голоса. – Расскажите мне, чем Вы живете?

- Сегодняшним днем, - с ходу ответила мисс Грейсток. - Во всех смыслах этого выражения. Сегодня моя жизнь меняется к лучшему.

- Я надеюсь, что так оно и будет.

- Обязательно.

Грациозной волной она повела мою руку вверх. Кончики пальцев, запястья, локти – едва соприкасаясь кожей, словно взмах лебединого крыла.

- На счет три поднимите меня, - сказала она, сложив мои ладони себе на талию. Такая тонкая, что, кажется, можно обхватить ее пальцами. Безупречно сидящий корсаж и шнуровка, которой я впервые в жизни касался. Мисс Грейсток одними губами отсчитала три, и на секунду оторвалась от пола. Мой взгляд взметнулся вверх - на ее лицо, и руками я будто бы не поддерживал ее в воздухе, а удерживал от полета.

Все взгляды враз обратились к нам, и в этот момент мы оказались, пожалуй, достаточно близко друг к другу, чтобы вызвать у гувернанток возгласы возмущения. Но музыка играла так громко, что я едва слышал собственное дыхание. Ноги сами несли нас по кругу, как запущенный механизм - шестеренки внутри часов, пробивших полночь и отсчитывающих новый день.

- Нет, - прошептала мисс Грейсток, едва я собрался что-то сказать. – Теперь молчите.

Точно пытаясь сбежать, но не отпуская моей руки, она сделала два разворота в одну, затем в другую сторону. Весь наш танец целиком и полностью зависел от нее. Как мотылек возле лампы, она кружилась и кружилась, а мне оставалось держать ее. И ощущалось в этом танце что-то незабываемое. Он был не первый за вечер, но будто бы первый в жизни. Значительное событие вроде первого поцелуя. Движешься по кругу и становишься старше, как, впрочем, оно и бывает на самом деле. От движение земли вокруг Солнца и своей оси до бега стрелок часов – вращение, неотрывно связанное с нашей жизнью. И стоит ли отныне удивляться тому, что день за днем мы проживаем почти одинаково, как бы начиная новый оборот в цикле, отсчитанном нам. Природная закономерность. И чем меньше ты откланяешься от этого естества, тем дольше ты проживешь.

Этот праздник был моим торжеством после горя. Сердце свернулось в клубок, и новому впечатлению было не за что ухватиться, пока этот танец не растолкал, не разбудил меня. Мисс Грейсток дала мне понять, что вот-вот мелодия стихнет, и сказала:

- Теперь просто держите меня.

Последние восемь тактов, и она ложится на мою руку, по-балетному вытянув ногу. Точно изображение обморока в высоком искусстве. Все пары замирают, музыка останавливается, и зрительные ряды взрываются аплодисментами. Под их шум мисс Грейсток встает, исполняет свой реверанс и, бросив мне лаконичное: «Спасибо за танец», уходит.

Я постепенно вернулся в ту приземленную атмосферу, из которой она вырвала меня, но жажда деятельности осталась. Я вспомнил о мисс Марино, которой хотелось общения, о Бенедикте, которому для уверенности в себе рядом нужен был друг, и о Чарли. Верно, о Чарли прежде всего. Он так и остался рядом с Тредвэем в своем искусственном куполе. Но как бы не так! И ему мы устроим праздник. Я размышлял, что может вернуть его обратно к веселому расположению духа, и эврика вскоре пришла.

- Ты можешь сыграть это? – спросил я у Моники.

- Я думаю… - протянула она. – Думаю, да. Нужно только подобрать ноты.

- Это быстро?

- Минут пять, если нам нужен аккомпанемент.

- Хорошо, не тороплю.

Следующим я отыскал Бенедикта.

- Идем, мне нужна твоя помощь.

Он пошел со мной без лишних вопросов. И это к лучшему, ведь, скорее всего, он бы отказался, узнав о том, что я замышляю.

- Чарли, - позвал я.

- Да?

- Ты пойдешь петь с нами?

- Что? – переспросил он. Бенедикт в свою очередь промолчал и лишь дернул меня за рукав.

- Петь. Ярмарку в Скарборо.

- Перед всеми?

- Да.

- Ну уж нет, - горячо открестился Чарли.

- Тогда мы с Бенедиктом пойдем вдвоем. А поем мы не лучше пьяных бездомных, сам знаешь.

- Фелч! – с испугом вскричал Бенедикт.

- Да, мы идем, - я схватил его за руку и потащил к "сцене". Бенедикт упирался, будто я веду его на убой, и поодаль от Чарли мы остановились.

- Фелч, ты что, с ума сошел? Приди в себя!

- Мы должны затащить туда Чарли.

- Я не буду петь!

Я состроил язвительно гримасу.

- Боишься?

- Не боюсь! – отрезал Бенедикт. - Я не хочу позориться!

- Боишься, значит.

- Мисс Гертс это услышит.

- Да, и восхитится твоей смелостью. – Я взял его за плечи и встряхнул. - Без тебя у меня ничего не выйдет. – И тут я сообразил: - Ах, точно! Тредвэй!

Он услышал меня и увидел, как я машу ему рукой. Оставив Чарли, он подошел к нам.

- Тредвэй, ты пойдешь с нами петь?

- Ярмарку в Скарборо, - задумался он. – Еще бы вспомнить текст.

- Вспомнишь. Вот видишь, - сказал я Бенедикту. – Нас уже трое. Как ни крути, а что-нибудь получится.

Тут я посмотрел на Монику, и она подняла большой палец в знак готовности. К сожалению Бенедикта, у него отняли право выбора, и через мгновения мы втроем очутились на ковре. Моника наиграла звонкую ноту – верный способ привлечь внимание зала, и только теперь и я сам почувствовал укол волнения в груди.

- Друзья, - объявил я во всеуслышание. – Как насчет песни? Не церковного гимна, а всем нам хорошо знакомой.

Пара секунд тишины, и в знак своего согласия большая часть зала коротко зааплодировала.

- Спасибо! Мы очень оценим вашу поддержку и надеемся услышать голос каждого. – Я столкнулся взглядами с Чарли, протянул руку в его сторону и произнес: - Иди к нам, дружище.

Видя, что тот все равно колеблется, Тредвэй снова поднял аплодисменты. Сложно было такому противиться. На лице у Чарли промелькнула улыбка – скорее нервная, чем вдохновенная, - и он, глубоко вздохнув, двинулся к нам.

Только все собрались на ковре, как Моника заиграла вступление. В зале послышались радостные возгласы тех, кто с первых нот узнал песню. Взявшись за руки, мы вчетвером негромко, но старательно затянули:

На ярмарку в Скарборо едете Вы?

Розмарин, тимьян да шалфей.

Так весть от меня передать Вы должны

Той, что была любовью моей.

Начиная с третьей строчки, несколько человек в зале подхватили нашу песню. Я мельком взглянул на Чарли. Лицо его было сосредоточено, а глаза опущены в пол.

Сошьет мне рубашку из чистого льна.

Розмарин, тимьян да шалфей.

Сошьет без иглы, без единого шва -

И станет вновь любовью моей.

К импровизированному хору добавилось высокое пение гувернанток. Я по-прежнему чуть слышал слева голос Бенедикта. Совершенно не певческий, пропускающий слово за словом, но все-таки звучащий вопреки его страху.

Пускай мне отыщет хоть акр земли.

Розмарин, тимьян да шалфей.

Что лежит между дном и гладью воды.

И станет вновь любовью моей.

Скрипка прекрасно справлялась, заменяя собой привычную флейту. А меня тем временем одолевали печальные воспоминания. То, что я не мог не вспомнить – потерянная, навсегда оставленная позади любовь. Без прощения, без тоски. Та, которую не хочется забывать только потому, что жаль всех светлых, приятных моментов. И, казалось, потому я и вспомнил об этой песне. Потому что смог в полной мере ее понять.

Пусть кожаным серпом пожнет урожай.

Розмарин, тимьян да шалфей.

И в связку из вереска сложит пускай.

И станет вновь любовью моей.

Слова звучали все менее четко, ибо множество воспитанников пели так, как умели, и с большим желанием. Даже скрипка начинала теряться и слышна, вероятно, была лишь тем, кто стоял ближе к «сцене». И вдруг к последнему куплету голосов оставалось все меньше. Так и закончили мы, как начали, вчетвером:

На ярмарку в Скарборо едете Вы?

Розмарин, тимьян да шалфей.

Так весть от меня передать Вы должны

Той, что была любовью моей.

Хлопали все. И мы, и другие воспитанники, и гувернантки, и немногочисленные гости, слившиеся с толпой. Стоя там в тот момент, я подозревал, что эта картина будет одной из тех, что отпечатаются в памяти до самой смерти. Не у одного меня, но и у тех, кого я крепко держал за руки. У самых дорогих мне людей, которых я, может быть, не заслуживал, но оттого только больше любил. И были мы молоды, беззаботны и счастливы. По-настоящему счастливы.

Глава 36 - "После нас хоть потоп"

Всю мою жизнь меня окружало счастье.

Воспоминания, которыми я делюсь, зачастую мрачны. Стоит упомянуть, что история эта пишется отнюдь не быстро. Много лет минуло с тех пор, как шестилетний я сидел на лавке в работном доме и щипал паклю. Немало лет минуло с тех пор, как за очень скромные накопления я приобрел бумагу с чернилами и сел писать о своем детстве. Отчетливо помню, как первые несколько страниц мое перо вывело без остановки. Я писал в потоке сознания, точно тот маленький я сидел теперь рядом со мною взрослым и без устали диктовал.

И пусть я дал себе обещание не возвращаться к тому, что уже вышло из-под пера, пока не закончу, как-то раз я все-таки вытащил из стопки первый лист и вдумчиво перечитал его. Больше года я держался, не заглядывал в рукопись, а сорвался тогда, когда все чаще стал застревать посреди строки. История писалась больно медленно, и я, движимый также простым интересом, решил, что уже проделанная работа может натолкнуть меня на мысль.

Перечитав ту, самую первую часть, где говорится о работном доме, о христианах, о воображаемой грозе, я ощутил страшный зуд на кончиках пальцев. Быстро я понял, что если сейчас же не верну страницу обратно, то превращу ее в клочья, а за ней - и всю рукопись. Ни слова невозможно будет собрать из получившейся кучи опилок. Этого было достаточно, чтобы я на долгие годы отогнал от себя мысль перечитывать то, что пишу. И до сегодняшнего дня я честно соблюдал это правило.

Коротко говоря, больше всего меня вывело из себя описание самого работного дома. Я окарикатурил его, я мало вспомнил о нем, я не справился с задачей, которую обязался выполнить. Те, кто никогда не был в работном доме, не знал ужасов местного быта, не засыпал в ящике, плача о прожитом дне, вероятно, будут довольны и этим беглым воспоминанием. Но те, кто был там со мной, чья судьба сложилась достаточно хорошо, чтобы они могли узнать об этой истории, только вздохнут снисходительно, назовут меня ребенком или глупцом и погрузятся в собственные воспоминания, гораздо более насыщенные подробностями, трагичные и трогательные, ибо не изложенные на бумаге.

Я был ребенком, пока происходила эта история. Я был ребенком, когда начал писать о ней. Сейчас я уже не ребенок. Кончилось седьмое десятилетие. Первую его половину я успешно растратил, вторую – использовал по уму. Считаю нужным написать об этом, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощным в глазах тех, кто, возможно, станет это читать. Я побывал в Эдинбурге и Йемене, в Брюсселе и в Париже. Со словарем изучал немецкий, сочинял очерки и отправлял их в газеты, много раз обошел весь Лондон вдоль и поперек. Я боролся с зависимостью. Гулял по кладбищам и даже завел тетрадь, куда переписывал эпитафии.

Это мое экстравагантное увлечение появилось благодаря цепной реакции, когда в своем журнале на полях я сам сочинил эпитафию. Надгробную плиту с той же надписью я на собственные средства установил на Хайгейтском кладбище. Правда, затем посетил ее только пару раз, поскольку никакого захоронения и никаких останков там никогда не было. Одна лишь плита, призванная сохранить мою память в камне.

***

Мне было двадцать лет, когда я впервые почувствовал, что моя жизнь по-настоящему пошла на спад. Вместо того, чтобы враз опрокинуть стакан мышьяка, я выбрал травить себя медленно, смакуя свое состояние. Совру, если скажу, что совесть мучила меня без передышки, что не было ночи, когда бы я не страдал бессонницей, что чувство радости покинуло меня на все эти годы. Совсем наоборот - я вел сравнительно беззаботную жизнь. Условия, к которым я с детства привык, избавили меня от мук чревоугодия и жадности. Я никогда не жаловался на свой достаток. Я мог взяться за любую работу и с легкостью бросить ее, если чувствовал, что мне она не подходит. К тому же, я был холост и содержать приходилось себя одного. У меня образовалась компания приятелей - все, как один, старше меня на несколько лет. Те же самые работяги и пьяницы. Они-то и водили меня по женщинам, чьими ласками я порой пользовался, но не прельщался. Проще говоря, я считался человеком скорее опустившимся и оттого несчастным, а не наоборот. Но это не мешало мне пить. Пить по любому поводу, будь то праздник, горе, усталость, поиск вдохновения или досуг. Я осознавал, что делаю с собой, но продолжал отмахиваться до тех пор, пока не заметил явную перемену.

Как-то раз я привел себя в порядок. Вычистил одежду и обувь, причесался и даже оттер свои ногти от масла и чернил. В таком виде и отправлялся на именины жены одного из своих приятелей. Большая встреча семьи и ее друзей в загородном доме, куда около часа добираться от Лондона на экипаже. Мы обменялись любезностями, отобедали, натанцевались вдоволь, послушали испанских романсов и стали играть в бридж. По пути туда я рассчитывал, что спиртного не будет, потому как в дом были приглашены подруги именинницы и росли две милейшие дочери. Но то, как мы с приятелями выходим ночью на улицу и располагаемся в просторной беседке - мое последнее воспоминание о том вечере.

Я проснулся в ясном рассудке уже в Лондоне. У себя в комнате доходного дома. Меня разбудил луч света, направленный прямо в лицо из-за полузадернутых занавесок. Все, что я первое время мог - двигать глазами по потолку и постепенно осознавать себя в своем теле, шевеля пальцами и поворачивая голову. В помещении застоялся тяжелый воздух, пропитанный кислым запахом. Подушка оказалась очень мокрой, а краешек простыни - испачкан давно высохшей смесью спирта с желудочным соком. Неуклюжим движением сползая с кровати, я обнаружил тягучую, как каучук, головную боль.

Из зеркала на меня глядело испитое, больное лицо, обросшее рыжей цыплячьей щетиной. Лицо, которое я уже давно не ощущал своим. Как, впрочем, и все остальное. У меня будто бы вовсе не было тела. Вспомнить, что происходило, пока мое сознание летало в эмпиреях, я не пытался. Только думал, как найти способ узнать теперешнюю дату и время.

Через час в мое насквозь проветренное и кое-как убранное жилище кто-то постучал. Вариантов у меня было немного, и к неожиданным визитами я привык, потому как почти никогда не приглашал гостей сам. За дверью оказался тот, кого я первым себе и представил.

- Здравствуй, Питер, - просипел я и закашлялся. Сколько времени я не разговаривал?

- Во дела…

- Зачем ты пришел?

- Поболтать. Я захаживал на неделе, но тебя не было дома.

- А где я был?..

Питер захохотал, смотря мне в глаза.

- А мне почем знать, где ты шатался?

Я зажмурил глаза, понимая, что разговоры уж точно не помогут избавиться от мигрени. Все, что прописал бы мне доктор сейчас – пара часов глубокого осознанного сна.

- Слушай, пострел, ступай-ка отсюда, - попросил я. – Ничем не смогу помочь.

- Нет-нет! Подожди, умоляю! – вскричал он и успел всунуть башмак между дверью и косяком. – Ты же сам мне сказал рассчитывать на тебя. Я так и делал, надеялся, ждал тебя всю неделю. К кому же мне еще идти?

- Какое сегодня число? – помолчав, спросил я.

- Март. Восемнадцатое. Год – тысяча восемьсот семьдесят шестой.

- Восемнадцатое, - пробурчал я себе под нос. – Хорошо, заходи.

Питер прошел в комнату и сам затворил за собой дверь. Здесь он давным-давно освоился, потому, почти не глядя, шлепнулся на стул у кровати.

- Что у тебя, голова болит? – спросил он.

- По швам трещит.

- Так езжай скорее на минеральные воды. А в крайнем случае можно и трепанацию произвести. Имей в виду, наши пили, как не в себя, начиная с пеленок, а головными болями не страдали.

Я присел на кровать, полагаясь на то, что боль уляжется, если сосредоточиться на чем-нибудь другом.

- Я считаю, - продолжал Питер, – что узнал, какова жизнь на отшибе только тогда, когда оказался на Собачьем полуострове. Все, что я говорю – ни в коем случае не преувеличение! Ни на пристани, ни на улицах наши не загибались так, как на проклятом полуострове. Хотя и в этом есть что-то свое.

Я посмотрел на него с неприкрытым осуждением.

- Как можно так говорить, если люди погибли?

- Здесь двоякий ответ получается, - ничуть не смутился Питер. – Трагедия есть трагедия. Мы жили душа в душу, кто бы что ни говорил. И я сам любил их всех до одного. Но с другой стороны, я-то живой. И многие другие живые. Легко скорбеть до конца жизни. Все равно что живьем заколотить себя в гроб. Но жить-то труднее, чем умереть. Вот и превратить трагедию в еще одну историю, в тему для разговора труднее, чем остаться в ней вместе с умершими.

Он наклонился ближе ко мне. Я почувствовал запах сырости от его одежды. Не первый год моего, пусть и скудного, но покровительства, а он не может сменить свой заскорузлый пиджак на что-нибудь поновее.

- Ты знаешь, о чем я, - сказал он и довольный своими умозаключениями, некоторое время внимал моему молчанию.

- По твоим историям и не скажешь, что вы жили «душа в душу».

- Тебе так только кажется, - отмахнулся Питер. – Каждый был друг другу напарником и братом. Моя беда заключалась лишь в одном, - он шумно вздохнул и потер нос. – Ты помнишь. Они называли меня Дирком. Я выходил из себя, остывал и каждый раз по новой. Ничто на них не действовало. Они называли меня Дирком даже тогда, когда все остальные выучили мою настоящую фамилию.

- Жестоко, - резюмировал я. – А теперь, пожалуйста, ближе к тому, сколько тебе нужно.

Питер замялся. В горле у него мгновенно пересохло, и прежде, чем сказать, он прокашлялся.

- Ну, - на выдохе начал он. – Видишь как… Я тебя обычно прошу больно не щедрить. Даешь мне три шиллинга – я на неделю их растягиваю. А пару раз было и больше недели, помнишь?

- Допустим.

- Вот в этот раз получилось, что я, так скажем, те разы наверстал.

- Что ты имеешь в виду?

- А вот, - Питер хлопнул себя по коленям и развел руками. – Три шиллинга мне не хватило. Вынужден был искать в долг.

Я понимающе кивнул и смирил его строгим отеческим взглядом.

- И сколько ты взял?

- Еще двадцать, - выпалил Питер.

- Двадцать шиллингов?!

- Да.

- У кого?!

- Да не важно, - разнервничался он, наморщив нос. – У меня было пари. Я думал: «Ого! Выиграю двадцать шиллингов, в благодарность отдам их тебе!». Вот только ничерта я не выиграл. Попал в долг и пришлось непременно искать, у кого взять взаймы. Тебя дома не оказалось, я занял у первых попавшихся.

- Ты отдал один долг, чтобы влезть в точно такой же?!

- Да нет же… Ты пойми, это разные люди. Те, кому я теперь должен, еще подождут. А те, другие, ждать бы не стали. Привязали бы к лавке и так кнутом отлупили!

- Питер, ты сошел с ума, - проговорил я, стараясь успокоить себя. – Двадцать шиллингов я получаю за неделю.

- Понимаю, - скулил мой подопечный. – Я тебе постараюсь отдать. Буду как-нибудь добывать и носить хоть по пенсу.

- Я не работал всю неделю. Если дам тебе двадцать шиллингов, то сам останусь без гроша в кармане.

Питер виновато, по-щенячьи, понурил голову. Но никакой жалости его вид у меня не вызвал. Более того, в этот момент до меня дошло, что с годами он и впрямь вызывал все меньше и меньше жалости. Да и не только с годами. С каждым своим визитом. Я сказал ему:

- Знаешь что, друг, довольно ты болтался попусту. Вот тебе и знак от вселенной. Теперь потрудись найти себе работу.

Глаза у него округлились, плечи вздернулись, будто он черепаха и пытается спрятать голову в панцирь.

- Я-то? Да ты на меня погляди!

- Гляжу. И вижу восемнадцатилетнего безработного верзилу. Я был на два года младше тебя, когда меня впервые выкинули на фабрику.

- Да, но вас-то, приютских, пристроили! – горячо возразил Питер. – А я с малолетства на улице попрошайничать научился, да и только! Такого, как я, на пушечный выстрел не подпустит к себе ни одна приличная конторка. Работа – куда там! Смотри, как бы тебя вместо работы чем-нибудь потяжелее по башке не отходили…

Он поднялся со стула и давай вышагивать туда-сюда по комнате. От стены до стены приходилось три его шага, и мы вдвоем ютились здесь, как сирые щенки в крохотной корзине. Под потолком на паутине повис клочок пыли и теперь мерно раскачивался от ветра, создаваемого движением Питера.

- Вот, - он ткнул пальцем на мой письменный стол. – Ты и писать можешь. А мне только из-за безграмотности половина дорог закрыта. В прошлом году, видите ли, все по щелчку стали грамотными! А нам-то что теперь? Помирать?

- Тебе выбирать не приходится. Работа всегда найдется. Возьмись хоть за деньги мешки ворочать, хоть за жилье улицы подметать. Не синекура, но и не нищета.

Он без интереса слушал мои увещевания. Я хорошо его знал и при одном взгляде на него понимал, что Питер сочится упрямством, как гангрена – гноем. Ничего удивительного для мальчишек его породы. Но этот был особенно непробиваем.

- Да мне же главное долг отдать, - повторял он, будто я не понимаю, о чем идет речь. – Дальше я проживу, как привык. Спать и на улице можно, есть – да хоть баранью требуху! Раньше мне надо было о работе задумываться. Раньше! Теперь уже все – моя конка уехала.

- Вы ведь когда-то начинали правильно жить, - припомнил я. – Когда Лоннерган вас направил.

- Ты же видел, что с Лоннерганом по итогу сталось. Все это были его фантазии. Что для нашего общества естественно, того не отнять. Всегда оно возвращается к классам. Есть богачи, а есть бедняки. Я свою жизнь проживаю смиренно.

- Ты не живешь, Питер, ты топчешься на одном месте. Ты не используешь блага, что дает тебе цивилизация, ты используешь только людей. «После нас хоть потоп», - так ты решил? Ты отдашь свой долг, а меня оставишь ни с чем. «Разбирайся сам, сердобольная душа, ведь тебе, в отличие от меня, судьба подарила работу! Расщедрилась, вот и ты изволь быть щедрым».

Питер в обиде скрестил руки на груди. Губы его задрожали, а плечи вздымали тяжелые вдохи.

- Значит, больше мне к тебе не ходить? – спросил он.

- Нет, Питер… - начал я, и собирался доходчивее объяснить, что всего лишь желаю направить его по правильному пути, что вместе мы решим проблему с долгом быстрее, но он оборвал меня на полуслове:

- Все теперь ясно. Не буду. Но смотри, филантроп, в следующий раз выпьешь – вспомнишь про меня.

И через мгновение, слишком быстро для моего затуманенного взора, он испарился, держа голову высоко.

Глава 37 - "По старой памяти"

- Голова Шарлотты Корде - вот первый неверный шаг Великой французской революции, - твердо заявил Чарли, тыча пальцем в одеяло. – Поговаривают, даже после того, как голова была отсечена от тела, ее лицо выражало праведный гнев. И знаете, почему?

Мы с Бенедиктом слушали его монолог, развалившись на кроватях в позах, совсем не подходящих для обсуждения серьезных исторических вопросов. Быть может, если бы мы разбирались в теме хотя бы на треть так же хорошо, как Чарли, то и сидели бы так же, как он – расправив плечи и активно жестикулируя.

- Потому что народ, за который так болела ее душа, чью горькую судьбу она, республиканка, предвидела, радовался и кричал: «Посмотрите! Она же величественнее, чем Брут!»

Бенедикт смотрел в одну точку и, казалось, пребывал глубоко в своих мыслях, но я-то знал, что на самом деле он внимательно выслушал этот затянутый монолог Чарли. Детская мимика – единственное, что остается на взрослом лице, и Бенедикт, сам того не замечая, щурил глаза почти всегда, когда Чарли начинал ему что-то доказывать.

- Историки ведь до сих пор не пришли к единому мнению о том, чем была революция, - вспомнил он. – Одни превозносят ее, другие называют роковой ошибкой.

- Ошибкой ее называют те, кто смотрит на мир через призму божьего замысла, – ответил Чарли. - Еще пару лет назад я сам верил в Бога и судьбу, но вскоре понял, насколько эти слепые постулаты противоречат моим собственным убеждениям.

- И потому все те, с кем ты обычно споришь, не слышат тебя, а ты в свою очередь не слышишь их. Аргументы, что опираются на веру, ничего не значат для неверующего и наоборот. Но кто прав - мы, будучи живыми, не узнаем. Так в чем смысл этих споров?

В ответ на это Чарли даже согласно кивнул, но затем продолжал:

- Я хочу внести ясность. Пусть не для них, но для всех тех, кто тоже меня слышит. А я говорю о том, что в любом вопросе политики всегда прав народ. И французская революция - один из примеров тому. – Не обращая внимание на напряженный вздох Бенедикта, Чарли будто бы собирался вновь пуститься в свое пространное рассуждение: - Как можно называть ошибкой то, что прошло длинный путь от средневековья до восемьдесят девятого года? Это была эволюция революционных идей! Самый естественный процесс из всех возможных. Все пошло под откос, когда получившие власть якобинцы сами встали на место монарха против народа.

- Потому что оказалось, что лидерами революции были те же убийцы и воры.

- Мы знаем их поименно, - воскликнул Чарли. - Дантон, Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон. Их преступления запятнали революцию, но не имели отношения ни к народу, ни к республике.

Стоит ли говорить о том, что и для меня, и для Бенедикта, и для прочих зрителей, находящихся в комнате, эти четыре фамилии звучали не более чем знакомо. Но если даже спор из раза в раз возвращался к одной и той же теме, его первая причина состояла в другом. В этот момент у Бенедикта развязались руки, и он, сделав непривычно резкий для себя жест, произнес:

- Но ты зовешь народом уличных бандитов.

- Я уверяю, если бы обычные люди только знали об их идеалах и планах, они бы с удовольствием перешли на сторону «Лихтер». Все, за исключением аристократии, - сказал Чарли. - Вы видите в них уличных бандитов - я вижу в них новых английских республиканцев.

- Но их действия не ведут ни к чему, кроме террора, Чарли. Они не революционеры, они – преступники, и это прежде всего. Счастье не приходит черным ходом.

Мне вспоминалось, будто нечто подобное я уже слышал, и не раз. Лейтмотивом через последние пять лет нашей жизни шли одни и те же слова. И снова Чарли разражался лавиной непробиваемых аргументов:

- Они не вредят простым людям. Они обносят богачей, которые окружают себя роскошью вместо того, чтобы подумать о ближних, что умирают от голода. Очень христианская идея, n'est-ce pas? Почему жадность побеждает любовь и заботу о ближнем? Где ваша вера, когда дело касается денег и политики? Дела, а не слова.

- Прости, Чарли, я не верю, что все работает так, как ты думаешь, - зачем-то продолжал Бенедикт. - Я не верю, что «Лихтер» и впрямь занимаются тем, что заявлено. Так же, как и не верю в то, что Франция живет лучше, чем Британия.

- Во Франции другие нравы. Там мы будем новыми людьми, начнем иную жизнь.

- Я уверен, что нищета и сиротство одинаковы во всех государствах. Франция нестабильна, она до сих пор оправляется от войны, выплачивает контрибуции. А Британия процветает так, как никогда раньше.

- Вы черту молитесь, друзья мои, - насмешливо ответил Чарли.

В этот раз и я обратил к нему свой взгляд и мельком заметил, как прислушиваются, вытянув шеи, воспитанники за его спиной.

- Британская империя – кровопийца. Ты живешь в стране, которую населяют рабы и лицемеры. Повсюду трущобы, дым, холод и сырость. Нам здесь не дышится.

- Уэбстер, давай-ка без святотатств, - рассердился Гэррати. - Здесь почти все англичане, и про твоих лягушек мы наслушались вдоволь.

- Ах, лягушек?

- Чарли, это наивно - полагать, что все, о чем ты говоришь, отсутствует на континенте, - сказал Бенедикт. - Не дай Бог, вы попадете в сложную ситуацию. И там, где никто вас не ждет, не к кому будет обратиться за помощью.

- А здесь ситуация разве иная?

- Да. Здесь ваша привычная среда.

- Мы не рыбы, чтобы сдыхать, попадая в другую среду. Да и разница между Британией и континентом далеко не та же, что между морем и сушей. Вы пытаетесь заразить меня своим страхом перед всем новым. Вы жить боитесь больше, чем умереть.

- Но с тобой это так не работает, - резюмировал я, и Чарли тут же закончил свою мысль. – Ты исследователь, ты наделен умом и стремлениями. Ты имеешь на все свое мнение и, что тебе ни скажи, все равно будешь уповать на свою колокольню.

Они оба смотрели на меня с любопытством и легким смятением.

- Это все не в обиду, - на всякий случай объяснил я. – Это достойно уважения. Но большие амбиции предполагают вдвое большую ответственность. И если говорить о «Лихтер», то я тоже не считаю их достойными твоей симпатии и защиты.

- Мне кажется, вы не понимаете, кто они такие на самом деле, - сказал уже порядком утомленный разговором Чарли.

И я не имел рвения переубедить его сейчас. Мне хотелось другого – еще попытаться его защитить. К нравоучениям Чарли был глух от рождения. Дабы принять истину о том, что люди должны быть добрее друг к другу, он должен был сам прийти к ней. Окольными путями своего опыта, наблюдений и умозаключений. Тогда эти и все подобные аксиомы превращались для него из моветона в озарение. Иными словами, Чарли не сядет на велосипеде, пока не соберет его собственными руками.

Тогда как же воздействовать на него? На человека, который заткнул собственным мнением каждую брешь в своей маленькой лодке, в которой ему предстоит плыть по течению до конца жизни? Чем надежнее будут заплаты, тем меньше шансов у лодки пойти ко дну, тем больше возможностей сопротивляться течению. И вот, прикипая к преступному миру душой, Чарли рискует оставить огромную брешь, из-за которой на дно утянет быстро и навсегда.

Я тревожился потому, что слова Чарли не были пустой демагогией. С неделю тому назад они сообща с Олли сбыли в доках целую сумку краденого серебра. Больше об этом событии я не знал ничего. Ни кому его сбыли, ни откуда украли, ни сколько денег выручили они с такой крупной продажи. Чарли доверил мне мало, но все же доверил, потому что мы по-прежнему были близки. Зато единственным, кто знал все до мельчайших подробностей, был, ожидаемо, Олли.

За два года он чудесным образом преобразился. Идеи Чарли накрепко захватили его. Они превратились в команду, в напарников, они стали всем друг для друга и поселились в своем романтическом мире. Там они были граждане мира, там они ворковали между собой на французском, там все дороги вели их к свободе и приключениям, стоило только покинуть дом.

И стоило Олли заполнить душевную пустоту, как он обернулся другим человеком. Ужасная сыпь, когда-то изъевшая ему нос, губы, веки и шею, постепенно пропала, не оставив следов. Разве что пару рубцов возле правого глаза и нижней губы, где он некогда усердно чесал. Он перестал походить на прокаженного, и все стали смотреть на него по-иному. Как будто и не Олли перед ними вовсе. Точно с него сняли какое-нибудь проклятие, и на глазах лягушка превращается в человека. Вороватый шелудивый коротышка – в высокого красивого юношу со своими причудами. Один Чарли делал вид, что ничего не изменилось. Будто он никогда не замечал у Олли ни этой проказы, ни прежнего безразличного нрава.

Моя семья, мои друзья детства. Орлом и синицей они собирались выпорхнуть из бедного, но уютного гнездышка под названием Лондон. На свободу. Исполнять мечты. И я был бы счастлив, если бы все сложилось как надо. Как для них будет лучше. И я был уверен, что для этого нельзя подпускать их к паукам-птицеедам на доках.

- Увы, - сказал я. – Может оказаться так, что ты ищешь смысл и добрый посыл там, где его нет, дружище. Простейший путь прослыть индивидуумом – начать отрицать все со знаком плюс.

- Но почему то, что отклоняется от глупейших стандартов нашего общества, для вас – со знаком минус?

- Мы не говорили такого, - ответил Бенедикт.

- Мы говорим о преступности, - ответил я.

- Оттолкнись от самого определения закона. Они созданы для того, чтобы обезопасить общество, навести в нем порядок, чтобы всем жилось комфортно и не приходилось бояться выйти на улицу, - объяснял Бенедикт. – Все, что отклоняется от закона, так или иначе вредит обществу.

На лице у Чарли появилась хитрая ухмылка, и мы поняли, что в его голове родилось множество новых аргументов. Очевиднее было бы, только если бы он с азартом потер ладони.

- Наши законы пишутся теми, кому они выгодны. Наша мораль и этикет написаны узколобыми скрягами. В наше время честно высказывать свое мнение – почти преступление. В жару снять с себя душный жилет - все равно, что обнаружить нижнее белье. Называть брюки брюками, а женские ноги – ногами – пошлость и дурной тон. Вы все меня слышали? – Чарли обернулся к нашим соседям по комнате, чтобы снять их реакцию. – Все эти дурные правила приличия созданы лишь для того, чтобы отмыться от развратного прошлого нашей страны. Страны, где еще в семнадцатом веке процветал сифилис и гонорея. Но теперь мы не только больны, но и одиноки. Потому что одиночество – не отсутствие людей вокруг, а невозможность открыться им. Ваш хороший тон - абсолютно монашеский. Подумайте, чему вы подражаете. Бездушным, безмозглым камням. Но в то же время невинная дама около сорока лет сбрасывает корсет и подворачивает воротник в публичном доме, пока женатый пьяница ждет ее за дверью. Джентльмен, уставший жить без тела, покупает себе домашнее платье. Леди, способная обсудить «Критику чистого разума» с французом, немцем и итальянцем, изображает дурочку, потому что так ей пристало. И это не порицается, пока все они молчат.

Подпитывая желание Чарли говорить и продолжать поток своей мысли, я с восхищением глядел на него. Грубо, доходчиво, дельно. Так, что некоторые, оскорбившись и не дослушав, покинули комнату. Но он продолжал:

- И некоторые законы стоят на том же самом уровне. Родившийся отщепенцем и бедняком никуда не сдвинется с мертвой точки. У нас отняли земли, потому что так захотела Империя, нас ничему не учат, потому что кто-то должен работать на фабриках в нечеловеческих условиях за гроши. Протест, забастовка, революция – все вне закона. У нас связаны руки и заткнуты рты. Но даже при этом находятся те, кто хочет сопротивляться. Закон не должен значить для нас ничего, если он работает против народа, – резюмировал Чарли и посмотрел на меня. – Фелч, я знаю, ты считаешь так же. Так кто мы с тобой теперь? Преступники?

Бенедикт уже не выдерживал. Выступления Чарли его измотали, и оставить за собой последнее слово не было никаких шансов. Слезая с кровати, он сказал:

- Если каждый начнет делать так, как ему заблагорассудится, бунтовать по любому поводу, государство падет. Нравится тебе это или нет, но сейчас Британская империя впереди всего мира. И это при имеющихся законах и нормах морали.

Не придя к разрешению спора, они разошлись. Я же остался наедине с громкими мыслями, говорящими их голосами. Через пять минут этого странного эха я подумал, что так можно сойти с ума, и потому сам побрел к входной двери.

- Карбонарий, - окликнул меня Пруденс. – Не надоело тебе играть роль клея между этими двумя?

Даже не предполагаю, куда ушел Бенедикт. Чарли определенно пошел искать Олли. Я же отправился на крыльцо встречаться с Марго.

Два года назад, на балу, я был рад встретить нового человека, с которым есть о чем поговорить. Она редко появлялась, когда я был в сопровождении друзей, но все знали о нашем общении. Марго любила слушать, но при этом сама имела что рассказать. У нее была феноменальная память, впитывающая без остатка знания, которые преподают девушкам в нашем приюте. Конечно, по большей части их занимали рукоделием и ведением домашнего быта. Марго преуспевала и в этом. У нее были небольшие, но ловкие руки с очень короткими ногтями, вечно исколотые на кончиках пальцев.

Больше всего она мечтала открыть собственную закусочную, где сама будет готовить еду и напитки. К этому делу она относилась со всей ответственностью и сетовала на то, что в жизни знала не так много блюд и вкусов.

- Зачем тебе закусочная? Нужно мечтать о ресторане или о кабаре. О чем-нибудь грандиозном, - говорил я. Она отвечала на это своей любимой жизненной формулой:

- Жду худшего, надеюсь на лучшее.

Я вспоминаю о том, что Марго хорошо умела и чем хотела бы заниматься, но все обстояло намного сложнее. Имея возможность откреститься от шитья и готовки, всерьез заняться образованием и творчеством, она бы забыла и про закусочную, и про рубашки, которые частенько подшивала тем, кто просил (в том числе и мне). Она бы думала прежде всего не о том, чем сможет прокормить себя и семью, она бы, почти как Чарли, стремилась к свершениям. Порой, рассказывая ей о своих друзьях, я отзывался о нем так:

- Тормозить его бесполезно. Он такой человек, что костьми ляжет, но добьется чего бы ни заблагорассудилось.

А она отвечала:

- Понимаю его. Хорошо, когда силы для этого есть.

Марго точно так же тяготела к преступном миру, вот только меня это практически не настораживало. Она признавалась мне в своем желании быть коронером* в Скотленд-Ярде* и обязательно бы стала им, если бы только родилась мужчиной. Новость об этом сперва повергла меня в шок. Даже представить эту хрупкую девушку ростом пять футов одетой в полицейскую форму за осмотром изуродованных тел было непросто. Такая картина сперва лишь нагоняла жути и недоумения.

Но чем ближе я знакомился с Марго, тем яснее обнажался из-под чахоточно-флегматичного* и кроткого темперамента ее свирепый нрав. Порой я подмечал ее симпатии к дебошу и балагурству. Однажды даже застал ее за курением, и, заметив меня, она спокойно по-джентльменски потушила сигарету и как ни в чем не бывало поддержала беседу. Марго стала моим третьим другом, так или иначе связанным с темной стороной Лондона. И, раз уж эта тема была мной затронута, я довольно рано заметил ее внешнее сходство с Констанцией Кент*, фигуранткой некогда нашумевшего дела, раскрытого Скотленд-Ярдом.

Но не было в том поведении, что она временами демонстрировала, ничего нарочитого. Ничто не делалось напоказ, и о своих желаниях она говорила, пожалуй, только мне и Саре в личных, душевных беседах. Все остальное время она держала себя, как выразился Чарли, «по-монашески», и было непросто сказать, какой образ жизни приятен ей больше. Думаю, она приспособилась к обоим.

Мы встретились на крыльце, вышли за ворота и отправились вниз по улице. Так, в сопровождении меня ей теперь полагалось гулять, чтобы не притягивать к себе неприятности. И это, на удивление, не вызывало в ней протеста. Воскресные прогулки были своего рода моим обещанием ей, и именно благодаря им наша дружба развилась особенно быстро.

- Вот уж глупая трата свободного времени, - высказалась она, справившись, как дела у меня и моих приятелей. – Забавно человеческое желание оставить за собой последнее слово. Даже если оба понимают, что спор никуда не ведет, они будут продолжать и продолжать, будто крысы, сцепившиеся хвостами. Неужели и впрямь красивый уход стоит потраченных сил?

- У них сложные отношения, - сказал я. – Можно подумать, никакой ссоры между ними нет, но доказывать и делить они просто привыкли.

- Я думаю, ссора есть, Фелч, - возразила Марго. Она так редко называла меня по «имени», и оно так непривычно звучало из ее уст, но это сработало как надо. Я был готов внимательно ее слушать.

- Ты знаешь о первопричине их разногласий.

- Знаю.

- Тогда все предельно просто. Устранить ее, и дело с концом.

В грудь уколола тупая фантомная боль.

- Пойми, для меня это невозможно. Они оба мне нужны.

Марго держала меня под локоть и теперь мягко погладила по запястью, говоря:

- Ты заставляешь их держаться вместе. Каждый раз, когда ты говоришь о них, я вспоминаю Рождество, когда мы все познакомились. Вы стояли там, на ковре, держались за руки и выглядели счастливыми. Но ты даже тогда встал между ними и как бы отгораживал их друг от друга. Ты знал, что рука об руку им будет неуютно. Но в повседневной жизни им не важно, стоишь ты между ними или нет. Что-то связывает их, не дает разбежаться.

Она хотела сказать еще что-то, но сомневалась. Я молча дал ей время подумать и затем спросил, о чем она все-таки думает.

- Я думаю о том, могли ли они подружиться, если бы не делили тебя.

- Нет, - однозначно ответил я. – Они по природе противоположны друг другу, а я не верю, что противоположности притягиваются. Слышала бы ты, о чем и как они спорят. Видела бы ты лицо Бенедикта в такие моменты.

- Тогда я не могу посоветовать тебе ничего, кроме как сделать выбор.

- Я бы предпочел остаться совсем один в этом мире, чем выбирать между ними, - неосторожно отпустил я. - Быть может, ты не знаешь об этом, но я честно пытался. И будь то Чарли или Бенедикт, мы всегда возвращались друг другу, будто - не верю, что я это говорю - нам судьбой суждено быть друзьями.

Марго глубоко понимающе кивнула. Мы оба смотрели вперед, на мост тротуара. Я называю его мостом, потому как он был достаточно высоким, чтобы не утопать в грязи, вытекающей неведомо откуда по весне. Колеса проезжающих экипажей создавали в сточной воде искрящиеся борозды. Брусчатка едва проглядывала, и нога, ступившая на дорогу, точно утонула бы хотя бы по щиколотку. Не помогли бы тут ни сорванцы с метлами, за пару пенни готовые расчищать перед тобой дорогу, ни зловонные городские каналы. Лондон словно страдал от холеры, извергал все, что скопилось за год, из своего отравленного нутра. И я начинал понимать тех, кто имеет привычку во время прогулок глядеть себе под ноги. Не только лишь для того, чтоб не оступиться, но и чтобы не видеть чудовищных городских пейзажей.

- Впрочем, мне уже порядком надоело сплетничать, - признался я, рассудив, что мои проблемы и проблемы моих друзей не стоит решать, привлекая кого-то другого. – Кроме того, ты уже не сможешь дать мне совета, который бы я не испробовал.

- Мы не сплетничаем, - немного обиженно сказала Марго. – Я позволяю тебе высказать все, что ты себе надумал, пока молча слушал их.

- Мужчине не принято слишком откровенно высказываться о своих чувствах, - с улыбкой ответил я.

- Ты не мужчина, - сказала Марго и, насладившись выражением уязвленной гордости на моем лице, договорила: - Ты – юноша. И притом крайне впечатлительный. Леонардо да Винчи написал бы с тебя портрет, случись бы у вас с ним встреча. Ты не всегда поступаешь по уму, но все отлично понимаешь. Это свойственно для людей впечатлительных.

- Высказывать чувства девушке, - произнес я недоверчиво. – Вот уж что действительно дурной тон.

- А кому же еще? Не другим ли мужчинам, которые точно так же не признают, что у них есть чувства? Это не дурной тон. Дурными были те, кто надел нам на головы маски позора*.

Горячо желая продолжить наш диалог, Марго, должно быть, стала вспоминать каждое слово, уже сказанное мной. И вот она нашла, за что зацепиться:

- Ты говоришь, что Чарли и Олли польстились на «Лихтер»?

- Да.

- И ты думаешь, что они найдут перспективу жить на отшибе привлекательнее, чем уехать на континент?

- Нет. Но если у них не выйдет покинуть страну… Кто знает. Чарли сделает все, чтобы не работать на фабрике, а Олли всюду пойдет за ним.

Марго повела плечами, заодно расправляя спину. Она не раз жаловалась на боль между лопаток от сидячего образа жизни.

- Они не похожи на тех, кто склонен к совершению преступлений. Может, они и высказываются пренебрежительно насчет нашего общества, но осознанно пойти против него семимильными шагами, оставляя за собой горы убитых, они неспособны. Слишком много для Чарли значит его жизнь и благополучие. Он, скорее, мятежник, чем преступник. В таком случае дорога в «Лихтер» им недоступна.

- Я почти согласен с тобой.

- Тогда, возможно, не стоит капать водой им на головы*? – предположила Марго. - Ты должен знать по собственному опыту, как иногда выводят из себя чужие нравоучения, особенно если по натуре ты исследователь или творец. В любом случае, что бы мы ни делали, судьбу не перепишешь.

- Ты же знаешь, я не верю в судьбу.

- Я говорю не совсем о том, о чем ты думаешь. Существует мнение, что преступники предрасположены к своему занятию от рождения. Конечно, у них нет надписи «преступник» на лбу, но иное устройство их мозга может выдать даже особая форма черепа, и я не вижу в твоих друзьях ничего подобного, ничего отталкивающего.

Я усмехнулся, но про себя подумал, что Марго, даже неблизко знакомая с моим окружением, во многом права. Ее рассуждения казались здравыми, и мое волнение постепенно смирялось.

- Честно сказать, они мне очень даже симпатичны, - сказала она. – Все, кроме нескольких.

- Кроме кого? – удивился я.

- Ты догадываешься. Например, Мэттью Хенсли – я бы не советовала ему доверять. Саймон Гэррати – потому что он подхалим. И Арлин Грейсток – хитрая и надменная личность.

- Но Арлин мне не подруга.

- Разве? Ты называешь ее по имени, и вы работаете вместе.

Она говорила правду. Это случилось через пару недель после нашей встречи на балу, когда мистер Колдвелл сообщил, что будет ожидать меня в своем кабинете сразу после завтрака. Безотлагательно я отправился туда вместо того, чтобы идти со всеми работать в столярную мастерскую. Но неожиданно - потому что я никак не был об этом осведомлен – в кабинете еще раньше меня оказалась Арлин Грейсток. Мистер Колдвелл справедливо решил, что раз мальчики и девочки теперь сосуществуют вместе, нужно найти вторую помощницу, которая будет его наместницей в женской части дома. С тех пор наши взаимоотношения с Арлин обрели странный характер. По случаю мы общались друг с другом, но со мной она держала себя отстраненно. Намного более отстраненно, чем на балу. Я не знал о ней ровным счетом ничего, а вот она с каждой неделей встречала меня по-новому:

«- Buongiorno.

- Доброе утро, мистер Макград.

- Говорят, это некий Кейн Кимбер оставил тебе в подарок прозвище Карбонарий».

Не скажу, что наше общение напрягло меня или ограничивало мои полномочия. Но разговоры отныне ходили о нас обоих. Потому что мы оба «служим» домоправителю, потому что мы похожи как близнецы, потому что мы танцевали вдвоем на празднике. Однако, я знал, что Арлин недолюбливали и раньше. Пришло время разобраться, почему:

- Что она сделала? Из-за чего о ней думают плохо?

- Думают – это ты верно заметил, - начала Марго. – Никто никогда не скажет ей в лицо то, что все думают. – Тут Марго внезапно рассмеялась. – Мне ли тебе рассказывать о том, что гордо поднятая голова не почитается в обществе. А если человек невпопад набивает себе цену, обижает других и ни с кем не считается, то надеяться он может только на снисходительное молчание остальных. Тех, кто не видит смысла перечить. В случае с Арлин Грейсток я бы сказала, что низкий лоб корона исправит.

Подобного объяснения я ожидал, и оно малого стоило. Самооценка ничего не говорит о личности, а разглядеть неприкрытую самонадеянность в Арлин мог даже самый непритязательный человек.

- Она производит впечатление довольно умной девушки, - сказал я.

- Может, она и умна сама по себе, - ответила Марго. – Находчива, остра на язык, обаятельная, как я погляжу. Но лишь тот факт, что она не признает существования рыбки покрупней и позволяет себе издевки над слабыми, уничтожает ее как умную личность. По крайней мере для меня.

- Издевки над слабыми?

- Да. Взять хотя бы бедную Лорен Конли.

Это имя, конечно, не обошло мой слух стороной. Я никогда не общался с мисс Конли напрямую, но говорили о ней без преувеличения все воспитанники. Внешне она была совершенно невзрачна, без труда смешивалась с толпой и ни при каких обстоятельствах не подавала голоса. Мне казалось, таким образом она просто ждет, когда наконец минет еще пара лет, и она покинет эти стены и этих людей раз и навсегда. Почему же ее ненавидели? Потому что она была влюблена. Но не в другого воспитанника, а в молодого человека с улицы. Бродяжьего и бандитского вида загадочного человека, к которому то и дело сбегала по ночам и, вероятно, отдавалась ему, даже не пытаясь скрываться. По словам девушек, это происходило уже более четырех лет, и остановить ее не могли ни сожительницы, ни гувернантки, ни даже Дональд. Она впадала в страшную истерию, всячески вырывалась и однажды даже выпрыгнула из окна второго этажа, чудом ничего себе не сломав.

Лично я никогда не осуждал ее за это. Поведение мисс Конли никак меня не касалось, и я не понимал чужой тяги препарировать жизнь, судя по всему, глубоко несчастной девушки. Я с чего-то вдруг решил, что этот молодой человек не кто иной как безответственный кабачный бездельник, который нагло пользуется чувствами неопытной одинокой девушки для собственного ночного удовольствия. Придя к этому выводу однажды, я больше не забивал себе голову пустыми скандалами.

- Эта девушка, - вздохнул я. – Мне думается, только ленивый не использовал своего морального права задеть ее.

- Верно, но, думаешь, кто все это начал?

- Прискорбно, - только и ответил я.

- Теперь понимаешь, почему связь с Арлин Грейсток не идет тебе на пользу? Все думают, ты в нее влюблен.

- Так же думают и про нас с тобой, разве нет?

Марго промолчала. Мы прошли мимо полицейского участка. Того самого участка, где два года назад меня должны были если не сразу арестовать, то допросить. Но вместо этого отсюда неизвестно куда отправили ни в чем не виновного человека, имя и лицо которого мне уже никогда не забыть. Марго была права насчет моей впечатлительности. При взгляде на это здание внутри щемило так, словно меня сдавило меж двух каменных глыб.

- Посмотри, - вдруг воскликнула Марго, указывая пальцем на скопление людей впереди нас. – На что они смотрят?

- Можем пойти посмотреть.

Встав позади, заглянув через чужие плечи, мы увидели обыкновенного уличного артиста-фокусника. На нем была погнутая шляпа-цилиндр, поношенный пиджак щетинился нитками, под самый подбородок он завязал безвкусный пестрый платок.

- Прошу Вас, сэр, подходите! – сказал фокусник джентльмену, стоящему впереди. – Вставайте сюда. Вот так, лицом к зрителям. Взгляните на этот шиллинг, сэр. Потрогайте, убедитесь, что он настоящий. Теперь дайте его мне. Леди и джентльмены, смотрите внимательно на мои руки!

Фокусник совершил пальцами жест похожий на те, что делают для щелчка, и в следующее мгновение продемонстрировал зрителям пустую ладонь. Те, что в передних рядах, подарили ему скромные аплодисменты, но фокусник поднял палец вверх, показывая, что на этом он не закончил.

- Сэр, Вы помните, что находится у Вас в карманах? – спросил он у приглашенного джентльмена.

- Помню, - ответил тот. – Носовой платок и маленькая табакерка.

- Мне кажется, Вы что-то путаете, сэр, проверьте, пожалуйста.

- Нет, я уверен, что… - джентльмен постучал по карману своего редингота. По правому, по левому, запустил в них руки и удивленно воззрился на фокусника.

- Вы уверены, что не оставили эти вещи дома, сэр?

- Совершенно уверен.

- Боюсь, их могли украсть. Что ж, проверьте карманы еще раз. Может быть, воры оставили утешительный подарок для такого импозантного джентльмена?

На сей раз в правом кармане обнаружился исчезнувший минутой ранее шиллинг. Зрители снова зааплодировали, доброволец вернул шиллинг фокуснику и спросил:

- Но где же тогда мой платок и табакерка?

Фокусник сделал задумчивое лицо.

- Знаете, по пути сюда я нашел на дороге белый платок и крошечную бронзовую табакерку. Может быть, это Ваше?

- Верно.

- Тогда возьмите, - фокусник вытянул из своего кармана платок и на раскрытой ладони протянул его джентльмену. – Ох, и табакерка, конечно, - вспомнил он, и вдруг под платком с одного движения руки выросло что-то маленькое и квадратное. – Впредь будьте аккуратнее, сэр, - сказал фокусник и получил свои заслуженные бурные аплодисменты.

Пока все желающие впереди бросали монеты в железную кружку, которую фокусник им протягивал, я собирался сказать Марго, что подозреваю, к чему ведут эти долгие разговоры и активное привлечение внимания зрителей. И как раз в этот момент в мой карман почти незаметно нырнул чьи-то пальцы.

Я резко обернулся. Позади меня стоял, чуть подогнувшись, невысокий мальчишка. Он выпучил на меня испуганные глаза и в ту же секунду пустился бежать, шлепая босыми ногами по мокрому тротуару. Пока все собравшиеся зрители, осознавая, что происходит, смотрели на нас, фокусника уже и след простыл. Все с испуганным придыханием кинулись проверять карманы, а в моей голове будто бы с тиканьем шестеренок опустился рубильник.

- Стой! – закричал я вслед убегающему мальчишке и сорвался за ним.

Не оборачиваясь, он бежал обратным маршрутом, что прошли мы с Марго. Быстро, как кролик, но и я не позволял расстоянию между нами увеличиться. Придержав рукой свою шляпу, он прытко прошмыгнул в подворотню. Едва не поскользнувшись, нагнувшись вбок, как профессиональный бегун, я влетел туда за ним и громко позвал:

- Эй, мальчик! Эй!

Он не слушал меня. Продолжал бежать и петлять между домами. Он оказался выносливее меня, зато я наконец вспомнил, как должен его окликнуть:

- Стой! Остановись! Дарелл!

Он первый раз оглянулся, но не остановился. Однако мне стоило сделать усилие, а ему пробежать еще метров пятьдесят, как я все-таки сцапал его.

- Стой, чертеныш, это же я!

Он вырывался, вопил как резаный, возможно, надеясь меня оглушить, но я крепко держал его.

- Дарелл, успокойся, это я!

- Я?! Кто - я?! Пусти меня!

Он с силой дергался, скользил ногами по асфальту и вдруг еще более оглушительно свистнул сквозь щель меж передних зубов.

Я в отместку тоже закричал, тем самым спасая от разрыва свои барабанные перепонки. Тут мальчишка затих и ослаб в моей хватке. Дыша, как собака, я развернул его к себе лицом, крепко держа за плечи, широко улыбнулся и воскликнул:

- Мы виделись в собой на озере! На водохранилище то есть! Я купался там со своим другом четыре года назад, помнишь?

- Еще б мне вас помнить! Знаешь, сколько я таких оттуда прогнал?!

- Надо же… - по-детски радовался я. – Помню тебя!.. Джонни Дарелл. Малыш с палкой…

- Меня зовут Дэнни! – вскричал он и с размаху наступил мне на ногу.

От боли я отпустил его, и он, не медля, бросился бежать дальше. Встряхивая ногой, я уже думал оставить его в покое и пойти назад, к Марго, которую я так бестактно бросил там одну, хотя и знал, что она не обидится… Но прямо из-за угла снова раздался крик Дэнни Дарелла.

Я поспешил заглянуть туда и оказалось, что сразу за поворотом его под руки схватил констебль.

- Молчать! Молчать! – приказывал он, пока второй полицейский замахивался дубинкой.

- Нет! – остановил их я. – Прошу, не надо. Отпустите его.

Констебли подняли глаза на меня, и злость пропала с их лиц. Отпускать Дэнни они не торопились, и тот продолжал шипеть от боли, от того, что его тощие ручонки грубо заламывали за спину.

- Он ограбил Вас, сэр? – спросил констебль.

- Нет, что вы, это недоразумение. – Я подошел ближе, взял Дарелла за воротник и, когда полицейский отпустил его, притянул беднягу к себе. – Это мой младший брат.

Дарелл с бычьей яростью смотрел на констеблей, но уже не рыпался от меня.

- Мы пришли на крики, сэр.

- Прошу прощения, джентльмены, очень неудобно вышло. Видите ли, мой брат любит убегать далеко от дома. Я еле успел схватить его. Спасибо за беспокойство. Простите нас, пожалуйста, еще раз.

- Как вас зовут? – с подозрением спросил констебль.

- Дарелл. Ричард Дарелл, сэр.

- Вы живете неподалеку?

- Вообще-то, далеко, сэр, я гнался за ним от самого театра. – Я дышал чуть тяжелее, чем нужно, и крепче прижимал к себе мальчика. – Можно нам уйти? Его мать очень перепугалась и ждет. Он впредь не будет нарушать порядок, честное слово. Дэнни, ведь не будешь?

- Не буду, - процедил он.

Полицейские отпустили нас. Действительно по-братски держа мальчика за руку, я повел его вон из подворотни.

- Надо уходить, пока те, кого ты ограбил, не заявили на тебя по горячим следам.

- Отпусти меня, я убегу.

- Нет, мы пройдем вместе один квартал. Увидят, что тебя нет со мной – арестуют обоих. - Я отпустил его руку, и он потер пострадавшие запястья. – Знатно ты обчистил глупых зевак, да?

- Не особо, - ответил Дарелл. Стало быть, он прятал награбленное в подкладке своей одежды. – Зачем ты меня выгораживаешь?

- По старой памяти. Ты же из «Лихтер», верно?

- Да.

- Чарли Уэбстер и Оливер Ортега – знаешь таких?

- Первый раз слышу. – С каждым ответом обида и презрение в его голосе ослабевали.

- У меня ничего нет, - дружелюбно сказал я. – Зря ты ко мне полез.

- Кто ты? – спросил он.

- Можешь звать меня Фелч. Я из пансиона на Бедфорд-стрит.

- Приютский, - хмыкнул Дарелл. – Знаем мы вашу породу паршивую.

- Дерзишь? – упрекнул его я.

Непристыженный мальчишка, который одновременно почти не изменился и заметно вырос с момента, как мы с Чарли повстречали его на озере, повернул ко мне голову и сказал:

- Тебе спасибо. Тебя я запомню. А остальных мы не любим.

На выходе из подворотни я удачно заметил Марго. Она шла нам навстречу, и в лице ее читалось множество вопросов. Знакомить их с Дэнни Дареллом мне показалось плохой идеей, и, пока она шла, я похлопал мальчишку по плечу, говоря:

- Так и быть, беги к своим.

И он без промедления, по-солдатски отдав честь, побежал по воде через дорогу.

***

[1] Ко́ронер — в некоторых странах англо-саксонской правовой семьи должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти. [2] Скотленд-Ярд — штаб-квартира полицейского учреждения в Англии, исключая лондонский Сити. [3] В 19 веке в медицине было распространено мнение о том, что туберкулез возникает из-за избытка флегмы в организме человека. Оттого флегматики считались более подверженными этому заболеванию. [4] Констанция Кент — подданная Великобритании, ставшая известной благодаря признанию в убийстве ребёнка, которое она совершила в возрасте шестнадцати лет. [5] Маска позора — орудие пыток, изобретённое в XVI веке в Великобритании. [6] Пытка водой - китайская пытка, во время которой привязанному к стулу человеку на голову ритмично падают капли воды. Пытка может продолжаться от нескольких часов до нескольких дней, пока человек не почувствует, что начинает сходить с ума.

Глава 38 - "Злачная эпопея. Пятиградская Мадонна и Христофор"

Два остроперых орла парят высоко в небе. Сверкают рыжими стеклышками глаз. Прижимают к хвосту-вееру сырные лапы. Рыскают взглядом по пристани, точно под ними беспризорная скотобойня или берег с черепашьими выводками. Кружат, щеголяя друг перед другом остротой своих клювов, пронизывающих добычу, словно кремень стрелы. Но ничего: ни живого, ни мертвого - не отыскать орлам на Собачьем полуострове. И тогда они сядут на крышу, повертят римские профили, напыжат перья плюмажем и упорхнут к другому берегу Темзы.

На той самой отлогой крыше лежит, сложив ногу на ногу и щурясь на небо, беззаботный Дэнни Дарелл. Вокруг него сухо и ветрено. Волосы липнут к лицу, а Дэнни запускает в них ладони, сжимает и держит. С тех пор, как его обрили налысо из-за вшей, новые волосы отрасли, кажется, слишком быстро.

«Мучает вас охота до падали? – думает Дэнни, смотря на орлов. – Кружите надо мной уже не первую минуту, а я, такая сволочь, все живой лежу».

Птицы, будто прочитав его мысли, превращаются в точки на однотонном сером небе, и на Дэнни вместо них нападает ленивая задумчивость. Отчего-то хочется спать, веки будто облиты смолой, под спиной крыша прогрелась, и нет никакого желания возвращаться на землю. Дэнни вытягивает руки, хрустит суставами и позвонками, а затем смотрит на тыльную сторону своей правой ладони. Полупрописная буква «L» красуется на безымянном пальце там, где должно быть кольцо. Это ему, как и обещал, в прошлом году наколол Эдвард Рэйб. Больно, конечно, до слез, но того вроде бы стоило.

Внизу оживленные разговоры мешают Дэнни наслаждаться уединением, не дают уснуть прямо на крыше. Он подползает к краю и смотрит, как под ним зашевелились твидовые копполы. Среди прочих он видит Марвина с пыльным рисунком складок на куртке. Он возвращается на склад, в то время как другие выходят и отправляются вглубь полуострова.

- Работать пошли? – кричит им Дэнни.

- Да, - отвечают сразу несколько голосов. – Спускайся к нам! Чего разлегся?

Дэнни поднимается и садится на край, свесив ноги. Впереди – двадцать футов свободного падения.

- Нет уж! У меня сегодня отгул.

- Дэнни! – Задрав голову, на него смотрит Марвин. – Быстро слазь с крыши! Еще навернешься!

- Не навернусь. Я так уже сидел.

- Я говорю слазь!

- Ладно, ладно. – Дэнни елозит на краю, подбирает к себе ноги и исчезает из поля зрения тех, кто внизу. Через минуту-другую он, спустившись с другой стороны здания, пробегает мимо Марвина со словами:

- А я чуть со стремянки не свалился.

- Сегодня же ее уберу, - отвечает тот.

- Да я пошутил, - восклицает Дэнни и забегает на склад.

Дабы побороть лень, он садится на их с Лью общую постель из соломы и теплой перины и выкапывает из-под одеял вместительный сундучок. Этот подарок ему, как начинающему писателю, на тринадцатилетние сделал Рэйб, чтобы удобнее было хранить письменные принадлежности и бумагу.

Дэнни уже полгода готовился к началу работы над своей книгой. Замысел родился уже давно, заметок было предостаточно, и даже сюжет он себе представлял, вот только все слова, приходящие в голову, никак не годились для начала. И потому он писал короткие зарисовки и очерки, которые впоследствии надеялся связать между собой общими фразами, как белыми нитями.

Придумывать героев Дэнни не стал. Ему незачем было придумывать. Все, о чем он мог и хотел писать, наяву окружало его. Быть может, если бы он имел представление об иных человеческих манерах и повадках, об иных оборотах речи, о разнообразии мировоззрений, он бы сам создал своих героев. Но делать этого Дэнни не умел, так что книга его больше походила на личный дневник. И вот он берет лист в руки, чтобы для вдохновения перечитать пару последних записей.

«Введение первое – сэр Лью и Пес. Коммуна собачьего полуострова»

Тогда, два года назад, здесь произошли перемены по масштабу крупнее, чем когда-либо, и привыкшие к стабильности обитатели Юнион докс испытывали чувство, будто переехали куда-то, оставшись при этом на своих местах. Лью основательно взялся связать снопы на злачном месте и засеять его бамбуком. Задание скорее невыполнимое, чем непростое. Но он не спешил, ибо сам сказал, что местным еще далеко до того, чтобы помойку превратить в маленькую, но могучую коммуну. В республику внутри монархии.

То, как относились обитатели склада к Лью, больше походило на отношение покупателя к качественному товару. Лью приходилось постоянно демонстрировать характер, всегда выставлять напоказ только самые лучшие свои стороны, самоотверженно помогать тем, кто не дает никаких гарантий, но может и поддержать, когда это потребуется. Зато Лью добился самого главного – его слушали.

Сначала они просто слушали его выступления и не лютовали, не кричали, что такая стратегия не сработает. Внимательнее всех слушал Пес. Лью, чьи ораторские способности спали все время, пока он жил на пристани, чувствовал себя морально изможденным уже оттого, что приходилось стоять посреди склада и всех убеждать. Позже он приспособился к этому, понял, чего требует публика, но лицо Пса по-прежнему отвлекало его. Подперев щеки кулаками, тот сидел, ссутулившись, и непонятно было: скучает он, отрицает ли, соглашается ли, или этот жест скрывает его фирменную ироничную улыбку. Их взгляды то и дело сталкивались, и Пес, откинув челку с лица, игриво дергал бровями, чем озадачивал Лью еще больше.

Все стало ясно, когда в порт приехала посылка с теплыми шерстяными одеялами. Самая дорогая покупка из всех, что могла «Лихтер» себе позволить. Забирать ее решили идти не всем скопом, а послать человек десять. Лью определил тех, кто посильнее, но таскать ящики просто так им не захотелось.

- Идти-то далеко, - начал один.

- И тяжело, - подхватил другой.

- Остальным было бы еще тяжелее, - сказал Лью.

- Да нет, Лоннерган, ты не понял, - ответил Кроуфорд. – За такую работу в приличном обществе требуется вознаградить товарищей.

Лью понимающе кивнул. Он хотел сказать, что они поработают на собственное же благо, что содержимое посылки предназначается для них тоже, но тут откуда ни возьмись появился Пес. Засунув руку в карман, старательно пытаясь что-то в нем нащупать, он подошел к Кроуфорду и сказал:

- Конечно, друг, нужно вам заплатить. Вы же все только для других стараетесь, а «спасибо» на хлеб не намажешь, правда? Держи!

Он взял Кроуфорда за запястье, вытянул из кармана пустую ладонь, плюнул в нее и пожал ему руку. Наблюдатели покатились со смеху. Даже Лью силился сдержать улыбку, хотя и не одобрял таких действий. Кроуфорд с отвращением встряхнул ладонь, схватил Пса за воротник и замахнулся на него кулаком. Тогда всеобщий смех превратился в гул негодования.

- Но-но! Рукам воли не давали. – Пес со всей силы оттолкнул от себя Кроуфорда и грозно произнес: - А ну марш, каланча, за ящиками! Все слышали Лоннергана? Никаких денег и драк!

- Не ждал, что ты станешь мне помогать, - позже сказал Лью, когда Пес вытащил его на личный разговор. Они вдвоем подошли к краю пристани и смотрели на зеленую реку, скорее напоминающую необработанный изумруд, чем болото.

- Хочешь знать, почему меня прозвали Псом?

- Почему?

- Помнишь Джека Нино? Такой проказливый короткостриженый паренек. Так вот, когда мы с ним оба были помоложе и жили на пристани, он свалился с пирса и начал тонуть. Ну ты и сам подумай: замусоренная река, сильное течение. Все растерялись, а я, сам не соображая, что делаю, как сиганул в воду да поплыл к нему. Выловил его за шкирку и на своем горбу повез к берегу. Джек тогда был совсем мал, но как только он обхватил руками мою шею, вмиг потяжелел вдвое. Я плыву, хлебаю воду, под ногами земли не чувствую. Зато чувствую, что Джек меня, как камень, ко дну тянет. Все, - думаю, – сейчас оба потонем. Но каким-то чудом мы доплыли. Когда нас на пристань подняли, ко мне подошел портовик, который это все наблюдал, и говорит: «Ну ты и Христофор». – Пес повернул голову к Лью и выжидающе посмотрел на него с добродушной улыбкой. Такой, какой, казалось, на его лице прежде не было никогда. – Понимаешь?

- Нет, - честно ответил Лью.

- Вот и я не понял тогда. А некоторые посмеялись и с тех пор стали звать меня Псом. Потом я, так вышло, сошелся с одним капелланом, и он мне показал изображение святого псоглавого Христофора. В чем суть его, я так и не разобрался, но смешно, согласись? Я-то последний в этом мире человек, которого можно сравнить со святым.

Лью нашел эту историю интересной, но не понимал, что Пес хочет этим сказать. Он молчал в ответ и наконец услышал:

- Так к чему я это рассказываю. Ты, должно быть, считаешь меня той еще сволочью, тунеядцем и дикарем. Во многом-то оно так, но я и помочь могу, если вижу беду. – Пес хотел бы прочесть в лице Лью одобрение, но тот будто бы нацепил карнавальную маску. И отчего-то именно маска птицы представлялась на нем ярче всего. Маска сокола. - Я тебе сперва не поверил. Но ты нам помог? Помог. Значит, я с тобой. Значит, ты мой приятель.

Настроение у Лью поднялось. Пес встал на его сторону, а это значило, что не только одной проблемой стало меньше, но и получилось заручиться поддержкой столь значимой персоны.

- Спасибо, Пес, - сказал Лью. – Я хотел услышать это от тебя.

- Но все не так просто, как ты хочешь.

- О чем ты?

Пес обратил взгляд на склад, как-то обреченно вздохнул и упер руки в бока.

- Ты все видишь: иной раз с ними пожестче надо, не боясь по лицу схлопотать.

- Я против этого, - твердо возразил Лью. - Может, оно и действует, вот только силой ты ничего им не докажешь. Жесткая рука должна поддерживать, а не душить.

- Ты ведь сам говоришь, что действует.

- До поры. Устрашение и подавление в первую очередь внутренне настроит каждого против тебя. Кроме того, это не будет действовать долго. Я выбрал не самый простой путь, но этим хочу показать всем, что можно жить лучше, если прислушаться к тому, что я говорю.

Пес с долей недоверия покосился на Лью.

- Ты хочешь сказать, что хочешь быть главным в нашей коммуне? Управлять всеми, распоряжаться? Сразу предупреждаю, мы к такому не привыкшие.

- Я хочу сказать, что могу помочь всем и сразу. Не управлять, а направлять, - невозмутимо ответил Лью. Пес принял к сведению его слова. Мелкая рыбка сорвалась с крючка, и он не решил, как к этому относиться. Он охотно принял новое положение дел в Юнион докс, но что-то личное в нем продолжало бороться. Он сказал:

- Помнишь, я не поверил, что ты местный, когда первый раз тебя увидел?

- Да.

- Бывает, мне до сих пор так кажется. Ты и твой мальчишка – искусные воры, но ты часто ведешь себя так, будто Иисус пришел перевоспитывать нас из преступников в порядочных работяг.

- Неужели ты правда так думаешь? – Лью выглядел удивленным. – Нет, это совсем не так. Я твердо уверен, что то, чем мы занимаемся – правильно. Но мне важно навести порядок здесь, потому что я вижу огромный потенциал в наших людях.

- Ты избалуешь их, - произнес Пес, качая головой. - Привыкнут, что каждый все за каждого делает.

- Нет, так не будет. Нам лишь нужно донести до них, что важно улучшать именно общие условия, чтобы хорошо жилось всем. Здесь, на этом полуострове, мы находимся в условиях круговой поруки. Оплошность одного может погубить всех, и потому нам нельзя разделяться.

- И все равно, - продолжал Пес. – Я не вижу в них сознательных людей. «Лихтер» подразумевает, что мы – огромный организм протеста. То, что ты хочешь создать. Но мы – вечно пьяные бандиты в нищенских обносках, как и все другие. Мы сами и есть обноски людей. И ты тоже обносок. А я так вообще - рванье да и только.

Своими словами, так легко и смиренно произнесенными, Пес явно подтачивал уверенность Лью. Как прочим верующим досадно слушать критику в адрес того, во что они верят, так и Лью не хотел задумываться над выводами Пса. Они казались ему поверхностными и оттого ошибочными.

- Думаю, ты не присматривался к ним как следует.

- Нет, Лоннерган, мы прожили вместе всю жизнь. За ними водится одна жажда: до денег, табака, спирта и зрелищ.

- Это мы еще посмотрим.

- Как хочешь. – Пес пожал плечами. – У одного тебя авторитета не больше, чем у еврея Дакера. Но нас двоих они, глядишь, воспримут серьезно.

Скоро Лью укоренился в положении того, чье мнение спрашивают по любому непростому вопросу, к кому обращаются по возникновению любой проблемы. Портовики препятствуют сбору чистой воды в башне – скажите об этом Лью, он разберется. Кто-то честно трудящийся не получил столько, сколько ему причитается – пусть обращается к Лью, ведь речь о вкладе в общак. Однажды «Лихтер» срочно понадобилась помощь сочувствующего врача, и Лью сумел его найти. Доктор Бенджамин Леваль, человек глубоко гуманистических взглядов, на свой страх и риск согласился принимать бездомных прямо у себя в квартире и вскоре убедился в том, что само провидение послало его помогать этим детям.

Пес, очевидно, стал неплохим подспорьем. Он обладал куда лучшей способностью убеждать за счет своей энергии и непосредственности. Если Лью необходимо было выжимать из себя напор, то Псу приходилось его ограничивать, что, как оказалось, делается куда проще. Побуждая толпу к действию, Лью говорил:

- Скажите мне, сколько здесь невиновных? Тех, кто не хотел убивать? Тех, кого вынудили убить? А тех, кто не считает себя ужасным человеком после того, что он сделал? Мы зависли между злом и добром потому, что богатым легче и привычнее обвинить обделенных.

А Пес восклицал:

- Легче, как всегда, вытереть о нас ноги! Как было с нашими матерями, с нашими отцами! С нашими предками, которых оставили без дома и без земли, выбросили с семьями в проклятые города ради капитала! «В вас пользы меньше, чем в мелкой скотине,» - вот что сказала нам Британская империя. Но мы требуем, чтобы с нами считались!

- Люди должны рождаться равными. Многие из нас оказались на улице только потому, что наши родители и мы сами не согласились жить как рабы.

- Чтобы закон защищал нас, а не позволял расстреливать на поражение!

- Но нам и сейчас нужно усердно работать, - напоминал Лью, стараясь отчеканить каждое слово в умах людей. – Но на наше благо, а не чтобы у монархии были ресурсы для порабощения как обнищалой Англии, так и других наций.

- Капитал не дает прибыли народу! За нас счет живет кто угодно: армия, церковь, ростовщики - но не мы. Даже ремесленники и торговцы - и те разоряются, - для пущей убедительности упомянул Пес. - Но теперь у нас есть дом. Этот склад и этот пакгауз. Мы заслужили их, и пусть только попробуют отнять их у нас.

- Чартисты положили основу нашему делу. Государство перекрывало им дорогу, полиция стреляла по безоружным. Но нельзя уничтожить рабочее движение, пока не уничтожена нищета. Мы примкнем к Тред-юнион и добьемся своих политических прав, отмены законов о рабстве и заслуженных нами денег.

Окинув всех взглядом и осклабившись, Пес продолжал:

- До этого дня мы не видели причин жить. Но теперь я выбираю бороться за своих братьев! Больше никто из нас не потерпит пренебрежения! Наша территория будет самой неприкасаемой из всех!

- Только объединив свои возможности, мы получим признание. Нас будет невозможно не замечать. Отныне мы – коммуна Собачьего полуострова! – объявил Лью.

- Виват! – повторяли за Псом жители склада, и запущенный с передних рядом залп аплодисментов становился все громче.

«Заметка номер пять – Скрипач»

Дело было ближе к ночи, когда небо становилось прозрачным и закат постепенно уступал свое место космической тьме. Пламя костра, охваченное розовым дымом, и иссиня-черная гладь сталкивались друг с другом и обозначали четкую границу, лежащую параллельно горизонту. Откуда, как не с берегов Темзы, лучше всего наблюдать такие явления. Именно так, движимые интересом и заболтавшись по пути, на запретной территории очутились брат и сестра. Близнецы из простой благополучной семьи, относящейся скорее к среднему классу. Они лишь недавно получили разрешение гулять вдвоем по вечерам, и закат привлек их, как привлекает огонек свечи в кромешной темноте.

- Думаешь, есть здесь, чем поживиться? – спросила сестра, обратив внимание на брошенные без присмотра телеги и массивные ящики.

- Если и есть, то вряд ли что-нибудь нам пригодится, - ответил брат и тем не менее побрел за сестрой заглядывать грязные, пахнущие речной водой приспособления.

- Рабочие разошлись по пабам, - сказала она. – Мы можем все тут исследовать.

- Смотреть здесь нечего.

- А мне вот интересно.

- Хорошо, смотри, - уступил брат. – Только далеко мы не пойдем. Я боюсь, что сюда кто-нибудь придет, когда совсем стемнеет.

- Стемнеет уже минут через пять. Мы даже до набережной дойти не успеем.

- Тогда нужно уходить сейчас же! – настоял брат. Сестра отбежала от ящиков, взяла его за руку и упрямо повела за собой вдоль по пристани.

- Я хочу дойти хотя бы вон до тех сооружений, - она указала на пакгауз, из-за крыши которого виднелось еще несколько других крыш. – Когда мы еще сюда придем? Да и кроме того, ты всегда сможешь защитить нас обоих, я права?

- Нет, не права.

- Ну же! – рассердилась сестра. – Хоть каплю достоинства!

Пакгауз все приближался, а над городом все смеркалось. Внимание девочки привлекли свернутые канаты, похожие на змей из детских книжек или круглые стога сена в австрийских полях.

- Кажется я слышала что-то, - вдруг встревожилась сестра, когда они приблизились к зданиям.

- Где?

- Не знаю. Где-то там, где склады. Может, мне показалось.

- Не отходи далеко, - велел брат, притянув сестру к себе, и быстрым шагом повел ее обратным путем.

- Может, мне послышалось, - сказала она.

- Неважно. Поглядела и хватит. Надо убираться отсюда. Зачем я только тебя послушал?

Они шли стремительно, и вдруг за ними последовал неясно откуда взявшийся звук шагов. Даже не шагов, а, скорее, широкого бега. Близнецы в один голос закричали и, не оглядываясь, помчались так быстро, как могли, ища глазами лестницу на набережную. Длинное платье мешало сестре бежать, и хоть она поднимала его, скорости не хватало, а погоня приближалась. К своему ужасу близнецам не встретилось ни одной лестницы, зато они увидели, как сразу несколько человек бегут им навстречу.

- Что нам делать?! – хватая ртом воздух, вскричал брат.

- Прыгать в реку?

На мгновение они остановились, замешкались и опрометью бросились к краю пристани. Все что угодно, лишь бы уйти от преследователей. Но только приблизившись к краю, брат, чуть не пустив подошвами искры, остановился. Рука сестры вырвалась из его руки.

Обернувшись, он увидел, как один из преследователей почти беспалыми руками схватил девочку в охапку и держит железной хваткой. Сестра кричит, тянется к брату, а тот стоит, ошалело глядит мимо ее головы и не может сдвинуться с места.

Семеро преследователей окружили их, и из невнятных теней обратились в скопище бездомных. В их лицах почти не читалось угрозы. Напротив, какая-то неуместная радость от привычного дела, которое за годы успело стать для них чем-то вроде игры. Но близнецы смотрели на них с ужасом, пытаясь выйти из ступора и вырваться.

- Так-так, - протянул насмешливый голос Пса. – Кто у нас здесь на этот раз?

Двое товарищей посторонились и пропустили его к близнецам. Будучи почти на голову выше мальчика, Пес опустил на него испытующий взгляд из-под челки и поинтересовался:

- Что вы здесь забыли? Еще и в такой поздний час.

- Мы случайно сюда забрели, - дорожа от страха, пролепетал мальчик. – Мы не хотели вам мешать, ничего не хотели украсть, я клянусь, мы просто гуляли по набережной!

- Незнание – не оправдание, - сказал Херст, и его голос над ухом заставил девочку снова кричать.

- Тише, дорогая, мы разберемся с этим быстро, - бросил ей Пес, и по щекам ее покатились слезы.

- Отпустите нас, пожалуйста, - взмолилась она. – Будьте же добрыми людьми!

Никакого внимания к ее словам. Вместо этого Пес обратился к брату:

- Говори, что умеешь делать.

- Умею делать?..

- Не трать наше время, отвечай! – рявкнул Пес. Грубость подействовала, и разум у мальчика заработал в разы быстрее.

- Читать! – выпалил тот. – Читать умею!

- Это нам уже не потребно. Еще?

- Понимаю по-испански… Хорошо понимаю!

- Еще!

- Скрипач он! – выкрикнула его сестра.

Впечатлившийся Пес произнес короткое «ага» - и вытащил из-за пазухи складной нож. Подойдя к девочке, он приставил уже слегка затупленное лезвие к ее щеке, тихо посмеялся и спросил:

- Ты слышала об улыбке Глазго, дорогая?

Лицо девочки так и застыло в немом крике. Лишь по щекам градом покатились новые слезы. Она с отчаянием смотрела на брата, а того трясло, как в припадке, от страха и гнева.

- Я прошу вас, не надо этого, - стиснув зубы, просил он. – Мы совершенно ничего вам не сделали. Отпустите ее, она такая любопытная… моя глупая сестра…

- Слушай сюда, скрипач, - начал Пес. – Если мы отпускаем вас сейчас, то ты со своим инструментом приходишь к нам дважды… нет, трижды в неделю по вечерам. Вон на тот склад. – Он кивнул в ту же сторону, откуда бежали близнецы. – Приходишь без нее, без легавых, ты меня понял?

- Понял. Буду приходить! – даже не удивившись столь странной просьбе, отозвался скрипач.

- Я предупреждаю, нас по всему городу как собак нерезаных. Легавые за всю жизнь столько не переловят, ты понял меня? А вас мы за пять минут отыщем, и вот тогда… - Пес убрал лезвие ножа от щеки девочки, оставив на коже едва заметную розоватую полосу. – Всей вашей родне несдобровать. Я понятно изъясняюсь?

- Да! Да, мы все поняли, - вдвоем отвечали близнецы.

- А теперь бегом домой, - велел Пес. – Парни, проводите их до дверей. И пусть не забудут помаячить вам из своего окна, чтобы мы знали, что с домом нас не пытались надуть.

На том близнецов отпустили в сопровождении еще трех человек. Все сделали, как распорядился Пес. По привычной, отработанной схеме. Лишь однажды на пристань по наводке наведались легавые, и лишь однажды дом доносчика всполыхнул.

Скрипач послушно пришел на следующий же день и сразу был приставлен к Дэнни и Рэйбу. Сказано было за час собрать мелодию. Скрипач нервничал. Игра его поначалу звучала фальшиво, не в ритм, и чтобы понять его состояние, достаточно было взглянуть на лицо, по которому от висков скатывались мелкие капли пота.

- Расслабься, брат, никто тебя уже не тронет, - пообещал ему Рэйб. – Мы за тебя постоим, если надо. Я же слышу, ты все умеешь. Играй, как всегда играешь.

И спустя время музыка стала складываться. Слыша ее, Пес моментально преобразился и стал смотреть на скрипача не менее доброжелательно, чем Рэйб. Такой он был человек. И впрямь свирепый, как бешеный пес, но временами ласковый, совсем как кошка.

Так оркестр Юнион докс обзавелся еще одним музыкантом. Теперь в нем вела то энергичная, то трогательная скрипка. И играющие купались в благодарностях и внимании, что со временем не могло не прельстить скрипача.

«Заметка номер девять – Лиса Чарисс и распутство в Юнион докс»

Эдвард Рэйб не думал над тем, чтобы поменять свой образ жизни. Его устраивал и склад, и скудный запас еды, и неприязнь к нему общества, к которому он никаким образом себя не относил. Своим внешним видом он как будто намеренно перекрыл себе дорогу не только в джентльменские, но и в простые городские круги. Жить по-другому он больше никогда бы не смог, да и не хотел. Даже когда Эдварду Рэйбу исполнилось девятнадцать лет, и спонтанная связь с четырнадцатилетней проституткой подарила ему дочь, он отказался покидать Собачий полуостров.

Доктор Леваль быстро распорядился, чтобы ребенка забрали и отдали сиделкам. Зато девушка по имени Лиса Чарисс осталась с Рэйбом. Видеться с дочерью молодые родители могли, но делали это крайне редко, хоть и утверждали, что любят ее и обязательно заберут, когда смогут себе это позволить.

Лиса была постоянной гостьей в Юнион докс, и как бы по началу местные ни пытались прогнать ее, она упрямо возвращалась к ним. За нее заступился и Лью, считавший, что женщина имеет полное право находиться среди них, и Пес, которому Лиса быстро стала подругой, и Рэйб, который привык к ней и по-своему полюбил ее, хоть и не гнушался измен с проститутками повзрослее.

Лиса была по большей части цыганкой с роскошным облаком темных волос, черными бровями и глазами, с бархатной белой кожей. Она ела как птичка, а тощей, как многие портовые девушки, не была. Рэйб вспоминал ее полнокровную, округлую фигуру и до рождения дочери. Этим она его и привадила. Пес называл ее Мадонной, напоказ целовал ей руки и отдавал свои сапоги, чтобы вечером она поплясала с ним, поднимая мешковатую юбку и звонко стуча каблучками.

Сам Пес так любил танцы, песни и музыку, так хотел участвовать в вечерних представлениях, что купил у какого-то портовика тамбурин и стал подыгрывать Рэйбу, Дэнни и Скрипачу. У него было безупречное чувство ритма и талант к танцам, который он и сам давно заметил в себе. Наблюдать за ним и за Лисой для жителей склада было одно удовольствие.

Вечерами, зажигая костер и рассаживаясь полукругом в несколько рядов, они наслаждались музыкальным шоу, распевали песни, и самые раскованные присоединялись к танцам. Пес вставал на одно колено и хлопал по тамбурину, пока Лиса вытанцовывала вокруг него. К ревности Рэйба, все любовались ей. Даже те, кто считал ее далеко не красавицей. И Лиса любила это внимание, любила, когда Пес по окончании танцев горячо целовал ее в щеку. Но больше всего она любила примоститься под боком у Рэйба, чтобы тот тепло примял ее к себе и не отпускал, пока она не уснет.

Такое времяпрепровождение сплачивало коммуну лучше, чем любые громкие речи. Оно меняло отношение людей друг к другу, мирило ссоры. И даже Дэнни, у которого отношения с Псом не ладились, признавал, что тот, впрочем, не так уж плох.

К сожалению, спустя приблизительно год после перехода Дэнни не посчастливилось на собственной шкуре узнать, что мышление Пса полностью лишено стыда. Ни для кого не было секретом, что Джек Нино не просто его протеже. Известно, для каких целей Пес его использовал и порой этим мучил бедного мальчика до полусмерти. Пес, однако, знал меру и как-то раз все-таки решил попытать удачу.

Тем вечером Дэнни был измотан работой. На ногах ему не стоялось, не хотелось ни есть, ни пить. Только теплая постель манила и ждала его. У Лью намечалась ночная вылазка, для которой он набрал как можно больше людей, и ожидал, что Дэнни тоже пойдет с ними. Но тот отказался и специально лег спать пораньше.

Склад остался пустым лишь наполовину. Людей по-прежнему было довольно много, и далеко не все успели уснуть. Дэнни спокойно дремал и внезапно пробудился, когда почувствовал, что чья-то рука чувственно гладит его по бедру. Обернувшись, он с сонных глаз не сразу понял, что это Пес прилег рядом на место Лью и, подперев рукой голову, истомно разглядывает его.

- Что ты делаешь? – процедил мальчик сквозь зубы. Но Пес ничего не ответил. Он дернул Дэнни за плечо, опрокинул на спину и попытался сжать его руки, но встретил яростное сопротивление.

- Спокойнее, Дарелл, - мягко проговорил он. – Будь другом, не дергайся.

Дэнни толкал его от себя, крыл Пса благим матом, пока ладонь не закрыла ему рот.

- Можно подумать, Лоннерган не делает этого с тобой.

Злобно мыча, Дэнни помотал головой.

- Нет? Он что – евнух?

Тут Пес согнулся от боли, получив мощный удар коленом в живот. Освободившись, Дэнни начал беспорядочно бить его, и вот увидел, как кто-то приближается в темноте.

- Что здесь происходит? – раздался голос Марвина.

Постыдившись ответить правду, Дэнни только нервно воскликнул:

- Я сейчас его убью! Марвин, помоги мне!

Все понимающий разъяренный Марвин крепко ухватил Пса за шиворот и, не замечая сопротивления, поволок его на улицу. На протяжении пары минут звуки борьбы, брань и вопли слышались из-за дверей склада, и вернулся Марвин уже один.

Пес в ту ночь на складе не появлялся. На другой день он вел себя как обычно, будто не было никаких происшествий. И все же ближайшие пару дней он ходил с опухшей щекой, держался за поясницу и еще около недели опасливо поглядывал на Марвина подбитым глазом.

***

Дэнни вдруг вздрогнул и едва не рассыпал стопку бумаг, когда тишину полупустого склада грубо нарушила ворвавшаяся в него толпа. Впереди всех бежал Марвин и с ним еще один бывалый вымогатель, которые не более часа назад составом из пятерых отправились по наводке.

- Ну, говорите, что там случилось?! – требовали от них остальные, и Марвин, не ходя вокруг да около, прямо сказал:

- Наших перестреляли.

- Что?!

- Легавые. Всех троих положили. Наши первые открыли огонь. Стало быть, запаниковали.

Толпа разразилась тревожными возгласами, все переглядывались друг с другом, кто-то, опешив, прикрывал рот рукой. Дэнни оставив свои вещи, медленно подошел к остальным.

- Из легавых никого даже не ранили, - в бешенстве взревел напарник Марвина. – Мы не могли им помочь, нам самим стреляли в спину! А ведь кому-то даже четырнадцати не было, чтобы вот так, без суда!

И тут, перебивая его, вперед выскочил Пес. Он стоял и несколько секунд молча смотрел на Марвина широкими ледяными глазами.

- Где Джек? – спросил он. – Где, вашу мать, Джек?!

- Они же все сказали, Пес! – бесцеремонно выпалил из толпы Дакер.

- Всех троих, - тихо повторил Марвин.

Пес стоял неподвижно, глаза его смотрели как-то слепо. Даже когда все возобновили переговоры, он не реагировал, и только пальцы медленно сжимались в кулаки. Наконец он запрокинул голову, тяжело вдохнул, и было видно, что лицо его краснеет, а губы дрожат. Лью, до сих пор молча слушавший, приблизился и попытался коснуться его плеча.

- Эйвери, - полушепотом позвал он, и этот тихий звук словно пушечным выстрелом раздался в ушах.

Пес содрогнулся, будто судорога прошибла все его тело, и сорвался с места. Мимо всех он устремился к выходу и исчез, хлопнув тяжелой металлической дверью. Лью хотел было пойти за ним, но Марвин остановил его:

- Нет, Лью, оставь его. Держитесь от него подальше все!

И после долгой паузы точно так же ко всем обратился Дакер.

- Началось. Вы помните?

Все, кто был здесь, напряглись еще больше прежнего. Разговоры стали тише, люди хватались за головы.

- Мы обещали, - добавил Дакер. И в сложившейся обстановке Лью казалось, что только он один решительно ничего не понимает.

Глава 39 - "На маковом поле"

Беспорядочное, глубокое дыхание уже больше походило на стон или плач. Земля будто вовсе ушла из-под ног. Почти не касаясь земли, он, казалось, не бежал, а парил, точно призрак, и чудом огибал мертвые деревья. Страшнее всего было бы на полной скорости врезаться в ствол, который взгляд не успел различить в темноте. Одна потерянная секунда – тебя настигнут, вопьются клыками в спину, в ноги, в руки и четвертуют. Еще живого станут обгладывать до костей, кровожадно и с наслаждением рыча. Свора гигантских черных псов, которых во тьме выдавали только горящие, вылезшие из орбит глаза. И было неясно, отстают они или вот-вот наступят на пятки. Быстрее, чем сейчас, Бенедикт никогда не бежал.

Ладони, локти, лицо – все содрано в кровь корой и ветвями. То хлыст, то острая пика, и никаких листьев на обезвоженных, закостенелых деревьях. Бенедикт хватался за них, расталкивал, тянул себя вперед. Он не видел, куда бежит, боялся упереться в тупик, провалиться в яму, не знал, выберется ли он из леса и перестанут ли гнаться за ним тогда. Как игрок в рулетку несколько минут держит револьвер у виска, так и Бенедикт оттягивал момент неизбежной смерти, нестерпимой боли, которую придется испытать. Рассудив здраво, быть может, он бы уже остановился, но животный инстинкт как можно дольше сохранять себе жизнь не давал ему этого сделать.

Волной цунами псы собирались за его спиной. Они запрыгивали друг на друга, тянули зубастые пасти вперед, чтобы ухватить и затащить добычу в свою черную гущу. Точно в кислоте, тело за считанные секунды растворилось бы в этом скопище. Возможно, не осталось бы даже скелета.

Бенедикт инстинктивно затормозил, когда очередной пес свалился с ветви в нескольких шагах от него. Спрыгнул и развернул к нему свою морду. Из пасти сочилась и падала на землю тягучая слюна, мохнатые лапы пружинисто подогнулись для прыжка. Бенедикт увидел пса впереди и тут же впал в кататонический ступор. Сознание его на миг потеряло ориентир, и, только успев повернуть голову, он был схвачен.

Мощные челюсти прокусили его предплечье. Вошли глубоко, точно вбитые гвозди. Боль запоздала, и Бенедикт не тотчас осознал, что его поймали. Он попытался вырвать руку из багряной пасти, но теперь клыки вонзились ему в плечо, в другую руку, в ногу и в бок. Наконец боль пришла. Всеобъемлющая, она разразилась по телу, как мгновенно убивающий яд, как удар молнии. В агонии Бенедикт силился сбросить с себя облепивших его черных псов. Боль будто бы его самого превращала в зверя. Он не думал, не верил, не сознавал, что в следующую секунду будет разорван на части.

И вдруг – удар. Тупой и резкий. Сотрясающий мозг в черепной коробке. Холодные скрипящие доски под поясницей. Ноги, запутанные в горячем одеяле.

- Черт возьми, - слышатся раздраженные, хриплые ото сна голоса в глуби комнаты. – Кто там шлепнулся?

- Как всегда, только уснешь, и…

- Равелл, ты, что ли? – даже не разлепив глаза, спрашивает Чарли.

Бенедикт, держась за голову, поднимается с пола, закидывает одеяло обратно на кровать и, извинившись, ложится обратно, укрывшись до самых ушей. Подушка, кажется, промокла от пота. Руки мелко трясутся, и ледяной страх никак не утихнет в груди.

Бенедикт уверен, что не переживет еще одного такого видения. В дни эмоциональных волнений, будь то радость или печаль, он видит своих черных псов. Взбив как следует подушку, ложась и накрываясь одеялом, готовый спать без задних ног, он разглядывает пылинки в свете луны, пока веки не слипаются. И вот они – приходят. Тревожно, когда перед глазами мелькает лишь мимолетный образ, страшно – когда вырисовывается сцена. Черные псы оживают, и все, чего они хотят последнее время – гнать и рвать. Бенедикт знает, что они нереальны, но и не думает, что это сны, ибо сны, как правило, не повторяются.

Утром солнце проникает в спальню. Все встают с постелей, и общее шевеление будит Бенедикта. Он отрывает голову от подушки и первым делом видит на наволочке широкое коричневое пятно. Пощупав волосы, он понимает, что на затылке они слиплись и затвердели. На шее и на щеке кровь шелушится, как чешуя. Мелкие красные капельки виднеются на полу и на тумбочке.

С видом убийцы, заметающего следы, быстро снять наволочку с подушки, ей же вытереть все вокруг, тщательно отмыться и безотлагательно идти к доктору. Тот лишь осматривает глубокую ссадину на затылке, просит поводить глазами по сторонам, пальцем дотронуться до кончика носа.

- Голова не болит? – спрашивает он.

- Нет, - отвечает Бенедикт. – Не болит, но если резко повернуться, то мозг как будто бы не на месте.

- Не поворачивайся резко. Ты говоришь, с кровати упал?

- Да, сэр. И ударился об край тумбочки.

- Ты ведь позавтракал? – спрашивает доктор, совершенно не разделяя тревоги Бенедикта.

- Нет.

- Как только поешь, все должно отпустить. Если неприятное чувство продлится, ты хорошо знаешь, что нужно делать. Выпьешь полстакана и ляжешь спать.

- Мне не помогает лауданум, сэр, - еще раз напомнил Бенедикт, ибо уже приходил к доктору с этой проблемой. – Мне думается, я приспособился к нему за столько лет. Лауданум хорош для детей и женщин, разве я не прав?

Доктор поворачивается к столу, окидывает взглядом медицинский саквояж, щурится от солнца, бьющего в глаза сквозь поеденный временем тюль, водит пальцами по перу.

- Почему ты решил, что лауданум тебе больше не помогает?

- Потому что я продолжаю мучиться от ночных кошмаров, сэр, - отвечает Бенедикт. – От них я не высыпаюсь, даже если пью целый стакан. Весь день мне затем тяжело, будто поднимается жар.

- Мы определили, что жара у тебя нет. Да и ночные кошмары далеко не значат, что ты чем-то болен. Они свойственны любому человеку.

- Но не такие, как у меня, сэр, - с уверенностью говорит Бенедикт. – Мне думается, когда-нибудь они доведут меня до неизлечимого слабоумия. - И про себя он добавляет: - Если уже не довели.

- Слабоумие сопровождалось бы галлюцинациями, - словно распознав его мысли, говорит доктор.

- Эти сны и походят больше на галлюцинации, сэр.

- Вздор. Ты ошибаешься.

На душе у Бенедикта становится горько. Он нервно сглатывает и пытается расслабить напряженные до предела мышцы лица.

- Но я чувствую, что нездоров. Клянусь, сэр, я не преувеличиваю и не придумываю. Все в действительности так, как я говорю.

Доктор согласно и понимающего кивает, но Бенедикт уже знал, что этот его жест совсем не выражает готовности помочь.

- Есть вероятность, что твой недуг вызван нервной ипохондрией. Ты слышал когда-нибудь об этом?

- Думаю, я догадываюсь, сэр. Вы считаете, что мои состояния мнимые.

- По большей части так я и считаю, - подтвердил доктор. – Но если тебе будет от этого спокойнее, то знай, что ипохондрию тоже признали болезнью. Из этого выходит, что ты, быть может, и впрямь болен.

Доктор смотрит ему в лицо, думая, что это он и хотел услышать. Бенедикт отвечает ему тем же прямым взглядом, но не благодарным, а крайне удивленным.

- Я не хочу болеть, сэр. Я хочу быть здоровым.

- Лечение, которое я могу тебе рекомендовать, ничем не отличается от того, что я рекомендовал ранее. Таким молодым юношам не свойственны нервные заболевания, понимаешь? Я это точно знаю. Старайся проводить больше свободного времени на воздухе, в компании, в работе, а не наедине с собой. Праздный и отшельнический образ жизни еще никого не привел ни к чему хорошему.

Что толку спорить? Бенедикт вновь уходит ни с чем. Целый день он старается сохранять душевное спокойствие, мало говорит, медленно ест и много размышляет. О том, что он болен. Его болезнь не сосредоточена в одном месте. Откуда она идет? От сердца или от мозга, вероятно. Ничто так не контролирует человеческое сознание, как эти два органа. А может, больна душа, а не тело? Вредные мысли въедаются в его голову, как табак – в легкие. Воспоминания ли вновь скребут по ранам, совесть ли не дает ему спокойно спать по ночам? Но что этой совести от него нужно? Чем он привлек ее навязчивое внимание? Одно ясно наверняка: он – болен.

Раз надо, значит, будет лечить ипохондрию. Перед сном он через силу выпивает два стакана лауданума. Терпкий когда-то вкус спирта на языке притуплен привычкой настолько, что кажется, будто пьешь слегка горьковатую воду.

- Кроме спирта один опий входит в его состав, - думает Бенедикт. – Я никогда не употреблял чистый опий. Если не поможет сегодня, могу испробовать и его.

Сон приходит быстро. Крепкий и долгий, без перебоев он отпускает Бенедикта к утру. Все хорошо. Ни сцен, ни мимолетных образов. Никаких околоэпилептических галлюцинаций. Бенедикт рад, но до конца не верит в то, что два стакана лауданума каждый вечер будут действовать постоянно. Больше он выпить не сможет, а вот испытать чистый опий уже вполне настроился.

Черные псы ушли, но не ушло вместе с ними чувство апатии, безразличия. Более того, Бенедикт часто бывает на взводе. Споры, которых он с детства не переваривал, выводят его из себя, заставляют скрипеть зубами. Вскоре он уже не может видеть лицо Чарли. Работа в мастерской представляется невыносимой. Заноза за занозой приближает его к тому, чтобы как следует вспылить. Явственные перемены замечают его близкие. Сара беспокоится:

- Что-то глубоко тебя встревожило, - говорит она и гладит его плечи. Бенедикт безмерно любит эти ласковые прикосновения, тонко чувствует их и ценит их больше всего на свете. Он счастлив тем, что может беспрестанно целовать эти лилейные руки.

- Что-то наподобие простуды, - отвечает он.

Рядом с Сарой отступают симптомы его болезни. Положить ее спать рядом, крепко-крепко прижать к себе, и вот оно – самое лучшее лекарство, самый надежный оберег от кошмаров.

- Природа простуды мне хорошо известна, - говорит Сара. – Но то, что происходит с тобой, я не могу распознать.

- И не нужно. Нелепая бессонница. Со всеми она когда-то случается.

И почему нельзя самого себя убедить так же, как Сару? Ведь он почти не лжет. Пусть это не бессонница в самом деле, но даже она была бы страшнее, чем пресловутые ночные кошмары. Бенедикт мог бы привыкнуть к ним с детства, мог бы научиться управлять ими, зная, что спит. Ведь это возможно. Видишь черного пса с мордой в форме птичьего черепа, с вишневыми ягодами глаз навыкате, с лохматой львиной шеей – так пусть его раздавит гигантская каменная глыба, упавшая неведомо да и не важно откуда. Пусть Бенедикт сам обратится гигантским псом. Пусть кромешный черно-синий лес обернется маковым полем. Пусть сон будет подконтролен.

Так Бенедикт и решает для себя, пока Сара подле него. Пока она гладит его предплечья и запястья, пока они нежно поправляют друг другу белокурые пряди волос, пока он целует ее в уголки губ, и она начинает смеяться. Вот уже два года в чужих глазах они словно пара херувимов с полотен и фресок. Образец бессмертной любви, которая непременно увенчается свадьбой. Сара без сомнения согласится, да и Бенедикт не видит причин тянуть. Сара знает, через что прошла его вымершая семья, и сочтет своим долгом посадить новое семя в бесплодной почве. Он попросит ее руки в первый же день вне стен дома.

Перед сном Бенедикт выпивает бутылек лауданума целиком. Глотать настойку залпом, как змея проглатывает мелкого грызуна, становится до смешного легко. Этот напиток – панацея. Бенедикт бы носил его в ладанке на шее, будь это возможно. Спирт и опий мгновенно пьянят, укладывают на кровать тело, подхваченное неведомой силой, и, даже не накрыв одеялом, отправляют в беспросветный сон.

На тринадцатый раз Бенедикт засыпает с чувством, что желудок насквозь проспиртован. Тепло в горле после глотания переходит в жжение на исчерченных мелкими трещинками губах. Очередной стеклянный бутылек пуст. Бенедикт долго и сосредоточено пытается вбить в него пробку, пока не начинает промахиваться. Бутылек сам собой перемещается под кровать, и Бенедикт спокойно отправляется туда, где его поджидает внезапный, накопивший новые силы, кошмар.

Покинуть сон, управлять им – невозможно. Несколько часов беспрерывной погони. Из наводящих жуть бесплотных духов с поющим дыханием псы превратились в волков, больных бешенством. Они рычат и пускают сквозь клыки пену, они оставляют следы на снегу. Бенедикту уже не хочется убегать, он делает над собой усилие, разворачивается и позволяет схватить себя. Псы облепляют тело, как саранча. За нехваткой места они вгрызаются в друг друга и поднимают визг.

К чему привыкать теперь? К фантомной боли по всему телу после резкого пробуждения? К холодной испарине на спине? Положить голову на подушку и закрыть глаза – то же, что прыгнуть в пруд, кишащий пираньями. Ни о какой ипохондрии не может быть речи. Не болят ни мышцы, ни суставы, ни органы. В течение дня не происходит ничего необычного, но ночью, ночью!

Если бы ночью Бенедикт не спал, не было бы и черных псов. Но не спать совсем или спать через раз – верный путь к слабоумию. Тем более сейчас, когда он уверен, что болезнь сосредоточена в голове. Опоясывающая, как мигрень, она проявляет себя, только когда тело принимает горизонтальное положение, перед глазами темнота, и органы чувств перестают реагировать на окружающий мир. Все внутри, и поэтому ни доктор, ни учителя, ни друзья, ни Сара ничего не видят. Нужно лечить себя самостоятельно. Чем-то, к чему организм с малых лет не приучен.

Они с Оливером засели в убежище уже вечером, перед сном. В алюминиевой коробочке на полу – длинная трубка, похожая на флейту, с широкой чашей. Отличная от привычных глазу английских трубок. Ловкие воровские пальцы Оливера в момент находят перечницу и обыкновенную швейную иглу. Через минуту на нее уже насажен небольшой светло-коричневый шарик. Судя по всему, очень горячий. Оливер держит его близко к лампе, размером и формой напоминающей обыкновенный стакан.

- Я так понял, ты уже не раз курил опий? – спрашивает Бенедикт.

- Да, - отвечает Оливер с приятной улыбкой.

- Вместе с Чарли?

- Да. Нас это не развлекает особо. А вот тебе поможет, если хочешь спокойно спать. Но ты ведь знаешь, что уже как два года запрещено употреблять опий без предписания врача?

- Ничего страшного.

Игла подкоптилась на кончике и, должно быть, стала очень горячей. Но Оливер этого будто не замечает. Держит ее загрубевшими от мозолей сухими пальцами, как обычную иглу, и крутит.

- Ты выпил воды? – спрашивает он.

- Нет.

Оливер обиженного хмыкает и качает головой.

- Пренебрегаешь моими советами. С первого раза может тошнить. Мучительно, когда в желудке при этом ничего нет.

- Я закален лауданумом, - уверяет Бенедикт, и вскоре Оливер первый делает пробную затяжку.

- Годится, - резюмирует он и протягивает трубку Бенедикту.

Курение производит впечатление новое для того, кто не был привязан к сигаретам. Мгновенного эффекта нет, но на него Бенедикт и не рассчитывал. Они передают друг другу трубку, и Оливер чаще просто подогревает ее для друга, а не затягивается сам. В такой обстановке желание откровенничать возникает рано или поздно. И вот пришло время:

- Неужели ты полностью разделяешь убеждения Чарли?

Оливер, немного подумав, решил уточнить:

- А что именно ты под этим подразумеваешь?

- То, во что он верит и проповедует.

Конечно, Оливер сразу понимает, о чем речь. У него на лице боевой раскрас – разбитая чьим-то мощным кулаком губа, царапина на лбу. На правой ладони – сбитая костяшка и синяк на запястье. С Чарли ситуация в разы плачевнее. Дело рук тех, кто присутствовал на его выступлении в спальне.

- Глядя на тебя, можно подумать, что ты подписываешься под каждым словом, им сказанным, - добавляет Бенедикт.

Оливер поводит плечами.

- Я почти не думаю над тем, правильно ли он говорит. Я знаю его ближе некуда, меня привлекает его патетика. Кроме Чарли, у меня в жизни ничего нет, поэтому я всегда готов прикрыть его спину.

- Почему вы хотите уехать во Францию?

- Потому что Чарли ей больше всего благоприятствует. А я - хоть куда, лишь бы с ним. Представлю себя своего рода Сен-Жюстом. Буду с ним до конца, даже если в нормандских землях нас обоих обезглавят. И если тебя это действительно так тревожит, Бенедикт, я обещаю, что мы будем там. И мы будем счастливы.

- Но все, что у вас есть - мечта. Может, еще амбиции и догмы Чарли, - обеспокоенно говорит Бенедикт. – Умение красиво говорить лишь производит впечатление того, что высказываются умные мысли.

Оливер хмурится, но лишь на секунду. Эдакое выражение лица, как когда перед глазами пролетает муха.

- В том, что Чарли умен, сомневаться не приходится, - говорит он. - Возможно, ты так не думаешь, но это твое мнение. Он так же считает, что ты неправ. Между вами непрерывный антагонизм, и так будет в мире всегда, пока людям свойственно иметь индивидуальные взгляды на жизнь. Кстати говоря, он часто бывает расстроен после того, как вы пересекаетесь.

- Но почему так?! – дернув руками, неожиданно горячо воскликнул Бенедикт. Вспомнилось, как с неделю тому назад он имел с Чарли очередной неприятный разговор:

- Если ты хочешь этого, я прошу прощения. Нет слов, чтобы описать, как мне жаль. Каждый раз ты как будто собак на меня спускаешь. Твоя злость гложет мне кости, и это невыносимо.

Он говорил это искренне, словами, которые долго репетировал про себя и не мог при возможности произнести, как кошка, не решавшаяся сделать прыжок. Но Чарли, судя по всему, слышал все иначе. Он не переставал смотреть на Бенедикта так, будто пытается разглядеть рога у него на голове.

- Если ты хочешь этого, - повторил Чарли с иронией. – Занимательно. Понимаешь ли ты сам, за что извиняешься?

- Да.

- За то, что лишил меня самого близкого друга, просто чтобы у тебя была ширма покрепче.

Бенедикту нечего было на это сказать. А вот Чарли хотел говорить:

- Я с самого начала об этом знал. Для непритязательной публики ты хороший актер. Но даже сейчас тебя выдает твое «если ты хочешь этого, Чарли».

- Я давно уже не такой, каким ты меня считаешь, - уязвленный донельзя, проговорил Бенедикт. – Да, я не думал задерживаться здесь, хотел почувствовать себя в безопасности, выбрал того, кто мог бы меня защитить. Я чувствовал себя столь беспомощным, что не видел в вас таких же, как я, детей - это правда. Но не прошло и месяца, как я полюбил это место, полюбил вас! И я не рассказывал бы тебе об этом сейчас, если бы по сей день скрывал свое гадкое поведение. Я не был добр с тобой, Чарли, но сейчас я страшно этого хочу. Мне важно, мне нужно твое разрешение.

Чарли выждал паузу, когда Бенедикт договорил, и, отсекая добрую половину сказанного, ответил:

- Верно, тебе ведь нечего стало бояться месяц спустя. Ты почувствовал, что угнездился здесь и… Как ты мне тогда сказал? – он еще помолчал, позволил вставить слово, на самом деле не надеясь, что Бенедикт вспомнит. - «А ты рядом не стой».

Сердце у Бенедикта облилось кровью. Он весь побледнел на глазах. А Чарли был доволен, что отныне эти слова будут звучать не только в его ушах.

- Все твои выверенные извинения даже рядом не стоят с той фразой, которую ты произнес, не подумав. Вот оно – твое отношение.

- Нечего уже извиняться, - говорит Оливер, выпуская трубку из зубов. - Оставь его в покое.

- Как я могу оставить его в покое, если он не хочет оставить в покое меня? Ты разве не видишь?

- Вижу.

- Так невозможно жить. Когда кто-то постоянно буравит тебе висок своим взглядом и чуть что - отпускает упреки. – Бенедикт глубоко вдыхает опиумные пары, давая себе возможность немного помолчать. – Я знаю, что заслужил их тогда. Но разве не видно со стороны, что теперь все иначе? Оливер, скажи мне честно.

Ответ оказывается куда более многозначительным, чем хотелось бы, но при этом весьма неожиданным:

- Ты же знаешь Чарли. Он недостаточно самовлюблен, чтобы быть грубияном, но чтобы питаться чужими чувствами - вполне. Перестань испытывать перед ним вину, которую он тебе навязал. Если спросишь меня, то ты ни в чем не виноват, - рассудил Оливер.

Бенедикту приятно это слышать, хотя легче сделалось ненамного.

- Попробуй объяснить это Чарли...

- Незачем, - отмахивается Оливер. - Кто, если не ты? Неужели скажешь ему, что виноват Фелч? Или они оба?

- А если спрошу тебя?

- Оба, конечно же. Но большим злом в таких историях принято считать Фелча. Ты не докажешь это Чарли, как ни старайся. Даже если бы Фелч убил кого-то, Чарли бы накричал на него и помог бы расфасовать труп по мешкам.

- Страшно то, что я могу ясно представить это, - говорит Бенедикт, съежившись, как от резкого сквозняка. Слышится неуместный смешок:

- Могли бы они убить тебя?

- Оливер!

Тот еще пару раз усмехается и успокаивающе хлопает Бенедикта по плечу.

- Ты мою мысль понял. Фелч своего рода предатель, но если он приползет к Чарли на четвереньках весь в слезах и соплях и спросит, может ли он считать его лучшим другом, Чарли ответит: «Конечно! А разве это всегда не было так?»

Расслабление, наконец объявшее Бенедикта, притупляет в нем все чувства, кроме нежности и блаженства. Голова все ниже скользит по стене, поясница сравнялась с полом. Он смотрит на Оливера влюбленными глазами и говорит:

- Ты стал таким чудесным человеком, мой друг. И мыслишь и говоришь по-иному.

Оливер вкладывает подогретую трубку ему в ладонь и смеется.

- Никаких существенных перемен в моих мыслительных процессах не произошло. Хорошо чувствовать себя нужным.

Бенедикт плотно сжимает трубку губами, вдох высоко вздымает грудь. Оливер аккуратно расстегивает две верхние пуговицы его воротника.

- Тебе не достаточно ли?

- Я хочу довести до ума. Нужно не просто уснуть, а пролечиться.

- Я не думаю, что опий поможет, если у тебя в голове и впрямь что-нибудь вроде опухоли.

- Это всего лишь одно из предположений, - отвечает Бенедикт, в самом деле чувствуя, что сполна надышался.

Несколько минут спустя Оливер в полной ясности ума уже ведет его под руку до спальни. Бенедикт выкурил в несколько раз больше, и теперь его ощутимо покачивает, веки приходится силой удерживать открытыми. Оливер переживает, как бы ему не стало дурно прямо в коридоре, но Бенедикт не подает никаких признаков плохого самочувствия. Только дрожь в руках, чуть крупнее, чем обычно, можно счесть неприятным симптомом. Стало быть, лауданум хорошо подготовил организм к чистому опию, и Оливер со спокойной душой оставляет Бенедикта лежать на кровати и засыпать.

Опий отлично справляется со своей задачей. Сны приходят крепкие, безмятежные. Утром они не тянутся вязкой смолой, не желая отпускать от постели. Бенедикт чувствует себя отдохнувшим. Ночь стала для него любимым временем дня, о чем он не думал с тех пор, как испытал пытку мучительно-бесконечной ночью в больнице.

Правда, к новой ежевечерней рутине привыкнуть непросто. Прячась один в убежище, он курит опий в самых разных дозах и повторно заправляет трубку опиумными шлаками, как следует их утрамбовывая. Курить ему не нравится, как раньше не нравилось пить горькие сиропы во время других болезней. Когда первый запас в перечнице иссяк, Бенедикт обратился к Оливеру, и тот изумленно уставился на него.

- Уже кончился?

- Да, но я старался беречь. Заправлял второй раз уже выгоревшим порошком.

- Ты курил каждый вечер?

- Да.

Оливер наклоняется поближе и приглядывается к глазам друга. Зрачки узкие, словно насыщенно-зеленую радужку слегка укололи иглой.

- Ты не должен делать это так часто, - воспитательски наказывает Оливер.

- Но ты принесешь мне еще?

- Принесу.

Долго топится лампа, в убежище становится жарко. Один глаз полуоткрыт, другой – уже спит. Бенедикту хочется, чтобы лампа погасла сама собой, чтобы трубка сама вернулась на место. А он был бы рад уснуть хоть здесь и сейчас. Не хочется спускаться по лестнице и идти до кровати. Но делать нечего.

С тех пор как остатки лауданума окончательно выпарились из крови, опий начал вызывать спазмы в мышцах и в животе. Бенедикт кашляет до боли в горле, пока курит, а затем часто захаживает в ванную комнату, где его тошнит чем угодно. Преимущественно водой. Ведь появилась необходимость следовать дружеским советам.

- Я слышал, что чаще опий не курят, а вкалывают, - сообщает он Оливеру, когда терпеть тошноту становится невмоготу.

- Но ты же не доктор и не умеешь со шприцом обращаться.

- Не обязательно быть доктором. Это несложно, я уверен, и эффекта будет куда больше.

- Но зачем больше? – недоумевает Оливер. – Ведь до сих пор тебе помогало.

- Мне кажется, уже не помогает. Я не чувствую, что становится лучше, - убеждает Бенедикт. – Две недели назад еще помогало, но сейчас – нет.

Оливер разводит руками, как бы показывая, что здесь он ничем не подсобит да и не уверен, пойдет ли это на пользу.

- Это значит, что к опию ты не прижился. Вероятно, ты лечишь не то и не теми средствами.

Бенедикт не знает, как ему быть. Он не курит один день, второй. Зрачки вновь расширяются в темноте, но все это время он почти не спит, лишь урывочная дремота одолевает его. Тот больной участок мозга, что довел его до такого состояния, пульсирует над правым глазом, требует сна, а значит и опия. Бенедикт старается не думать об этом, ему хочется выждать и посмотреть, что случится.

В воскресенье Сара ведет его в церковь. Замечательная погода. Как раз такая, в какую ей больше всего хочется прогуляться. Мостовая почти полностью впитала грязевые потоки, над головой – кучевые облака, в лицо дует прохладный ветер. Бенедикт думает, почему раньше он не догадался выйти на улицу. Судя по всему, вот верный способ облегчить свое состояние.

- Зачем ты так говоришь? – спрашивает Сара. – Что они никогда не сойдутся.

- Просто я знаю наверняка, что никого из моих друзей женщины не волнуют.

- Ты спрашивал их об этом?

- Нет. Их незачем об этом спрашивать, - отвечает он и крепче сжимает ее руку.

Сара игриво уводит глаза, затем гордо поднимает голову и говорит:

- Я в это не верю. По мне, так они с моей Марго друг друга стоят. Я предлагала ей погадать на Рождество в этом году. Она меня высмеяла и наотрез отказалась. На днях я снова просила ее, но она непреклонна. Такой моя Марго всегда была, сколько я ее знаю. Не меняется ни на толику.

- Это точно.

- А ты-то откуда знаешь? – смеется Сара.

- Я? Нет же, я к тому, что Фелч тоже всегда был таким. А с ним-то я знаком, - объясняет Бенедикт, по ходу вспоминая, о чем была предыдущая развернутая реплика его спутницы.

- Вот видишь, об этом я и говорила. У тебя часто так бывает, что ты коротко бросишь что-нибудь и выразительно молчишь. Как будто играешь со мной и хочешь, чтобы я сама угадала, что еще ты додумал у себя в голове, но не произнес.

- Вот уж правда. Теперь и я заметил.

- А последнее время это происходит все чаще.

В церкви тихо, приятно пахнет ладаном и тающими восковыми свечами. Голова от их запаха наконец становится совсем легкой, и Бенедикт благодарит небеса за это. Он прикрывает глаза, и монотонный молитвенный голос убаюкивает его. Эхо церковных стен отдаляется, свет, проступающий сквозь веки, чернеет, пальцы перестают ощущать чужую ладонь. До поры Бенедикт сидит прямо, но в следующее мгновение чувствует, как рука Сары осторожно подхватывает его падающую вперед голову. Она обеспокоенно глядит на него, и Бенедикт кивает, показывая, что все хорошо.

Бенедикт совсем не думает о курении опия. Он неестественно отвлекается на самые незначительные вещи, вроде шуршания пера по бумаге и чужих голосов, пытаясь определить и сравнить особенности звучания каждого. Во время прогулки он с каким-то наивным удивлением замечает, что почти каждая деталь окружения находится в непрерывном движении. Он старается уходить в себя как можно меньше и думать только о внешнем, о том, что не может взволновать душу, если не осмыслять, а лишь наблюдать.

Но для Бенедикта это практически невозможно. Его сковывает чувство стыда и обиды, когда без приглашения в голову врывается воспоминание о разговоре с Чарли. Бенедикт уже знает, что запомнит подробно и надолго каждую фразу, произнесенную ему в ответ. Так же, как сам Чарли запомнил слова Бенедикта, легкие, в чем-то шуточные, но обросшие новым смыслом за несколько лет. В то время он еще и не предполагал, что следующие четыре года проведет рядом с этими людьми. Опрометчивое решение, учитывая, что больше ему некуда было податься. Но даже при этом Бенедикт с какой-то стати не сомневался, что ему позволительно ненадолго воспользоваться чужим вниманием и защитой, а затем уйти с чистой совестью.

Когда свежая открытая рана кровоточит и не дает сдвинуться с места, человек, как правило, не может думать ни о чем другом. Спасти себя в этот момент важнее всего. Скромность, совесть, порядочность, боязнь позвать на помощь – все исчезает. Да и если бы он ушел тогда, исчез навсегда, не успев обзавестись настоящими друзьями, их жизнь вернулась бы на круги своя, словно никакого Бенедикта Равелла в ней не было. Этим он пробовал оправдаться и внутренне противостоять аргументам Чарли. Но думать только о себе он с тех пор не мог. Он каждый день наблюдал, как его легкая манипуляция бесповоротно повлияла сразу на нескольких человек.

Бенедикт радовался за Оливера, получившего жизненно необходимое внимание, когда Чарли отвел взгляд от своего прежнего лучшего друга. Он был в каком-то смысле рад за Фелча, которому стало чуть проще выражать себя в новом, широком обществе. Но Чарли с тех пор, пусть и ошибочно, пусть и не желая менять свое мнение вопреки любым доказательствам, воспринимал каждое действие Бенедикта в штыки. Ненависть Чарли – ловушка, из которой тем сложнее выбраться, чем больше стараешься. И Бенедикт не мог отделаться от ее разрушительного влияния. Все пройдет только тогда, когда они навсегда отделятся друг от друга. И даже болезнь, от которой Бенедикт теперь лечился, вполне возможно, тоже пройдет.

Вечером в тусклом свете маленькой лампы, похожей на стакан, он курит и думает, к чему между ними весь этот пафос. Чарли прав: прятать настоящие чувства от окружающих так же сложно, как прятать труп в доходном доме. Здесь у них кипят страсти и развязные беседы, здесь они до шестнадцати лет позволяли себе носить кюлоты, здесь они мнят себя интеллигенцией в сравнении с беспризорными детьми с улицы, но снаружи, в сравнении с подлинной интеллигенцией, они окажутся босяками, не способными даже грамотно писать. Могли бы они вырасти принципиально другими людьми, если бы не лишились семей? Или если бы трудились в тюремных условиях с момента, как научились ходить, как было со многими? Несомненно, да. В первом случае они бы смеялись над громкими речами и драмами, во втором – никогда бы не додумались даже до них. И Бенедикт не может решить, смешно ему или тяжело слышать то, что творится вокруг.

Он спускается и сразу заходит в ванную комнату. В ожидании приступа рвоты он стоит возле раковины, и ему досадно лишь оттого, что опий потеряет часть своего эффекта. Неважно, зайдет ли кто-нибудь в момент, когда он будет, согнувшись пополам, трястись и сплевывать желчь, воду и вязкую слюну. Местные все понимают. И никакого общественного порицания ждать не приходится.

Наконец-то приступ начинается, пустой желудок сводит судорога, жидкость ударяет в нос. Бенедикт включает воду с целью хоть немного заглушить звуки и после ополоснуть лицо прохладной водой. В эту минуту в ванной комнате появляется Саймон Дольф. Бенедикт знаком с ним, потому что во время занятий они сидят друг за другом.

На неприглядное зрелище Дольф реагирует коротким сдержанным взглядом и, опустив глаза, начинает тщательно отмывать руки от машинного масла. Скоро Бенедикт заканчивает, ополаскивает рот и лицо, трет глаза, будто бы хочет выдавить их, и восстанавливает дыхание, не торопясь выходить в коридор.

- Опий? – спрашивает Дольф.

Бенедикт поворачивается к нему, недоуменно хмуря брови. Неужели с расстояния так заметны опухшие веки и суженные зрачки?

- Знаю, что опий, - отвечает Дольф на свой же вопрос. – Твой друг приходил просить.

- Куда приходил?

- К Арлин Грейсток.

- Мисс Грейсток? – переспрашивает Бенедикт, не понимая, насмехаются над ним или говорят серьезно.

- Да, - кивает Дольф. – А для чего тебе нужен опий?

- Для лечения.

- А что ты лечишь?

- Прости, но не скажу.

Бенедикт вытирает глаза рукавом и уже думает распрощаться с товарищем и идти, как вдруг вспоминает:

- Скажи, что-нибудь более сильное у вас есть? Снотворное, обезболивающее?

Дольф задумывается, а затем качает головой.

- Этого я не знаю. Пойди к Арлин Грейсток и узнай сам.

- К ней самой?

- Да, лично.

Бенедикт берет эту информацию к сведению и на следующий же день отправляется к женскому корпусу. Он не понимает, при чем здесь мисс Грейсток, но следует четко совету Саймона Дольфа.

- Могу я попросить тебя привести ее ко мне? – спрашивает он у Сары. – Не стану же я входить в вашу спальню.

- Что мне ей сказать?

- Скажи, что у меня есть просьба.

По-детски доверчивые глаза смотрят на него так, будто Сара вот-вот начнет плакать. Бенедикту вовсе не хочется вовлекать ее в это, ибо по натуре она девушка очень заботливая, и ее особенно обеспокоит столь затянувшаяся болезнь близкого человека. До этого дня он всячески избегал речи о своем недуге и о лечении, пока не зашел в тупик.

- Ты обманываешь меня, - произносит Сара сокрушенно. – Что сказал тебе доктор? Насколько это опасно на самом деле?

- Доктор сказал, что у меня ипохондрия, - честно отвечает Бенедикт ровным, размеренным тоном. – Но я не поверил ему. Он не потрудился меня выслушать, и я вынужден сам добывать лекарства.

- Твои глаза, - полушепотом произносит Сара, ладонью касаясь его щеки. - Мой дорогой, все это время ты употреблял опий…

Бенедикт кивает и спешит объяснить:

- Это ничего, Сара. Это правильно. Вспомни, как до нас люди лечились различными травами, как и сегодня заваривают ромашку от лихорадки, шалфей от боли в горле или манжетку при язве. Я принимаю маковый сок, чтобы вылечить голову. Скажем, мигрени, бессонницу. Мне уже помогает и поможет еще, если я достану все необходимое, понимаешь?

- Да, - отвечает Сара с дрожью в дыхании. Бенедикт подступает еще ближе и ледяными шершавыми от желчи губами целует ее в лоб.

- Теперь приведи мне мисс Грейсток, прошу. Я со всем разберусь сам и очень скоро, обещаю тебе.

На несколько минут Сара пропадает. Бенедикт терпеливо ждет у крыльца, наслаждается свежим воздухом. Его сердечный ритм слегка сбит от волнения, заметно постукивает в области солнечного сплетения. Он стоит на крыльце, прислонившись к стене, и резко отлипает от нее, когда открывается входная дверь женского корпуса.

- Мистер Равелл, - учтиво наклонив голову, приветствует его девушка.

- Мисс Грейсток, - отзывается он. – Доброе утро.

Сара стоит прямо в дверном приеме и немного нервно теребит складку фартука. Взгляд ее становится недобрым, когда падает на мисс Грейсток, и Бенедикт ласково просит дать им возможность поговорить наедине.

- Похоже, что Вам нужна моя помощь, - говорит мисс Грейсток, едва Сара успела отойти на несколько шагов.

- Думаю, да. Мой приятель подсказал мне обратиться к Вам.

- Он правильно сделал, я стараюсь помогать, чем смогу. Пожалуйста, говорите, что Вам нужно.

Собеседница производит на Бенедикта приятное впечатление. Видно, что все обстоятельства она понимает, и, устранив чувство стыда, понизив голос, чтобы Сара точно не услышала, он говорит:

- Что-нибудь, действующее на голову. Чтобы засыпать легко и не видеть снов. Наподобие опия.

Больше информации мисс Грейсток не требуется. Бенедикт удивлен: неужели она и вправду знает толк в таких вещах? Она кивает и напоследок интересуется:

- Предписания доктора у Вас, как я поняла, нет?

- Нет.

- Но есть деньги?

- Да. Я смогу платить.

- Хорошо, это важнее всего. Вам к спеху?

- Да, очень к спеху, - встревоженно отвечает Бенедикт.

- У меня есть морфин, но совсем немного, - предупреждает мисс Грейсток. – Вам как раз хватит, чтобы опробовать. Платы я не возьму, а Вы сообщите мне, когда решите, подходит Вам или нет.

- Да, я согласен, конечно. – Бенедикт радуется, как ребенок, отыскавший в кармане пенни, стоя перед прилавком с имбирными пряниками. Мисс Грейсток ненадолго уходит и не больше чем через три минуты возвращается. В фартуке у нее что-то завернуто, и, подойдя как можно ближе, она вкладывает Бенедикту в ладонь алюминиевый футляр и вручает крошечную склянку, в которой осталось меньше половины бесцветного раствора.

- Не беспокойтесь, - говорит она, когда Бенедикт осторожно прячет все это в карман. – Я женщина чести. Никто не узнает, за чем Вы приходили ко мне.

- Спасибо, мисс. От всей души благодарю.

Больше они не задержались друг с другом. Сара с нетерпением бежит к Бенедикту и начинает расспрашивать, просит показать, что он взял. Вытащив только раствор, он успокаивает ее и говорит, что это безобидное средство поможет еще лучше и быстрее, чем опий. Сара делает вид, что поверила, а Бенедикт уже ждет вечера, чтобы испробовать новое лекарство.

Он прекрасно понимает, что принять морфин значит разрубить гордиев узел. С ходу не вспоминается более действенных лекарств, но, быть может, это именно то, что наверняка избавит от болезни. В убежище, распалив керосиновую лампу на полную, чтобы все хорошо видеть, Бенедикт открывает футляр и достает оттуда шприц. По ощущениям он совершенно новый, никем не тронутый. Игла настолько острая, что и боли быть не должно. Бенедикт набирает раствор. Чтобы выдвинуть шток, приходится приложить усилие. Еще один признак того, что шприц используется впервые.

- Это ведь пробная доза, - думает Бенедикт. – Если поможет – хорошо, если нет – ну и черт с ним. Попробую еще раз достучаться до доктора.

Он высоко закатывает рукав и несколько раз сгибает и разгибает локоть. Плоские венки едва проглядывают через кожу, и высок риск не попасть. Тогда Бенедикт вспоминает, что второпях не подумал об еще одном важном приспособлении. Он озирается вокруг и не находит ничего подходящего. Но вдруг взгляд падает на его же собственный ботинок. Бенедикт приходит в восторг. Он на время кладет шприц в футляр и развязывает шнурок.

Длинна достаточная, чтобы на пару раз обвязать руку чуть выше локтя. Неполным узлом Бенедикт затягивает шнурок и берет оба конца в зубы, осознавая при том, что снял его с ботинка. Достаточно еще несколько раз согнуть и разогнуть руку, сжать кулак, и вот вены выступают по всему предплечью продольными бугорками. Бенедикт берет шприц и, хорошенько прицелившись, протыкает кожу. Боли он почти не чувствует и, надеясь, что попал точно в вену, вводит раствор. Совсем немного для первого раза.

Вытащив пустой шприц, брезгливо выплюнув шнурки, он складывает все по местам и только затем замечает, что с пальца льется кровь. Темно-красная густая капля вытекла из места прокола. Бенедикт спокойно затыкает рану пальцем и принимает к сведению, что в следующий раз нужно будет захватить с собой бинт.

***

Звук старого пианино в идеальной акустике черепной коробки. Успокаивающая, вызывающая мурашки по телу, вибрация в голове будто нужна для того, чтобы настроить струны души на нужный лад. Бенедикт закрывает глаза и словно мгновенно засыпает, даже если стоит над станком в пыльной и душой мастерской. Звук шарканья по дереву как шарканье домашних тапочек. Удары молотка по шапочке гвоздя как постукивание ветки дерева по оконной раме. Они ему не противны. Они стали по-настоящему фоновыми, незначительными, методичными.

На лице Бенедикта слабая улыбка. Сердце спокойно бьется в своем ритме и временами, будто инъекцией, впрыскивает в кровь что-то, вызывающее веселую эйфорию. Он живет так же, как прежде, но реагирует на все разы спокойнее. Он счастлив тем, что может со стороны наблюдать, как вокруг него друзья и сожители ведут нескончаемые беседы, постоянно находятся в движении. Он счастлив целовать любимую женщину. Он счастлив, когда оказывается в незнакомой спальне. Такой же, как его собственная, но повернутая в другую сторону. Там люди, окружающие его, в несколько голов пускают сигаретный дым в форточку. Там Оливер играет в карты, и Чарли сидит рядом с ним. Бенедикт не видит его косых взглядов, хоть и знает, что они есть. Там доброе и бесконечно понимающее лицо мисс Грейсток, ее голос и смех. Он счастлив всем, что делает и не делает.

Ночи текут незаметно одна за другой. Бенедикт едва различает их. Ему трудно сказать, когда было то или иное событие. Позавчера, вчера, сегодня. За обедом он с наслаждением кусает почерствевший хлеб как французский сыр. Разламывается твердая корочка, и внутри ароматный тающий во рту мякиш. Бенедикт ощущает себя легким, земля больше не тянет его к себе, будто на плечи повесили якорную цепь. Он преисполнен нежными чувствами как тогда, когда они с Оливером уютно беседовали в убежище перед сном.

Бенедикт сообразил, что первый в жизни укол морфина ему, должно быть, сделали пять лет назад в больнице. Он спас его от сумасшествия тогда, спасает и теперь. Проходит шесть часов после последнего укола, и Бенедикт чувствует острую потребность продлить себе спокойствие. Прежде он делал укол только перед сном, а спустя время это стало чем-то вроде перекуса или стакана воды при жажде.

То было воскресенье. Утро. Новая склянка в кармане, до последней отметки наполненная раствором белых кристаллов. Бенедикт заходит в убежище, шлепает пальцем по задвижке, садится на пол спиной к стене, как в удобное кресло, и раскладывает перед собой принадлежности. Открыта склянка, полон шприц, шнурок - в зубы.

Из-под белого рукава обнажается еще более белая рука. Кожа и на ней, и на другой руке изрыта следами от уколов, как лицо больного – оспинами. Локоть, предплечье, тыльная сторона ладони. Пара-тройка гнойных нарывов. Они не тревожат внимания Бенедикта, пока никто не заметил их, надежно скрытыми под одеждой. Чарли точно говорил правду. Делай что хочешь, но не дай никому увидеть.

Морфин подействует через считанные минуты. Бенедикт закрывает футляр и не двигается с места. Над его головой – белый солнечный луч из окна подсвечивает невидимые пылинки. Правая рука расслабленно падает па пол и ударяется об торчащий больше, чем надо, гвоздь в половице. Бенедикт этого не чувствует. Издали он слышит крики малышей, резвящихся на улице в другом корпусе дома. Он бы мог пойти к ним поиграть в салки. Как они любили играть с ним. Как дети любили его. Но ему слишком хочется спать. Глупо проспать всю жизнь, но так хочется. Впрочем, такая жизнь ему и нужна.

- Равелл, - звучит над ним строгий голос. – Равелл.

Ощутимые хлопки по щекам заставляют Бенедикта разлепить веки. Лицо Чарли близко к его лицу. Хлопки по щекам прекращаются.

- Равелл, смотри на меня. Слышишь? Смотри.

Бенедикт фокусирует взгляд. За спиной у Чарли – Оливер. Смотрит на него сверху вниз.

- Просыпайся, клятый морфинист. Смотри, что ты сделал. Смотри сюда. Ты в своем уме?

Утерев капающую со рта слюну, Бенедикт смотрит, с чем возится Чарли. Тот усиленно развязывает крепкий узел на шнурке. Рука совсем не движется. Красные пятна нарывов и следов от иглы на восковой коже с фиолетовым оттенком. Шнурок наконец спадает, и руку изнутри пронзает мелкая дробь.

- Я же закрывал дверь, - хрипит спросонья Бенедикт.

- Хорошо, что плохо закрыл, - чуть ли не рычит на него Чарли. Оливер виновато кусает губы. Ему нечего на это сказать.

***

- Морфинист, - произносит Бенедикт одними губами, лежа в постели ранним утром. – Еще не врач, но уже морфинист.

В серой спальне всем еще рано для подъема. Бенедикт вытягивает руки перед собой и считает красные точки на них. Затем считает точки коричневые – уже зажившие или заживающие проколы. На каждой дорожке вены по две или три точки. Так продолжается от плеча до самых пальцев.

Строго запрещено делать уколы в одно и то же место. Надо дождаться, пока все как следует заживет. Бенедикт ищет достаточно широкий пробел и никак не находит. До кома в горле ему больно смотреть на то, как близко точки стоят друг к другу. Рискнуть и проткнуть поближе? Или ждать, пока заживет?

- Ждать, будем ждать, - убеждает себя Бенедикт. В то же время он помнит день, когда мисс Грейсток не смогла принести ему морфин вовремя. Мучительные судороги от жара, одышка и насморк, озноб и холодный пот. Бенедикт прятался целый день и уколол морфин только под ночь. Рядом с ним сидел Оливер, придерживал мелко дрожащую руку и гладил его по спине, как испуганного щенка.

- Держись, друг. Сейчас все пройдет, мой дорогой, - успокаивал он, а тихим шепотом повторял. – Боже мой, боже мой, боже…

Бенедикт не может лежать. Он садится на кровати и трет ледяные ладони, затем дотрагивается до шеи. До шероховатой борозды шрама. Кожа там не такая чувствительная, и Бенедикт завороженно водит по ней пальцами. Все чаще в зеркале он обращает внимание на вены. Никогда прежде он не думал так много о том, что они есть в его теле. Совсем короткая голубая паутинка под правым глазом, натянутые струны на висках, едва заметная посреди лба. И так много на шее. Тонкие и хилые, упругие и мощные, как жилы. Особенно возле шрама их целая сеть. Но что Оливер, что Чарли, что бесконечно понимающая мисс Грейсток строго-настрого запретили ему делать это в шею.

Бенедикт опускает руки, кутает их в простынь, чтобы согреть. И вдруг его палец случайно касается внутренней стороны бедра. Бенедикт хмурится, вытягивается по струнке и ощупывает ногу сначала настороженно, затем внимательно как хирург. Прямая жесткая вена тянется от паха до колена, отчетливо выступает на худом бедре. Глаза с вечно суженными зрачками округляются, уголки губ ползут вверх. Бенедикт в порыве сбрасывает с себя одеяло. Босиком спускается на пол, в спешке натягивает на себя одежду на случай, если встретит кого-нибудь по пути, и на цыпочках выходит из спальни.

Тихо передвигаясь по лестницам и коридорам, он оказывается в ванной комнате. Запереть ее невозможно, но Бенедикту сейчас не до таких мелочей. Он судорожно спускает брюки и неловко садится прямо на край раковины. Вода, капающая из крана, мочит ему рубашку. Щелкает замок футляра со шприцом, щелкает пробка склянки с раствором.

- Черт! – громким шепотом произносит Бенедикт, когда понимает, что тонкий шнурок не справился с бедром. Вокруг опять ничего подходящего, но опыт уже подсказывает Бенедикту, где надо искать.

Он лихорадочно стягивает с себя рубашку, берется за рукав и до треска ткани перетягивает им ногу. Раковина поскрипывает и покачивается. Бенедикт наблюдает, как взбухает вена сначала на бедре, потом под коленом. Это зрелище приводит его в восторг. Он хватает шприц и протыкает девственную кожу, чувствуя при этом сильную боль.

Опорожненный шприц выскальзывает из рук и со стеклянным звоном падает на пол. Бенедикт машинально тянется за ним, но отдергивает себя, понимая, что он пришел в негодность и придется покупать новый. Ничего, он купит. А пока надо достать из футляра бинт и перекрыть свежий прокол.

Пока кровь напитывает марлю, Бенедикт сидит неподвижно, повернув голову к узкому окошку под потолком. Небо только начало обретать утренний серый оттенок, и он еще вполне успеет выспаться перед подъемом. От холода подрагивают худые голые плечи. Комната наполнена только еле различимым гудением труб в стенах и звуком падающих в чугунные раковины капель.

Устоявшуюся комбинацию звуков вдруг нарушает тяжелый прерывистый вздох. Затем еще один и еще. Бенедикт медленно опускает голову и зарывается пальцами в волосы. Перед глазами у него начинается черно-белый хаос, но на этот раз не от морфина. Ледяные капли воды стекают по пояснице, холодный ветер пробивается сквозь щели в окне и обдает раздетое изрешеченное иглой тело.

«Твой отец видит тебя сейчас», - звучит и повторяется навязчивая мысль.

Бенедикт даже не может заплакать. Он тянет себя за волосы, с силой бьет себя по голове и вот соскакивает с раковины. Одна нога не слушается. Ей больно наступать. Бенедикт не ожидал этого, но успевает схватиться за ту же раковину. Ударом по крану он включает воду и начинает смачивать лицо и волосы.

- Больной человек, - твердит он в отместку собственным мыслям, всматриваясь в черноту водостока. – Очень больной человек.

Глава 40 - "Тайное вечере"

«…Ты знала, что скоро мне придется отправить точно такое письмо. Прошу, не слишком волнуйся и никому ни о чем не рассказывай. В этих делах у нас предостаточно опыта. Пока я пишу, наши составляют надежный план, чтобы как можно меньше нести потерь. Не торопись приходить сразу, как новость разлетится по городу. Мы рассчитываем, что все закончится в девять часов пополудни, и тогда я буду ждать тебя. Избавься от этого письма, как только прочтешь, ради надежности и безопасности».

- Подпишем внизу «до встречи», пойдет? – спросил Дэнни. – Она должна думать, что с тобой точно ничего не случится и быть по-другому не может.

- Ты прав, - согласился Марвин. – Давай подпишем.

Выводя на новой строке вытянутыми буквами последнюю фразу, Дэнни думал о том, что даже это письмо своей женщине Марвин оформил в привычной бесстрастной манере. Сплошная сухая инструкция и короткая просьба не волноваться, которая лишь нагонит жути. От этой вязкой мысли лицо у Дэнни сделалось напряженным. С другой стороны, могло быть так, что страсть мисс Конли уже породнилась с холодностью Марвина, и неожиданные риторические восклицания, забористые эпитеты и расставленные невпопад напоминания о любви отпугнут ее. Потому что не Марвин написал это. И вероятно случилась беда. Было дело, Дэнни подшутил таким образом, приправив очередное письмо обращениями наподобие «дорогая», «моя хорошая», в саркастичной манере назвал ее «Мария с низов». Неграмотный Марвин в упор не заметил этого в скачущих буквах, зато мисс Конли такая шалость насторожила, и Дэнни затем пришлось совсем не весело.

И все же давать Марвину советы насчет слога Дэнни не стал. Дал бы, будь и впрямь велик риск того, что это его последнее письмо. Не может случиться, чтобы последнее. В то же время на краю стола лежит подсыхает письмо и на имя Элли Торрес-Эшби. В нем без прикрас и подробностей расписано, на что готовы они пойти и пойдут и по какой причине. Элли, она же Эллиот, в конце концов, может об этом знать.

Дэнни аккуратно пододвигает письмо с невысохшими чернилами Марвину. Тот благодарит и с интересом смотрит на буквы, различая, быть может, несколько.

- Ну, кто следующий? – зовет Дэнни, и из свободной очереди к нему подсаживается Шипман, затем Крэй, Питчфорк, Сатклифф, Уоллес…

- И где они, мать их дери?! Эдвард! Несите уже эти тряпки! – кричал Пес голосом немолодой истеричной мадам.

- Сколько можно ждать… - жаловались люди с полными ведрами спирта подле него.

Пес снова был взвинчен. Предыдущие несколько дней он, казалось, успокоил себя, присмирел, но стал молчалив. Сегодня же чуть свет Юнион-докс встретили прежнего Пса. Командира и агитатора, набравшегося сил. А все потому, что уже на следующий вечер планировалась операция, призванная показать полиции Лондона последствия самосуда над детьми, которых закон пока еще обязан был защитить.

Посреди склада выросла целая гора пустых бутылок. Их собирали по всему городу на протяжении четырех дней. Бутылки надлежало заполнить горючей жидкостью и закупорить тщательно проспиртованной тканью. Ее высушивали заранее, чтобы ничего, кроме спирта, она в себя не впитала. Такой вид огненного оружия называли просто: граната бедняка. И Псу до мурашек нравилось это определение. Оно придавало их замыслу еще большую угрозу, еще больший символизм их мести.

Все утро Пес хлопотал, носился по коммуне Собачьего полуострова, затем утомился и сел на ящики объяснять всем и по ходу дорабатывать план. На столе разложили лист бумаги, криво-косо изрисованный схематичным изображением полицейского участка. Один тыкал в него пером, другие во все глаза с серьезными лицами наблюдали, а Пес, аристократически попивая из блюдца подслащенное молоко, направлял:

- То, что здание угловое, будет легавым в помощь, если по нам начнут палить в ответ. Стрелкам придется подняться с другой стороны, туда, где улица сужается. Расстояние больше, попасть будет сложнее. Прескотт, Мальборн, Тофт, запоминайте.

Пес сам подошел к столу, отобрал перо и поставил четыре кляксы на противостоящих прямоугольниках, обозначавших широкие доходные дома.

- Распределяться нужно подальше друг от друга, в беспорядке, чтобы стреляя в одного, легавые не тут же разглядели другого. Тофт, я предлагаю тебе забраться пониже и поближе. В самом начале разобьете окно, но не так, чтобы полностью. Прескотт, ты возьмешь обрез и будешь стрелять по прямой вот отсюда…

Дэнни никак не мог сосредоточиться. В одно ухо ему диктовали текст письма, другим он слушал подробности плана стрелков и потому писал медленно, то и дело переспрашивая.

- Я заберусь в мансарду на самый верх, - продолжал Пес. – Крамер и Фирс, вы пойдете со мной. Берем оружие, но без необходимости не вынимаем. – Он впервые поднял взгляд от чертежа и посмотрел на товарищей. – Вы тоже возьмите по два или три человека. Напоминаю: нас будут убивать. Кто-то должен вас заменить и унести ваше тело. Это касается всех!

- Не говори так, нас могут и ранить, - возразил Сомерсет.

- Нам не до суеверий, - ответил Пес. – Я предупреждаю, что трупы будут. Один-два или как мух на окне – зависит от точности и скорости операции.

- Я возьму Херста и Бейтса, - без лишних слов определился Марвин.

- Я беру Уилсона… - начал Мальборн, но Пес его оборвал:

- Уилсон не идет, он контуженный.

Джеффри Уилсона, как вспоминали сожители, несколько лет назад кто-то с такой силой щелкнул по лбу, что тот навсегда впал в слабоумие. А точнее, с тех пор он почти не говорил, напрочь забывал многое и повсюду плевал.

- Он хорошо справится, я ему доверяю.

Пес закатил глаза и почесал у виска.

- Убедил, бери его и еще двух. И не давай ему пистолет, потому что нам тут не нужен сумасшедший с пистолетом.

В эту минуту на склад вернулась команда Рэйба с сушеной нарезанной тканью для гранат бедняка.

- Эдвард! – снова воскликнул Пес сердито.

- Несем, несем. Вот, высохли дотла, - было ему ответом, и Рэйб с еще десятком человек сбежались к столу.

- Бросайте нам это все, - сказали ответственные за ведра со спиртом.

Получив ткань, они взялись смачивать ее и закупоривать наполовину залитые горючим бутылки. Дэнни захохотал, наблюдая, как Херст, сам хрипло посмеиваясь, утрамбовывает мокрую ткань обрубками пальцев, как бутылочными пробками. Все работали в темпе конвейера и, заканчивая, стекались к столу принимать участие в обсуждении.

- В оружейне работа кипит, - уведомил Рэйб. – Я туда заходил. Джордж говорит, надо было раньше заняться этим. Теперь до вечера придется им там горбатиться, запчасти пересаживать.

- А им никто не мешал раньше заняться, - негодовал Дакер, влезший на ящики, где ранее сидел Пес.

- Ну вы же знаете Джорджа Берти. Все в последний момент, даже если речь о таких делах…

Кандидатуру Рэйба поначалу предлагали на позицию пятого стрелка, пока не вспомнили о его слабом зрении. Но подсобить кому-нибудь он смело вызвался сам, что одновременно и радовало и беспокоило Пса. Отваги, впрочем, хватало всем. Особенно тем, кто собирался без оружия стоять на страже спин стрелков и поджигателей. Каждому хотелось побыть народным героем.

Вскоре Пес сбросил серьезное выражение лица и ощерился широкой желтозубой улыбкой. Все давно ждали Лью, даже приостановили обсуждение. И вот он явился вместе с увязавшейся за ним Лисой Чарисс. Она бросилась к Рэйбу в объятия, словно жена, провожающая на войну солдата. А ведь эта парочка, как и многие другие, видели происходящее именно в таком свете.

- Вы что придумали? С ума, что ли, посходили, шпана? – ругалась Лиса, высвободив Рэйба. – Посмотрите на себя, вас же всех сподряд перебьют! Лью, а ну-ка скажи им тоже!

- Скажи - что? – заинтересовался Пес.

- Я решительно против, - заявил Лью. Он прошел мимо всех к столу, развернул к себе чертеж и принялся бегло изучать, что успели обговорить без него.

- Против чего именно?

- Вашего плана. Ваших намерений.

Все вокруг стола загудели. Особенно те, кто до сих пор возился с бутылками. Лью хлопнул ладонью по столу, требуя тишины и спокойствия.

- Чего и стоило ожидать, - вздохнул Рэйб, явно предчувствуя грядущие ссоры и возмущения.

- Я против, потому что никому вы ничего этим не докажете. Говорите, люди будут погибать, а за что? За то, что до этого несколько уже погибло?

- Да, это называется месть, - ответил Пес. Он вернулся на свое место на ящиках, скрестил руки на груди, важно поставил перед собой тяжелый черный сапог, порыжевший от старости. Но Лью, сразу считавший в одной этой позе готовность обороняться, чувствовал в себе не меньше уверенности.

- Нам пора бы уже забыть, что значит месть. Мы решили создать коммуну, стать частью политической жизни Лондона, а не устраивать теракты.

- А чем терроризм тебе не политика? – съязвил Пес. После такого смелого слова как «терроризм» наблюдатели сперва молчали. Осмысляли, что предстоящая операция и впрямь явит собой террористический акт на социальной почве.

- Важно не то, как это называть, важно то, что мы этим отстаиваем, - вступился Дакер, которого напрягла неловкая пауза. Сам он дрожал от предвкушения, елозил по краю ящика туда-сюда, дергал ногами.

- Верно, - кивнул Лью. – Тогда повторю вопрос: что мы таким образом отстаиваем?

- То, что они не смеют поднимать оружие на людей, на детей, на нищих и бродяг, - тут же ответил Пес. – Вот первое, что мы должны отстоять. Я поддерживаю тебя, Лоннерган, но если же будем сидеть здесь и строить из себя добрых обделенных властью работяг, временами промышляющих воровством от бедности, то нас так никто и не заметит. Мы должны показывать, что не дадим им себя стращать и истреблять одним своим безразличием, как ирландских католиков*.

- Мы пообещали защищать друг друга! – присовокупил Дакер.

- Вот только мертвым такая защита уже не нужна. Надо заботиться о живых. О каждом живом.

- В этом и цель, - подтвердил Мальборн. – Мы припугнем их. Нас больше не станут расстреливать. Мы сожжем их участок и…

- И тогда-то они и начнут на нас охоту! – Лью не выдерживал. Он импульсивно отшвырнул чертеж на другой край стола, где его подхватил Марвин. С чем был связан этот напор? С тем, что до намеченных бесповоротных действий оставалось тридцать часов. Марвин поглядел на чертеж, попавший к нему в руки, и рассудил:

- Они ни за что не переловят всех, кто будет у участка. Половина бросится врассыпную, когда займется огонь, полиция не среагирует так быстро. Весь риск возьмут на себя не больше двадцати человек, никак не вся группа. Наше передвижение до Юнион-докс будет трудно принять за отступление и отследить. Бездоказательно вне окрестностей участка полиция никого уже не схватит.

- Да, - подтвердило подавляющее большинство. – Нас по городу столько, что целое государство можем составить.

- И кем вы будете в глазах общественности после этого? – спросил Лью.

- Мы будем теми, кому люди не безразличны, - ответил Дакер.

- Они расстреляли наших пять дней тому назад, - напомнил Прескотт. – Все поймут, зачем устроили этот поджог, чего мы требуем.

- Нет же! За терроризмом люди не видят ничего, кроме смертей и разрушения. Никто даже не подумает о том, что у вас есть декларация, которую вы хотите выдвинуть таким образом.

- Общество еще не изобрело более действенного способа, Лью, - обратился к нему Марвин.

- Вы сказали, что нас целый город народу. Так пусть на следующей демонстрации все эти сотни, тысячи человек, наших и к нам приближенных, выйдут на улицы вместе с бастующими.

- Чтобы было, как с твоими чартистами? – произнес Пес после продолжительного для себя молчания.

- Лью, - Рэйб уже не первый раз пытался привлечь его внимание. – Друг, мы все уже решили.

- А у нас демократия, - выкрикнул Дакер, и тут же Лиса Чарисс воскликнула куда громче:

- Да вы балбесы! Демократию провозгласили, видишь ли, а сами наслушалась вон, Пса с еврейчиком и хоть сейчас бы - расходным материалом под пули, да? Вы его, Лью, послушайте!

- Он один нам не указ! – бросил кто-то из собравшихся.

- Да как же! Вам уже пятый день указывают, что делать, а вы ведетесь, стадо баранов. Лью пытается вас переубедить, а не указывать! Да… да что такое? Прекрати меня тащить. – Усилиями Рэйба Лиса вдруг переместилась подальше от стола.

Лью сделал глубокий вдох. Он запрещал себе переходить на крик с основной целью – показать пример остальным, кто подвержен этой привычке, и свести спор к дискуссии.

- Вы поставите крест на нашем обществе. Запрещено будет даже говорить о нас, не то что поддерживать. Все многолетние старания канут в лету.

- А что, если людям нужен толчок? – продолжал упорствовать Пес. – За нашим протестом последуют бунты и забастовки. Народ перестанет бояться легавых.

- Это методы для отчаянных.

- Они-то нам и нужны! Люди, которым нечего терять, будут бороться. Тофт верно сказал: нет метода более действенного противостоять власти, чем прямым образом разрушить ее влияние. Можно сколько угодно говорить, вот только из канавы тебя не услышат. Знаете, - Пес еще повысил и без того громкий голос, вещая для всех. – Лично я пойду на позицию одним из немногих, кто не просто понесет оружие, но и применит его. Понимая важность нашего дела, я совсем не вижу причин, чтобы не умереть за него.

Стрелки первыми поддержали его слова. Мысли у остальных были смешанные, но и они по инерции подхватили клич восхваления верности и отваги. Не напускной, а самой праведной, с риском для жизни в случае любых обстоятельств. Лью очевидно вынужден был смириться с тем, что уверенность его товарищей незыблема, что Пес, доверие к которому было вмонтировано в их умы уже как два года, не терпит возражений.

Прямо сейчас Пес безропотно обличал свой хаотичный нрав. Идея стать певцом мятежа целиком захватила его. Самое сильное чувство – гнев – обзавелось благородным подспорьем. И вывод из этого был только один – насилие. Лью обуревал страх. Именно в этот момент, когда он оказался бессилен перед толпой, завязывалось то, чего он боялся больше всего: засилье ненависти и пока еще неосязаемые петли на их шеях.

Пес подозвал к столу Дэнни с его чернилами и бумагой. Требовалось написать пару десятков листовок с оправданием своих действий для горожан и полиции.

- Лоннерган, я клянусь, - уверял Пес. – Ты наш герой, но я лично запру тебя в пакгаузе, если ты будешь мешать.

- Вот видите, - в разговор вдруг вклинился Кроуфорд, которого предусмотрительно к обсуждению не приглашали. – Как так может быть, чтобы демократ поставил рядом с собой анархиста? Ну что за жулье! А вы все стоите и наблюдаете, как над вами берут шефство те, у кого собственные взгляды собраны из чего попало.

Лью, как и многих, сперва ошарашили эти слова. Пес же принял еще более вальяжную позу на своем ящике и слушал, что за этим последует:

- Здесь никто никем не управляет, и нет никаких партий. Мы просто добиваемся сытой жизни для всех, - сказал Лью.

- Идиот! – Кроуфорд выступил вперед и угрожающе упер руки в стол. - Пес возомнил себя анархистом и хочет поставить город на уши. Из тебя управленца не получилось, а вот он умудрился напудрить всем головы.

- Глядите-ка, какие слова он знает, - насмешливо проговорил Пес с притворным одобрением. – Расскажи нам, дружище, что значит – "демократ"? И с какой стати Лоннерган вдруг им стал?

- С такой, что до него не было здесь самовлюбленных догматиков, которым все вдруг стали обязаны подчиняться.

Лью такое определение себя в спорах уже не трогало. Больше раздражало, и удивительно, что он ни разу не дал никому пощечину за такие слова. На одних и тех же домыслах зиждилась чужая неприязнь к нему, будто бы в нем видели не человека, а пугало с соломой в голове, комично распятое на кресте из гнилых досок.

- Я никогда не имел в виду… - начал он.

- Ну да, рассказывай, - с безразличием перебил Кроуфорд.

- А вот и нет, нами никто не управляет! – воскликнул Дакер и спрыгнул с ящика. Кроуфорд и на него тут же взъелся:

- Идиот, вам постоянно сверху приходят приказы от тех, кто всю эту бесполезную канитель затеял.

- Нам на них плевать! – отвечали ему. - Пес и Лоннерган - свои. И они среди нас, не прячут лицо.

- Нам не до того сейчас, - сказал Марвин. – Прекращайте и вернемся к плану.

С ним согласились Мальборн и Прескотт:

- Точно. Стратегию мы поняли, а начнется штурм, что прикажете делать?

Все еще стоящий над душой Кроуфорд презрительно фыркнул. Дэнни, не сумевший ни слова сказать, ибо нехорошее предчувствие и волнение с прошлой ночи лишило его характерной прыти, будто бы он напялил на себя отвратительный богатейский камзол, обращал все внимание на Пса. Желание поставить Кроуфорда на место незаметно распирало его грудь, но целиком и полностью выражалось во взгляде. Перед смертельно опасной стрелковой операцией Пес в кои-то веки сподобился немного постричь свою занавешивающую глаза челку. Прежде она мешала увидеть, что временами корчит его лукавая мордочка. Оказалось, скрывалось там не просто лукавство, а превосходство, злорадство и праведная ненависть.

- «Что прикажете»? – повторил Кроуфорд с презрительной усмешкой.

Ответ Пса прозвучал в то же мгновение:

- Манера цепляться к словам присуща обделенным умом существам, неспособным сложить из слов предложение.

- Нет. Просто в таких словах и есть ваша истинная природа – раболепство и беспомощность.

Пока все молчали и прожигали затылок Кроуфоода презрительными взглядами, на лице у Пса обозначилась искренняя радость. Смелые обвинения Кроуфорда и нарастающее напряжение в и без того напряженной ситуации было для него приятной прелюдией.

- Сядь и слушай, - велел он, посмеиваясь и явно подначивая Кроуфорда. И тот немедленно среагировал на провокацию:

- Черта с два я куда-то с вами пойду, и никто из моих не пойдет! Вы повально из ума выжили!

- Соскакиваешь, Кроуфорд? – обвинили его.

- Я не собираюсь идти на расстрел из-за того, что легавые хлопнули суку Пса.

На этом относительно легкий тон их спора закончился. Люди ждали взрыва, жестокой драки или хотя бы ответа, но Пес просто оцепенел. Он лишь наклонил голову и теперь смотрел на Кроуфорда исподлобья, будто смерть во плоти приметила, кого ей забрать.

- Только не разрыдайся опять, - в довесок сказал Кроуфорд и было подумал, что последнее слово за ним.

- Ренегат! – завопил Дакер.

- Я не подписывался на дебош.

- Тебе придется уйти из "Лихтер", если тебе нечего отстаивать!

- Да я по горло сыт этой дуростью! Ради Бога – уйду!

Смех вперемешку с гудением обрушился на Кроуфорда.

- Вот к нему и отправишься.

- Ты не можешь просто так уйти, - напомнил Лью.

- Проверим? Мне двадцать лет, и вы, бестолковые недоростки, возомнили себя умнее меня? Убийцы и воры, подумаешь! Убить человека – делов-то. Много ума не надо. Зато сколько в вас самомнения. А как заговорили: лозунги, кличи – бери да памфлет пиши. А раньше с ваших пастей одна пьяная ругань слетала, уж я-то помню. Да вам друг на друга было плевать с колокольни еще год назад, и вдруг на тебе! У вас была возможность выбраться отсюда по одному, но вы решили отгородиться от мира в собственном мирке. Да вы секта, а не коммуна! Один террорист-дегенерат хочет сдохнуть и тащит за собой всех. С чем я согласен: этот поджог докажет народу, что вы - осиное гнездо, которое необходимо срубить!

Улучив момент, сразу несколько человек с разных сторон бросились к Кроуфорду с известным намерением заставить его ответить за свои слова. Не потеряв бдительность, Кроуфорд встал в оборонительную позицию, но вовремя вмешался Лью:

- Спокойно! Всем спокойно! Не подходите!

Тех, кто не послушался, подхватили под руки другие, и драки удалось избежать. Лью опостылела эта спонтанная перепалка, отнимающая ценнейшее время, и он твердо велел Кроуфорду:

- Проваливай. Пока цел, уходи и не возвращайся.

- Спасибо, Ваше величество, - произнес Кроуфорд язвительно, низко поклонившись. Растолкав бывших товарищей, он устремился на выход. И вот, когда он был уже в трех шагах от дверей, произошло то, за чем присутствующие едва успели углядеть.

Пес соскочил с ящиков, выхватив из кобуры пистолет еще до того, как его ноги коснулись пола. Кроуфорд даже не успел среагировать на то, как позади него толпа громко ахнула. Грянуло два точных, снайперских выстрела. Это случилось настолько быстро, что для самого Пса время будто наоборот - замедлилось. В отрыве от окружения ему представилось, что он отчетливо видит, как пуля вылетает, со свистом пронзает стену воздуха, точно камешек, падающий в воду, и наповал впивается в затылок Кроуфорда. Вторая следом прилетает в цель точно между лопаток, и тело ничком падает у порога.

- Надоел, - отрешенно произнес Пес.

- Какого… Для чего ты это сделал?! – воскликнул Лью.

- Пес! – хором вскричали стоящие рядом.

- Что - Пес? – отозвался он. - Ну что - Пес?! Из "Лихтер" живьем не уходят, так? Это правила. И в соответствии с правилами я принял решение. Как видишь, пересмотру не подлежит.

Снизу послышалось, как во весь голос зарыдал малыш Морис. Он мог и не видеть тело, дыру в голове, из которой вытекает кровь, точно вода из разбитой глиняной вазы. Его испугал выстрел и сам звук падения мертвого человека. Пес, судя по всему, еще не вышедший из транса окончательно, вздрогнул и нацелился на ребенка. С криком все, кто стоял рядом, бросились закрывать собой Мориса, а тот взвыл еще громче.

Лью хотел выхватить у Пса пистолет, но тот увернулся со словами:

- Все! Отстань! Все в порядке. Расслабьтесь.

Он небрежно потер глаза, посмотрел на Мориса, которого без труда подняла на руки и прижала к себе сердобольная Лиса, и сказал:

- Прости, малыш. Эй вы, дальние! Уберите это. Спойте отходняк, если хотите, и бросьте в реку.

Наблюдая за полным бездействием следующие несколько секунд, Пес снова начал гневаться:

- Все, диалог окончен! Подойдите все обратно к столу и продолжим заниматься чертовым делом!

***

Поздним вечером самосуд Пса был целиком оправдан. Коммуна Собачьего полуострова окрестила Кроуфорда проклятым тори*, подлецом и вероятным доносчиком. Оказалось, что с самого начала их общей деятельности он твердил лишь об одном: им следует молчать, коль не спрашивают. «Лихтер» никогда не имела ничего общего с политикой, и в эту степь им путь заказан. Бороться, не имея прав для защиты – себе дороже.

Посреди склада горел их священный костер. Варили рыбу. Это был тихий вечер, но вся коммуна собралась кругом, сидя на полу, как на трибунах. Пить перед операцией разрешили совсем немного, чтобы унять волнение у самых нервных. Можно было только курить.

Разговоры велись небольшими группами, и Пес все время ходил от одной к другой. Собеседники теснились и впускали его. Принимая расслабленные, по-кошачьи беспечные позы, он отвлекал товарищей от проблем, точно и впрямь был кошкой, что ложится на больное место. Однако как бы он ни старался быть на равных со всеми, одна деталь, от которой он не мог отказаться, мешала ему. Когда-то все жители Собачьего полуострова круглые сутки были вооружены до зубов. Теперь же их оружие покоилось в совсем другом здании под защитой команды Джорджа Берти, дабы никто не чувствовал угрозы. И у одного Пса, который, как известно, позволял себе исполнять любую прихоть, все еще болталась на поясе кобура, и в кармане за пазухой припрятан был складной нож.

Никто не упоминал ни о деле, ни об убийстве. Сидели долго. Кто-то, спрятавшись в темноте и откинувшись спиной на спину соседа, мирно дремал.

- Держите. - Берти принес друзьям коробок табака.

Лью поблагодарил его и принялся уже пожелтевшими от сигарет пальцами скручивать новую. Дэнни отказывался от всего. Ни курить ему было не охота, ни допивать джин из чужой бутылки.

- Иди напоследок поешь с нами рыбы, Дарелл, - пригласил его Рэйб.

- Я не хочу.

- Иди, а то печень вся вылезла из-под ребер уже.

- Спасибо, я не хочу…

Страшный день им пришлось пережить. Еще более страшный только предстояло. Все боялись, но никто не жаловался. Внутри Дэнни по сию минуту боролись два сильнейших чувства. Весь план был обдуман до мелочей: проложили пути отступления, определили, кто будет в случае чего уносить тела, обговорили, через сколько времени кому возвращаться на склад, чтобы не вызвать подозрений у портовиков, решили, что лица сажей мазать нельзя – горожане увидят и схватят.

Пес строго запретил Лью идти с ними. Он – следовательно, вместе с Дэнни, - должен был оставаться на складе. С теми, кого на операцию не берут. И именно это не давало Дэнни покоя. Он сидел, прижавшись к Лью. Тот с безразличным лицом потягивал горький, как чистый кофе, дым, от которого немеет язык и губы. Они молчали, но Дэнни на уровне осязания ощущал, как сердце у Лью раскалывается. Что же будет с ним завтра, когда он узнает, что его Дэнни, вопреки распоряжениям, тоже тайно отправился на дело?

Поступить по-другому, остаться в стороне не представлялось ему возможным. Вот и сейчас Дэнни смотрел вокруг и восхищался лицами членов его большой семьи. Ему незачем было разглядывать их в подробностях. Подмечать вшей в еще не обритых головах, часоточные пятна всех возможных расцветок от розового до фиолетово-черного, обглоданные до тонких полумесяцев ногти, коричневые зубы, будто бы вечно измазанные жевательным табаком или, если угодно, шоколадом. Многие не мыли ног, ибо обувь никогда не стирали. То же можно было сказать про головные уборы, платки и куртки. Раны заживали неделями, почти все страдали от крапивницы, а у некоторых на лбу и щеках была такая страшная сыпь, что напоминала оспу.

Для Дэнни все это было так обыденно, так бессмысленно ему казалось выделять эти гнусные подробности их быта и состояния здоровья, что он не сделал об этом ни единой записи, кроме той, где сам подцепил вшей и наконец заболел крапивницей. В остальном он лишь постоянно упоминал, как мила ему жизнь, которую он выбрал. Именно так – "выбрал", - писал он. И это, должно быть, отличало Дэнни Дарелла от прочих, тех, кто осознавал, что живет на складе, занимается грабежами, носит кандалы звания убийцы, которые уже никогда не позволят подняться выше, чем есть.

Дэнни это тоже прекрасно знал, но потребности выдвигаться за пределы своего мира единомышленников и братьев по судьбе он не испытывал, точно так же, как Эдвард Рэйб. Он четко давал понять, что уличный, преступный, мятежный образ жизни – рай для него. Рай глубоко неверующего ребенка, у которого есть Бог и есть святые прямо здесь, на прибрежной земле. И оттого он был намного счастливее, быть может, любого из нас. Ибо мечты его лежали на расстоянии протянутой руки. Ибо он всегда ходил и засыпал рядом со своим Богом. Ибо он никогда по-настоящему не просил помощи у тех, кто не слышал. В выбранной им жизни он, быть может, даже никогда не плакал.

***

[1] Великий голод в Ирландии - произошёл в 1845—1849 годах в результате Британской колонизации и репрессивных антикатолических законов;

[2] То́ри — члены двух антиреволюционных политических партий, которые существовали в Великобритании и Ирландии, с XVII по начало XIX вв.

Глава 41 - "Питейный дом"

- Эй, в чем дело? Кто там? – стучались в ванную комнату.

Чарли крепко держал ручку и со всей силы давил на дверь, когда кто-то по ту сторону совершал попытки ворваться внутрь.

- Не пущу! Иди в другую! – воскликнул он.

- Открывай!

- Нет! Я же говорю – не пущу!

- Ну, как ты? Скажи что-нибудь, - просил я, держа Бенедикта за плечи перед собой. В ответ он лишь таращил на меня совершенно дикие, затянутые поволокой глаза. Мы предусмотрительно стояли возле раковины. Его штормило, и я готовился к тому, что с минуты на минуту он упадет без сознания. Вены на шее вздулись, их огибали капли воды, которой мы с Олли смочили его лицо. Я снова и снова просил поговорить со мной, но уже несколько минут с его губ не срывалось даже обрывочных делирических фраз.

Чарли и Олли приволокли его в спальню, пока я ломал голову над эпохой Кромвеля. Науками я стал заниматься вместо того, чтобы ходить на игральные вечера, куда и повадились мои друзья. Много кто проводил там свободное время, но я, узнав об этом, решил побеседовать с Марго, и она убедила меня воздержаться. Тогда я еще мог гордиться тем, что не падок на подобные развлечения. Что изменилось потом – сказать трудно. Однако мои друзья заинтересовались и теперь исчезали на пару часов каждый день после ужина.

Конечно, я знал, что происходит на игральных вечерах. Без надлежащего присмотра гувернанток молодые люди занимались чем угодно в двух соседних комнатах мужского корпуса. Из всех трех - в сравнении с женским и детским – он был самым беспризорным. А может быть те взрослые, кто знал об игральных вечерах, с пониманием спускали нам с рук эти ребячества. Легко догадаться, что Олли занимался там азартными играми, Чарли его сопровождал, а Бенедикт колол морфин и опий.

Каждый уверял меня, что все у них схвачено. Особенно Бенедикт, который давал больше всех поводов для волнения. Мог ли я повлиять хотя бы на одного? Очевидно, что нет. Но я принимал это до сегодняшнего вечера. До момента, когда нам совместными усилиями пришлось возвращать Бенедикта к жизни, запершись в ванной комнате.

- Ему никак не лучше, - определил я и обратился к Олли: - Что нам делать?!

Тот с мертвецки-бледным лицом стоял, привалившись к стене, и пытался быстрее соображать в то время, как Чарли ответил:

- Очистить желудок прежде всего. Его, должно быть, мутит, вот он и качается.

Я колебался недолго. Времени на это нет, когда человек возможно сейчас умрет у тебя на руках. Мы уже вдоволь напоили его водой, и дело оставалось за малым. Как тряпичную куклу, я развернул Бенедикта лицом к раковине и попросил Олли еще раз его придержать. Пальцами одной руки я крепко сжал его нижнюю челюсть, а пальцами другой залез ему прямо в горло. Это сработало. Долго и мучительно его рвало, но даже при этом он выглядел неживым и вряд ли понимал, что с ним творится. Когда это закончилось, мы опять умыли его водой потеплее и посадили прямо на пол к стене.

- Черт, надо было тащить в нужник, - ворчал Чарли. – Кто-то опять идет сюда.

Я прислонил ухо к груди Бенедикта и услышал, как медленно бьется сердце. Дышал он так же медленно. Кожа была холодной, а мышцы одеревенелыми. «Перебрал с лекарствами», - так охарактеризовал это состояние Олли.

- Ты же говорил, ничего страшного с ним не произойдет, - с укором сказал я ему.

- Я говорил тебе то же самое, что он говорил мне, - ответил Олли, пристыженно пришептывая.

Он наверняка чувствовал за собой вину, так как именно ему Бенедикт доверял большинство подробностей о своем «лечении». Сколько бы я ни интересовался, Олли ненавязчиво избегал речи об этом, а у Бенедикта ожидаемо не было другого ответа, кроме как упомянутого: «все схвачено». И вот он – мокрый сидит на полу с красными запястьями, потому что мне пришлось причинять ему боль, чтобы выяснить, реагирует он или нет. Выше запястий смотреть не хватало духа.

- Когда придет в себя, - говорил Олли, – надо будет дать ему выпить чаю.

- Зачем?

- Так нам сказали перед тем, как мы ушли.

Лицо у Бенедикта постепенно меняло выражение с ошалелого на сонное. Веки его опускались, зрачки по-прежнему оставались узкими. Тревожный знак в этой ситуации, но я внимательно контролировал его пульс в надежде, что он начнет ускоряться.

- Берите его уже и отнесем в постель, - предложил Чарли. – Не получится держать дверь так долго.

- Полагаете, он сможет идти? – спросил Олли.

Я наклонился к лицу Бенедикта и негромко отчетливо проговорил:

- Мы отведем тебя в спальню. Ты сможешь стоять?

И он утвердительно качнул головой. Наконец-то мы добились от него понимания происходящего. Удивительное достижение, если вспомнить, в каком состоянии я увидел его четверть часа назад.

Нам повезло, что дело было вечером, и на пути в комнату нам встретилась всего пара человек, да и они, что странно, не обратили на нас особого внимания. Но и без этого стыдно было тащиться, как законченные пьяницы. Подъем по лестнице стал тем еще испытанием. Самостоятельно Бенедикт не хотел нам подсобить, но мы справились и дотащили бесконтрольное тело до кровати. Объяснять никому ничего не стали, весьма грубым образом отказавшись. Теперь оставалось только следить за тем, как он приходит в себя, до самого утра. Я вспомнил, что через десять часов Бенедикту вместе со всеми предстоит идти работать, и за это время необходимо полностью восстановиться. Произойдет ли это? Еще один повод понервничать.

Мне стало очевидно, что в одиночку из этой зловонной трясины уже не выкарабкаться. Болезнь, что мой друг приобрел, как выяснилось, страшнее той, что он лечил. Я чувствовал неладное еще три месяца тому назад, когда узнал, что он перешел на морфин. Само это слово я уже давно не слышал в положительном контексте и не видел, чтобы его применяли при лечении даже самых тяжелых случаев лихорадки. Но отчего-то все мы поверили словам Бенедикта. Думаю, это потому, что нам и раньше казалось, будто он знает толк в медицине.

О чем бы еще я ни думал и ни говорил в тот момент, нужно было сию минуту начать решать проблему. Помогать Бенедикту, который столько раз сам помогал и мне и другим. Трудно. Как бороться с тем, чего и не видишь и не понимаешь? Но когда мой внутренний голос произнес «сию минуту», я тут же сорвался с места и, вверяя Олли наблюдение за больным, направился на верхний этаж.

Я счел нужным прямо сейчас пообщаться с Арлин Грейсток. Уж ее я не просто видел, но и знал. Несговорчивый Олли раз все же дал волю языку и вскользь упомянул ее имя в связке с покупкой Бенедиктом морфина. Еще тогда меня посетило воспоминание о делах четырехлетней давности, но на сей раз я отнесся к этому проще. Происходящее никак не проявляло себя за пределами игральных вечеров, да и мы сами были взрослые, сознательные люди, а не дети, не понимающие, чем они занимаются. Более того, я не удивился, что торговля в доме опять началась. Меня больше удивило то, что Арлин Грейсток, похоже, принимает в этом первостепенное участие.

Девушкам, за которыми продолжали присматривать гувернантки, приходилось сбегать сюда тайно. Их были единицы, ибо не все осмеливались на это. Но в том, что Арлин отыщется среди них, сомневаться не приходилось. Комнат в этот раз было две. Я постучал в первую. Впускать меня никто не спешил, и после второго стука тоже. Зато я разглядел, как полоска желтого лампового света под дверью разбилась на три равных отрезка тенью от чьих-то ног.

- Открывайте, - произнес я, постучав третий раз. И только теперь стул, подпиравший ручку двери с другой стороны, скрипя ножками, отодвинулся, чтобы я смог войти.

С порога, подобно дыму от пожара, в лицо мне ударил терпкий дым от сигарет. Притом окна в комнате были распахнуты настежь. Передо мной возникло затененное лицо Гэррати. Судя по поднятым бровям и счастливой улыбке, он был рад меня видеть. Настолько, что так и стоял с застывшим выражением радости на лице, пока я не попросил его посторониться.

Гости расположились по всем углам и кроватям. Отовсюду снесли табуреты и много, много игральных карт! Мне думается, в случае прихода гувернанток, от которых спасала подпертая стулом дверь, карты прятали бы в первую очередь. Затем уже – девушек. Под кроватями, стало быть. А особенно тонких в тени, куда не попадает свет.

Арлин Грейсток и тут было трудно проглядеть. Сама по себе напоминающая свечу, она сидела на табурете, возвышаясь над игроками, что раскладывали партию в мавра на полу. «Детский бридж» - как называл это Оливер. Подле них же четверо играли в безик – вздорили по поводу штрафа за объявление комбинации. У ног каждого сформировалась небольшая либо уже весьма внушительная кучка монет. Одну такую номиналом в шиллинг, наблюдая за игрой, Арлин ловко и методично перекатывала по костяшкам пальцев.

- Здравствуй, - сказал я вполголоса рядом с ней.

Монета исчезла в кулаке. Арлин обратила ко мне туманный взгляд, и я тут же спросил, все ли у нее в порядке.

- Я не пьяна, что бы ты ни подумал. Я уставшая, - ответила она.

Глядя на обстановку, я представлял, что в интимном полумраке, окруженный игрой и дымом, я бы сам был сонлив и азартен. Что говорить, диковинное явление в нашей обособленной пуританской среде. «Пресловутый питейный дом» - как написала бы Марго на моем месте.

- Выйдем, мне нужно поговорить с тобой, - сказал я. Не знаю, читалась ли угроза в этих словах, но я уловил, что Арлин стушевалась. Микроскопическая судорога смятения на ее лице. Явление редкое, и она не допустила бы такого, если бы не была уставшей или все-таки выпившей.

- Не нахожу нужным выходить. Лучше присядь здесь, со мной рядом.

- Не хотелось бы, чтобы другие слушали личные разговоры.

- Тогда тебе придется ждать, пока мы закончим.

Я просил ее выйти в первую очередь ради того, чтобы сберечь остатки достоинства своего друга. Это была моя первая мысль. Вторая – о том, что Чарли и Олли выволокли его прямо отсюда, в таком же виде затащили его к нам, и все, кто хотел, уже с лихвой нагляделись на эту картину.

- Подайте, пожалуйста, стул, - попросила Арлин, и ее просьбу сразу же выполнили. Я сел.

- Я думаю, ты видела все сама. Арлин, ты отвечаешь за целый корпус и продаешь воспитанникам морфин?

- И не один только морфин.

- И ты так спокойно к этому относишься?

Она повернула прямо ко мне свое каменно-спокойное лицо, к которому я привык.

- А почему я должна беспокоиться? Я умею помочь людям или сделать им весело, зависит от их желаний. Разве ты не видишь: это настоящая отрада для них.

- Или, может быть, отрава? – в упрек поправил я. – По всей стране запрещено потреблять морфин без предписания.

Арлин беззвучно усмехнулась, подловив меня:

- Я соблюдаю правила – лично ничем не пользуюсь и никого не заставляю. Люди сами узнают, сами приходят ко мне, сами просят и платят.

- Тебе известно, как добываются деньги? У воспитанников их без того мало, и ты лишаешь их накоплений.

- Твои слова звучат так, будто я обокрала кого-то, - ответила Арлин, и на ее пальцах опять заблестела монетка. – Повторюсь, я никому не навязываюсь. А цена не превышает той, что воспитанники хотят и могут заплатить. Временами я и в траты ухожу.

- Тогда я тем более не понимаю, зачем тебе это нужно.

Арлин отвлеклась от хода карточной игры, почесала пальцем у виска, думая, как бы ответить.

- Назову это своей маленькой прихотью. Допустим, что я вдохновилась тем филантропом, что оплатил наше первое Рождество, вспоминаешь? И прежде, чем ты скажешь, что здесь дело обстоит иначе, я скажу, что каждый нуждается в разной помощи. Взять хотя бы твоего друга. Я правильно понимаю, что вы с Бенедиктом Равеллом друзья?

- Да, - ответил я столь же уверенным голосом.

- В таком случае ты знаешь, зачем ему нужна моя помощь. Он приходит ко мне с трясущимися от своей болезни руками, бледный, и смотрит, словно он - голодающий волк в зверинце, которому я приношу жареный окорок.

Я сердито смотрел на нее, чем привлек внимание окружающих. Теперь они с интересом наблюдали нашу интригу, чему способствовали также наши с Арлин от природы громкие голоса, которые трудно довести до шепота.

- Ему не нужен морфин, он страдал от другого.

- В самом деле? Он убедил меня в обратном.

- Арлин, ты сама понимаешь, я должен буду сообщить об этом.

- Сообщай, если тебе станет легче, - ответила она, посмеиваясь. Как выяснилось, это не было способом скрыть от меня волнение. – Ты либо забыл, либо не знал, что мистер Колдвелл не имеет права откреститься от меня. Мне, в отличие от всех тех, с кем ты сейчас находишься в одной комнате, наказание не грозит.

Я даже не стал смотреть в бок, оглядываться через плечо. Я знал, как на меня косятся те, о ком она говорит. С момента, как они торжественно скандировали мое новообретенное прозвище с крыльца, их взгляды в мою сторону обернулись противоположными, неприязненными. Это произошло по понятным и в то же время непонятным мне причинам и с самого начала обеспокоило моих близких. Я глядел только на монету меж пальцев Арлин, а она – на меня.

- Мы с тобой оба видные деятели, и я тебя понимаю, - с выразительным вздохом сказала она. – Я разрешила обращаться ко мне по имени, поскольку ты так и не назвал мне своего настоящего. Я в одном аккорде и с тобой, и с каждым в этом доме, как подобает помощнице домоправителя. А вот тебе не хватает сочувствия к остальным. К тем, за кого ты отвечаешь. Ты слишком стараешься быть правильным, что подчас играет тебе не на руку.

Ее речь мне ни к чему было прерывать. Она говорила со мной, как матушка, обстоятельно разъясняющая сыну нормы морали. «Будь ближе к людям, малыш Карбонарий. Ты обязал себя всегда думать прежде всего о благе воспитанников». Отголоски риторики Лори Такерса и Чарли так и резали слух. Заменить «воспитанников» на «народ», и возникнет чувство, будто я собираюсь занять королевский престол и готовлюсь произносить клятву.

Арлин была из тех женщин нашего времени, кому повезло родиться женщиной. Предположительно, умей Марго подать себя схожим образом, ей бы легче было достичь хотя бы малой части того, что она хочет от жизни. Арлин цепляла даже мой взгляд, оттого ее слова не пролетали мимо ушей. Секрет ее был прост. Последняя пуговица нарочно спорота с воротника, под которым должна была прятаться длинная гибкая шея. Острые углы тощих плеч. Хлопковая блуза с корсажем. В своем фабричном платье она была как грациозная кошка, упрятанная в мешок. Бунтарство, к которому и не знаешь, за что придраться. По сходству с самим собой я не думал о ней как о красавице, но и не мог определить, испытывает ли мое тело влечение к ее телу. Да, в моих глазах Арлин была не такой, как другие девушки, с которыми я держал дистанцию. Но не в этом была причина, по которой я охотно внимал ее словам.

- Я услышал тебя. Но и тебе теперь нужно понять, что твоя помощь со дня на день убьет человека. Это произошло бы уже сегодня, не окажись я рядом.

- Вина за это на нем, никак не на мне, - не отступала Арлин. – Прибавим к тому, что не только уколы морфина отныне влияют на его жизнь, но и их отсутствие. Морфинист без укола варится в собственном теле, как в кипятке, и от этой боли не убежишь, не отдав Богу душу. Он сделал выбор, который делают один раз в жизни, и уже ничего не исправить. Мне жаль, несомненно. Но я смело могу сказать, что отрицаю несостоятельные обвинения в мой адрес.

- Я знал таких, как ты, Арлин. Те же самые слова мне уже говорили, и все оказалось блефом. Я усвоил урок и не буду тянуть с тем, чтобы пресечь на корню твои «маленькие прихоти».

- А со мной что будет? – перебила мою мысль Арлин.

- Это не мне решать, - сказал я. – Знающие люди будут разбираться в последствиях того, что ты натворила.

- Стало быть, мне подыскивать саван?

Я на время притормозил. Легко было догадаться, к чему клонит этот намек. И я догадался тогда, но так и застыл в сомнениях. Откуда Арлин может об этом знать? Но все подтвердилось окончательно, когда она продолжила:

- Что ж, я берусь советовать. Не стоит тебе больше никого убивать, мальчик. Эта душа, - она приложила ладонь к сердцу. – Дорого тебе обойдется.

Обменявшись со мной долгим взглядом, она подняла рыжую бровь, заулыбалась, стала намного бодрее и, заметно повысив голос, произнесла:

- Ты такая таинственная фигура, Карбонарий. Не смею больше тебя отвлекать. Кроме того, я хочу поиграть! Кто со мной, джентльмены?

Размышляя об этом позже, я понял, что наша беседа задалась не в мою пользу с самого начала. Арлин пренебрегла моими интересами, заставила меня остаться в ее среде, где она – стеклышко мозаики, а я – грязная клякса засохшей затирки. Шаг в сторону - на тебя набросятся, ведь ты одиноко и гордо пришел нести чепуху. Вот когда я завидовал Чарли. Цинично стоять против всех для него было привычной, комфортной позицией. Без борьбы его жизнь не существовала, а я от нее изнашивался. Для меня она была вроде бега босиком по наждачной бумаге. Но мне, как известно, упрямства не занимать. Я уходил с целью за ночь обдумать план действий.

Слова Арлин разозлили меня. Она бесцеремонно сковырнула высохшую старую рану при всех, закрывая мне рот, угрожая мне. Милтон Пайс который раз всплыл в памяти, как раздутый мертвец на поверхность реки. Забытый многими, вечный для меня образ. Антиквариат. Одно время мне страшно было прислушиваться к своему внутреннему голосу, ибо он мог оказаться совсем не моим. Действительно ли похожим образом совесть связывает убитых с их убийцами? Это ли не звуки доносятся из незримого окна в загробный мир? Природное явление, которое вдохновило изобретателя фонографа. Но что бы Арлин ни сказала, я не убивал Милтона Пайса. Даже к нему живому я не прикладывал руки. Нельзя позволить вине пробраться мне в голову. Я не буду нести наказание за несовершенное преступление, пока настоящий виновник свободен и даже не…

Впрочем.

В темноте на лестнице меня поджидала неожиданная встреча. Я увидел там Лорен Конли. Она поднялась выше, похоже, для того, чтобы разглядеть, кто идет. Увидев, что это я, она спешно развернулась и, словно пугливая паучиха, пустилась по ступеням вниз.

- Мисс Конли, постойте, - окликнул я и пошел за ней, точно ночной сторож. – Что Вы здесь делаете?

Быть может, она так привыкла сливаться с окружением, защищая себя, что подумала, будто я не замечу ее. Одетая в одинаковое для всех девушек серое платье, с ничем не покрытыми, свободно путающимися волосами мышиного цвета, она, как сама и хотела, терялась среди людей, но не могла затеряться в темноте. Ее замечали злые языки, вот и я заметил.

- Вам чем-нибудь помочь?

- Нет, - невозмутимо ответила она.

- Тогда зачем Вы пришли? Не к этим ли комнатам?

- Да.

- Не думаю, что Вам стоит подниматься туда. Люди, с которыми Вы не ладите…

- Я со всеми здесь не в ладах.

- Кажется, Вы чем-то расстроены, - обходительно произнес я.

- Я расстроена уже тем, что Вы знаете, кто я такая. Уходите, я совсем не искала встреч.

Она говорила со мной незаслуженно грубо, но уходить не спешила. То, за чем она пришла, удерживало ее, и она лишь старалась прогнать меня.

- Не бойтесь, - сказал я. – Я Вас знаю, но не собираюсь обижать. Скажите, зачем Вы здесь?

- Я жду, пока они закончат.

- В комнатах?

- Да.

- Зачем?

Невзирая на мои старания, навязчивость смущала ее. Она водила глазами вокруг, переступала со ступени на ступень.

- Мне надо собрать окурки, - стыдливо ответила она и озадачила меня еще больше.

- Боже, для чего они Вам?

- Курить.

Мои ожидания относительно мисс Конли пошатнулись, но не сильно. Будь я подвержен предрассудкам, то побрезговал бы. Но я не был.

- Почему чужие окурки?

- Выбирать не приходится – у меня нет денег. А очень хочется… уже не могу быть спокойна.

- Понимаю, - ответил я. – Мой близкий друг тоже делается раздраженным, когда долго терпит без курения. Хотите, я отведу Вас к нему? Попрошу поделиться.

- А что, если он откажет?

- Это исключено.

И мисс Конли согласилась пойти со мной. Я предостерег ее быть осторожнее – на лестнице в темноте легко оступиться. Марго как-то сказала мне, что излишняя забота может быть девушкам неприятна, но я воспринял эти слова только на ее счет. Мисс Конли могла считать иначе, а мне хотелось расположить ее к себе. Об этом ведь только что говорила Арлин? Учиться сочувствовать людям. Я привел мисс Конли к распахнутой двери, но заходить в спальню она отказалась.

- Не пристало мне там появляться, не думаете? – произнесла она и отошла подальше, к стене.

- Хорошо, я вынесу, - согласился я и оставил ее в коридоре. В спальне я обнаружил все и всех на прежних местах. В том числе и Бенедикта, хотя было бы лучше, если бы он двигался.

- Ну и как? – едва завидев меня, поинтересовался Чарли.

- Пока не знаю, что тебе ответить. Но у меня, есть необычная просьба, - сказал я. – Можно взять у тебя несколько сигарет?

Чарли посмотрел на меня круглыми глазами, расплылся в улыбке и посмеялся.

- Они что – и тебя соблазнили? Зачем сразу несколько?

- Это не мне, Чарли, я хочу поделиться с девушкой.

- Лорен Конли? – в ту же секунду выкрикнул кто-то за моей спиной. Услышав ее имя, все сразу навострили уши.

- Говори, Карбонарий, с ней?

Неужели за мисс Конли так пристально следят? Или, возможно, они слышали ее голос из коридора. А разве знают они, как он звучит? Я обернулся и с достоинством ответил:

- Да, с ней. У вас есть вопросы на этот счет?

И вопрос прозвучал оттуда, откуда не ждали:

- Есть. Давно ты водишь дела с путанами? – спросил Мэттью Хенсли.

- Я не вожу с ними дел.

- Ты ведь сам только что в этом признался, - не смог промолчать и Пруденс.

- Не понимаю, о чем вы, - с явным выражением недовольства отозвался я. Мэттью Хенсли и Пруденс переглянулись. Они разделяли друг с другом мнение о том, что я обладаю недалеким мышлением, и потому что бы я ни говорил принималось ими за ерунду.

- Видимо, ты тоже решил под конец запятнать себе репутацию, - сказал Хенсли. – Что с вами со всеми происходит, я не пойму?

- Пойми прежде всего, что есть вещи, мнение о которых лучше держать при себе. Они вас не касаются и уж тем более не должны обсуждаться за спиной. – И я продолжил разговор уже не с ними. – Чарли, ну как, можно?

Вместо ответа он полез во внутренний карман пиджака, висящего на изголовье кровати, за портсигаром. Я знал, что Чарли не откажет мне. В каком-то смысле это противоречило бы его убеждениям. Ему известно было, какие разговоры ходили кругом, но сам он лишь однажды, поведя плечами, назвал мисс Конли словом "demi-vièrge*". И то, как мне кажется, с одной целью: произнести что-нибудь по-французски. Его языку это доставляло такое же удовольствие, как жевательный табак.

Я вышел в коридор, поглядел по сторонам и не слишком удивился, когда не обнаружил мисс Конли поблизости. Глупо было бы ходить по дому и искать ее. Думаю, она знала, что делает. Но в тот момент меня ее поведение расстроило. Я постоял еще немного в темноте, чтобы не возвращаться так быстро. Идеально свернутые сигареты в моей ладони смотрелись нелепо. Я будто ждал птиц, которые прилетят и склюют их. Аккуратно сложив все четыре штуки в карман, - Чарли показал себя щедрым в этот раз - зная, что засыплю все табаком, я вернулся в спальню, чтобы больше никуда не ходить.

Наутро Бенедикт ясно видел и соображал. Его морозило под одеялом. Я накрыл его вдобавок своим. Очевидно, что работать в таком состоянии его не отправил бы ни один врач, и нам с Олли пришлось соврать, что всю ночь он страдал горячкой.

Мы вернулись только семь часов спустя с Сарой Гертс и Марго на хвосте. Бенедикт так и сидел на кровати и весь содрогнулся, когда Сара подлетела к нему, схватила за руку и затрясла.

- Боже, мой дорогой, как ты мог допустить такое?.. Так отравить себя! Не намеревался же ты покончить с жизнью таким образом?.. Как твое самочувствие?

Она укоризненно посмотрела на нас, не дожидаясь ответа.

- Вы же были рядом! И так недоглядели! Почему меня не позвали раньше?

- Сара, будь спокойнее, ничего не случилось, - осадил ее Бенедикт.

- Как же не случилось, ты посмотри на себя!

- Мы и так много сделали, - сказал Чарли. – При том, что в няньки не нанимались.

Чего я и боялся: даже совсем недолгая пауза вкупе с осуждением в глазах Сары заставила его продолжить:

- Вы бы видели, мисс, что это было за состояние. Вряд ли Вам доводилось ранее знаться с морфинистами, потому Вы понятия не имеете, о чем говорите. Не меньше часа держали руку на пульсе, собственными силами прочищали ему желудок, тащили на себе полумертвое тело – вот, что сделали мы. Другой вопрос – должны ли мы были это делать?

- Чарли, - полушепотом прервал его Олли. Поставил запятую.

- Я говорю как есть.

Бенедикт не глядел на Чарли. Погружаясь в события прошлого вечера или в более ранние, он увел взгляд и заставил Сару отпустить его руку.

- Да, так и есть, - проговорил он спокойно. – Я сглупил.

- «Сглупил» - это мягко сказано. Но вы-то двое тоже хороши, - ворчала Сара. – Надо же было одному своего друга приучить к морфину, а другому – довести до того, чтобы он потребовался.

Олли смиренно принимал выговор, в отличие от Чарли, что со свирепым отрицанием смотрел на Сару. До того свирепо, что глаза у него совсем порыжели.

- Я? Довел его?

- А кто же еще?!

- Боже мой… - обреченно выдохнул Бенедикт. И в это мгновение во мне созрели изобличающие, рубящие с плеча, слова:

- Чарли, это не по морали - так вести себя с человеком, который нездоров.

- Фелч, это лишнее, - рассердился на меня Бенедикт.

- Ничуть не лишнее. Ты бьешь тревогу, а всем хоть бы что, - говорил я. – Чарли. Подумай. Ты осуждаешь не того человека.

Сказанное мной одернуло его от пламенного спора, но окончательно Чарли выбила из колеи горестная фраза Олли:

- Он прав.

Тишина. Нечего было сказать. И только мне привиделось выражение стыда на лице у Чарли, как он спохватился, поспешил сбросить его, дернув головой, сунул руки в карманы и горделиво задрал нос.

- Давайте все разойдемся, - предложила Марго. И тогда Чарли безучастно рухнул на свою кровать, закинув на нее ноги и прямо говоря этим: «Я здесь, на своем месте». Выйдя вместе с Марго на улицу, я все еще молчал. Она не тревожила моих мыслей, а ведь это было бы кстати. Я нуждался в том, чтобы отвести душу.

Увиденное стало оттиском в том обширном отделе моей памяти, что был целиком посвящен Чарли. Я не мог оторвать взгляда. Эта по-гвардейски приподнятая голова стала для меня апогеем, обозначила собой все возвышенные позы, все острые, как удар топора, жесты, все апарты, произведенные им за годы, что мы знакомы. Он давал возможность увидеть его насквозь, но у меня не получалось. Мне было невдомек, как под слоновьей кожей может прятаться столь шелковая натура. Как может он жадно впитывать в себя пряный елей, краснеть и откровенничать при том, что пули разбиваются об его череп. Я вспомнил, что вот она - причина, по которой я ушел от него. И мне следовало бы сказать об этом вместо того, чтобы притворяться, что дело не в нем, и это несправедливая жизнь разбила наш союз независимо от моей воли.

Но всякий раз во мне пробуждалось лицемерие, и я продолжал льстить ему своей благосклонностью. Произносить одни и те же речи, что теперь ощущались льдом на языке. Но в свое оправдание скажу, что после, перемывая кости нашим с Чарли отношениям, я допускал, что все это могли быть метания впечатлительной личности, а вовсе не лицемерие. Я в порядке вещей видел в Чарли то самые лучшие его стороны, то самые худшие. Своей беззаветной любовью то оживлял и лелеял эту Галатею, то превращал обратно в камень. И в отношении Чарли середина была мне недоступна.

- Слушай, - обратился я к Марго. – Ты можешь отвести меня к Лорен Конли?

- Зачем? – недоумевала она.

- Я должен кое-что ей отдать. Ты знаешь, где она сейчас?

- Догадываюсь.

- Пожалуйста, - просил я. И Марго исполнила мою просьбу.

- Мисс Конли, добрый день, - дружелюбно поприветствовал я, встречая ее у двери мастерской. Она осталась тут одна. Все шила и шила белые передники сверх нормы. И молчала в ответ на мое приветствие.

- Я принес то, что Вы просили.

Вытащив из кармана, я вложил сигареты ей в ладони, как горсть семян, так, чтобы никто не увидел.

- Спасибо, - сказала она.

На свету и вблизи мисс Конли выглядела немного иначе, чем я привык ее представлять. Самобытнее. Ее лицо странным образом напоминало лицо Бенедикта, усыпленного морфием. Измученное, обремененное, тяжелые веки и чувственные пухлые губы. Круги под глазами, налившиеся кровью и покрытые влажным блеском от напряженной, кропотливой работы.

- Почему Вы ушли вчера?

- Я все слышала, - ответила она тихо и стесненно. - Зачем вы заговорили обо мне? Можно ведь было сказать, что это не для меня.

- Но почему я должен молчать о Вас?

- Потому что… Это не нужно. Никакой пользы не принесет.

- Я так не считаю. – Мне вдруг захотелось дотронуться до нее. Хотя бы до ее запястья или плеча. – Мисс Конли, если Вам нужен друг, понадейтесь на меня.

- Хорошо, - тут же ответила она, удостоив меня благодарной улыбкой. В искренности которой я, однако, должен был усомниться.

- Тогда я хочу предупредить Вас, - сказала она и сделала паузу, то ли держа интригу, то ли выбирая выражения. – Не спутывайтесь с Арлин Грейсток. Я знаю, что вас многое связывает, но она съест Вас. По-настоящему съест, как меня.

- Предположим, я понял Вас, - неловко ответил я. Мисс Конли кивнула, смотря мне в лицо, и засуетилась:

- Спасибо. Еще раз спасибо. Но я должна продолжать работать.

- Значит, не буду задерживать, - сказал я.

С уходом мисс Конли ощущение недосказанности и досады во мне лишь помножилось на три. Что готовят нам эти шесть месяцев? Сколько сделать еще предстоит? Сколько препятствий еще обойдет моя побитая лодка, в которой сижу я по пояс в воде, желая угнаться за птицами, спасти утопающих и сам не разбиться? Увидим еще. А пока – Лондонский Сити ждет вечер.

Глава 42 - "Репродукция"

Плюмажем кажется на голове ворона,

Свисает с челюсти разодранный лоскут,

Как будто витязи в доспехах из картона

Здесь, яростно кружась, сражение ведут.

Артюр Рембо, «Бал повешенных»

- Ты разве не этого ожидал? Оно напрашивалось само собой. Не потому, что Пес - отморозок, а потому, что остальные – болваны, - рассуждал Джеймсон.

- Как точно ты это сказал! – воскликнул Харман, усмехнувшись не к месту.

- Да. И Кроуфорд был болваном не меньшим, раз взялся мошнить на них вот так. Я, знаешь, думал, что его братия в отместку этой же ночью Пса и удавит. Или стрихнина засыплют ему в табакерку. Видимо, испугались, что их за это линчуют. Тут два года всем головы мылили. Они уже и забыли, что Пес на самом деле потомственный уродец. Что там его матушка сделала?

- Отравилась. Мышьяком.

- Вот так. А ее сынишка теперь возомнил себя Джоном Фростом. Не нужно шестого чувства, чтобы понять, чем это обернется.

Тут в разговор вклинился проходивший мимо Дакер:

- А полицейский участок – не Ньюпорт, - сказал он. – Вам-то легко разглагольствовать, сидя тут, у котелка, с рыбкой в зубах.

- Но ты ведь тоже не пошел, - ответил ему Джеймсон. – Хотя больше всех возбухал.

- Верно, Дакер, - выплюнув рыбью кость, кивнул Харман. – Вот увидишь, сколько трупов сюда снесут к ночи. А ведь кто-нибудь из них согласился на это, послушав тебя.

От его слов помрачнели оба: и Дакер, и Джеймсон. Последний сказал:

- Вот я смотреть на это совсем не желаю. Уйду подальше отсюда перед тем, как они вернутся. Мне все равно жалко их. Уже слышу, какой вой здесь будет стоять. Поверить не могу, что Лоннерган с этим ничего не сделал. Он ведь прав, я считаю.

Харман облизывает пальцы и губы.

- А Лоннерган тогда кто получается? Ловетт? Оуэнн? Или, может, О'Коннор?

- Даже не знаю.

- По мне так просто еще один шуганный балабол.

- Для чего эта аналитика? – спросил Дакер. – Разве вы больно много понимаете в чартизме?

- Не аналитика, - ответил Харман. – Так, баловство для красного словца. Для меня это все уже давно театральное представление. Или игра. Жаль, борьба за власть была недолгой.

- А вот и нет, - возразил Джеймсон. – Все еще будет. Сегодня же перевернется вверх дном.

Вдруг все трое подскочили на месте от внезапного и громкого хлопка входной двери. Лью, как ворона, влетевшая клювом в оконное стекло, ворвался на склад. Всеобщее внимание привлекло его безумное сероватое лицо еще перед тем, как во всю мощь своего голоса он задал вопрос:

- Где Дарелл?!

- Мы не знаем, - отвечали ему.

- То есть знаем, - поправил Харман. – Он ушел.

- Ушел с ними?!

- Естественно.

Лью так стремительно направился к Харману, что тому показалось, будто сейчас ему отвесят смачной удар по лицу.

- Давно они ушли? И с кем?

- Все вместе. Минут… сколько? Минут двадцать назад.

- С кем именно пошел Дарелл?! – расспрашивал Лью. Голос у него пугающе захрипел.

- Да с кем – непонятно, - затараторил Харман. – Последним он за ними увязался.

- С оружием?

- Да откуда же мне знать?!

Лью отстал от Хармана и подлетел к столу, на котором остался лежать чертеж. Кашляя в кулак, дрожа от волнения, он силился расшифровать кривые мелкие надписи, сделанные рукой Пса. Затем он, задержав дыхание, ударил себя в грудь и тут же тихо заговорил своим обычным голосом:

- Марвин не взял бы… Пес? Нет. Здесь никого… Рэйб! С Рэйбом! Конечно!

Во все глаза наблюдали за ним его товарищи, пока Лью носился от стола до оружейного склада. Старших осталось совсем немного. Тех, кто помладше, и без подобных зрелищ колотило от страха. Они все как бы сидели в засаде и тоже имели миссию – вести себя как можно тише. В таком состоянии коммуне предстояло пробыть до поздней ночи, если не до следующего утра.

- А ведь нельзя было его выпускать, - припомнил Джеймсон, когда Лью уже и след простыл.

***

В это время масляно-пунцовый закат налег на горизонт. Под пеленой лондонского смога он выглядел так, словно город смотрит на небо глазами вдовы сквозь черную вуаль. Казалось, будто именно сейчас Моне пишет свой знаменитый вид на Парламент, не подозревая о том, что в перипетии мазков идет приготовление торжественного мятежа. Сознание Пса будоражила идея в ближайшие минуты превратить мрачный статичный пейзаж в репродукцию "Последнего дня Помпеи". Измазать холст сажей и выдать это за глубокий авторский умысел. Пистолеты за пазухой, гранаты бедняка на поясе, по стопке бумаг в руках у каждого третьего. Пес обожал символизм.

Он возглавлял процессию из восьми человек, идущую к примеченному дому. И шаг и взгляд у Пса были тяжелыми. Он ускорялся и ускорялся, так что его напарникам приходилось трусцой бежать за ним. Вся операция навскидку занимала двадцать минут, и чувствительному сердцу не должно было хватить времени на волнения. Однако сердце у Малкольма Фирса, которого Пес назначил подле себя, не просто взволновалось, а взорвалось. Не съев ни куска за обедом, он изошелся желчью, раскалился докрасна и впал в болезненное состояние ужаса, отчего Пес был вынужден выпнуть его из команды. Вдобавок он накричал на всех тех паникеров, кому предстояло мирно сидеть в тылу. На место Фирса легко и прытко вписался их недавний знакомый, вернувшийся после нескольких месяцев общественных работ за продолжительное воровство. Пес сам предложил его, и тот согласился. По итогу на правое крыло доходного дома пришлось всего шесть человек, а на оккупацию мансарды – трое: Пес, Крамер и Тредвэй.

Надежнейшая команда, где заведомо никого не хоронили. Особенно Крамер внушал Псу уверенность. Глядя на него, Пес фантазировал о том, как по возвращении каблуком сапога отдавит Фирсу все суставы на ногах и руках. За трусость, слыша о которой Крамер, в свою очередь, делал вид, что не знает значения этого слова. Раньше за Крамером и Псом не замечалось крепкой дружбы, но первый хищно питался энергией второго. Крамер старался быть лучшим в глазах Пса, выслужиться перед ним, подражать его убеждениям, перенимать его слова. Сперва Пес с отвращением представлял себе, что кто-то тянет к нему свои корни, белые и влажные, как щупальца. А затем он подумал: не этого ли ему хотелось? Крамер тотчас стал его негласным любимцем. Как гомункула, Пес растил и подкармливал его своим одобрением. Они превратились в коллег, а затем, когда Пес сполна удовлетворил свое эго, - в друзей. Ибо обожать и превозносить других достойных Псу хотелось не меньше, чем быть обожаемым и превозносимым. Они с Крамером шли нога в ногу, зная, что если один погибнет, другой сохранит их общее пламя.

Так же и Пес когда-то подбирался к Рэйбу. Когда сам еще был мал и порядочен. Витающий в облаках щенок, вечно чешущий меж вихрастых кудрей и плюющий собственными зубами, которые выдернул. Плюющий и представляющий, как кто-то залепил ему смачную оплеуху. Но на правах старшего Рэйб учил его не драться, как многие, а веселиться.

Незлобивый, легкий на подъем Эдвард Рэйб произвел на Пса впечатление личности исключительной. Всегда в задних рядах, закинувший ногу на ногу, дабы пощеголять остроносыми туфлями, он наблюдал за всеми, будто бы ожидая возможности вставить шутку или песню. И притом даже сотня грязных унылых голов впереди не могла скрыть его сияющее лицо от чужих взглядов. Похожей способностью обладает разве что солнце, на которое можно совсем не смотреть, но которое греть от этого не перестанет. Пес захотел стать таким, как Рэйб. Дружелюбным, открытым и способным отрезать кому бы то ни было ухо, если потребуется. Но правда в том, что отрезать уши хотелось уж слишком часто.

Пес не понимал, но принимал то, что с ним происходит. Ему было совсем не стыдно получить по лицу. Он, более того, ждал удара, чтобы совершить выпад в ответ. Раз за разом он выходил проигравшим из драки, но чем ожесточеннее она оказывалась, тем больше пьянила. Пес лежал лицом кверху с рассеченной губой, разбрызгивал мелкие красные капельки, исступленно дыша через рот, и улыбался. Играючи и охотно он кидался под кулак своим братьям и после, стоя на четвереньках, капая кровавой слюной на бетон, испытывал иное плотское наслаждение.

Но только не тогда, когда драка происходила с легавыми. Им совсем еще юный безоружный Пес противостоял со всей яростью. Первобытной, болезненной, обыкновенной для драк. Он вцеплялся в черные пояса, воображая, что у него и клыки и когти. Он норовил не просто отбиться, но и вырвать на память кусок. Кожу с лица или печень. Но что может сделать один маленький человек против нескольких черных плотоядных коней? Они валили таких, как он, наземь, едва не ломали ноги, хлестали дубинками по голове и спине. В эти моменты Псу было стыдно до слез. Рассекалась кожа, открывалась кровь, но вместе с ней не выходила из тела бурлящая ненависть. Не восстанавливался гиппократовский баланс жидкостей. Легавые будто не избивали, а насиловали, окуная в грязь, смешанную с дерьмом. Впечатляли чувствительные толпы прохожих. Волокли под руки в участок и закрывали в камере, где Пес оставался наедине со своими ранами. И болят они дьявольски, если никто их не видит. Не трофеи, а язвы. Не опьянение, а похмелье.

Пес не мог быть таким, как Рэйб. Его взрослое тело за годы свалялось из пыли, пороха и табака. И пока он до посинения отжимался от пола и набивал кулаки об мешок с песком, Рэйб мечтал:

- Как было бы здорово, если б ты петь научился.

Приближается угловое здание участка. Пес оценивающе воззряется на него. Деревянная крыша всполыхнет, как фитиль. Окна и двери тоже. Когда легавые внутри почувствуют запах гари, у них уже не будет шанса спастись. Можно прыгнуть сквозь огонь на улицу и получить пулю, можно задохнуться, застрелиться или сгореть, но уйти – нельзя. В совершенстве сейчас в участке должны находиться именно те, кто стрелял по налетчикам. И в совершенстве они должны догадаться, за что их сжигают.

Пес не позволял даже оформиться мысли о том, что это слишком жестоко. Он тут же красочно представлял себе опрокинутые детские тела с развороченными головами. Неузнаваемое теперь лицо Джека, смятое после удара смерти, как фигурка из невысохшей глины, упавшая на пол. Пес не видел этого своими глазами, но он точно знал, как выглядят мертвые. Он мог примерить восковую посмертную маску, которую явственно представлял, на хорошо знакомое живое лицо.

Никто из рядом идущих не догадывался, сколь много на самом деле смерть Джека Нино значила для Пса. Почему горе и скорбь навернулись у него на глазах, когда Марвин бесцеремонно сообщил всем эти новости. Пес пользовался этим мальчиком, но не так, как по общему мнению он мог пользоваться любым другим. Между ними образовалась странная философская связь, которой никто, кроме них двоих, не понимал.

Пес относился к тем, к кому применимо понятие «социопат». Он был напрочь лишен и стыда и совести. Он не осознавал природу привязанности. Он, можно сказать, не верил, что люди вокруг него настоящие. Он весь был льдом, который растает в тепле. И вот появился серьезный и рассудительный не по годам Джек Нино, который показал, что такого человека, как Пес, можно и нужно любить. Любить вопреки, а не за то, что он есть. И это стало откровением между ними. Да, Пес использовал своего протеже, но Джек никогда при этом не бил его коленкой в живот. Джек называл его Эйвери, а не Пес. Ласковым мирским именем, а не кличкой, которую наделили лишь бешенством, безудержным лаем и желанием брать жизнь за шкирку.

Но Пес шел сюда не только ради Джека. Ему хотелось заявить о новом движении, напомнить газетам о «Лихтер», толкнуть что есть мочи метафорический состав, который с грохотом покатится с горы и снесет, разорвет на куски все, что встанет на рельсы. Кроуфорд назвал его террористом, и Пес не открещивался от этого слова. Когда террорист говорит, сжимая в кулаке шнурок от взрывчатки, толпа внемлет и пропускает через сито мозговых извилин каждое его слово. Власть идет с ним на равный разговор, несмотря на одежду, возраст и сословие террориста. Они будут слушать, пока не получат возможность метким выстрелом обезвредить угрозу. Но что, если выстрела не прозвучит? Что, если тот, кто должен стрелять, не наберется морального права нажать на спуск? Что, если толпа станет слушать не из страха, а из солидарности? Пес верил, что это возможно, и думал так:

«Взять любого, неважно из легавых или из парламентских тори, снять черные пояса, красные мантии, оружие – вон, и они все одному мне в подметки не станут. Как люди. Как те, кто сегодня на все это будут смотреть. И эти самые бесполезные пустозвоны, жирные толстосумы распорядились стрелять по таким, как мой Джек. Будут меня убивать - ну и к дьяволу их! Лучше всего для оратора умереть, получив пулю в зубы».

- Монумент Великому пожару, - отметил Трэдвей, проходя мимо высоченной дорической колонны.

- Хочешь, чтобы я почитал, что там написано? – невпопад отозвался Пес, не вынырнувший из собственных мыслей.

- Не знаю, - ответил Тредвэй так же невпопад. – С чего ты взял?

- Ты же смотришь на таблицы. Сколько там написано про пожар, про разруху.

- Нет, я смотрю на горельеф.

- Чего? – переспросил Крамер. – Как ты назвал это?

- Постойте, - сказал Мальборн и остановил свою группу в лице Рэйба, Сомерсета и Уилсона. – Не лучше ли нам будет разминуться здесь? Вы пойдете прямо, мы обернем этот дом и…

- Ты прав, - перебил Пес. – Который час?

- Без семи минут восемь, - ответил Рэйб и схлопнул карманные часы.

- Значит, ровно через семь минут все должны быть по местам. Уилсон, Сомерсет, вам ясно?

- Есть, сэр, так точно, - отвечал последний.

И вот наступил неловкий момент, о котором никто не думал заранее. Прощаться ли им друг с другом? Разбежаться ли молча, чтобы не нагнетать? Первый шаг сделал Сомерсет, который, должно быть, с помощью своего суеверия единственный мог решить, как правильно поступить. Он запустил обмен короткими объятиями.

- Будьте там осторожнее, - сказал Рэйб, похлопав Пса по спине.

- И вы, - ответил Пес. – Эдвард, если что-то случится, ты должен реагировать быстро. Действуй по ситуации.

- Я знаю, брат, все будет.

- Идем, - позвал Мальборн, и группа поделилась еще на два. Как дождевой червь, которого рубят лопатой, коммуна из большой толпы рассредоточилась маленькими частями вокруг полицейского участка.

Гремя оружием и стеклянными гранатами бедняка на поясах, они выверенно встали на позиции. Показались между домов их бледные лица, руки подозрительно потянулись под полы пиджаков. Поджигатели были готовы. Пес, Тредвэй и Крамер поднялись по общей лестнице в коридор доходного дома. Как и полагалось, Пес забрался в мансарду, что служила ему амбразурой, и вынул из кобуры пистолет. В окне дома напротив виднелся силуэт Марвина, где-то справа точно в дверь участка уже нацелился Прескотт.

Мальборн снял фуражку, под которой обнаружились чуть влажные волосы. Он сделал глубокий резкий вдох - не хватило еще перекреститься после – и тоже достал пистолет.

- Давай, - поторопил его Сомерсет, вставший рядом с окном, но вне обзора. – Время поджимает.

- Еще четыре минуты, - сообщил Рэйб.

Вдруг на лестнице позади послышалась возня. Уилсон молча стучал по перилам, желая привлечь внимание. Все обернулись и увидели, как бесшумной кошачьей поступью к ним взбирается радостный Дэнни.

- Салют! – сказал он вполголоса.

- Чтоб меня, Дарелл! – изумился Рэйб. - А ты что тут делаешь?!

Дэнни приложил палец к губам.

- Тише, тише, только не ругайтесь.

- Тебя тут быть не должно, - прошипел Сомерсет.

- Но вот я здесь.

- Да закройте же рты, - попросил Мальборн. – Ну что там, скоро?..

- Скоро, - то ли успокоил, то ли сильнее встревожил его Рэйб. Он же спросил у Дэнни: - Малой, у тебя есть оружие?

- Есть. Здесь, в подкладке.

- Ты его пока не вынимай. Лучше вообще не трогай, понял?

- Понял.

Дэнни сперва хотел встать к Рэйбу, но потом передумал и ушел к Уилсону. Теперь настороже стояли они двое, что куда надежнее. Лестничный пролет позволял хоть немного, но увидеть, что происходит в первом этаже. И Дэнни завороженно смотрел на туннель из ступеней с отпечатками их грязных подошв. По этим следам легавые затем выяснят, откуда стреляли. Эти следы приведут в ужас жителей дома, ибо они поймут, что стреляли в нескольких метрах от их дверей.

Пришло время, и мелодичный звон огласился на весь город. Это забили малые колокола Биг Бена. Восемь тактов подготовительной песни, и тринадцатитонный колокол начал отсчет. Один. Два. Три. Четыре. Пистолетные рукояти расколотили окна. Пять. Шесть. Семь. Восемь. И грянул огненный залп.

Стеклянный звон обрушился на полицейский участок, будто бы тысяча стрел доблестных лучников легиона. С земли и с воздуха полетели в него гранаты, разбрызгали и подожгли горючую жидкость. Первым делом занялась крыша, и здание превратилось в гигантский факел, зачадило, обуглился в самом верху кирпич. Душный дым уже шел коромыслом, народ со всей улицы спешил посмотреть, не подозревая, что над их головами линии прицела направлены на двери и окна участка.

И вот они распахнулись, первые черные пояса бросились на крыльцо, и мгновенно четыре выстрела, только один из которых был мимо, сразили их наповал. Толпа зевак ахнула, закричала. Граждане утвердились, что здесь не обычный пожар. Ничего не боясь, мимо крестом пробежали двое. Они метнули гранаты прямо в крыльцо. Тела загорелись и перекрыли проход.

Стали обстреливать окна, а гранаты продолжали летать. Через разбитое стекло они попадали внутрь участка. Отдаленный шепот пламени стремительно превращался в рев, факел – в огненное торнадо. Пес почувствовал, как его лицо обдало жаром, черноватым налетом оседающим на коже. Звук открывающейся двери позади не отвлек его от прицела. Пес услышал, как Крамер грозит:

- Всем оставаться в комнатах, у нас оружие!

Прокрутились барабаны двух револьверов, а за этим грубый голос немолодого мужчины произнес:

- Что вы устроили здесь?!

Пес произвел еще два выстрела, и настало время перезарядки.

- Заткнись, дед, и не рыпайся. Рука не дрогнет, пристрелим, - буднично сказал он, даже не обернувшись.

Сомерсет напряженно наблюдал за Мальборном. Со слезами на глазах тот исправно стрелял и болезненно стискивал зубы каждый раз, нажимая на спуск.

- Кончай рыдать! Застелит глаза, и ни зги не увидишь, - упрекал его Сомерсет. Игнорируя эти слова, Мальборн сообщил:

- Слишком много гражданских. Трудно целиться.

- Сосредоточься!

- Иди на хер, Сомерсет, я пытаюсь!

- Не трогайте Мальборна! – крикнул Дэнни и встал позади него, чтобы хоть краешком глаза выглянуть на улицу. Рэйб подменил его на месте рядом с Уилсоном.

- Гарью-то как несет, - произнес Сомерсет. – Какого черта они делают там, идиоты? Совсем страх потеряли!

- Что там, много горит? – спросил Рэйб. Дэнни поднялся на цыпочки и увидел, как высоко извергаются языки пламени. Совершенно черный дым и вопли без того давали представление о том, какого размаха пожар образовался на развилке. «Все идет как нельзя лучше», - хотелось сказать. Но язык не повернулся.

- Все горит, - ответил Дэнни.

Прошло не больше десяти минут с момента, как началась операция. Много погибших должно было оказаться в участке. Мальборн перезарядился и снова прицелился; с минуту он не сделал ни одного выстрела, и Рэйб снова осведомился:

- Что происходит? Кончились?

- У участка пусто, - говорил Мальборн. – Но я вижу, как они подходят и собираются с…

Он не успел закончить. Через пробитую брешь в окне прямо ему в голову с влажным звуком прилетела пуля. Навылет. Из дыры в черепе выбились брызги крови. Тело качнулось, выронило пистолет и тяжело рухнуло навзничь. Прямо к ногам Дэнни. Тот обомлел. Остолбеневший, он стоял и наблюдал, как багровая лужа растекается по полу, просачивается в щели между досками, касается его ступней. Дотронувшись до лица, Дэнни увидел, что на пальцах остался кровавый след и налипли мелкие кусочки чего-то мягкого. Рэйб ухватил Дэнни за воротник и резко отдернул от тела. Сомерсета сковал немой ужас.

- Подкрепление подобралось, - констатировал Пес, впервые оглянувшись через плечо. Теперь он вынужден был пригибаться и скрываться от взгляда вооруженных легавых. – По нашим открыли огонь…

Крамер и Тредвэй держали на прицеле поднявшего руки жителя ближайшей квартиры. Это оказался крепко сбитый седой мужчина неопределенного возраста. В руках у него не было ничего, чтобы противостоять нападавшим. Должно быть, он высунулся в коридор из интереса. Тредвэй поглядывал на распахнутую дверь его квартиры, прикидывая, можно ли использовать ее в случае штурма.

- Кто вы такие? – спрашивал жилец уже не первый раз, но так и не получал ответа.

- Тредвэй, - окликнул Пес. – Мне нужны твои патроны.

Вытащив коробок из кармана и бросив его товарищу, Тредвэй лишь на мгновение отвел взгляд, и этого хватило, чтобы жилец сделал в его сторону два стремительных шага. Но Крамер не растерялся. Он выстрелил мужчине в бедро, отчего тот, оступившись, осел на пол.

- Не двигаться! – приказал Крамер, а Пес только больше рассвирепел, слушая звук чужой боли.

В это время к участку, ориентируясь по столбу дыма, подоспел Лью. Он вышел с другой стороны, и изображение с карты, которое он держал в голове, оказалось для него перевернутым. Дабы сориентироваться, он зашел в толпу зевак, мимикрировал под нее. Не вызывая подозрений полицейских, он двинулся через улицу. Огонь все быстрее сжигал кислород, подменяя его дымом. Те, кто не выбегал из участка и не лежал с пулевыми отверстиями на мостовой, уже давно должны были задохнуться. Но толпа любопытнейших наблюдателей только чуть сдвинулась. Лью пробирался сквозь нее, рукавом закрывая нос и рот.

Здание участка напоминало куб, заполненный лавой. Все внутри горело не рыжим, а красным пламенем. Наблюдатели и не заметили, как сгустились сумерки. Из-за дыма небо померкло еще сильнее, но зарево, словно земное солнце, освещало улицу. Раздался громкий треск. Всеобщее внимание было приковано к крыше, где деревянные балки окончательно прогорели. Обугленный трапециевидный силуэт вдруг просел и в следующую секунду с оглушительным грохотом обвалился, точно его засосало в водоворот. Остатки крыши, прикрепленные к кирпичу, полетели вниз и заставили толпу отбежать еще на несколько метров.

Прибывшая полиция стала оцеплять участок и прилежащие к нему дома, отталкивать людей. Лью огляделся по сторонам и не обнаружил в ближайших закутках никого из участников операции. Они давно разбежались и, как было задумано, по несколько человек возвращались на склад. Дом, в котором, как Лью определил, должен был находиться Дэнни, все еще был далеко и протискиваться к нему было так же сложно, как сквозь вязь одеревенелых лиан в дремучих джунглях.

Лью метался, как в страшном сне. Глубоко вдыхая дым, он до обездвиживающей боли обжигал легкие, кашлял, будто стараясь вовсе их выплюнуть. По спине под одеждой тек ледяной пот. Скопление людей сдавливало, тормозило, душило его. Лью понял, что так дальше идти нельзя и изменил направление, чтобы выпутаться и выйти на открытое пространство. Проскочить мимо полицейских он сумеет и там.

- Они сняли Прескотта, - сквозь зубы процедил Пес. – В окно Марвина тоже стреляли. Похоже, будет штурм.

- А мы? С нами что? – беспокоился Тредвэй.

- Нас не видят.

Пес выстрелил еще дважды, громко выругался и сел. Ему показалось, что легавый, в которого он не попал, заметил, откуда стреляли. Но ответного огня по мансарде не последовало.

- Их слишком много, а нас осталось двое. Кажется, Мальборна тоже сняли, - сказал Пес.

- Что предлагаешь делать? – спросил Крамер.

- Оставаться здесь, - решил Пес. – Тредвэй, спустись. Следи, чтобы нас не начали штурмовать. Если что – предупреди, и будем отстреливаться.

- Понял, - сказал Тредвэй и, пройдя мимо раненого жильца, поспешил вниз по лестнице.

- У него нет патронов, - вспомнил Крамер, но Пес ответил:

- Они ему не понадобятся. Он успеет подняться, и тут мы их встретим.

Выстрелы с улицы еще звучали, но по ним невозможно было определить, кто стреляет. Было ясно лишь то, что Марвин или хотя бы один из его напарников еще живы, раз пальба по легавым продолжается, либо им самим есть, по кому палить. Пес выждал время, но Тредвэй не подал сигнала. Значит, можно продолжать стрелять. Поднявшись на ноги, Пес только успел прицелиться, как вдруг Крамер крикнул: «Стоять!», а после послышались звуки ожесточенной борьбы.

Пес обернулся. Раненый жилец, как кобра, накинулся на Крамера и неистово силился отнять у него ствол. Крамер тоже грохнулся на пол, и их с противником руки сплелись так, что было решительно непонятно, за кем преимущество. Наконец на весь коридор грянул выстрел. Жильца на метр отбросило от Крамера, и Пес было подумал, что его снова ранило, но тот, похоже, был в полном порядке. Только штанина осталась пропитана кровью.

Ранен был Крамер. В живот. Ствол вплотную уперся в него, и жилец сумел вовремя нажать на спуск. Пес среагировал тотчас же. Последний заряженный патрон он выпустил жильцу в голову, и тот растянулся на пороге собственной квартиры. Спрыгнув с мансарды, Пес подошел к Крамеру. Тот прислонился спиной к стене, вытянул ноги и зажал обеими руками рану на животе, кровоточащую, как пробитый бак с топливом.

- Я не могу! – кричал Сомерсет в исступлении. – Я не буду стрелять!

- Так не стреляй! Отойди от чертового окна, а то пулю схлопочешь! – Рэйб, держа тело Мальборна под руки, тащил его к лестнице. – Лучше помоги мне его поднять.

- Ты слабак, Сомерсет! – восклицал Дэнни с красным от гнева, забрызганным кровью лицом.

- Да, черт возьми! Я боюсь, вашу мать!

Опасливо поглядывая на окно, Сомерсет отбежал от него и взялся помогать нести труп. Дэнни сновал туда-сюда - то к окну, то к лестнице. Он хотел достать пистолет, но Рэйб окликнул его:

- Не трогай, Дарелл. Мы уходим.

- Но там еще тьма легавых!

- Мы сделали, что хотели. Нужно проваливать, и побыстрее.

И в эту минуту ко всеобщему ужасу Уилсон в панике замычал и с силой стал долбить кулаком по перилам. У всех сердце упало в пятки. Шум и голоса стали доноситься с первого этажа. Легавые поднимались по лестнице.

- Шухер! - вырвалось у Сомерсета.

- Бежим вниз! – скомандовал Рэйб.

- Ты спятил?!

- Там бойлерная! Оттуда мы спустимся!

Сомерсет обронил ноги Мальборна на пол, и тогда Рэйб тоже аккуратно опустил его голову, произнеся:

- Прости нас, дружище.

Вчетвером они кинулись вниз. Сомерсет толкал вперед медлительного Уилсона, а Рэйб следил за тем, чтобы Дэнни не отставал. Все выглядело так, словно они мчатся навстречу легавым, чтобы устроить честную перестрелку. Они могли бы так поступить, но неизвестно было, от скольких им придется отбиваться.

Лью обежал здание со всех сторон. Он отыскал взглядом разбитое окно со следами крови на стекле, но докричаться ни до кого не смог. На тот момент группа Мальборна уже покинула комнату и со всех ног неслась к бойлерной. И именно то, как они вчетвером бегут вниз, Лью повезло разглядеть в окно коридора. Заметив такое же движение в окне ниже, Лью понял, что происходит. Ему предстояло заново обежать дом по кругу, но теперь он уже точно знал, какой этаж ему нужен.

Сомерсет завопил во всю глотку, когда через пролет увидел лица легавых. Их было всего трое, но мушкеты у них в руках не оставляли никаких шансов. Завидев цель, легавые остановились и вздернули стволы. Рэйбу чудом удалось уклониться от первого выстрела, и он вместе с Сомерсетом на бегу распахнул с плеча двери бойлерной.

Внутри было темно. Только сквозь два окна пожар освещал самую глубь помещения, обставленного гудящими газовыми водонагревателями. Это внушало уверенность, что во избежание утечки легавые не станут стрелять через дверь. Сомерсет и Уилсон крепко держали ее закрытой. Рэйб исчез из виду выискивать что-то в темноте за бойлером.

- Нас расстреляют, - с дрожью в голосе шептал Сомерсет. – Всех. Или кого-то из нас. Кто-то должен будет остаться держать дверь… Черт! Черт!..

Бурлящее в нем отчаяние заставило наддать силы и навалиться на дверь как раз перед тем, как легавые ударились в нее с другой стороны.

- Вы понятия не имеете, что творите! – не выдержал и закричал он. - Мы сделали это, потому что вы убиваете нас! Вы искалечили нас! Вы убили нашу семью! Там наверху еще один труп! Ему было шестнадцать лет, и вы разворотили ему череп! Мы презираем вас всех! Горите в аду, вы, ублюдки!

Дэнни не мог стоять в стороне, как велел ему Рэйб. Он разбежался и тоже упер руки в дверь, пока Сомерсет блажил прямо над ухом:

- Убейте нас, и придут мстить другие! Мы люди, еб вашу мать! Мы умрем, а вас разорвут в клочья те, за кого мы сегодня стояли! Вы убьете нас, да? Так идите все на хер! Будьте вы прокляты все!

Сомерсет уже не кричал, он выл. И этот скребущий душу вой только провоцировал новые удары снаружи. Ботинки скользили по деревянном полу, как по мрамору.

- Друзья мои, я люблю вас! Боже, я так вас люблю… - скулил Сомерсет.

Еще один выстрел не заставил запертых в бойлерной даже вздрогнуть. Одно из окон разбилось, и тут же Дэнни услышал голос Лью, который зовет его:

- Дэнни, Рэйб! Вы там? – доносилось с улицы, и, убедившись, что не показалось, Дэнни побежал к окну.

- Я здесь, Лью! – отозвался он, подпрыгивая и подтягиваясь на оконную раму.

- Кто там с тобой?

- Нас четверо!

Тут сам Рэйб поспешил к окну. Его роста хватало, чтобы выглянуть и показать крюк, длинный трос которого тянулся к катушке за бойлерами.

- Я спущу на нем Дарелла, - объяснил он.

- Что? – удивился Дэнни. – А вы?

Опустив второй вопрос, Рэйб объяснил:

- Я подсажу, ты пролезешь в окно, просунешь ногу в крюк, и я опущу тебя, хорошо? Вперед!

- Но как выберетесь вы, Рэйб? Скажи мне!

- Дарелл, влезай! Я прошу тебя, быстрее!

Рэйб подставил ему ладони, и Дэнни ничего не оставалось, кроме как послушаться. Веса в нем было так мало, что Рэйб без особых усилий смог поднять его на оконную раму и подать ему крюк.

Полоса света, зажженного в коридоре, пробилась в бойлерную, когда дверь приоткрылась от очередного удара. Сомерсет и Уилсон сдавали, а легавые убедились, что смогут прорваться. Эта желтая полоса, как свет в конце туннеля, очевидно означала, что больше никто не успеет спастись. В горле у Дэнни будто бы оборвался провод под напряжением, заискрился, засаднил.

- Держишься?

Он судорожно кивнул. Высота в шестнадцать с лишним футов, с которой Дэнни предстояло спускаться, ни капли не волновала его. Он в испуге наблюдал за тем, как Сомерсет с надрывом упирается в дверь спиной, а Уилсон – головой. Все равно что пытаться вдвоем противостоять стенобитному тарану. Счет велся на секунды, и Дэнни увидел, как Рэйб улыбается ему напоследок и говорит:

- Удачи тебе, братишка. Ты еще напишешь о нас.

И вот перед глазами не мгла, а зарево. Дэнни чувствует, как соскальзывает, как прогретый пожаром ветер обдает его с ног до головы. Он держится за трос, как сорвавшийся с ветки шелкопряд – за свою нить, и спускается медленно, метр за метром. Он осязает, как трос передает ему импульс от твердых движений рук Эдварда Рэйба. Но вдруг спуск приостанавливается. Теперь уже за стеной Дэнни слышит приглушенный грохот распахнувшихся дверей и – выстрелы. Прямо с порога. Грохочут и шаткие половицы. Еще один выстрел, и трос снова с бешеной скоростью несет его вниз.

В свободном падении он чувствует, как Лью подхватывает его у самой земли. Крепко-накрепко прижимает к плечу и, разворачиваясь, закрывает его собой. В окне показываются головы в черных шлемах, и Лью поднимает вверх пистолет. Его пуля попадает одному из легавых прямо в лицо. Остальные же сами с мушкетами отступают от окна. Не мешкая, Лью сгребает Дэнни в охапку и стремглав бросается бежать по пути отступления в переулок.

Все это время Пес наблюдает за ними через прицел. Наблюдает, забыв про легавых. Палец дрожит на спусковом крючке, и что-то, сдавившее грудь, мешает сделать вдох. Тредвэй вернулся, как только наверху зазвучали болезненные стоны Крамера. Обнаружив, что весь пол у мансарды забрызган кровью, Тредвэй опустился перед товарищем, с помощью складного ножа отрезал часть от своего рукава и заткнул им рану на его животе. Пес стоял, не шелохнувшись, и все целился куда-то. Лицо его сделалось бело, как мел.

- Что здесь случилось? – спросил Тредвэй, чем и вывел Пса из транса.

- Этот мудак выстрелил в Крамера. И… только что положили всех в доме напротив, - добавил он.

Лицо Тредвэя скривилось, точно он, касаясь Крамера, чувствовал ту же самую боль. Было ясно, что рана безнадежна. Можно сколько угодно сидеть и пытаться остановить кровь, но все будет без толку. Крамер и сам это знал, потому, с трудом выдавливая из себя слова, попросил:

- Тредвэй, подай пистолет. Я хочу застрелиться.

Пес шагнул с мансарды. Тредвэй молчал и ничего не предпринимал.

- Дайте ствол, умоляю. Я сам это сделаю.

- Крамер, нет, - горячо отрезал Пес. – Мы вынесем тебя отсюда. За нами никто не идет.

- Мы не можем быть в этом уверены, - сказал Тредвэй.

Крамер с ним согласился и для интереса попытался наклониться вперед. Ожидаемо нестерпимая боль приперла его обратно к стене.

- Пес, - произнес он. – Это все. Я вытяну еще пару минут. Но я не хочу быть убитым, пожалуйста…

И Пес признавал, что так будет правильно. Взгляд его на время потерял фокус, погрузился в темноту, как при резком подъеме с постели. Эта простая мысль, высказанная другим человеком, дернула в его смятенной душе самую натянутую струну. Он услышал, чего хочет Крамер. И отныне осознал в полной мере, что в этой жизни кто-то по-настоящему его понимал. Одно дело со всем соглашаться, перенимать мнение, отваживаться на поступки, другое дело – хотеть одинаково умереть.

Семнадцатилетним присуща романтика, как ни крути. Такие, как Пес и Крамер, с наслаждением представляют себе уродливое мертвое тело, даже если оно – их собственное. Быть может, с гордо запрокинутой головой, волосами, упавшим на глаза. Раскинутое в позе распятия или лежащее лицом вниз, как в мирном и крепким сне. Благородно истекшее кровью тело, которое, равно как красное знамя, поднимут на руки над толпой, а после покроют белой простынью и оставят лежать, чтобы все попрощались. А может быть, то будет тело с расплющенной головой, выпавшее из ботинок, с синим раздувшимся языком и глазами навыкате. Тело, которое подберут, сложат в двое, как прочитанную книгу, сунут в мешок и отправят на дно реки разлагаться. Столько, бывало, подробностей привидится! Но второй исход более вероятен. Потому как вот он, Крамер, еще живой зеленеет на глазах и будто обделывается кровью.

С другой стороны не имеет значения, каким будет тело, если это – самоубийство. Красиво, уродливо ли, возвышенно или под стать бездомным бандитам. В том, чтобы быть убитым, есть святость, в самоубийстве – гордость. Это по-прежнему жертва, но жертва сильная. Та, над которой издевались, надругались, накормили битым стеклом и бросали из жара в холод. Которая боролась всю жизнь с христовым терпением. И вот она послала мир к черту. Харкая кровью, обругала все и всех. Послала гореть в аду. Обрисовала, что мир - и есть ад, а она - изгнанный из него смертельно свободный ангел. Вот о чем думал Пес каждый раз, когда кто-то пытался его задеть. Он принял свой фатум, как принимают данное от рождения тело. Его не пугала фотография post-mortem* совместно с самим собой.

- Держи, - сказал он и вложил в руку Крамеру собственный пистолет.

- Спасибо, - ответил тот.

Пес оставался таким, каким хотел его видеть Крамер. Стойким, холодным и честным.

- Уходим, - позвал он Тредвэя. – И быстро.

Думать, правильно ли они поступили, оставив Крамера одного умирать, Тредвэй сейчас не мог. Пес же в этом не сомневался. К нему еще не пришло осознание всего того, что увидел он за последние пять минут, а инстинкт накручивал в голове лишь одну мысль:

- Там везде оцепление. Ты готов к погоне? – спросил Пес.

- По какому пути?

- По тому же, откуда мы шли. Там будет, куда занырнуть, если сумеем от них оторваться. Ты отдашь мне свой револьвер?

Тредвэй помнил, как необычайно метко стреляет Пес, потому ни секунды не колебался. У них осталось одно заряженное оружие на двоих и путь предстоял неблизкий, но в окрестностях скрыться негде, тем более в оцеплении.

- Давай! – вполголоса скомандовал Пес, приоткрыл дверь, и без лишнего шума они вместе выбежали на улицу.

Неприятная неожиданность подогнала их прямо с порога. Толпа наблюдателей поредела и рассредоточилась, так что легавые имели возможность смотреть по кругу. Пожар медленно убывал, свет становился не таким ярким, но даже полумрак не спас Пса и Тредвэя от того, чтобы быть замеченными на первом же повороте.

Услышав приказ хватать, они побежали, не чуя ног и не оборачиваясь. Револьвер не поместился бы в кобуру, потому Пес держал его в руках и опасался, что преследователи станут на ходу палить ему в спину, ибо вот он – последний стрелок. Тредвэй отставал. Пес слышал его шумное дыхание, но на расстоянии, а не прямо позади. Что делать, если напарника схватят? Разворачиваться и бить легавому в морду – это всем известно. Но вряд ли Пес успеет даже приблизиться к ним перед тем, как поймает лбом пулю.

Обернуться нельзя, нельзя набегу свалить перед преследователями преграду. Пес готовил себя к тому, чтобы в любой момент услышать крик и звук падения Тредвэя на землю, но как повести себя в этом случае – хотел бы он знать. До сих пор вместо пуль им вслед летели только приказы остановиться, и Пес посмеялся бы над этим потом, если бы точно знал, что им удастся уйти от погони.

Крамер уже, вероятно, пустил себе пулю в рот. Как и подобает правильному террористу. А у Пса впереди еще целый дом до нового поворота. Больше петлять – неудачная тактика, но при побеге ноги несут туда, куда первым делом глянут глаза. Неясно было, Тредвэй догоняет или Пес выбивается из сил, но в поворот они вошли вместе. Кончился переулок, началась узкая улица. Они бежали в направлении Ист-Энда, и тут на пути появились первые люди.

Сапоги легавых позади так и били. Пес завел Тредвэя в новый переулок, и вдруг – развилка. Слева дорога, справа - прямо по курсу забор с человеческий рост и дома вплотную друг к другу. Но между ними Пес, вероятно волей судьбы, углядел нишу. Расстояние от стены до стены чуть больше фута, куда, став боком можно протиснуться и укрыться. Рисково, но они сделали это. Сначала Тредвэй, за ним Пес. Скрылись, как черви, в щели за несколько секунд перед тем, как на развилку вышли легавые.

Стоять нужно было беззвучно. В то же время легкие раздулись, требовали дышать, но это вышло бы слишком громко. Даже ладонью нос не прикрыть, ибо тот уже кончиком почти касается стены. Пространство плющится, кровь разрывает вены в висках, не видно ничего, только слышно. Слышно, как развилка сбила легавых с толку, как они замешкались и могли бы уже пойти направо, чтобы одним выстрелом из мушкета пробить сразу две головы, но проглядели. Не заметили никакой ниши. Всем скопом пустились налево, в пустой край улицы.

Пронесло. Удалось оторваться. Пес и Тредвэй смогли с хрипом выдохнуть, и стены будто бы сразу раздвинулись. Оставаться здесь долго не представлялось возможным. Там, куда свернули легавые, вполне мог оказаться такой же тупик. Тогда они вернутся обратно и осмотрятся повнимательнее.

Псом было принято решение перебраться через забор. Весь в пыли и паутине, он первый шагнул на свободу и первый полез вверх по доскам. У него это вышло так же ловко, как если бы он взбирался по стремянке, но у Тредвэя возникли трудности. Пес уже был с другой стороны, а Тредвэй успел лишь найти опору, как вдруг лязг мушкетов послышался оттуда, куда минутой ранее удалился. В панике Тредвэй вскарабкался на самый верх, пока перекидывал ноги, оглянулся и, потеряв равновесие, сверзился вперед головой.

Пес не успел среагировать, и Трэдвей грузно шлепнулся на четвереньки, наполовину сгруппировавшись. За собственным звонким топотом легавые ничего не услышали, и Пес, присев, сделал товарищу знак молчать. Тот стоял в получившейся позе, дрожал, и лицо его багровело. Он и не слышал уже, как в смятении обыскивают переулок. Пес поднял голову и направил револьвер вверх. Если бы кто-то рискнул заглянуть через забор, он бы незамедлительно выстрелил. Но этого не произошло. Легавые ушли насовсем, а Тредвэй сорвался на страдальческий стон.

- Как ты? – спросил Пес.

- Я не знаю, - задышливо ответил Тредвэй. – Ужасная боль… Я не понимаю, что это…

- Вставай, нужно идти. Где-нибудь переждать еще хоть четверть часа, а потом – домой.

Так оно и есть. Но Тредвэй не встал. Первая же попытка заставила его кусать губы, дабы не взреветь, как раненый лев.

- Что? Нога? – продолжал Пес.

- Черт, да… Кажется, я уже не поднимусь.

- Ты что, бредишь? Ну-ка быстро берись. – Пес подлез под руку Тредвэя и подставил ему плечо.

- Ты меня не утащишь так далеко.

- Берись, сука, я тебе говорю! Ну! Поднимайся!

И с трудом у Тредвэя получилось. Сперва он мог мелко наступать на правую ногу, но чем дольше они шли, там невыносимее становилась боль. Он опирался на Пса, как на костыль, и на склад они возвращались самыми темными тропами на протяжении целого часа.

***

Снаружи - мертвая тишина, внутри творится переполох. На Юнион-докс по трое, по двое или по одному возвращаются люди. Настоящая гора трупов сформировалась посреди склада. Человек десять, не меньше, лежало штабелем, и принесли еще далеко не всех. Только тех, кого удалось подобрать. Не было тут ни Мальборна, ни Сомерсета, ни Уилсона, ни Рэйба.

Для Дэнни длинная дорога домой ощущалась как дело нескольких минут. Он очнулся, когда посреди набережной, возле самой воды, Лью не выдержал и тесно прижал его к себе, обхватив руками худые подергивающиеся плечи. Он говорил что-то грубое, что-то страшное, что-то, от чего заболело сердце. Но эти слова не долетели до памяти. Сознание Дэнни запуталось во вспышках и выстрелах, как рыба в сети. И сам он был до сих пор точно подвешен высоко над землей. Лью гладил его по голове. И Дэнни, похоже, настолько перепугался, что даже волосы у него похолодели.

Уже на складе Дэнни пришел в себя, отогрелся и уткнул лицо в ладони, лишь бы не смотреть, как пополняется счет убитых. Лью не бросал его одного. Снова прибрал к себе, как младенца, но Дэнни никак не умел мочить слезами чужое плечо.

В дверях показались измученные Пес и Тредвэй. У порога их встретили десятки осатанелых глаз, и на Пса накинулись все подряд, а Тредвэя направили к раненым. Туда, где одному из пострадавших вместе с кожей срывали остатки одежды с целиком обожженной руки.

Грубо растолкав тех, кто его окружил, Пес осмотрелся по сторонам. Его отсутствующий взгляд порождал много вопросов у тех, кому так не терпелось расспросить или высказать недовольство лично ему. Но всех опередила бедная Лиса Чарисс:

- Где он, Пес?! Он ушел с тобой! Где он?! – кричала она, держа его за лицо, чтобы он не отводил взгляда.

- Лиса, я думаю… - У Пса резко пересохло в горле. Настолько, что и сглотнуть было больно.

Лиса уже поняла, что он скажет, и по ее горячно-румяной щеке покатилась слеза. Некоторое время еще она была недвижима, а лицо ее так и застыло. Но неожиданно она оскалилась, втянула воздух сквозь зубы и со всей силы отвесила Псу пощечину.

- Смотри, что ты сделал! – Она хотела схватить его за волосы и повернуть, а может и потащить, к мертвым телам, и Пес бы стоически это стерпел, если бы Лорен Конли не оттащила Лису за плечи назад.

- Моя дорогая, милая, не нужно, - утешала она. – Пожалуйста, не надо его. Оставь. Иди ко мне.

- Утихомирься! – велел появившийся рядом Дакер. Вместе с ним подошли и другие. Те, кто вчера так яро стоял на стороне Пса.

- Крамер тоже погиб, - сообщил он, отыскав в себе силы хотя бы на это.

Лиса совсем потеряла голову. С ней случилась такая истерика, что даже Лью не устоял в стороне и помогал вести ее на свежий воздух к окну. Скоро после этого, к удивлению многих, вернулся Марвин. На поясе у него болтался начисто разряженный пистолет. С ним не было Бейтса, а по земле он волок еще одно безжизненное тело. Придержав перед ним дверь, Джордж Берти не поверил своим глазам.

- Нет, - обескураженно протянул он.

Двое взялись помогать Марвину дотащить и положить к остальным уже остывшее тело Генри Херста. Одна пуля застряла у него в шее, другая – в груди.

Лорен Конли вне себя от счастья пустилась к Марвину, но не бросилась ему на шею, а нежно, поднявшись на цыпочки, обняла его плечи. Он же, слегка пошатываясь, осторожно обнял ее в ответ, стараясь не испачкать казенное платье кровью, что текла по распоротой кисти из раны такой глубокой, что видно было, как гуляют внутри белесые сухожилия.

- А теперь посмотрите, чего вы добились! – внезапно вскинулся Лью, и эхо разнесло его голос по складу. Он медленно шагал вдоль сложенных тел. - Все, что ваша выходка изменила – вот оно, здесь! Только куча смертей, и не тех, на кого вы охотились, а тех, кто был близок вам столько лет!

Разговоры и суета прекратились. Остались только стоны раненных, тихие всхлипы из разных углов, чьи-то одинокие шаги и едва слышное позвякивание стекла. А Лью говорил:

- Нам очень повезет, если все, что мы строили здесь годами, не превратится в жалкую, забытую историю с кучей бессмысленных жертв! Здесь нечего уже говорить и нечего плакать. Это было решение большинства, и теперь нам придется выстоять перед последствиями. Я не знаю, что это будет. Я не знаю, что будет завтра. Все хорошее, что мы уже сделали, эта линия, - он указал вниз, на пол, - сегодня перечеркнула.

Лью слышал, как Пес подступает поближе и встает рядом с ним. Как он дышит ему в затылок. Но только Лью собирался повернуться к нему, как у самых ног разлетелась бутылка с горючим. Пламя рассыпалось по полу вместе с осколками, и одежда лежащих убитых вспыхнула, словно скроена из бумаги.

- Пес!

- Что ты делаешь, Пес?!

- Несите воду!

Все тотчас же ожили, и атмосфера разрядилась самым действенным образом. Костровище посреди склада обрело новый масштаб, тепло обдало его жителей, точно извергся вулкан. Воздух пах так же, как пару часов назад возле участка, отчего несколько человек вырвало прямо на месте. Топливо, спирт с примесью жженых волос.

Лью отпрянул от Пса, будто тот сам загорелся. Произошло что-то за гранью его понимания. Что-то, все больше навевающее мысли о страшном сне, где события отчасти бессвязны, неподконтрольны, пугающи и полностью противоположны тому, чего Лью добивался. И особенно поражало то, с каким презрением Пес стоял и смотрел на него. Дружеское лицо, пылающее от гнева, так четко очерченного огненным светом.

***

[1] Стрихни́н - индоловый алкалоид, выделенный в 1818 г. Пеллетье и Кавенту из рвотных орешков — семян чилибухи. Чрезвычайно токсичен.

[2] Post-mortem - обычай фотографирования недавно умерших людей, появившийся в XIX веке с изобретением дагеротипа.

Глава 43 - "Народная Хартия"

Шел пятый год, как я по три, а то и четыре раза за месяц бывал у Такерсов. Со светлого порога дома с белым фасадом заходил в по-прежнему темную, пыльно-голубую квартирку, где со времени смерти их бабушки - для приличия напомню, что звали ее миссис Аддингтон – антиквариата и сувениров не поубавилось. Я никогда не заводил о том речи, но меня это удивляло. Я все ждал, когда же Лори Такерс по имеющемуся уже опыту отправится в типографию, даст объявление о продаже, освободит комнаты, вытряхнет пыльные шторы и в пользу света и капитала превратит захудалый склеп в считай новенькие апартаменты. Даже миссис Аддингтон ровно за год до своей смерти - не иначе как предчувствовала - распорядилась продать один злосчастный шифоньер при том, что сама же собрала из квартиры музей. Вот и наследнику, как я считал, стоило задуматься об обновлении обстановки. Что бы сказала на это его сестра? Опять же, я никогда ее об этом не спрашивал. Но чутье мне подсказывало, что в свежести и на свету она чувствовала бы себя не так угнетенно, как последние полгода.

- Что ты на этот счет думаешь? – спросил я и с минуту ждал ответа от Такерса. Сегодня я пришел к нему как раз за тем, чтобы принести лист, который Марго передала мне вчерашним вечером. Лист подпорченный, помятый грубыми пальцами, что сжимали его до меня, с коричневатым налетом, будто кто-то дышал на него табаком. Да и пах он соответствующе. Чернилами вверху нарисовано: «Народная Хартия». Именно что нарисовано – крупно, разборчиво, как в букваре. Обе буквы заглавные. Ясно, что писал либо ребенок, либо такой грамотей, как я.

Такерс сначала прочитал, что написано, затем хмыкнул, поджав синие губы, затем прочитал второй раз. Видно было, как глаза его двигаются под впалыми прозрачными веками. А я наблюдал из вольтеровского кресла напротив, разместившись в нем так же вальяжно, как разместился бы у себя дома, будь у меня тогда дом и кресло.

- Крамола, надо полагать, - ответил наконец Такерс. Но совсем не за тем я ждал, чтобы он так легко отмахнулся, пожимая плечами.

- Это ясно, что крамола, - говорю. – А ты что об этом думаешь?

- Так и думаю, как здесь сказано. – Кладет лист на стол между нами. – Жалко, что людей, твоих ровесников, довели до такого. Жалко, что они решили вот так ответить.

- И как? Винить их за это или не надо?

Такерс вздохнул глубоко – взял себе время подумать, – откинулся в кресле, сцепил руки в замок и сказал:

- Здесь уже не нам решать, винить или нет. Такими делами занимается суд и полиция.

- Нет, ты не понял, что я хочу…

- Нет, я понял, - перебил он. – Ты добиваешься, чтобы я взял свое мнение о том, что людей ни в чем нельзя обвинять, сопоставил его со вчерашним пожаром, с этим посланием и признал, что исключения все-таки есть, верно?

- Верно в общих чертах, - признался я. – Но ты не думай, я не пытаюсь тебя подловить. Мне нужно привести доказательства. Одному хорошему человеку.

- Доказательства того, что моя точка зрения ошибочна?

- Нет, что вот это самое исключение, - я даже нагнулся, чтобы ткнуть пальцем в листок. – В рамки морали не вписывается и оправдания не имеет.

- Вот как… - задумался Такерс. – А ты считаешь, что здесь – исключение?

Тихий отсутствующий кашель Моники послышался с кухни вместе с громким, будто бы нарочитым, стуком посуды. Она показалась нам на глаза лишь для того, чтобы поздороваться со мной, а на брата она, очевидно, была снова обижена. Потому-то я и пишу, что кашель «отсутствующий», ибо не будь у Моники обиды, она бы кашляла в одной комнате с нами.

- А как же можно их оправдать? – удивился я и даже не сразу сумел собрать мысль для негодования. – Сжечь участок, убить невиновных за то, что кого-то из их бандитов во время налета расстреляли. Здесь же справедливостью и не пахнет! Как оправдать такое?

- Ну начнем с того, что теми бандитами были дети, - начал Такерс преподавательским тоном, который действовал на меня со дня нашего знакомства, но перестал теперь. – Смертная казнь у нас применяется только с четырнадцати лет и то за убийство, поджог доков и государственную измену, тебе ведь об этом известно. А здесь, представь только, без суда расстреляли мальчишек за самый обыкновенный налет.

- За один ли налет? - усомнился я. – Они же почти всегда напичканы пистолетами. Ты их видел?

- Этого мы не знаем.

- Нет, правда, ты видел их? Вживую. Не по всем же подряд полицейские начинают стрелять. И вот они мстят невиновным людям, которые выполняют свою работу, которые, может, и не знали о том, что кто-то убил тех налетчиков. У меня сердце упало, когда этот пожар в Сити стало видно из наших окон. А когда я узнал о подробностях… Всю ночь не мог глаз сомкнуть.

- Так ты что же, выходит - ангел? – спросил Такерс, и ухмылка поползла у него по губам, когда он увидел, что завел меня в тупик. Хотя не в тупик, конечно, а в ступор. Я не ждал от него такого провокационного, простого и оттого будто бы глупого вопроса. Вот он и сработал, как надо.

- Нет, я не ангел, ты знаешь. Тебе я об этом говорил, хотя от многих скрываю. Но ведь…

- А свои деяния ты можешь оправдать?

- Мои?

- Да. Твои поступки, сломавшие людям жизнь.

Я снова лег в кресло, будто разом лишился всех сил и произнес с выдохом:

- Ты меня не жалеешь. Я ведь своими руками ничего такого не сделал, ничего плохого не помышлял.

- А они? – Такерс кивнул на скользящий туда-сюда по столу между нами листок.

- А они замыслили и налет и убийства. Не пойму, как можете вы пририсовывать им то мученичество, то благородство.

Наш разговор шел в никуда. Я даже сделал попытку предугадать, что будет отвечать Такерс на все мои последующие доводы, как будет заставлять меня копать глубже, глубже, глубже.

- Так и могилу самому себе можно выкопать, - сказал я. – Знаю, что жизнь у них тяжелая. Что когда не любит никто, не направит и не поощрит, то и добром миру отвечать не захочется. Когда государство тебя расходует, тоже невольно думаешь, зачем оно нужно - уважать порядок. Но разве те, кто поколениями преступников живет, сами об этом задумываются? Они все в себе хорошее не потеряли, а никогда не имели. Попробуешь им посочувствовать, навстречу пойти, а они что? Ты сам мне об этом читал: «Чем шире твои объятия, тем легче тебя распять». С ума сойти можно, если каждому искать оправдание. Сидеть и раздумывать, что в головах у бандитов происходило, пока они участок сжигали и по людям стреляли. Да что бы там ни было у них в головах, оправдывать такое нельзя ни за что! Я и сам человек, которому в жизни не повезло, но почему-то же справляемся мы по-разному!

- Ну же, мой друг, умерься, ты прав. – Такерс непременно попросил бы подать мне стакан воды, если бы Моника не была на него обижена. – Но твоя правда моей не противоречит. Не вини преступников, вини причину преступности. А то, что случилось прошлым вечером в Сити – немыслимая трагедия для всех классов Лондона. Она призвана лишний раз напомнить о том, насколько государство далеко от своего народа.

- И как теперь можно спокойно существовать? Есть эти… на доках! Как ураган, затягивают все, что меня окружает.

- Не путайся с ними в делах, вот и все, что тебе нужно помнить. И не думай об этом больше, только себя расстроишь. Изменить ход вещей, чтобы всем стало жить хорошо и исчезла любая преступность, можно только в том случае, если уже сложившийся мир вдруг исчезнет, и на его месте высшие силы возведут новый, имея в виду все наши ошибки. Но высших сил, как мы с тобой оба давно уже знаем, не бывает. И наш маленький джентльменский клуб ход вещей никак не изменит.

Шаркающий неровный шаг в коридоре, и в арочном проходе гостиной возникла Моника. В лице ни кровинки. В левой руке постылый винный бокал, в правой – полотенце, которым она, как служанка, до блеска его натирает.

- Мир, мир, высшие силы, - повторила она язвительно. – Не могу слушать твой складный треп.

- Почему же треп?

- Потому, что с твоим образом жизни что ни говори – все треп.

Вот и очевидная мне причина их ссоры. Не с заботой, а с образным упреком натертый до блеска бокал. И запах коньяка, что Такерс таскал за собой по комнатам. Теперь вспоминаю о нем всякий раз, когда чую коньяк или бренди. Как случайный запах духов мгновенно наводит воспоминания о женщине, носившей их. Французские ландыши, например. Хитрая уловка, чтобы угнездиться в чужой памяти.

- Что между вами стряслось? – спросил я, прикинувшись непроницательным.

- Привычное уже дело. Оттого оно и натрепало мне нервы, что сил нет терпеть, - охотно поделилась Моника. – Хоть бы каким-нибудь делом помимо колледжа был занят. Книжки читает и одновременно пьет. И ладно бы книжки без подпивки – я бы ни слова ему не сказала. А ведь одно без другого не бывает уже.

- Ты не спросила у гостя, охота ли ему слушать сегодня скандалы. – Такерс, похоже, меня раскусил.

Охота, стало быть. Иначе бы и не спрашивал. Моника изо всех сил напрягла пуговичный нос, дабы скрыть брезгливость, а Такерс попытался изобразить улыбку. У обоих вышло что-то пугающее.

- Счастье любит тишину, это верно, - произнесла Моника как могла сдержанно, подошла к столу и взяла в свои белые руки грязный листок.

- Это что еще за дичь? – спросила она. - Ты где это взял? Только не говори, что был у пожара.

- Сам не был, - говорю. - Моя подруга была, Марго, - помнишь, рассказывал?

- Помню. Одна?

- Да.

- Поразительно. – Разговор зашел о другом, но уголки выразительных губ у Моники так и направлены вниз.

- Что же поразительного? – посмеялся я.

- Для нее все, что делает женщина, поразительно с тех пор, как подалась в суфражистки, - ответил Такерс. – Интересно, с чего бы. Постыдились бы хоть с того, какими их на плакатах малюют.

Моника не удостоила его ответом, встряхнула полотенцем, подула в бокал и ушла как бы продолжать свои дела.

- Ты грубо с ней обращаешься, - сказал я. - Почти как с собакой.

Такерс и глазом вслед за Моникой не повел. Держал себя, будто ссоры у них в порядке вещей, хотя я знал, что это неправда.

- Тебе только так кажется. Я обращаюсь с ней по рабочей, проверенной методике. А вот она все симпатии ко мне променяла на симпатии к псу, которого ты подарил. С ним разговаривает, шьет ему платья, представь себе. Псу! Делать ей нечего. Я для нее теперь не братец, а пьянь. Уже думаю, не пришло ли время выдавать ее замуж.

- Как выдавать? Они же сами себе мужей выбирают.

- Она никого не знает. Вот я ей на выбор и представлю нескольких. Дальше пусть решает с высоты своего ума. Посмотрим, куда это заведет. Я ей, конечно, кого попало не предложу, чтобы ты ни подумал.

И убеждать Такерса в том, что его сестра несчастлива и в том, что ему необходимо бросить пагубную привычку, я боле не стал. Взял на заметку со следующим своим визитом побыть с Моникой вдвоем и поговорить. Чувствовал за собой долг это сделать.

Я ушел из дома Такерсов и «Народную Хартию» забрал с собой. Нужно было сейчас же показать ее Чарли, ведь за этим Марго мне ее и несла. «Держи, - говорит. – Тебе поможет». Моя дорогая Марго, что за чудо.

Я шел по обратной стороне улицы от пэрских домов, не глядя налево, будто чувства мои были уж слишком хрупкими. Но «лучше беречь, нежели сожалеть», - гласит поговорка. А в истинности народных мудростей я в ту пору уже убедился. Так же как и в том, что прекрасны – женщины, а не любовь к ним. Но, впрочем, в этой записи я как-то слишком часто вспоминаю о том, что уже накрыто стопкой новых страниц. Обещаю, что постараюсь впредь без необходимости к этому не возвращаться.

Я повстречал Марго на переднем дворе. Ждала меня? Точно. Изъявила желание подняться к Чарли со мной, но я ответил, что наши соседи ее присутствие не одобрят. А ведь действительно, Марго – чудо. Знает, что мне предстоит, и не хочет оставлять меня в стесненной позиции, как было с Арлин на ее игральном вечере. Порой я упрекал себя в том, что не плачу за частую помощь своей подруги такой же частой помощью. Все из-за моей невнимательности к людям в житейских делах. Не узнаю, что могу хорошего сделать, если прямо не попросят, и это мне самому же отягощает жизнь.

Я думал, что Чарли не будет в доме, но он, догадываюсь, с утра так и не выходил, ибо я застал его рядом с окном и открытой форточкой. А значит, на улице он в ближайшее время свою частую потребность не удовлетворял. Ну здравствуй, моя Галатея. Понял, что не знаю, как и вести себя. Поругать? А его-то за что? Предостерегать, умолять? Привести сухой факт? Решить уже не успеваю, приближаюсь стремительно и, злой от собственной неопределенности, хлопаю лист ладонью на подоконник. От этого «Народная Хартия» мнется еще сильнее, а Чарли приходит в смятение.

- Что это? – спросил он.

- Прочти.

- Хорошо.

- И скажи мне, что думаешь.

Он читал, не беря листка в руки, прямо с подоконника. Я с нетерпением ждал и хотел проследить, как меняется его лицо, но Чарли будто берег эмоции. Он быстро закончил, второго раза читать не стал и ничего не ответил, только поднял на меня бесстрастный взгляд.

- Ну, и что? – спросил я.

- Что?

- Не прикидывайся. Как тебе? Поглядел на своих «новых английских республиканцев»? Видел вчера то, что все видели? Скажи, как можно себя допустить до такого?

Чарли не реагировал на мой натиск, точно я разбудил его посреди ночи или надоедал очень уставшему перед сном. Он ответил:

- Лично мне – никак. Видел. Не знаю.

Я прямо-таки разозлился. Хотелось воскликнуть на эти бессодержательные, рутинные ответы: «Да что за чепуху ты несешь?!». Ведь разговор не о книге, которая его не заинтересовала, а о том, что составляет львиную долю его взгляда на жизнь.

- То есть как это – не знаю, Чарли? Те, кто это писал, убили целую кучу людей. Могли бы город поджечь. Это самые страшные преступления, что могут быть.

Недолгая пауза и:

- Да разве ж я спорю?

Что происходит? Я сплю, или рушится весь мой мир? Как Чарли да может не спорить с тем, кто без обиняков критикует то, за что он так яро вступался? Неистощимый источник протеста любого масштаба временно иссяк? Что же я – попусту, значит, напорствовал? То уверенности не хватает, то в избытке ее. Как ловко ни пляши, все равно дешевый паяц.

«И ты признаешь, что ошибся в них?».

Нет, не так.

«Теперь ты видишь, кто они на самом деле?».

- Я вижу, что случился теракт, - сказал Чарли. – Точнее, теперь я прочел, что это была месть. Борьба за честь и свободу, как они пишут.

Конечно, его зацепила «свобода». Его обожаемая свобода. Такая свобода, что и карточные игры с их правилами не признает. Такая свобода, что ничего, кроме догм и идеалов в голове не укладывается.

- И тебя не смутило, что это теракт?

- Ясное дело, смутило, Фелч, о чем речь? – наконец немного оживился Чарли. – Что тирания, что теракты – бесчеловечно, и я очень против обоих. Не пойму только, при чем здесь мои «республиканцы».

- Прежде ты так и рад был бы с ними сблизиться. Что уж там, даже сближался. А теперь они совершили теракт.

- А где сказано, что это сделала «Лихтер»? Я не вижу никакой подписи.

- А зачем им подписываться? – недоумевал я. – Кто усомнился, что это дело их рук?

- Ну допустим, я усомнюсь. – Вот она, милая отповедь. – Взять ответственность на свое имя – один из обязательных этапов деятельности террористов. Здесь мы столкнулись с обособленной группой лиц, участники которой личности, а не числа. «Лихтер» потому и ведет себя безнаказанно, что всех ее членов почти невозможно переловить. Они могут рискнуть подписать имя сообщества, но здесь его нет. Кто-то действовал по собственной инициативе и не хочет быть пойманным.

Вот опять разговор пошел в никуда. Я решил отбросить намеки и говорить так, как имею в виду:

- Чарли, ты пойми… Мне важно, чтобы ты держался подальше от них. Ты ждешь от них того же, что видишь в этом письме – чести с отвагой, а наткнешься совсем на другое. На корысть и унижения. А там лишишься и самого важного. Хорошо если только свободы, а ведь может быть так, что и жизни. Республика ли, монархия, терроризм, тирания, Франция ли, Британия. Для меня один ты превыше всего этого вместе взятого. Позаботься же хоть о себе самом.

Вот опять он мне вдруг стал важнее всего на свете. А помнится, я говорил, что оставил его. Сам силился сделать себя черствым в любви и не заметил, что не делаю никакой разницы между любовью и дружбой. Как ластился к нему, так и буду, несмотря на то, что зарекся.

- Спасибо, Фелч, - вдруг сказал он. – Я справлюсь обо всем у Гарри Тредвэя и тебе расскажу.

- Чарли, - отрывисто произнес я. – Тредвэй тоже один из них.

Тут нас оборвал громкий стук в дверь. Чтобы было слышно на всю широкую комнату. Чарли встрепенулся, вмиг взволновался и сам подался к двери со словами:

- Кто там?

- Это я.

- Мисс Грейсток?

И тут она, не входя, заглянула в комнату.

- Ох, как удачно. – Смотрит на меня невеселым взглядом. – Прошу прощения, что вторглась в ваш дортуар, но мистер Колдвелл сейчас же просит к себе мистера Карбонария.

Без промедления я вышел к ней и недоумевал тому, что она запретила Чарли идти за нами. В пороге остановила его рукой и не дала мне времени расспросить.

- Сейчас тебе все объяснят. Мистер Колдвелл велел мне ничего не рассказывать заранее.

Потому заранее я стал надумывать. Прежде всего из-за Чарли и его странной реакции. На самом же деле в кабинете домоправителя открылась такая картина: в зеленом макинтоше, разглаженном по круглой высокой фигуре, в треуголке, с длинной и толстой тростью, напоминающей фонарный столб, стоял бидл. Против него, у стола, - мистер Колдвелл. А за широким боком бидла - я с порога и не разглядел вовсе – целиком скрылся Олли. Арлин поставила и меня посреди комнаты, как часть композиции, а сама встала по другую сторону стола, чтобы на все смотреть.

- Добрый день, сэр, - сказал я бидлу. Он отозвался коротким кивком, не повернув в мою сторону головы. Олли был совсем близко к нему, как на поводке, мялся с ноги на ногу, держал руки за спиной, и мы долго смотрели друг на друга.

- Что-то случилось, сэр?

Мистер Колдвелл собрался, кашлянув, подправил голос и ответил мне:

- Случилось - не совсем то слово, сынок. Случалось и случается, я бы так сказал.

- Я Вас слушаю.

Начало разговора сопровождалось продолжительными паузами, во время которых я вертел глазами, как статуэтка японской кошки.

- Вот, мистер Роббер, мой второй помощник. – Мистер Колдвелл представлял меня бидлу. – Его я привык уважать и доверять ему больше, чем любому другому воспитаннику, хотя, несомненно, все они одинаково важны для меня… Известно, что двое этих молодых людей, так скажем, между собой друзья и довольно-таки давно. А значит, что если кто-то и скажет нам правду, то вот этот юноша, так я думаю.

- Ну, значит, спрашивайте, - утробным голосом проговорил мистер Роббер. Он не суетился ни капли, будто сама могучая форма не позволяла. На меня не глядел, а вот я не мог оторвать встревоженного взгляда от его гигантских, будто надутых пальцев и серебряных пуговиц. Каждая размером с облатку, печатные, движущиеся волной от дыхания. Крохотный червячок нерва зашевелился у меня под правым веком.

- Значится, - начал мистер Колдвелл. – Ситуация следующая. Мой друг, - это было мне. – Мистер Роббер только что привел с улицы Оливера и сказал, что его поймали на краже. Вдобавок тот, кто поймал, заявил, что не первый раз нашего Оливера замечают за этим делом, но до сих пор ему удавалось сбегать от ответственности. Сам он, очевидно, не может ничего сказать ни по правде, ни в свое оправдание. Потому-то мы и позвали тебя, чтобы ты честно посвидетельствовал с тем, что знаешь.

- Я?

- Ну конечно. Я тебя уважаю и верю тебе и надеюсь, что ты будешь справедлив.

Я все поглядывал на Олли. Он смотрел в сторону от всех, тихонько пришмыгивал, дергал бровями, изображая неестественно безмятежную мину, и молчал.

- Что же я должен тут говорить, сэр?

Вместо мистера Колдвелла отвечал мистер Роббер:

- Говори, давно он ворует? Много? С кем сообща? И куда девают награбленное? – И уже не мне: - Думаете, он скажет честно на это, сэр?

- Скажет, - убеждал мистер Колдвелл.

А я был в растерянности. Мысли мои улетели совсем не туда, куда надо, и я думал будто бы даже не о том, как спасать Олли, а о том, как голова огромного мистера Роббера высоко над моей головой. Словно этот бидл специально такой высоченный и широкий, чтобы даже выросший я продолжал видеть в нем грозного гиганта и боялся его. Наконец, я не умел, как Чарли, справляться с чередой вопросов, вываленных на меня, и не мог оттягивать время.

- Ну? – поторопил меня, однако довольно терпеливо, мистер Роббер.

- И еще… - вспомнил мистер Колдвелл. – Мой друг, раз Оливера уже поймали, то наказать его придется, как бы то ни было. От этого зависит, на каком счету будет числиться наш дом, и как будут жить воспитанники. Зная это, прошу, не утаивай.

- Да что мне утаивать, сэр? – начал было я и вместе с собственным голосом услышал, как тихо зовут мое имя.

- Фелч, - повторил Олли. – Говори правду. – И добавил: - Пожалуйста.

Я не удержался задать уточняющий вопрос:

- О чем ты?

- Ну скажи как есть, вот и все.

И одним взглядом я пытался спросить у него: «Какую правду? О том, что ты завзятый воришка? Или так ты стараешься прикрыть мою ложь о том, что ты невиновен?». И ведь что бы я ни сказал, ему не поможет. Тут достаточно раз попасться, как с ним и вышло. И все же зачем-то у меня спрашивали. И вот я заговорил:

- Мистер Роббер, я клянусь, что никогда не видел и не слышал, чтобы Оливер воровал. В нашем доме воровство недопустимо, и все непременно бы знали, случись кому-нибудь им промышлять. И об этом случае сейчас же узнают все, и будут порицать моего приятеля. Простите, сэр, но разве нужно наказывать его еще больше?

Бидл глядел серьезно и хмуро. Мистер Колдвелл испытал явное неудобство, Олли – смущение, а Арлин коротко мне кивнула.

- Вот, об этом и я Вам сказала, сэр, - произнесла она, довольная обстоятельством. И обращалась, по-видимому, к мистеру Робберу, раз смотрела прямо на него. – Я тоже против применения мер относительно этого юноши. Он больше не повторит такой выходки, и никто не узнает, что сегодня случилось. К тому же, теперь у полиции есть дела поважнее.

Я слушал ее и думал, как она может так говорить. Бидлу при мистере Колдвелле, а тот и не осадит ее. Вместо этого он с неодобрением обратился ко мне:

- Это все, что ты можешь сказать?

- Да, сэр, - ответил я без уверенности.

- Тогда ступайте. Да-да, вы оба. Оставшееся мы разберем и без вас.

Мы вышли. Олли остался совсем один. Я до дрожи переживал и негодовал за него. Арлин тоже негодовала, но лишь потому, что ее против воли выпроводили из кабинета. Мистер Колдвелл велел не поджидать у двери; я направился в спальню, к Чарли, а Арлин увязалась за мной.

- Ты знаешь, что там теперь будет? – спросил я по пути.

- Суд, - ответила она. – Ты правильно сделал, что соврал. А Оливер правильно подвел тебя к этому. Быть может, его и не отправят на каторгу.

- Как – на каторгу?!

- А ты что думал? Чтобы приютский воришка пятнадцати лет был схвачен за руку и избежал каторги – это чудо. И оно произойдет, если мистер Колдвелл сейчас от большой любви к Оливеру оправдает его перед чинушей, сделает нагоняй и отпустит. Чудо произойдет в любом случае, кроме каторги. Я не думаю, что они приняли твои слова к сведению, но по-дружески ты сделал правильно.

- Чарли об этом знает?

- Уверена, что знает.

- Черт возьми, - процедил я сквозь зубы. - То-то он был сам не свой… Оставь меня, Арлин, я иду к нему.

И она послушно оставила, вопреки, признаюсь, моим ожиданиям. С Чарли дела было плохи. Он сидел на кровати, даже не облокотившись, и руки держал на коленях. Ботинок его быстро-быстро постукивал по полу.

- Ну что? – Он вскочил, увидя меня. – Вы говорили?

- Да, - отвечаю, подойдя к нему близко. – Просили меня посвидетельствовать.

- А ты что?

- Я ничего им не выдал.

Глаза у Чарли пылали. Не страхом даже, а болезненным предвкушением страха, как перед первым в жизни прыжком с крыши на крышу. А я говорил с ним тихо, размеренно:

- Ты ведь тоже там был? С Олли, я прав?

- Да. Но меня не загребли, я все издалека видел. И шел за ними потом до самых дверей.

- Думаешь, про сообщников не догадываются?

Чарли покачал головой. Но не отрицательно, а как бы сокрушенно говоря: «Не знаю. Понятия не имею».

- Я тут же встретил мисс Грейсток, - рассказал он. – Она успокоила меня, сказала, что все выведет, через минуту-две вернулась и убедила, что дело пойдет в нашу пользу. Затем опять ушла, ну а дальше ты видел. И что там теперь? В нашу ли пользу идет?

- Мне пока ничего не ясно, Чарли, - ответил я, вздыхая. А про себя думал, какое убедительное вышло совпадение. Трагедии такого высокого градуса, что должны плавить романтику, как стекло.

- А кто бы сомневался, что это случится? – решил вмешаться Мэттью Хенсли в наш тихий разговор, и я даже показал ему кулак.

Дверь распахнулась, Чарли взметнулся, а это оказался всего лишь Бенедикт. До этого он был вместе с Сарой, а значит, новости дошли уже и до девушек. Говоря, что все станут это событие обсуждать, я на самом деле не подразумевал под этим правды, но, кажется, угадал. Бенедикту я пересказал все вкратце, не упоминая догадки про каторгу, ибо Чарли был рядом. Теперь на краю кровати мы сидели втроем плечом к плечу. Трепали собственные нервы, как паклю в работном доме. Хоть я и старался в ту минуту не думать об этом, сравнение так и напрашивалось.

Черт знает сколько продлилось это томление, но вот Олли сам отворяет дверь. Один, без бидла на привязи. Движения его скованны, на лице безрадостная ухмылка. Крепко затворив за собой, он встал перед нами, развел руками и объявил:

- Съезжаю!

- Куда? – выпалил Чарли, поднявшись, и тотчас рухнул обратно, услышав:

- На фабрику.

В спальне засвистели, но переговариваться не торопились. Я сперва выдохнул с облегчением, не услышав категорично про каторгу, но все же решил уточнить:

- Это как понимать – на фабрику?

Олли заложил руки за спину, покусал губы, тянущиеся в неуместную кривую улыбку.

- Еду определяться на фабрику незамедлительно с мистером Роббером, - сказал он, явно повторяя чужие слова.

- Ты больше не будешь жить с нами? – еще не мог поверить Бенедикт. Олли мотал головой.

- Что? Нет! – запротестовал Чарли, будто бидлу требовалось знать его мнение. – Как ты можешь поехать на фабрику? Какую еще к черту фабрику?! Сейчас, за полгода до выпуска, как можно отправить тебя туда?!

Олли опомнился и направился к своей кровати открывать ящики, поднимать матрац и вытаскивать вещи.

- Все на своих местах, - говорил он. - Воровал, играл в карты, курил опий, юлил от работы, и вот – на фабрику!

- Нет! – продолжал Чарли. – Идем, поговорим вместе с домоправителем. Фелч, вставай, ты же знаешь, как с ним общаться!

Два упорных толчка отворили туго сидящую дверь, и мы снова увидели Арлин.

- Я так не думаю, - произнесла она.

- Вы что, по пятам за ними ходите, мисс? – спросил Мэттью Хенсли. – Да по чужим спальням. Что за квартирник?

- Почему Вы так не думаете? – отозвался Чарли.

- Потому что на кону репутация дома, - ответила Арлин. – В рапорте об этом так или иначе напишут. И будет указано: «Нарушитель, круглый сирота пятнадцати лет, проживавший ранее в пансионе на Бедфорд-стрит, приговорен за свое преступление к общественным работам на фабрике». Так будет, потому что мистер Колдвелл похлопотал. А если бы он уже не сделал уступку, то было бы так: «Приговорен к такому-то сроку каторжных работ в таком-то месте». Он правильно радуется. А к домоправителю идти теперь клянчить – наглость.

- Я совсем не рад этому, мисс Грейсток, - признался Олли. – Но если бы не Вы и не Фелч, я бы точно поехал на дольше и дальше…

- Значит, - полушепотом проговорил Бенедикт. – Ничего уже нельзя сделать…

- Выходит так, - подытожила Арлин.

Сборы должны были пройти быстро, и в спальне долго не прощались. С вещами на улицу мы пошли вчетвером: Чарли, сам Олли, я и Бенедикт. Последний все пытался утешить мыслью, что фабрика это не смерть, что не так уж и долго придется пробыть там, если все же надумают уезжать из страны. Олли не выказывал страха перед своей перевернувшейся вдруг судьбой, а вот Чарли ударился в горе. Для него фабрика как раз и была чем-то наподобие смерти. Чем-то вроде загробного мира, откуда Орфей вызволял свою Эвридику, пусть и безуспешно. Оттого-то он и печалится больше. Потому что не верил всецело, как Бенедикт, в счастливый конец.

Мистер Роббер ждал Олли на улице. Время сильно поджимало. Мы остановились у самого выхода и решили расстаться здесь. В тот момент даже меня затрясло, не рискну и пытаться представить, что творилось внутри у Чарли.

- Ну что ж, - вздохнул Олли. – Не прощаемся, да?

- И увидимся скоро, - прибавил Бенедикт.

Олли опустил свою поклажу прямо на пол и первым делом подошел к Чарли. Тот не мог притворяться, что все хорошо, не глядел прямо, а лишь себе под ноги. «Не вешай нос, Уэбстер», - мог бы сказать я, но голос удачно мне изменил, и эти глупые слова упали обратно. Кощунственно было вмешиваться в их расставание. Так что я молча наблюдал за тем, как Олли заглядывает Чарли в лицо, улыбается уже открыто и искренне, а затем невинно, любовно целует его прямо в губы.

Чарли всего пронимает дрожь, он сжимает Олли в объятиях и говорит ему на ухо, что обязательно заберет его, что он не пробудет там долго; клянется ни на минуту не забывать о нем, пока они разлучены. А Олли хлопает его по плечу и по-французски отвечает ему что-то спасительно доброе, светлое.

Затем он подходит к Бенедикту, целует его тоже, в щеку, и говорит ему беречь себя и Сару. Затем наступает моя очередь. Олли пожелал мне удачи и просил позаботиться здесь о Чарли, пока его не будет. Я ответил, что обязательно это сделаю. Перед тем как уйти, Олли поцеловал и меня, а когда дверь открылась и свежий ветер подул мне в лицо, я почувствовал влажный след от невидимых слез там, где щека Олли на секунду прижалась к моей.

К вечеру того дня, свыкшись с мыслью, что Олли… Оливера не будет рядом, я думал лишь о том, что теперь все мои попытки воздействовать на Чарли и умерить в нем восторженность перед "Лихтер" – пропали. В связях с ними они вдвоем находили поддержку, вдвоем замешались. А вызволить Оливера с фабрики оказалось самой насущной, единственной видимой целью для Чарли. И не вообразить, на что он готов был за это пойти.

Чарли всю жизнь боялся, как бы, не расплодясь, не увяли его идеи и смыслы. Потому он посеял их в душе жизнерадостного бесенка, который чуть погодя сам стал для Чарли идеей и смыслом. Прямо-таки их олицетворением. Смелый и гордый, вдохновленный самой природой, Чарли влюбился в химеру и отлил ее статую по образу и подобию Оливера. Потому разлучить их значило совершить серьезное преступление против веры, любви и надежды.

Глава 44 - "Лицемер и предатель"

Я подхожу к несоизмеримо важной части повествования, в которой и заключу одну из причин, зачем пишутся эти записи. Здесь начинается, если угодно, кульминация моей истории. Возможно, читателю будет полезно узнать и себя в том, о чем я хочу написать. В таком случае я был бы рад дать ему пищу для размышлений и от чего-то предостеречь тех, кто не сочтет меня круглым дураком и не примет в обиду мои слова. А те, кто уже успел счесть меня дураком, возможно, изменят свое мнение, ибо в этой части истории я сам внутренне претерпеваю сильные изменения.

Ранее я не упомянул о том, что у нас с мистером Колдвеллом состоялся деловой разговор, в котором я без подробностей, ибо все же чувствовал внутреннее стеснение, рассказал, что творится на игральных вечерах. Его реакцию - а точнее, почти полное ее отсутствие - я понял так, что у него достаточно насущных и более важных забот. Тем не менее, рапорт был отдан, а моя совесть на пару с уязвленной гордостью остались чисты.

Это было как раз за несколько дней перед тем, как увели Оливера. Арлин поддержала нас тогда, и я снова не знал, как после этого к ней относиться. Мое мнение колебалось, как стрелка весов, но без широкого разбега.

Я подозревал с ее стороны множество манипуляций и игр. То, как она ухмыляется одним уголком губ, пока я говорю с ней, то, что она, похоже, мой соглядатай, и непонятно, зачем ей понадобилось за мной следить, рыться в грязном белье. Кто мог просить ее об этом? Я ошибочно был уверен, что она делает это не по из собственного интереса. Но откровенного разговора, во время которого она бы мне все объяснила, у нас не складывалось. Я нелепо поддавался ее манипуляциям и пока смотрел, как на свежем лице складываются заметные морщинки злорадности и лукавства, мой голос падал и затихал. Арлин хотела показать мне, что знает больше, чем говорит.

И это сбивало меня с толку, нарушало привычный ход вещей. В то время я не делал никаких записей, но будто бы уже мог достать фрагмент из памяти и перечитать его. И Арлин заставляла меня это делать. Она будто бы сама прочитала несколько фрагментов и вернула их мне, как позаимствованную книгу. Так я чаще чем когда-либо стал вспоминать Милтона Пайса.

Теперь я был старше, чем он на момент своей смерти. Но Милтон как будто бы продолжал взрослеть в моей памяти. Будто он жил в ней, как джинн в волшебной лампе, и временами выходил поговорить со мной. Я мог называть его голос голосом своей совести и, конечно, знал, что это все проделки чувствительного ума, а никакая не мистика. Но я все равно не упоминал о Милтоне вслух вот уже четыре года. Мирился с его голосом и образами, но не выносил переживания в мир, ведь никто, кроме меня и Рея Линдси, не знал, что теперь он только в моей голове и живет. Так было до того, как появилась Арлин. Она-то и выпустила на свободу моего странного джинна, и отныне он морочил голову не мне одному.

На меня стали с недоверием поглядывать люди. Не так, как смотрят на помощника домоправителя - к этому я привык, - а с опаской. Некоторые умолкали, когда я проходил мимо, и затем продолжали разговор. Кто-то делался скованнее и осторожничал, если я вставал или садился неподалеку. Не замечать странности в общем поведении невозможно, особенно когда именно ты волной цепляешь за собой мрачные взгляды и перешептывания.

Прежде, чем я надумал во всем разобраться, ко мне бесцеремонно обратился воспитанник, с которым мы, можно сказать, и знакомы-то не были:

- Говорят, это вашего забрали на фабрику за воровство.

- Да.

- Что он украл?

- Не знаю.

Тут на меня воззрилось утрированно изумленное лицо.

- Не может быть! Все тушуются, говорят, Карбонарий знает все даже о тех, с кем и словом не перекинулся. А на самом-то деле Карбонарий что же, не знает и о своих приятелях правды?

Я строго глядел на него, думая, что он прочтет в моем выражении нежелание поднимать эту тему. Но он либо в упор ничего не видел, либо не показывал вида.

- Мы даже не знакомы, - говорил я вместо ответа. – Тем более, мы не переходили на прозвища…

- А так все называют.

- Неважно, как называют все. Я требую уважения к себе и к личным делам моих друзей. И никому ничего я не буду рассказывать.

На этом я закончил наш диалог и понадеялся, что мой собеседник передаст и распространит мои слова. Он так и сделал, вот только сутяжничать начали с новой силой. Карбонарий что-то скрывает. Уж не он ли опять сдал кого-то? Но как же так, своего друга? А кто его знает, может и так.

И эта версия стремительно набирала вес во многом потому, что один мой вид и общее предвзятое отношение ко мне выступали в роли весомых подтверждений. Я впервые почувствовал, как комнатный воздух давит на меня. За долгие годы слух перестает улавливать перманентное гудение десятков и сотен голосов вокруг. Оно превращается во что-то вроде звуков природы и города. Но я вдруг начал замечать их. Волнение, которое я не мог показывать, заставляло меня подслушивать, что говорят обо мне другие. Словом, заниматься тем, чем, воспитанники считали, я занимался всегда.

Тем временем доверие и любовь воспитанников мужского корпуса к Арлин Грейсток достигало своего пика. Ни одного упрека в ее сторону, абсолютное уважение даже у тех, кто не бывал на игральных вечерах, не был с ней знаком, и о чьем существовании она сама даже не догадывалась. Ее ставили мне в пример. Все знали, что она заступилась за Оливера, и никто не знал, что я сделал то же самое.

Бенедикт, который продолжал регулярно появляться в ее компании, рассказал мне о том, что я стал Наполеоном местного значения. Ни один вечер не обходился без перемывания моих костей. Высказаться мог кто угодно, а вот Арлин сидела молча, подчас степенно кивая и приговаривая: «Недурно, вероятно, увидим». Натерпевшись этих разговоров, на вечера перестал ходить Чарли, и этот его жест я благодарно оценил.

- Да уж, наместник Скотленд-Ярда у нас вылупился…

- И что, он все это время знал, что случилось? И скрывал?

- И о том, что бандиты учинят расправу, он тоже знал?

- Интересно, что теперь с остальными. Вы помните, сколько их было всего? Шестеро?

- А представьте, если бы всех тогда выдворили! Нас бы тоже перебили?!

Все это я узнавал со слов Бенедикта. Мне в лицо ничего подобного не говорили и, может быть, не думали, что я осведомлен о сплетнях, которые распускают. Все потому, что я, к собственному удивлению, не растерял уверенности в себе. Даже однажды спросил, в чем дело, напрямую у Мэттью Хенсли. Он, как обычно, не мялся и не увиливал от ответа:

- Все обсуждают, как из-за тебя убили Милтона Пайса.

- Почему вы решили, что это из-за меня?

- Потому что ты надоумил домоправителя выгнать его из дома.

- Я всего лишь рассказал ему о том, как Пайс отравлял воспитанникам жизнь. Тем самым, кто сейчас поносит меня за спиной.

Хенсли пожал плечами, будто он совершенно не при делах, хотя я знал, что Пруденс, его близкий друг, не упускает возможности посудачить.

- Уже успели решить, что Милтон ничего плохого по существу и не сделал.

Я опешил. Хенсли прибавил:

- И что ты его незаслуженно приговорил. По нему собираются назначить траурный день, который не провели раньше, потому что не знали, что с ним случилось.

- Боже мой! – взвился я. – Это же полнейший абсурд!

Хенсли опять лишь пожал плечами и отвесил злую иронию:

- За что боролся, на то и напоролся.

Я не мог и четверти часа прожить, не думая о сложившихся обстоятельствах. Они причинили мне сильную боль, и я прятал ее, стараясь не выходить из себя всякий раз, когда натыкался на новые подробности. Если бы в детстве, особенно тогда, когда я стоял у окна и собирал почести, мне сказали, что в будущем все перевернется, что торжество справедливости время так изуродует и превратит в вопиющую несправедливость, я бы ни за что не поверил. Я бы не счел это возможным, да и сейчас не понимаю, как такое может происходить. Если Милтон не терроризировал наш дом, то почему толпа воспитанников праздновала его уход? Почему сейчас они враз забыли об этом? Как мне в одиночку их вразумить? Стоит ли пытаться?

- Не думаю, - отвечала Марго на мой последний вопрос.

И ей не требовалось объяснять почему. Времени оставалось немного, и шансы все исправить, а не усугубить, были крайне малы.

- Мне придется доживать полгода как Лорен Конли? – обреченно предположил я.

- Похоже на то, - вздохнула она. – Но в наших кругах к тебе относятся снисходительнее, если тебе от этого будет спокойнее. Арлин сама не заводит эту тему и по большей части отмалчивается.

- Это хорошо.

Марго деланно усмехнулась.

- А ей нечего больше сказать. Она свое дело сделала. Заняла выгодное положение, сместила тебя…

- Я никогда не был на ее месте.

- Не в этом суть, - продолжила Марго. – Дабы польстить своей гордыне, она проделала огромную работу. Учла твои ошибки, ошибки Милтона Пайса и встала между вами. Ей оставалось только добить тебя, как последнюю угрозу.

- Ты считаешь, она видит во мне угрозу? – риторически переспросил я, желая, однако, услышать весомые доводы.

- Возможно, - ответила Марго. – У нее, если подумать, нет другого мотива, кроме самоутверждения. Она проверяет себя и готова броситься на какую угодно амбразуру. Для нее не существует чужих интересов и правил приличия, она стремится доказать одинаково и другим и себе, что сумеет выстроить новую жизнь взамен прошлой.

Услышав это, я мгновенно забыл, о чем шла речь. Вот и мне подвернулась возможность выведать правду. И как близко она лежала – стоило лишь уцепиться!

- Что за прошлая жизнь? – воодушевленно спросил я. Такая резкая перемена настроения насторожила Марго.

- А что за важность?

- Вдруг я узнаю то, что поможет мне понять, как действовать дальше. Я не готов сидеть смирно и прятаться, мне нужно понимать, с кем я имею дело.

- Тогда уж «имею честь», - не скрывая своей неприязни, сказала Марго. – Я мало здесь помогу. Знаю лишь, что Арлин Грейсток – дочь пэра Англии. Внебрачная, как видно.

- Внебрачная дочь пэра Англии? – воскликнул я, не веря. – Что за чушь? Ты уверена?

- Да.

- Откуда ты знаешь?

- Она сама так сказала. Долго держала тайну, да не выдержала.

- Но что она делает здесь?

Марго призадумалась, но ненадолго. У нее и на этот счет было заготовлено мнение. Она начала издалека:

- У женщины в наше время - неважно из какого она сословия - один путь - выйти замуж. Это чистая истина. Если бы была возможность, то, ты знаешь, я бы так просто не отказалась от всего, о чем мечтаю. Но Арлин Грейсток… Стоит отдать ей должное, она нашла в себе смелость исполнить свои желания. Глупые, правда. Коротко говоря, она осознанно вела себя неподобающе, ругалась, утверждала, что удел дочери пэра не для нее. С ней не удалось совладать, и вот она здесь. Я думаю, Арлин пытается быть самодостаточной, просто плохо понимает, что это значит. Для нее это протест. Радикальный, как революция.

Узнав об этой истории, я вскоре разочаровался. На первый взгляд эта информация дала мне очень мало выгоды. Напротив, я ощутил себя вдвойне слабее и незначительнее. То, что должно было дать подсказку, лишь приблизило меня к отчаянию, как неудачный расклад на картах Таро. Но к счастью, мои силы на том не иссякли, и я начал искать возможность остаться с Арлин наедине.

Отчаянно искать. Настолько, что прибегнул к безумной идее и поджидал ее в темноте у крыльца тогда, когда она должна была наведаться в наш корпус. Я ждал недолго и буквально поймал ее за руку.

- Что?! – Она испугалась и заговорила злым шепотом: - Карбонарий, как это понимать?!

- Арлин, мне нужно поговорить с тобой, - ответил я.

- Нет, не сейчас!

- Нет, сейчас! – Я настойчиво потянул ее к двери, куда она изначально и направлялась, но тут она начала сопротивляться.

- Ты не услышал меня? Я сказала, что никуда с тобой не пойду! Поджидать меня вечером, как маньяк! Да что ты себе позволяешь?

Мне сделалось не по себе от ее слов. Я бы не придал им значения, если бы не знал, кто такая юная мисс Грейсток. Теперь ее высокомерные приказов тона пробуждали во мне особенно гнетущие чувства.

- Я буду кричать, - пригрозила она.

- Кричи, - невозмутимо ответил я. – Ты ведь предупредила гувернанток, что сбежишь сюда ночью?

Арлин раздраженно зарычала, и я ощутил приятное, а не удушающее трепетание в груди. Восторг и азарт плебея, получившего распоряжение над патрицием. Здесь, в испуге и ярости, Арлин на миг потеряла лицо и поддалась инстинкту урожденной аристократки.

- Ты талантливо вошла в роль. Если не знать – не догадаешься, - сказал я, желая еще больше озадачить ее, и внутренне ликовал, когда это сработало.

Так у меня получилось без шума завести ее в дом, а там – в опустевшую на весь вечер спальню. Арлин уже приходила сюда, но прежде не переступала порог, потому когда я затворил и перегородил дверь, в ее глазах возникла тревога и готовность защищаться. Подумать только! Целый спектр невиданных эмоций в исполнении Арлин Грейсток, и стоило лишь застать ее врасплох. Не при параде. Такое бывает, когда вместе с казенным платьем и башмаками надеваешь другую личину.

- Уж не сошел ли ты с ума? – спросила Арлин севшим голосом.

- Прости, но этот разговор не терпит отлагательств, - сказал я. – В этот раз говорить будем в моей среде. И то я не позвал в поддержку своих друзей.

Прекрасно понимая, что я имею в виду, Арлин поняла, что пора включаться в игру. Она оправила юбку и воротник, встала на месте и, чинно выпрямившись, произнесла:

- Что ж, я слушаю.

Не зная, как подвести к теме, но полный решимости, я заговорил:

- Во-первых, Арлин, ответь, для чего ты рассказала всем о Милтоне Пайсе?

- Ах, вот о чем этот разговор…

- Да. И не делай вид, будто он незначителен.

Арлин неотрывно смотрела на меня и вдруг опустила руки с тем, чтобы спрятать их в карманы. Но на ней, очевидно, не было ни брюк, ни передника, чтобы это сделать. Неловкая мелочь, но сколь показательная.

- Ну же, соберитесь, мисс Грейсток, - сказал я, намеренно акцентируя внимание на ее растерянности.

- Ты сам спровоцировал у воспитанников интерес, - ответила она на мой вопрос. – Припоминаешь?

- Лучше напомни.

Арлин сложила руки за спиной и стала вымученно переминаться с ноги на ногу.

- Ты пришел, чтобы при всех угрожать мне. Я старалась разъяснить тебе, что происходит, убедить тебя не делать глупостей, но ты не слушал и упрямо продолжал свои угрозы. Я была вынуждена парировать, чтобы ты наконец оставил меня в покое…

- Спасибо, я понял, о чем ты.

- Вот меня и стали расспрашивать, что я имела в виду. Я ответила, не задумываясь, признаю, и даже пожалела об этом впоследствии. Но, согласись, я имела полное право припугнуть тебя в ответ так же, как ты меня.

- Ты говоришь, что пожалела, - заметил я тогда. – Но ничего не предприняла, чтобы прекратить пересуды.

- А что я могу предпринять? – удивилась Арлин. – Птицу, вылетевшую из клетки, уже не поймаешь. Подумай сам: разве можно указывать воспитанникам, что обсуждать и как о ком думать? Я сказала лишь о том, что Милтон Пайс был убит вскоре после того, как покинул дом. Ко всем остальным выводам они пришли сами.

- Но как ты об этом узнала?

- Спросила, - легко и просто ответила Арлин. – Как только услышала эту историю, из любопытства узнала подробности у мистера Колдвелла, а затем, все так же развлечения ради, послала письмо миссис Джон Тальер, родной сестре Милтона Пайса. Нехотя, коротко, но она мне ответила. Писала, что уличные мальчишки проломили ему череп, но об этом тебе самому известно.

- Ты знаешь, кто убил его? Что за «уличные мальчишки» это были.

Арлин взглянула на меня, недоуменно подняв бровь.

- Разумеется, «Лихтер», - ответила она. – Ты знаком с ними.

- Знаком, да, - отмахнулся я. – И это они убили Милтона Пайса. Они, а не я.

- В этом есть доля твоей вины, - сказала Арлин и стала флегматично расхаживать по комнате.

- Никакой вины на мне нет, - отрезал я.

- Ты делал то, что должен был… - начала Арлин.

- Да! Я понятия не имел, чем это для него обернется, кто бы что ни говорил. Я думал прежде всего о доме и воспитанниках.

- И о мести, будь честен.

- В последнюю очередь.

Арлин от души посмеялась.

- Месть как приправа к общему благу и справедливости…

Мне же было не до смеха, я больше сердился на нее.

- Арлин, я хочу говорить начистоту.

- Понимаю, - отвечала она, теперь с дружелюбной улыбкой. – Мне знакомо это безудержное желание справедливости. Трудно объяснить это тем, у кого оно отсутствует.

Я напряженно выдохнул.

- Ты очень обяжешь меня, если попытаешься.

Арлин улыбалась и ничего не отвечала. Она освоилась, встала у окна, оценила непримечательный вид и обратила внимание на мою кровать. Мне делалось некомфортно оттого, что даже не подходя близко, Арлин вторгается в мое личное пространство.

- Мы с тобой оба с претензией на исключительность, - произнесла она, задумавшись над чем-то своим.

- У меня нет никаких претензий.

- А справедливость?

- Это потребность, - отвечал я. - То, что считаю правильным. И ничего исключительного в этом быть не должно.

Арлин нахмурилась. Мне показалось, будто она недовольна тем, что я держу ее на расстоянии вытянутой руки. Она вдруг заговорила внушительнее и резче:

- В тебе хватает самомнения, чтобы навязывать другим свою волю и брать надо всеми контроль, и ты говоришь, что не мнишь себя исключительной личностью? А впрочем...

Я молча предоставил ей возможность закончить.

- Впрочем, с какой стороны тебя взять. На светском рауте ты скандалист, а по жизни и впрямь заурядный представитель нашей лицемерной эпохи. И не возмущайся, дескать, ты не ловкий лицемер. У тебя даже имени нет.

Я оставался внешне спокоен.

- Хочешь оскорбить меня? За что?

- Тебя это оскорбляет? Прости. Но ты не согласен со мной?

- Нет.

Я наконец отошел от двери и направился к Арлин, но не успел и приблизиться, как она сделала шаг назад и уперлась спиной в подоконник.

- Мы с тобой во многом расходимся, - сказал я после короткой паузы, остановившись посреди комнаты. – Ты хочешь, чтобы и я и все остальные считали тебя своей, но не можешь избавиться от привычки распоряжаться.

Ее глаза забегали, она снова оправила юбку и воротник. Без упрека и насмешки, располагая ее к себе, я поинтересовался:

- Арлин, зачем ты здесь?

Она глубоко вдохнула, отвернулась, и белый лунный свет очертил в окном проеме ее выразительный профиль. Пальцы глухо и методично застучали по подоконнику. Давно ей не доводилось бывать в таком положении.

- Потому что захотела сюда? - отозвалась она, как бы спрашивая меня самого об очевидных вещах. – Потому что я изначально должна была оказаться здесь? Потому что здесь дышится легче?

- Наравне с безродными отщепенцами?

- Да хоть с бродягами головорезами! – вскинулась Арлин и тотчас поспешила взять себя в руки, кротко договаривая: - Всяко лучше, чем с благородными маразматиками.

- Ты хочешь поговорить об этом? – спросил я.

- Нет. А ты хочешь послушать?

Я кивнул и счел забавной ее игру в таких мелочах. И упрямая своевольная Арлин, вопреки нежеланию говорить, все-таки заговорила:

- Мой отец – герой. Он настругал четырех детей от двух разных женщин, одна из которых далеко не пэресса. Кровь у меня с примесью, но я, знаешь ли, многого стою. Когда еще жила у отца, руками, измазанными в краске, играла на пианино. Неплохо понимаю по-итальянски, хотя много лучше по-немецки. Но мне это все не подходит. Дайте инструмент - я сыграю. Но стоять с ним на набережной, положив к ногам шляпу, и ждать подаяния не стану. Понимаешь, к чему я клоню?

Осанка ее еще выпрямилась, руки изображали грациозные жесты, что с непривычки лишила плавности натужная мелкая дрожь.

- Не понимаю только твоего сравнения, - ответил я. - Где же при жизни в достатке и уважении просить подаяния?

Вот контроль над игрой незаметно перешел в мои руки. Делая вид, что не силен в ее пространных метафорах, я намеревался получить прямые, однозначные ответы и заставить ее говорить больше по существу.

- Для дочерей пэра это не деньги. Для нас подаяние это, скажем, любовь и верность будущего мужа, уважение отцов, разрешение высказать мнение и даже съесть больше двух ложек обеда в гостях, - говорила Арлин, вспоминая по ходу собственный опыт. - Счастлива та, кому хоть что-то из этого достается. А я, представь себе, еще и внебрачная дочь.

- Неужели отец бы не узаконил тебя? Не дал тебе титул, если бы не твой протест?

- Дал бы. Он любит меня. Но я не хотела. – Взгляд Арлин оставался чист, но было видно, как подвижные тонкие губы печально кривятся. Она отвернулась к окну и продолжила: - Все осталось бы по-прежнему, но вместо побочной меня называли бы узаконенной. Куда там, я слишком шалая для благородной жизни. И это не юношеская прихоть, я всегда была и буду такой. Это не протест, как ты говоришь. Это мой выбор, как использовать свою единственную попытку на этой земле. Я буду самостоятельной, буду сама решать, где и с кем мне проводить свое время, буду высказываться, и отцовский расчет мне для этого не пригодится.

Я быстро сдался. Картинность нашего положения, ее тихие хриплые интонации, обнажающие большую любовь к чтению бунтарских романов… Не к этому я хотел свести разговор.

- Прямо уж не протест. Прямо уж выбор. Ты, стало быть, независимо от всех уже пожила, уважение к себе заработала, деньги. Фабрики, улицы видела. По конторам побегала, с бумагами повозилась, много знакомств завела. По-моему, ты выводы сделала, пару раз только глаза закрыв и представив, каково это - кочевать с место на место и теневые схемы обделывать.

Арлин повернулась ко мне, не скрывая своего удивления.

- А ты чем лучше можешь представить, каково жить в пэрской семье?

- Совсем узкие имею об этом представления, - ответил я. - Мне узнать этого в жизни не светит, а предстоит так, как ты мечтаешь, крутиться. Но я при таких именно перспективах понимаю, что главнее всего иметь прочную почву, а потом уже вольность действий. Тебе в руки текут непоколебимые блага, а ты брезгуешь ими, как чем-то низменным. Это не низменное, это мирская материальная основа. Ты думаешь, что в расхристанной жизни свобода, а с такими взглядами далеко не уходят.

Арлин вновь была готова защищаться. Грации и статности в ней поубавилось, мы опять оказались на равных.

- Я и не говорила, что у меня в планах жить без основы. Я все умею сама: и работать, и думать, и людей узнавать. У меня в планах достойная жизнь на воле. И с чего ты решил, что блага аристократов непоколебимы? Они то и дело хрупчают, стоит кому-то снизу вбросить в парламент петицию. Я просыпалась каждое утро, смотрела на обитые бархатном кресла и не без удовольствия представляла, как их будут резать и рвать.

- И те, кто займется этим, радушно примут тебя к себе… - усмехнулся я. – Раскаявшуюся аристократку. Ты сказала, что собираешься жить достойно, но то, что ты ставишь разгул, нищету и сиротство выше уверенности в завтрашнем дне и строгого порядка, значит, что ты не так уж и побоишься скатиться. К тем самым «бандитам головорезам». И скатишься, Арлин, так оно и бывает. Спустись на землю, твои маленькие прихоти тебя же погубят.

- Я благодарна за беспокойство, но ничего подобного со мной не случится, - отмахнулась она, рукой делая мне знак остановиться. - Говорю же, я многого стою и много умею. К черту скромность, уж я-то устроюсь в жизни без помощи титулов и вне общества лицемеров и скряг. Талантами к этому я обладаю. Нужна лишь свобода.

Вот оно, сакраментальное слово. Я рад был его услышать.

- Справедливость, талант и свобода - все романтические понятия. Что значит, грубо говоря, ваша свобода? Делать как хочу что хочу? И как тогда существовать среди людей, чьи желания, бывает, направлены против твоих? Мне куда больше понятно и близко слово "право". А где право, там и обязанность. Тебе бы взять себя в руки и здраво оценить, от чего будут зависеть твои права и что ты должна сейчас сделать, чтобы их получить. Большинство выйдет отсюда безродными и бесправными нищими, и работа на фабриках им никаких прав не даст. Этого ты хочешь, когда говоришь, что наша жизнь тебе предпочтительнее?

Скрестив руки на груди и не уводя глаз, Арлин слушала. Понимает ли она меня? Или ждет, пока я закончу, чтобы взять слово?

- Знаешь, ты прав. Я, пожалуй, больше не буду говорить ничего подобного, чтобы не смущать других и не наталкивать их на ложное мнение обо мне.

- Ложное ли? В сердцах ты говоришь именно то, что на самом деле думаешь.

- Но ты сделал из этого ошибочный вывод.

Она, верно, не хотела ничего больше мне объяснять, но я уже успел узнать ее поближе. Другую Арлин Грейсток, настоящую. Еще вчера мне казалось, что она обзавелась взглядом тридцатилетней женщины на пятнадцать лет раньше срока. А теперь – ничего мудрого в этих глазах не осталось. Вот разница между деятельной нищенкой и опустившейся аристократкой. Но недолго я ощущал себя сильнее Арлин. Наша игра завершилась не раньше, чем она вышла за порог моей спальни. Обернувшись через плечо, она посмотрела на меня в упор и произнесла:

- Ты просишь меня отбелить твою репутацию. Но потрудись сперва придумать себе идеалы и принципы. Иначе трудно будет тебе налаживать отношения в обществе.

Простые слова. Не хуже тех, что я уже слышал в свой адрес. Так я думал о них первый час. Весь второй час они меня настораживали. А спустя три часа, лежа в кровати и смотря в потолок, я изводил себя тем, что так долго не могу их забыть.

Воздух давил на меня слишком сильно. Наполненный звуком дыхания тех, от кого я, по мнению многих и по собственному инстинкту, должен был стыдливо прятаться под одеялом. Ведь идейные люди с твердыми принципами окружали меня. Пахнущие сигаретами и опилками из мастерской. За станком они весь день думали, о правосудии, жалели умерших, формировали уникальное мнение. Вечером они, иступленные праведным гневом, собрались в круг и устраивали врачебный симпозиум над давно разложившимся телом и моей пустой головой.

Я оправдал бы себя, отважно запрыгнув на стол и как статуя с постамента, провозгласив свои убеждения. Что ж, я могу это сделать! Мне есть что сказать! Я начал бы здесь и сейчас, если бы идейные люди не спали. Сколько же дельных речей в унисон зазвучало теперь в ушах… Как бы и этим не разбудить никого.

За что ни возьмись, на все склеится речь. На слова, на события, на людей. В особенности на тех, с кем я хорошо знаком. С кем все хорошо знакомы и о ком у каждого есть свое мнение. Равно как и обо мне. И если ко мне напрямую никто не желает вот так обратиться, то я сам начну.

Такерс, приятель, знакомься. Все эти люди - мои друзья. Мы вместе живем уже много лет. Мне кажется, вы так похожи! Точно друг другу понравитесь! У вас даже общий знакомый имеется. Нет, приятель, не я. Романтика! Твой собеседник, когда меня рядом нет. Я сам не видел его, но каждый раз, садясь в кресло напротив, я чувствую под собою тепло. Будто бы кто-то уже сидел здесь, примял обивку. Твой круглосуточный гость.

Помнишь? Он распивал с тобой бренди, вино и коньяк. Он заговаривал тебе зубы, льстил и рассказывал увлекательные истории. А ты и рад его слушать. Настолько, что забыл, как сам любишь рассказывать да поучать. Он один вызывает в тебе уважение, словно сам Кант или Ницше, а то и Гегель поднялся с могилы и пришел к тебе ведать истины. О мире низшем и высшем, живом и загробном. Он говорит так красиво, что правду не отличить ото лжи. У него умный тяжелый взгляд, неестественно высокий лоб и кустистые брови. У него на среднем пальце правой руки большая мозоль. Она свидетельствует о том, что немало бумаги исписано этой рукой. Но это всего лишь Романтика сидит перед тобой в желаемом образе. И ты словно видишь ее наяву, пригубив третий за ночь бокал.

Чего стоит сестра после этого? У нее пальцы смозолены всюду, а не в одном предпочтительном месте. У нее лоб изящен и кругл, у нее волосы не редеют от дум. Батрачка. Запретила нанять и прислугу, за домом ухаживает сама. У нее нет времени представлять себя лордом Байроном и сидеть у камина с бокалом и книгой. Она, может быть, и читать не особо любительница. С ней не о чем говорить. Ее грусть и несчастья малого стоят. Ей бы только листать расходный журнал. Она же его заполняет уже как два года. Ей не страшно заболеть аристократическим туберкулезом. Болезнью, при которой разум борется с телом. У нее всего лишь падучая, и это доказывает, что припадки ее от истерик и бездуховной людской суеты.

Или вот днем на место старца философа сажусь я, твой приятель. У меня руки еще грубее, смозолены прямо по всей ладони. Перо в таких, кажется, не удержать. Сижу, растопыря ноги. Так ли сидят в вольтеровских креслах? Был младше, так слушал, что мне говорят, а вырос - совсем отупел. Утверждаю, что сил временами нет на подумать. Твержу, что праздную жизнь пора бы менять. А где же жизнь праздная? Думать - тяжелый труд. Оттого ты и пьешь вечерами. Без этого мог бы с ума сойти. Да к тому же со всех сторон упрекают, больше давят на голову.

В чем польза вставать лишний раз из кресла? Разве трудно включиться в работу и сутолоку, к ней приложенную? У рабочих людей ум неразвит. Им некогда. А у тебя развит достаточно, чтобы говорить, как ты их уважаешь, этих рабочих людей. Как ты их понимаешь и как бы хотел для них благ. Жаль, возможности нет у тебя помочь всем, потому и с сестры смысла нет начинать.

Так и сидеть до конца своих дней, словно судья с неподъемным уродливым брюхом под мантией. В пыльном белом парике, напустившем на узкую голову налет мудрости. Так сидеть в своем кресле и чванно делиться с обделенными временем на раздумья своими запасами умозаключений. Жить только у себя в голове. Эскапист – сказал бы романтик. Бестолочь – скажу я.

Я желаю выговориться. Я верю, что правильно истолковал то, что видел со стороны в этом замшелом доме, где ты, точно Диоген в пифосе, заперся сам и с собой же запер свою сестру. Ты думаешь выдать ее замуж, тем самым избавиться от навязчивых упреков. Ты думаешь, что без нее у тебя не останется бед, и с ее делами ты справишься сам. Сам начистишь свой винный бокал, сам заполнишь расходный журнал.

В детстве я представлял тебя адвокатом или членом парламента. Может, писателем, но не меньше. С твоими-то знаниями все дороги будут открыты. Очаруешь любого так, как очаровал меня. Заморочишь голову, обнаружишь кладезь своих духовных богатств. В креслах будешь сидеть как на троне, и в упор не увидишь пыли, которой покрылось твое жилище. Не тот воображаемый храм, а дом, за которым перестала присматривать легкомысленная батрачка.

На эти мои слова ты с усмешкой ответишь, что я плохо тебя узнал. Что и твоя сестра точно так же тебя не знает. Что одни коллежские друзья видят, какой ты есть. Сколь ты рассудителен и начитан, а значит, и жизнь понимаешь.

Вот, поглядите на Чарли. Мы дружим с самого детства. Мы знаем друг друга так хорошо, что убийство могли бы спланировать вместе. Он замечательный человек и блестящий оратор. Не то что я. Иногда я ему говорю:

- Дружище, тебе нужно почаще возвращаться на землю.

- У меня все и так хорошо, - ответствует Чарли, и я явственно вижу, как он думает про себя:

"Беспочвенные упреки. Какой толк слушать тех, кто так и живет приземленно, без постоянной подпитки своей души? Мой глупый наивный друг. Твоя земля ничего не стоит, если внутренне не осмыслять ее. Высокие материи потому и зовутся высокими, что созерцают яснее и шире. И как, не зная этого, ты можешь меня упрекать?"

А я знаю об этом. Знаю, почему ты так думаешь. Потому, что ты упрям и самонадеян, мой друг. Потому что принимаешь за чистую монету лишь то, что тебе не претит. То, что не бьет тебя по лицу всякий раз, когда ты разгуляешься и мнишь себя истиной. Ты все и всех, как одежку, подшиваешь под свою выгоду. Похвалу принимаешь с охотой, критику - как повод подумать, насколько все узколобы и ошибаются на твой счет.

Ты никак не научишься слушать. Говорить с тобой, выражаясь еще одним мудрым и точным изречением, - равно как с каменною стеной. Ты научился делать так, что любые слова, посягающие на твою уверенность в своей правоте, уже не достигают твоей души. Кому-то они бьют ножом в сердце, а ты щелчком смахиваешь их, как надоедливую букашку.

У меня есть повод не до конца верить, когда ты рассказываешь, как плохо с тобой обошлись в очередной раз. Иному слушателю ты бы и про меня рассказал в тех же самых густых, как смоль, красках о том, что я вступился за Бенедикта в тот раз, зная про вашу злобу к друг другу. Точнее, твою к нему. Как этим поступком я вновь распорол старый шрам и напомнил, что ты был бесчеловечно отвергнут мной, как я изменил тебе, как я был неблагодарен к тебе. О том, что ты поделом был груб с Бенедиктом, ибо тот лишил тебя счастья. Счастья дружить с человеком, который не прекословил и восхищался тобой. Беззаветно и до сих пор...

Неужели, Чарли, тебя не смущает, что ты в ладах только с теми, из чьего разума можно лепить какие захочешь фигуры? С теми, кого ты верно сможешь незаметно превратить в покладистого оруженосца? Как охота тебе вести споры, в ходе которых ты начинаешь защищать даже то, с чем не слишком согласен или о чем мало знаешь, лишь бы не быть побежденным? А не нарцисс ли ты часом, мой друг? Тот самый, что, как сам ты однажды сказал, разбивает чужие сердца, словно стакан об пол перед тем, как выйти из паба.

Но вдруг я ошибаюсь? Быть может, ты слишком сильно любил меня? Быть может, в заботе обо мне ты видел особый смысл? Быть может, ты так мечтал, чтобы мы вместе перевернули однажды мир, что забылся? Может, столкнувшись с реальностью, ты испытал столь сильное потрясение, что уже не способен простить того, кто нас разлучил? Будто болезнь, развилось в тебе желание уничтожить его. И от этой болезни ты почти что ослеп. Ты не видишь, что на деле не он виноват. Ты не можешь простить его, как искалеченный на войне французский солдат не простит англичанина или испанца, солдата вражеской армии. Вероятно, ты сам так и думаешь на свой счет. В чем-то я понимаю тебя и все же никак не пойму до конца.

Я уверен, что истина где-то между. Встретив такого, как ты, сейчас, Чарли, я бы обходил его стороной. Я бы составил по нем портрет однозначный и во многом правдивый. Такой, с которого начал. Я не захотел бы мучить себя. Копать глубоко, а после лечь, скрестив руки, в яму. Но мы с тобой встретились десять лет назад. Ты - мой родной человек. Ты - мой брат и всегда для меня ты будешь случайной жертвой Романтики. Шкодливым ребенком, мечтающим стать археологом и скакать по морям и странам, как по кочкам и лужам. Юношей, любящим до беспамятства свободу и книги. Любящим также себя и своих лучших друзей, своего жизнерадостного бесенка.

И оттого, что ты дорог мне, я желаю спасти тебя от Романтики. Запретить ей пить твою кровь, вязать тебе шарф на глаза, обращаться высокой мечтой и дергать тебя за одежду, хлопать, кричать: "Я здесь!" С хищным оскалом и смехом гонять тебя в темноте и заставлять биться о препятствия, ставить подножки. Набивать ссадины, синяки, ломать кости, пускать кровь носом. Дай Романтике волю, она так с тобой и поступит. Как красивая плутовка соблазнит, завоюет, оберет и оставит ни с чем. Я хочу не дать ей воли на это, дружище.

Смотри на нее как на картину в музее. Бери от нее вдохновение, только близко не подходи. Химеры уродливы, но коварны. Они обласкают, нашепчут на ухо: "Тебе не место здесь, на земле. Ты должен быть близок к Богу. Виночерпием на Олимпе, титаном, героем". Ты поверишь и дашь искусительницам себя унести. Но, поднявшись под облака, ты почувствуешь, как лапы их разжимаются, и беспомощно полетишь вниз. Туда, где нет подстраховки, ведь ты о ней не позаботился. Где зыбкая почва и скалы. Как похищенная черепаха, разобьешься, расколешься и будешь отдан на растерзание птицам. Орлам, одним из которых ты мечтал стать.

Республиканцы, что ни говори, склонны к схоластике и одержимости. Верующие сциентисты. Но ты, Чарли, навязывая всем свою веру, не вызывал отторжения. По крайней мере у меня. Ты напоминаешь мне молодого Сильвера Муре, к которому я проникся чистой симпатией. За остальных говорить не стану, все же тебе разукрасили морду после твоих выступлений. Стоило ли терпеть побои за простые слова?

Хватит кричать мне о вашей свободе. Кто вы такие, чтобы использовать это величественное слово? Не пытайтесь меня направлять, умоляю. На кой черт мне вдруг сдался штурман? Не один ли я вижу, что мое окружение, желающее взять меня под контроль, само похоже на корабль без экипажа, беспризорно несущийся в открытое море? Ни в ком из вас я не вижу умения жить. Лишь мыслить и говорить высоко. А что толку? Без всякого опыта, без реального взгляда на жизнь эти разговоры – цветастые инкрустации на пустой шкатулке.

Вы слышите звон вдалеке и все плывете за ним на своих битых шлюпках, не замечая водоворотов, камней и обрывов. Пресловутая лодка мерещится мне всякий раз, как я размышляю о вас. Известно, что если перед ремонтом бреши не прогреть ее, не прочистить, не измерить как следует - заплатка отстанет. Если не изведать реальную жизнь, сложенную не по нашей воле, не по нашим правилам и мечтаниям, если не приготовить себя надлежаще, не зачерстветь к впечатлениям, верам и эмпиреям, вся эта философия, весь этот - точно сказано - треп не просто бесполезен, но и вредит.

Я не умею спорить и говорить нараспев, вот вы меня и не слушаете. Вот я и дешевый паяц в ваших глазах. Судя по всему, важно это – уметь слагать мысль. Но явно не в первую очередь. Да, я не могу ответить твердо на странный вопрос, какие высокие принципы мне важнее всего. Как понимать - высокие? Что если прочная мирская основа для меня превыше всего? Что плохого в слове "мирское"? Почему пафосная "свобода" звучит заманчивее, чем мудрое "право"? Свобода для каждого хороша до тех пор, пока одна не покусится на другую. Любовь вечна до первой измены. Политик честен до первой взятки. Революция преследует интересы народа до новой борьбы за власть. Такерс будет защищать маргиналов до первой карманной кражи. Чарли будет обожать Францию до первого презрительное взгляда француза, узнавшего, что перед ним британец. Арлин будет открещиваться от семьи до первой нужды в деньгах. Разве так не случается чаще всего?

На словах все сильны и устойчивы, все считают, что без труда справятся, приживутся, слюбятся, выстоят. На словах я и сам мужчина, а на деле впечатлительная личность, которую лишает душевного покоя простой вопрос. "А ты что же, выходит - ангел?" Вот только теперь я так и зову себя впечатлительной личностью. Я честен с собой.

В моей голове пожар. Мне больно, мне стыдно, мне горько, я зол. Хочется идти и пинать по пути стулья, спотыкаться об половицы, выдирать их с гвоздями и бить…

Вы, сэр! Хотите свободы? Скорее берите ружье! Не надо раздумий, не спрашивайте зачем. Бегите, бегите на баррикады! Под красным стягом Вас встретят те, кто Вам все объяснит. Куда стрелять, что кричать – все расскажут. Просто хватайте скорее ружье! Вы, мисс! Бросайте же стулья на баррикаду! Облачайтесь в мужчину, режьте волосы и бегите в передний ряд! Вы вдвоем ни за что не погибнете первыми. Напротив, именно вы увидите триумф, и он навеки обессмертит вас! Я взгляну, как вас много, и тоже пущусь на помощь. Клянусь! Только если увижу, что все мы друг друга поддержим. Только если буду точно знать, за что мы боремся. Не кидаться же на амбразуру без пушки. Признаюсь, ваш добрый друг недостаточно радикален. Не одержимый смертник-повстанец. Заподозрили насмешку в моих словах? Вы правы, стреляйте же, коль я вам враг! Убейте всех, кто мешает вам высказываться. Ведь это для вас, молодые люди, значит свобода? Говорить, пока язык не отсохнет.

Вы, сэр?! Чего Вы сидите? Говорят, Вы ярый республиканец и коммунист. Каковы Ваши политические воззрения? Предложите нам что-нибудь, ну же! Так Вы далеки от политики? Экономики? Тоже? Просто хотите, чтобы всем здесь жилось хорошо? Благородно. Так предложите нам помощь! Вот я вижу, у Вас богато обставлен дом. Для чего Вам все эти цацки? Не поделитесь? А может, хотите работать на общее благо? Трудиться, чтобы большую часть отдать и не видеть вокруг себя голодные лица? Хотите? Право, святой человек! А чего же сидите тогда?

Нет, я спокоен, как водная гладь, как спящий вулкан. Я не против вас, я лишь хочу знать, что вы не лжете ни мне, ни себе. Я разделяю ваши благие намерения, но хочу видеть действия, и тогда зауважаю вас еще больше. Тогда я позволю советовать мне. Те, кто верен своим словам, не боятся ни труда, ни опасностей. Но пока вы никто, ничего не успели сделать. Пока у вас есть только имя и экспозиция к биографии. Мой отец – революционер. Во мне течет его кровь, но я в жизни ни разу сам не назвал себя революционером. Может быть, стану им, ибо ничто не исключено. Но жизнь за нее отдам лишь тогда, когда узнаю ее, полюблю и пойму, что все не напрасно.

Я мечтаю пообщаться со взрослыми. С простыми во всех отношениях людьми, что прожили втрое больше меня. У них я просил бы совета и слушал бы, следовал бы.

Увидев, как мальчик пьет из рук, Диоген выбросил свою чашу. Так и мне хотелось бы встретить взрослого, мудрого человека, чьи взгляды заставили бы меня избавиться от собственных глупых иллюзий. Пусть они не заоблачны, как те, что я осудил в этой записи. Но они есть, и я это не отрицаю. Сообща с наставником мы бы сложили их в мешок и сбросили в выгребную яму. Мне их не жалко. Я с удовольствием дал бы кому-нибудь раздавить их, сплющить все неровности моей души, чтобы любое потрясение проскальзывало по ней, как по льду. Меня невозможно стало бы обмануть, увлечь и задеть. Потому что я вижу мир так, каким он является.

Я не презираю высокомерно условности, ибо знаю, что есть правила приличия. Я знаю, что нельзя говорить о том, в чем несведущ, потому никогда не спорю со взрослыми. Я молчу, когда вижу, что нечего в разговоре ловить. Я больше не бросаюсь с головой в свои чувства. Я потерял как насыщенное красками детское воображение, так и умение видеть мир черно-белым. Я еще не воздвиг свой воздушный замок, но в будущем сделаю это так, чтобы его стены, обвалившись, не раздавили меня. Вот мои убеждения. Они есть, и они прочны. Потому что у меня имеется опыт.

Потому в своих мыслях я не настолько жесток с Арлин. Я могу не соглашаться во многом с ней, но я не жил тем, чем раньше жила она. Вероятно, я даже зря утверждал, что когда-то она будет нуждаться в семье, от которой теперь отреклась. За это прошу прощения у читателя.

Пусть Арлин много мнит о себе, пусть пытается принизить меня и других ни за что, пусть считает себя всех умнее, но я не судья ей. Так она воспитывает в себе важное для выживания качество держать себя нагло и самоуверенно. Я даже думал о том, что в ее положении не страшно временно поддаться юношескому наитию, совершить ошибки, естественные и необходимые для молодой девушки. Но вскоре все же пришел к выводу, что как раз таки в ее положении нельзя навлечь позор на семью, испортить отношения в светских кругах, а, поумнев, безболезненно восстановиться.

Но Такерс был прав: к людям нужно относиться добрее. В перипетии человеческой судьбы скрыто много причин и мотивов того, кем он является. Здесь требуется тонкое понимание, которым Такерс на практике не обладает. Но это его утверждение приятно отозвалось во мне в свое время. Как и утверждение Чарли о том, что нам следовало бы быть честнее, открытие. Что лицемерие губит душу. И в отличие от Такерса Чарли верен своему убеждению. Он обманывается искренне. Он по-настоящему верит, что с ним обошлись жестоко, если это произошло. Он не сгущает краски намеренно. Он прямодушен. Он никогда не лжет.

Но больше я никому не дам права наступать мне на голову. Они просили от меня твердости убеждений – они ее получат. Арлин назвала меня лицемером, и это то же, что назвать республиканца монархистом. Я выступал за честь с детства, я выступаю за нее до сих пор. Верно, был в моей жизни эпизод, когда я самозабвенно нарушил все свои принципы. Но с тех пор такого не повторялось ни разу, и я даю слово, что больше не повторится.

- Фелч, - остановила меня Марго. – Ты доведешь себя до горячки.

Я дотронулся пальцами до лба, до щек и почувствовал, что жар и впрямь поднялся от груди, где злость затопила его, как дрова, к лицу.

- Я так увлекся, что перестал замечать мир вокруг. Ты, должно быть, устала слушать все это… Прости.

- Никак не устала, - сказала Марго и, похоже, не лукавила. – Меня волнуют те же самые вещи, что тебя. Мне радостно слышать собственные мысли от другого человека. Да и так складно изложенные.

- Правда?

- Правда. Ты поддерживаешь меня. И правда, что складно, если ты об этом. Я и сама не люблю, когда люди воображают неведомо что и превозносят себя тем самым над всеми. Им же это вскоре и повредит.

Мой монолог - а теперь уже наш диалог - происходил на заднем дворе. На том самом месте, где я поймал Марго с сигаретой. Этот уголок хорошо просматривался из окон женского корпуса. А вот я, разболтавшись, перестал замечать обстановку, как сейчас, делая записи, забываю, что сижу за столом в полумраке, не выпив на ужин чая.

- Я и подумать не могла, что Арлин Грейсток так умело потревожит твою душу, - усмехнулась Марго. – Нет, я знала, что она выводит людей из себя, но чтобы настолько… - Она выбирала слово. – Продуктивно.

- Это не целиком ее заслуга, - ответил я. – Она дернула эту струну, но другие натягивали ее давно. Знаешь, я бы мог написать каждому по письму с тем же, что сейчас высказал тебе. Ни слова бы не упустил, так прочно мысли об этом сидят у меня в голове.

- Так напиши, вреда не будет.

- Как и пользы. Пусть сами думают. Это мои убеждения, и я не разбрасываю их, как зерно. Разве что в плодородную почву. – Я улыбнулся и легонько похлопал Марго по макушке. Она раздраженно фыркнула и пригладила волосы.

- Тебе легче? – спросила она.

- Намного. Теперь я точно спокоен.

Марго заглянула мне в глаза своим проницательным взглядом, от которого я всегда уходил, но в этот раз вытерпел в знак благодарности за уделенное мне внимание.

- Тогда расскажи что-нибудь про меня, - попросила она. – И, прошу, не говори, что тебе не за что меня поругать. Я хочу послушать тебя как старшего. Узнать, от чего мне стоит избавиться.

Я ожидал подобного вопроса. Он непременно следует всякий раз, как не выдерживаешь и высказываешь близкому человеку недовольство касательно людской натуры. Я попытался уклониться:

- Я не хочу, чтобы ты приняла мое мнение за истину.

- Значит, тебе есть, чем меня подкосить? – играючи подловила она. Я не постеснялся взять себе время подумать. Марго разрешила и наблюдала, как я молчу.

- Часто замечаю, - начал я вскоре. – Что ты бываешь чересчур категорична.

- Как это?

- Ты не даешь людям шанса. Есть те, кто изначально приятен тебе, вроде меня, Сары, Оливера… А есть такие, как Арлин и Бенедикт, к кому ты предвзято настроена. В них ты не видишь хорошего, хотя оно есть и его много.

Прямой взгляд Марго скрылся под густыми ресницами. Она задумчиво хмыкнула.

- Не вижу для себя смысла сживаться с человеком, если он вызывает у меня отторжение. Не мучить ни себя, ни его.

- Я понимаю, почему ты так считаешь. Но часто злые люди умеют произвести хорошее впечатление...

- Да, - перебила она. – И при том хорошие люди редко умеют произвести плохое. Можешь считать себя уникальным в этом отношении.

Ее слова заставили меня искренне посмеяться.

- Что смешного? – недоумевала она. – Многие здесь не доверяют тебе и говорят, что ты «мутный». Но вот от твоих друзей я ни разу не слышала жестоких упреков в твою сторону.

- И сейчас мне должно стать неловко за то, что я наговорил про них.

- Стало?

- Да… - признался я.

- Тем более, Фелч. – Марго нежно взяла меня за руки и стала покачивать ими. Очень девичий жест. Такие редко встречались в ее поведении. – Мы во многом сходимся, но вот в чем наше различие. Ты сердоболен, а я горда. Твоя осудительная тирада основана на заботе о ближних, а если бы я произносила ее, то упустила бы химер, родственность, добрую дружбу и осторожные фразы о том, что могу ошибаться. Знаешь, Фелч, - она понизила голос и так, под сурдинку, хотела запечатлеть свои слова в моей памяти, как откровение. – Мне кажется, что только очень добрый человек может так высказаться и испытать за это неловкость.

Марго была так близко ко мне, и то, что она говорила… Я чувствовал, будто выпил сладкий сироп от болезни, но горькое послевкусие заставляло меня опасаться, что это всего лишь елей. Не хотелось верить, что Марго способна льстить. Была ли у нее на то причина?

Я решил проверить и потянулся к ее губам. Два года прошло с тех пор, как я последний раз делал это. Марго не отпустила моих рук, но вдруг отпрянула, будто я поднес к ее лицу горящую свечу. Мы помолчали, смотря друг на друга. Не было неловкости, не было боли в груди, не засвербило в горле.

- Представим, что этого не было, - с доброй усмешкой сказала Марго и подставила щеку. Я дружески поцеловал ее, и вскоре мы разошлись.

В тот день я не давал себе отдыха. Сильное волнение и предвкушение поднимали меня с места, стоило только бесцельно присесть. Пришлось ненадолго задействовать Бенедикта. Я заявился к нему с чернилами и бумагой в руках. Мне нужно было написать длинное письмо Лори Такерсу, и кто-то грамотный должен был мне с этим помочь. Я начал так:

«… Можешь радоваться, что недаром вложил столько сил, обучая меня чтению и письму. Я благодарен тебе за это, как и за наши долгие беседы, из которых я извлек много пользы. То, о чем мне хочется написать, мы могли бы привычно обсудить наедине в вашей уютной гостиной, но, зная, как бумага воздействует на тебя, я решил применить все свои сочинительские способности и отправить письмо».

В нем я изложил все те же мысли и известил о том, что теперь долго не появлюсь в их доме. По крайней мере, до выпуска. И если они захотят меня после этого видеть, пусть сообщат точно так же, по почте. Свой адрес я им сообщу, когда он появится. Попросил передать несколько добрых слов Монике и отослал письмо в тот же день.

Бенедикт планировал провести время спокойно и очень удивился, когда я начал уговаривать его составить мне компанию на игральном вечере.

- Ты ведешь себя странно сегодня, - заметил он который раз за день. – Надеюсь, не эти глупые слухи тому причина?

- Ты угадал, - сказал я. – И мне нужно с ними разделаться.

- Это плохая идея, Фелч. Тем более таким образом.

- Я пойду туда один, если ты мне откажешь.

И Бенедикт, махнув рукой, согласился.

Назначенный в этот вечер швейцар, услышав мой голос, не торопился открывать дверь. Мы с Бенедиктом прождали в темном коридоре не меньше пары минут, слушая невнятные приглушенные голоса. И все же нам разрешили войти.

В амплуа незваного гостя, врага народа, доносчика и ревизора я весело шагнул в комнату, мигом собрал огромную публику и, приветствуя всех, произнес:

- Добрый вечер, друзья. Мы пришли пообщаться.

Глава 45 - "1872"

И если мой огонь погас,

Жалейте не меня,

А тех, сидевших столько раз

У моего огня.

Расул Гамзатов, «Надпись на камине»

Ночная свежесть не справлялась с устойчивым запахом гари. Жители Сити и Вестминстера укрывались в своих домах и до самого утра кашляли. Обугленное здание полицейского участка, казалось, продолжало испускать дым еще несколько часов после того, как пожар был потушен. Под обвалившейся крышей выживших не обнаружили.

Огонь на складе залили быстро, а черные, обожженные тела вытащили на улицу. Этой ночью никто уже не уснет. Даже те, кого усталость валила с ног, не могли сомкнуть глаз. И думать не могли ни о чем, кроме шуршания влачимых по полу тел. Они не должны были лежать на улице до утра, и было решено провести незамысловатую процедуру захоронения сейчас.

Тихо переговариваясь, чтобы не обращать на себя внимание, жители склада разложили тела вдоль его стены. Тем временем другие искали веревки и что-нибудь потяжелее, чтобы привязать к ногам убитых. Те, кто в жизни не убивал человека, не желали смотреть на обожженные тела, а тех, над кем любопытство брало верх и кто отваживался попытаться различить в растопленных, как свечной воск, лицах знакомые черты, рано или поздно отдергивала сильнейшая тошнота. Огонь пожрал носы, уши и волосы, надорвал кожу, как высохшую на ладони эмульсию. Члены коммуны и сами участники операции один за другим сталкивали в реку обезличенные трупы товарищей с привязанными к ногам кирпичами.

Лью терпел так долго, как мог. Даже прижимая ладонь к горлу, готовый, что его вот-вот вывернет, он стоял ближе всех из наблюдателей и дважды помогал привязывать груз. Последнее тело, как бескостный кожаный мешок, скатилось с пристани в черную воду, мелькнуло серым бликом, и Темза жадно проглотила его.

Лью увидел, как в отдалении на самом краю кто-то сидит на корточках, держась обеими руками за голову. Фуражка сползла на лоб, спутанные волосы серебрились под ней. Это был Пес. Погруженный в предшествующие события, он смотрел вниз, на воду, и похоронная сутолока не касалась его. Никто к нему не приближался. Пес остался один. Он будто бы выгорел, сам застыл в позе горгульи и умер. Перед глазами у Лью так и стояло его осатанелое лицо, мечущие искры зрачки. Он хотел подойти к Псу, не говоря ни слова, сесть рядом, но боялся. Лью боялся Пса в эту ночь. Уходя, он лишь оглянулся через плечо и убедился, что фигура на краю пристани осталась недвижима. Будто Пес готовился к тому, чтобы качнуться вперед и, как птица, сложившая крылья, рухнуть в воду.

Когда с телами было покончено, все поплелись обратно на склад. Необыкновенное безмолвное единение прослеживалось в каждом их действии. Не договариваясь, не координируя друг друга, все выполняли свое дело. И теперь необходимо было помочь раненым, облегчить их состояние.

- Нужно позвать доктора Леваля, - тихонько произнес Дэнни, лежа рядом с Лью на перине и смотря в потолок. – Как страшно они все стонут…

Лью повернул к нему голову и увидел, что глаза у Дэнни широко распахнуты, а шея напряжена. В таком состоянии невозможно уснуть, и Лью посетила мысль, если потребуется, принести мальчику джина или разведенного виски. По младенческой привычке Дэнни всегда засыпал после них. К тому же, ящик со спиртным уже успели вскрыть те, кому в голову пришла та же идея.

- Доктору Левалю нельзя об этом узнать, - ответил Лью. Дэнни поморщился, слыша, как тяжело дышит и бранится от боли Тредвэй. Кто-то пытался медленно разогнуть его ногу.

- Но он уже помогал нам, когда такое случалось.

- Такого, - Лью особенно напирал на это слово, – еще никогда не случалось.

- Ты не оставишь их мучиться, - Дэнни подорвался с перины и в упор уставился на Лью.

- Я? – сказал тот. – Что я могу?

- Не говори так больше никогда, - рассердился Дэнни. – Только ты один и можешь всем помочь.

- Доктор Леваль не должен узнать, что мы натворили сегодня, - процедил Лью сквозь зубы. – Пожалуйста, ляг. Нам обоим нужно поспать.

- Нет, я не могу.

- Дэнни, - с нажимом проговорил Лью. – Я напою тебя, если ты сейчас же не ляжешь.

Но Дэнни не просто упрямился. Он не слышал. Он бесконечно тер сухие глаза, шумно и судорожно втягивал воздух и начинал дрожать оттого, что в голове у него прокручивались короткие сцены, пережитые им в бойлерной. Именно – пережитые. Лью не хотелось задевать эти натянутые нервы, и он понял, что разумнее будет молчать. Тотчас смягчившись, он протянул Дэнни руку.

- Иди ко мне.

И тогда мальчик охотно послушался. Он лег рядом, уткнулся носом Лью в плечо, и тот почувствовал, что Дэнни весь горячий.

- Мне так жалко Рэйба… и Мальборна, - причитал он тихонько, будто не хотел, чтобы даже Лью его слышал. А тот отвечал:

- Понимаю, малыш.

- Рэйб был нам замечательным другом. Он был другом для всех. Мне не верится, что он умер.

Легкой рукой Лью убаюкивающе гладил Дэнни по волосам, а сам дрожи сдержать не мог. Они лежали так долго, не засыпая и утешали друг друга. Слова Дэнни не трогали Лью. В его голове они звучали как: «Все хорошо, я рядом. Я снова с тобой». Он не заметил, как прекратились стоны раненых, но заметил, как вместе с ними замолчал Дэнни. Тихо посапывая, он задремал и скоро привычно откатился на свою половину.

А Лью все никак не мог спать, сколько бы ни лежал с закрытыми глазами. По телу уже пробежало несколько гипнотических судорог, и он без труда размыкал веки, с минуту смотрел в потолок и делал новую попытку задремать. Но сон исчез окончательно, когда он почувствовал, что Дэнни зашевелился, шепча его имя. Теплая маленькая рука слепо нашла его ледяную руку, сжала ее и уже не отпускала. Вскоре лихорадочная дрожь отступила, и, глубоко дыша, Лью поглаживал пальцами ладонь Дэнни.

Так он мог бы гладить пушистого домашнего кота, но с меньшей любовью. Дэнни и был словно непоседливый котенок, который и во сне не был спокоен: шевелил губами и пальцами, морщил нос и будто бы даже хмурился.

Дэнни ругал Лью за то, что тот обращается с ним, как с ребенком. Но Лью, точно родитель, точно старший брат, и спустя годы видел в нем ребенка. Черты лица совсем еще мальчишеские. И голос. И руки. Детская, но по-старчески тощая узловатая ладонь сжимала длинные белые пальцы. Только так Дэнни смог заснуть. Да и Лью теперь было спокойнее.

Покляпая буква L параллельно продольному шраму от рогатины. Не перекрывая его. Лью не понимал, как он мог бить маленького Дэнни. Сегодня он ни за что бы не сделал этого. Сколько злобы в нем было тогда, в глупом, бессовестном воре-карманнике… Сегодня за этого мальчика он без раздумий готов был отдать и республику и коммуну. Он убивал за то, чтобы держать эту детскую шершавую руку, что не ласкали даже материнские губы.

Убивая первый раз в жизни, Лью очевидно боялся не за ту беззащитную женщину и не за себя. Когда на вылазках Дэнни был рядом, шаг сам собой делался тише. Бывало голод ослабевал, а щедрость разыгрывалась, когда Лью видел, с каким аппетитом ест Дэнни. Они стали спать, прижимаясь спиной друг к другу, уже через сутки после знакомства. Они были первыми напарниками на Якорном причале. И если Лью воспитания ради позволял себе бить Дэнни, то от падений, ударов и острых предметов он всегда его оберегал.

Лью, у которого, как и у многих здесь, не было детства, слишком рано испытал потребность о ком-то заботиться. Никто в его окружении не понимал этой тяги, и даже Пес, когда Джек Нино был жив, говорил о совершенно других чувствах:

- Бывает, мне хочется до крови покусать Джека. Посмейся, а я говорю серьезно! У тебя разве так не бывает?

В своих мыслях Лью провел час или два. Дэнни спал, похоже, так же крепко, как всегда. Его ладонь скоро стала горячей и липкой, и Лью волновался, как бы у мальчика не началась лихорадка. И вот, от долгих безуспешных попыток заснуть, лихорадка началась у него самого. Тишина в ушах зазвенела, голова потяжелела, словно на нее надет колокол. Лью приманила полуоткрытая дверь склада и, с ловкостью карманника высвободив свою руку из руки Дэнни, Лью отправился на улицу.

Пса на прежнем месте не оказалось, как и на складе. Он всякий раз пропадал по ночам и бродяжничал до утра, но сегодня… Лью и представить не мог, чего от него ожидать. Над Псом взяла верх та сторона его личности, которую Лью ставил целью искоренить. Над Псом и над всеми теми, кто поддержал затею с полицейским участком.

Тяжесть на душе у Лью лишь помножилась, ведь это он вдохнул жизнь в коммуну Юнион-докс и вместе с тем указал ярости ее обитателей конкретное направление. Сделал из самого отъявленного отребья самых верных республиканцев. И ему было больно. Даже не оттого, что сегодня его товарищи, его подопечные обесценили тот скудный успех, ради которого два года они меняли свое сознание и привычки. Представляли, что рождаются заново, и империя еще не лишила их инстинкта общности. И пусть никто за пределами пристани не взглянул на них по-другому - все это должно было быть приходящим. Последствием тех реформ, что развернулись внутри.

Было мало наддать революционного огня. Нужно было сперва сложить костровище. Создать условия, взрастить из потенциала желание действовать. Как предписывает старая мудрость, Лью начал с себя. С помощью близких людей он провозгласил коммуну, облагородил ее. Он показал, что его метод может работать. Он нашел мощную поддержку и утвердился во мнении, что поменяет теперь все и всех. Уже поменял. Они начнут сначала, они справятся, они будут усердно трудиться…

Они или он?

Они? Те, кто ушел сегодня за Псом? Убивать и сжигать. Расслабиться, на один вечер окунуться в первобытный бандитский быт, где либо ты возьмешь, либо тебя. Легкая доза для бывшего морфиниста. И что сделал сам Пес? Действительно ли он, сохраняя благую идею, отделился теперь от Лью? Объявил ли ему войну привычным для себя символистическим способом? Помнится, он приглашая Лью к своему нагромождению ящиков, среди которых устроил себе постель, говорил:

- Ты знаешь, мы ведь живем почти в условиях анархии. Государство нами не управляет. Ни ты, ни я не называем себя главарями.

- Не называем, но по сути...

Пес выжидающе смотрел на Лью.

- Ты - вождь, - произнес тот.

- Я делегат, - раздраженно ответил Пес. – И в его качестве оглашаю желание наших ребят отделиться от безымянного управленца.

- Отделиться? Что ты имеешь в виду?

- Бросить «Лихтер», возможно?

Лью быстро сообразил, что за этим действием собирается явить Пес, и отсек:

- Невозможно.

Они шли к одной цели двумя путями. И общая цель их состояла в свободе, братстве и равенстве, как завещал старый слоган. Но Пес ясно дал Лью понять, что не мнит ничего из этого, пока коммуна Юнион-докс, получившая окончательную независимость, точно колония, не отделится от маргинальной авторитарной «Лихтер». От своего очага.

Лью был категоричен и даже не сообщил никому из своих приближенных о безумной идее Пса, что он преподнес как всеобщую. Кроме того, на следующий же день Лью организованно разделил общак Юнион-докс на четыре равные части: по двадцать пять процентов на общую собственность, резерв, распределение между рабочими коммуны и общак самой «Лихтер».

Пса эта новость взбесила. В разговоре один на один он забросал Лью жестокими обвинениями и начал с того, что так резко загоняя коммуну в рамки денежного деления, Лью ставит себя в положение авторитарного лидера.

- Ты распоряжаешься не своими деньгами и хочешь отдавать их в гигантский общак за бортом?!

- С чего ты взял, что «Лихтер» у нас «за бортом»? – нетерпеливо отозвался Лью.

- Они больше нам не нужны, - ворчал Пес. – Мы ничего от них не получаем, и нам не нужно их беспомощное имя. И им не нужно ничего, кроме как деньгами ворочать! Нашими деньгами!

Лью брал его за плечи и возражал:

- Эйвери, за Юнион-докс тоже - наши.

- Пусть бросают все и идут сюда! А свою руку, выписывающую приказы и гребущую наши деньги, пусть оставят под поганым мостом! И тебя я выброшу отсюда, если еще раз узнаю, что ты в одну харю делаешь распоряжения, тебе ясно?

Пес наседал на Лью, близко клонясь к нему так, что оставалось только схватить за воротник и встряхнуть. И Лью вынужден был оттолкнуть его от себя.

- Я должен брать ответственность, - заявил он. – Мы обсуждали это в моем кругу, с Рэйбом и даже с тобой. Мы все хотим улучшить свое положение, но не все знают, как это сделать, и я направляю.

С тех пор Пес таил обиду на Лью. Между ними копились счеты. И когда Лью неожиданно взял у Дэнни уроки чтения, Пес с остервенением стал скупать книги и для себя, без спроса выуживая деньги из общака, которые Лью, однако, не хватало морального права прятать. Вскоре Пес научился устойчиво формулировать свою позицию, и помимо свободы востребовал от Лью самоуправления. В ту пору у них и появились сторонники.

Пес мог бы стать известен как предшественник Эмиля Анри*. Поборник «пропаганды действием», не видящий в упор иного пути к тому, во что он верит. Пес обладал беспросветно-черной душой, полной верности делу и желанию взаимопомощи. За каждого бы он убил, за всех разом – умер. Перетянуть на свою сторону тех, кто держался большей частью за Лью, он и не пытался. Он лишь устраивал перед ними торжественные представления: читал свои манифесты, в которых провозглашал свободными всех и каждого по отдельности, показательно рвал письма, обращенные к «Лихтер» сверху, вместе с Крамером, Фирсом, Дакером и другими заявлял, что коммуна не будет мириться с централизованной властью, и при этом ехидно косился на Лью.

Наконец, Пес свое получил. Юнион-докс не откололась от «Лихтер», но Лью перестали подпускать к общаку. Пропала нужда растаскивать деньги исподтишка, и Лью впрямь оказался с Псом в равных позициях, ибо тот не взял общак под свою охрану. Он его разделил.

Из четырех долей сохранилась одна – резерв. Остальное Пес распределил по коммуне, что называется, каждому – по труду. Торжествовал Кроуфорд, торжествовали Марвин и Херст. И, казалось, один Лью углядел в этом поступке опаснейшую ошибку и вызвал Пса на разговор:

- Ты хочешь запустить между ними конкуренцию? Ты же знаешь, что на ней строится…

– Лоннерган, это же гениально! – отвечал Пес восторженно. – Я рассчитал это так, что они получают то, что заслуживают, оставаясь в равных условиях. Благодаря тебе мы почти ни в чем не нуждаемся, и скоро начнется честный обмен.

- Конкуренция всегда приводит к неравенству.

- Нет, если она действует в интересах сообщества. Это сочетание коммуны и собственности, это выгода для всех, это не приведет к эксплуатации. Я зачитывал им это, они знают!

В этот момент Лью испытал гнетущее отвращение, глядя на Пса. У него возникло смутное чувство, будто он на секунду взглянул на себя чужими глазами. И в этом циничном порыве, будто бы даже не своим голосом, он спросил:

- И ты правда в это веришь?

- Как и ты! – воскликнул Пес. – Никакой эксплуатации, самоуправление рабочих союзов, справедливое вознаграждение за труд!

- Конкуренция исключает твое самоуправление, - твердо убеждал его Лью. – Наши блага не в изобилии, чтобы всем вдруг расхотелось воевать за крупный кусок. Конкуренция в пользу общества невозможна – на равной почве непременно случится борьба, в которой одни будут вести, а другие – отставать. Явятся классы, и это будет нашей самой большой ошибкой.

В их разговоре не родилось решения. Лью показалось, что каждый остался при своем, что в их ситуации было абсолютно недопустимо. Но через несколько дней Пес сам отказался от предложенной им идеи. Не без недовольства и ругани общаку вернули прежнюю, придуманную Лью систему, что, к несчастью для Пса, крепко привязывала коммуну к «Лихтер» с ее законами.

Как бы то ни было, напоминание Пса о том, что они верят во что-то одно, заставило Лью поразмышлять над этим чуть больше. Быть может, они верят в одно, но добиваются разного? Они оба признавали единственный капитал – капитал научных знаний о мире, накопленный человечеством за сотни тысяч лет его существования. За рабочими они оба признавали право целиком и полностью пользоваться плодами своего труда не в угоду империи и ее эксплуататоров. Они оба и вовсе отрицали империю, вот только замену ей видели разную. Лью уважал и ценил «Лихтер» - альма-матер для их коммуны. Он называл это общество не иначе как республикой, в которой, подобно городу, существует их обособленная коммуна. В то же самое время Пес, особенно погрузившись в мудреные труды Прудона и Штирнера, вместе с тем, что перестал читать по слогам, начал принципиально отрицать и империю, и республику, и «Лихтер» вместе с ними.

Именно это разительное различие порождало внутри у Лью упорную борьбу, которую он явственно ощущал, когда Пес апеллировал к их схожим воззрениям. И вот, на распутье, которого ждали и опасались, Лью отчего-то спасовал, дал Псу полное право единолично решать, куда повернуть. Столько времени он управлял и тянул эту мощную колесницу, чтобы на очередном повороте бессильно отпустить вожжи.

Псу было точно известно, что самоуправление коммуны невозможно без политической осознанности всех до одного ее членов. И тогда он, приятно удивив этим Лью, начал вводить в курс дела остальных. Поздними вечерами, когда на склад возвращалась большая часть его обитателей, Пес садился с товарищами у костра, прихватив с собой томик Прудона и, демонстрируя недюжинный талант просветителя, на пальцах объяснял то, что, по его мнению, должно было стать идеологией их сообщества. Его рассказы слушали, развесив уши, сначала как занимательные истории, вскоре – сосредоточенно, как диктант.

И хотя больше половины собравшихся скептически воспринимали учения Пса, полагая, что он всего лишь пронырливый узурпатор, Лью действительно осознавал, сколь велика значимость самой этой противоречивой персоны в их кругах. И сколь незначительна его собственная. На Лью смотрели как на портрет деятеля древней истории, как на малоизвестное имя на корешке книги, где слишком много страниц, чтобы пытаться ее понять. Пес же был тем, кто, допуская вольности и добавляя многое от себя, адаптировал эту книгу, популяризировал ее и стал тем, кому ошибочно предписывают ее авторство.

- Мы не сможем освободиться, пока существует централизованная власть. Начнем с того, что отделимся от «Лихтер», - предлагал Пес.

- Почему?

- Хотя бы потому, что ее порядки не соответствуют нашим требованиям.

- Вашим, - исправлял его ненавязчиво Берти.

И думая впоследствии о «наших» и «ваших» в одной коммуне, Лью вспоминал, как за полтора года до трагических событий настоящего, 19 марта 1871 года, Дэнни принес новость из независимой пролетарской газеты о том, что в Париже образовано первое правительство рабочего класса. Известная нынче Парижская Коммуна.

Никто никогда не видел Лью столь радостным и воодушевленным. Ликовала и добрая половина склада. Поостерегись, монархия! Восстановлен естественный ход вещей! Франция не отступает, и мы не отступим! Организованность рабочих растет, и реакция не сможет ее подавить! Вот только Пес и все те, кто ждал его мнения, стали хмуры и настороженны.

- Это не продлится долго, - рассудил Пес.

- Почему? – недоумевал остальные. – Если гвардия встала на сторону народа, то что уже может пойти не так?

В ответ услышали уже знакомую терминологию:

- Потому что управлять будут мелкобуржуазные демократы.

Пес брезгливо отзывался и о выборах В Парижской Коммуне, а после, вспоминая о ней, употреблял выражение «диктатура пролетариата» и на довод о том, что она все-таки предпочтительнее диктатуры монарха, отвечал:

- Диктатура есть диктатура. Ни то, ни другое не подразумевает свободы. Они разбили полицию, бюрократию и армию, но и что мне с того? Они заменили диктатуру диктатурой и, запомните мои слова, скоро начнут террор!

Через семьдесят два дня Парижская коммуна завершила свое существование, превратив улицы в кровавые реки. И оттого Псу было особенно горько, что среди коммунаров замешались сторонники его обожаемого Пьера-Жозефа Прудона. В то же время он твердо уверился в том, что единственный верный путь - компромисс, за который он принял измученное молчание Лью после убийства Кроуфорда.

Эйвери Бродерик был одержим своей идеей. За полтора года ничего не осталось от Пса, угощающего приятелей шлюхами за краденные из общака деньги. И даже напиваясь, он не мог забыть об идее, разве что уходил в сентиментальные откровения. Он таскался за Лью по пятам и твердил, что тот подарил ему жизнь.

- Если бы кто-то другой, Лоннерган, был на твоем месте… я бы сейчас достал из кармана нож и всадил ему в глотку!

Затем он хрипло хихикал и шатко упирался лбом в спину или плечо напряженного и бдительного теперь Лью. Раскланявшись с ним, Пес отправлялся докучать Дакеру и без устали извиняться за то, что называл его проклятым жидом. И в довершение, перед тем, как беспробудно уснуть, Пес из раза в раз повторял то, чего по трезвости никогда не касался: говорил, что раньше был верующим, затем пропустил через себя смысл фразы "Бог отвернулся от нас" и, дабы не чувствовать себя преданным, сам отвернулся от Бога.

С этого все началось, но от воспоминаний голову Лью уже распирало. Сидя на краю, наклонившись над водной могилой, он будто бы ждал, что кто-то придет и положит ему на плечо свою большую теплую руку. Так оно вскоре и произошло. Берти уселся рядом. Лью не спросил, что он здесь делает, ведь и так было ясно, что один инсомний увязался за другим, чтобы занять себя тихой заунывной беседой.

- Я пытался не дать ему повести их по пути меньшего сопротивления, - начал Лью без вступления.

Берти в ответ вздохнул. Коротко, как вздыхают не скорбящие и обремененные, а мечтатели, наблюдая закат.

- Я не хочу убеждать тебя в том, что ты не виноват. Ты больше всех виноват, - ответил он. – Я тебя всегда поддерживал, Лью. Другие бы тоже поддержали, не спутайся ты с Псом. Лидер, я считаю, должен быть один.

- Пес говорит, что он не лидер.

- Пусть так, - сказал Берти. – Но ты им был. Пес захотел лишить тебя лидерства, а ты не сопротивлялся.

Лью лишь согласно кивал, уставившись бессмысленным взглядом на воду. Берти поглядел на него немного и продолжал:

- И опасную ты выбрал себе партию. Пес дьявольски своенравен. Так, бывает, кажется, что он управляет своим телом со стороны, и ему не страшно, что кто-то может вырвать у него управление. Ох, а его отношения со смертью... Она ему близка и понятна. Она семнадцать лет ходит за ним по пятам и ждет, когда уже сможет выполнить свою работу. Представь себе, какому человеку ты доверил эту толпу.

На усталом выдохе Лью пожал плечами и тут же возненавидел себя за этот жалкий жест.

- Я поверил в него, - сказал он. – Как и во всех. А теперь думаю, не ошибся ли уже в этом… Джордж, как ты думаешь? Мы создали коммуну будущих революционеров или развлекаем тут скопище вшивой шпаны, педерастов и душегубов?

Берти почесал в затылке и, вымученно улыбаясь собственным остроумным выводам, ответил:

- Пес говорит, что в человеке могут дружно соседствовать все эти качества. Считай, так у нас и случилось. В этом отношении он прав, я думаю. Ты мог бы согласиться с ним. – И, запнувшись, помявшись, Берти прибавил: - Вы, так-то, во многом могли бы согласиться. Вы оба мечтаете об утопии, но Пес, по моему личному мнению, в меньшей степени. Как раз потому, что ясно видит перед собой вшивую шпану. Но Херст говорил, что выбирать, кто из вас больше реалист, то же, что выбирать самого высокого карлика.

Лью хотел тут же ему возразить, но не стал. Берти завершил свои слова горьким смешком, и к Лью вдруг пришло осознание:

- Так получается… Из-за меня ты потерял сразу двух друзей…

- Самых лучших друзей, - подтвердил Берти. – Но, умоляю, не начинай извиняться. Я не могу тебя винить… почему-то. Хорошо, что хоть Дэнни и Марвин остались жить.

- И кажется, что жизнь остановилась.

- А ты что думал? Скорбь тормозит время. Ты мог бы уже привыкнуть, ведь вспомни, сколько товарищей мы потеряли. Я провел здесь одиннадцать лет, Лью… Я наскорбелся до омерзения. И до омерзения, если честно, насмотрелся на эту вонючую реку. Кажется, с меня хватит.

- Ты хочешь уйти?

- Думаю об этом.

- Но из «Лихтер» просто так не отпустят.

- Ох, - воскликнул Берти, вскинув брови. – Так ты и после всего случившегося не послушаешь Пса?

- С чего бы мне его слушать? Посмотри, что он устроил. Никто не будет слушать его теперь.

- Ошибаешься.

Утверждения Берти не поддавались для Лью объяснению. Пес погубил их дело, Пес погубил их близких, Пес даже не остался рядом, чтобы с честью расхлебывать то, что заварил. Но Берти отвечал на это:

- Вот увидишь, он сохранит свою позу, пока какой-нибудь гвардеец не шлепнет его из мушкета. А ты обязан продолжать держать его в узде, иначе сегодняшний кипиш повторится, и не один раз. Это лучшее, что ты можешь сделать теперь. И подумай хорошенько над тем, чтобы принять политику Пса…

- Как же я могу принять это? – не переставал удивляться Лью.

- Легко, ты ведь согласен со всем, кроме насилия. Не веришь? А ты бы разрешил мне уйти из «Лихтер»? Свободно и безнаказанно.

- Да, - ответил Лью, не задумываясь.

- То-то и оно. – Берти похлопал его по спине. – Как он говорил? «Свободу нельзя навязать, можно только выбрать»? «Свобода не мнима без возможности от нее отказаться»?

- Я понял тебя, - сказал Лью и натянуто улыбнулся в ответ. От этого челюсть у него свело, а губы потрескались. И ком норовил подкатить к горлу, когда Берти между делом в разговоре произнес:

- А раньше запах костра напоминал мне о наших ночных посиделках. О детстве…

- Это не костер, Джордж. Так пахнет пожар.

Когда Берти оставил Лью одного, Саутворк уже был подсвечен красным восходом. Сна ни в одном глазу. Лью шагал по краю пристани, и у него кружилась голова. Его бодрый разум цеплял мучительные обрывочные мысли и слова Берти. Он правильно делал – искал ошибки. Их нужно учесть, чтобы начать историю коммуны Юнион-докс сначала. Оттуда, где спьяну Лью вдохновился упреком мудрого моряка. Хватило бы времени…

Берти советовал ему слушать Пса. Не ошибся ли он в том, что не делал этого раньше? У них были общие желания, и Лью шел к своему по ступеням. Он почти соглашался с тем, что власть есть инструмент подавления, но когда она абсолютная, когда мнения народа не спрашивают. Он почти соглашался с тем, что протест – самый естественный, самый действенный метод, но при том, что он мирный и созидательный. Пес открыто заявлял, что не брезгует разрушением. Он хотел брать все и сразу, точно всегда помнил, как жизнь коротка. Он охотно шел на компромиссы с обществом и исключал компромиссы со своими врагами. А Лью вполне мог бы быть его врагом.

Он говорил:

- Мы не готовы к самоуправлению. Люди не смогут в одночасье перестроиться и начать решать за себя, когда веками за них решало государство. Произойдет хаос. Им жизненно необходим контроль, как как животным - сбиваться в прайды. Так повелось из древности, со времен общественного договора.

А Пес говорил:

- А мы не заключали никакого общественного договора. Даже Лихтер не заключала договоров. То, что нас сюда привело – насилие государства по отношению к нам. Мы собрались, чтобы жить в обществе, которое защитит наши интересы и даст нам добро на ответное насилие против тех, кто нас истребляет. Мы приняли и прикрыли тебя, когда ты зарезал человека. Ты защищался, и ты имел на это право. И мы понимали это. И вместе с тобой мы создали здесь демократическое общество равных людей.

И Крамер подхватывал:

- А что сделала "Лихтер"? Затолкала тебя и всех нас на остров, как преступников. Ты знаешь, зачем? Чтобы мы не приманили легавых! Ты слышишь, в чем шутка? Преступная группировка отказалась защищать нас, потому что мы преступники!

- Государство, если подумать, это и есть преступная группировка, - рассуждал Дакер.

А Тредвэй добавлял:

- Мы держимся друг за друга, потому что для людей это естественно - взаимопомощь... В справедливом обществе мне не нужен контроль, чтобы следовать порядку.

И с ним соглашался внезапно втянувшийся в дело, читающий историю, Скрипач:

- Государство – молодой институт, однако. Ему около семи тысяч лет, если я правильно помню. Мне мало верится в общественный договор. Думаю, все дело в войнах между общинами. А ведь что у греков, что у германцев общины без государства жили и развивались.

А Пес резюмировал:

- И государство - не то же, что общество. Те, кто управляют нами, не сделали для нас ничего полезного. Только двигали нами, как собственной гвардией. Но мы можем жить независимо, и это доказывает существование нашей коммуны. Если мы отделимся, это будет нам на руку и по совести.

Те, кто так же, как Лью, мало верил в эти суждения, не торопились спорить стенка на стенку. Они действовали и не давали согласия на отделение. Обсуждения продолжались наедине, и когда их требовал Лью, Пес говорил совсем об иных сторонах:

- Добиваться по-другому? А я не хочу по-другому! У меня ничего нет, кроме этой борьбы!

Он мгновенно заводился, чего не позволял себе на людях со дня смерти Джека Нино, ибо товарищи не преминули злобно подшучивать над ним за этот срыв. Таким образом Лью знал, что Пес проникся к нему глубоким доверием, несмотря на их холодную вражду.

- Все, что про меня говорят – правда, - продолжал Пес. - Да, я постоянно хочу сдохнуть. Да, я голову потерял на своей утопии. А мне без нее не можется! Я без нее жить не хочу! И у нас много таких, но я чувствую это острее всех вместе взятых.

Лью предоставил Псу выговориться, и тот, быть может, и не желая этого вовсе, говорил:

- Мне отвратительно вспоминать, как я растрачивал время. А ведь голова моя пустой не была! Я много думал. И о том же, что сейчас, думал…

- Ты был ребенком, - справедливо заметил Лью.

- И что с этого? Я был умным ребенком. Мне только исполнилось семь лет, я а уже понимал, что должен набивать себе цену, потому что моя жалкая мать предпочла смерть заботе обо мне.

Лью глядел на него так, как всегда. Серьезно, без жалости.

- Эйвери, я понимаю тебя. И как жаль, что мы не встретились прежде, чем ты решил, что в мире нет ничего, кроме грубой силы. Ты бы не пожелал повторить судьбу своей матери.

А Пес ухмылялся и качал головой.

- Мы встретились удачно, Лоннерган. Ты вдохновил меня на мысль, что если и умирать, то за идею, а не травить себя, не топиться. Жить ради нее точно до крови царапать десна, чтобы не упасть в обморок. И я хочу облечь все лучшее в своей идее. Чтобы она была честной, благородной и твердой. – Он подошел ближе. Не мигая, смотрел сквозь белые пряди на Лью в упор. - Ты понимаешь меня, потому что этот свет нас обоих одинаково слепит. И я был бы рад, если бы ты пожал мне руку.

Но Лью не сделал этого, когда Пес протянул ему свою ладонь. А тот и не стал настаивать, надеясь, что обида на его лице нечитаема.

Таким был их последний разговор перед тем, как план поджога привели в исполнение. И с того момента они не обменялись ни словом. Но Лью был одним из немногих и, вероятно, уже последним, кто видел и помнил, как проявляются все душевные состояния отпетого мятежника Эйвери Бродерика. В брошенной под ноги бутылке с горючим, в яростном взгляде и бычьем дыхании, в сокрушенном отчуждении на краю пристани был сильнейший надлом. Еще более сильный, чем после потери Джека. И только Лью остановился на том же самом месте, где сидел Пес, как лихорадочный холод пробежал по его телу.

Будто тупое лезвие снова вбивают под ребра. Он узнал это чувство. С ним он столкнулся два года назад, но не во время драки, а пока ждал подмогу, растянувшись у стены, и истекал кровью. Чувство, столь же сильно будоражащее память, как запах гуталина из раннего детства, проведенного в углу бедняцкой хибары, в Дартфорде. И не имеет значения, сколько лет пройдет.

Лью помнил, как в те времена зло росло в его груди, точно паразит, которого он напоил, отравив себя чужой кровью. И вот это происходило опять. Что-то чужеродное, жгучее, липкое под ребрами заставляло корчиться и кашлять. И лишь бы его усыпить, Лью всматривался в горизонт и, не понимая, вслух или про себя, проговаривал:

- Сколько времени я потерял... Были бы высшие силы – сжалились бы, вернули бы его мне. Если вдруг я глуп, если я ошибаюсь, и кто-то слышит меня – дай мне еще помучиться, дай дальше мерзнуть и срывать голос. Я начну заново, мне не трудно. Так ты хочешь? Направь же меня!

От бессонницы Лью, похоже, терял рассудок. Этой ночью он поставил все, чем жил, под сомнение. И даже собственное неверие. Он думал, будто обращается к пустоте, но смутно надеялся, что в бесконечной вселенной, где он – словно муха, бьющаяся в оконную раму, не подозревая о том, как разнообразна и сложна планета Земля, существует сердобольная сила, сочувствующая ему. Если есть на то хоть мизерный шанс, значит, он использовал его – подал сигнал бедствия.

Но никто не откликнулся.

По прошествии нескольких дней, когда коммуна Юнион-докс пошла на поправку, Лью продолжал изнемогать. Первым его желанием было целиком слиться с товарищами. Главным образом для того, чтобы перестать стыдиться перед ними, узнать наверняка, кто винит его в произошедшем, а кто об этом не рассуждал. Ему хотелось молча слушать их разговоры, ощущать чью-то руку, быть незаметным, укрытым, согретым. И то не от жажды единства, а от невыносимой усталости.

Лью хорошо знали в лицо все обитатели доков в Вестминстере и на Собачьем острове. Благодаря своему редкому чувству такта и ухоженному виду он всегда производил впечатление представительного молодого человека на портовиков, выгодного дипломата – на своих товарищей-докеров и солидного покупателя – на проституток. Сколько времени они терлись вокруг него, искали подход к молчаливому юноше и, казалось, даже выказывали ему искренние симпатии. «Гражданин Лоннерган», - обращались они к нему, и Эдвард Рэйб, наблюдая такую картину, расплывался в томной улыбке и одобрительно качал головой, словно Лью должен был расценивать внимание дам как личное достижение.

Перспектива спать с проститутками отнюдь не отвращала его. Но он считал это сомнительным удовольствием для себя и не хотел тратить круглые суммы, как делали некоторые. Но раз одной портовой кокотке удалось увести его за собой. Она предложила Лью неприлично низкую, даже символическую цену, аргументируя это тем, что она нашла его уж слишком хорошеньким. Для Лью это было то же, что попробовать новый сорт табака. Но обретенный опыт с проституткой в первую очередь внутренне еще больше приблизил его к обществу, в котором он жил. Об этом же - как впоследствии он сам признавался - думал в тот момент Пес, радушно предоставляя Лью свою постель.

Проще говоря, Лью было легко отыскать в толпе. До недавнего времени. После трагедии он стал сам не свой: променял пальто на теплую куртку из грубого твида, избавился от перчаток, часов и платка. Справиться о причинах решились лишь самые близкие, но Лью, как и следовало ожидать, отмолчался. По ночам он почти не спал, а днем чуть не валился с ног. За неделю заметно осунулся и поник. За две недели его кожа, бледная и прозрачная, сделалась точно рисовая бумага, на исхудалом лице обозначались черные глазные впадины. Проводя ладонями по волосам, Лью считал, сколько осталось между пальцев. Ему самому теперь казалось, что движения его топорны, как у трухлявого старика.

Зато разум работал, гремя шестеренками. Его-то окружающие и винили в том, что творится с Лью, мол, напряженные размышления, как известно, стремительно губят тело. И Лью перманентно испытывал чувство, будто нечто вдруг пробудившееся, голодное, жрет его изнутри. Будто оно стремительно опустошает его, губит и сушит. Он противился, что есть воли, но лучше не становилось. И стать не могло. Поскольку ситуация в коммуне Юнион-докс накалялась день ото дня.

Пес враз лишился всех самых близких людей. И это его раззадорило. К вечному состоянию бунта добавилось ярое желание мстить, и Пес не стал медлить с действиями. Как и предсказывал Берти, он без труда собрал новую группу поддержки, ничуть не меньшую, чем была. При нем остался и Дакер, и Марвин. А сам Пес окончательно превратился в черного делегата.

Лью, чтобы развеять свои сомнения на его счет, силился видеть в том превращении прекрасное становление ретивого республиканца. Но Пес говорил об одной анархии. Изорванной черной материей он опоясался, точно знаменем. Из кожаных ремней умело сшил себе портупею и напоказ снарядился оружием. А однажды, когда общий костер, как обычно, стали тушить, Пес опустил руки в угли и медленно провел по глазам. Задрав голову, он улыбался, и по его вспухшим венам разливалась мистическая, им одним ощутимая сила.

Для коммуны большой неожиданностью явилось решение Лью согласиться отделить Юнион-докс от «Лихтер». Одни утверждали, что причина тому крепкое вооружение команды Пса. Пропаганда действием работала хотя бы потому, что каждый, глядя на лезвия и револьверы в чужих руках, хотел забрать со склада собственные, так сказать, для подстраховки. Другие разумно предполагали, что для Лью уступка местным анархистам осталась единственным шансом сохранить в коммуне единство. Это он ставил превыше всего, это имело смысл, и поэтому вскоре согласных набралось большинство.

Коммуна Юнион-докс перестала отчитываться перед управлением «Лихтер». Они не посылали письма, не складывались деньги в общак. Они оборвали связи, и реакция не заставила себя долго ждать. Добровольцы из «Лихтер» наведались на Собачий остров узнать о причинах такого поведения.

- Мы больше не с вами, - отвечали им. – Не с вашим управлением. Мы отделяемся как самостоятельная община.

Переговоры были долгими и становились все громче, громче и громче. Этот случай был прецедентом в истории группировки, и когда спор завел обе стороны в критическое положение, инстинкты докерских бандитов взяли над ними верх. Завязалась драка.

После предупредительных выстрелов противники честно сбросили оружие и продолжили бой на кулаках. Коммуна выставила ровно столько человек, сколько пришло требовать с них объяснений и угрожать им расправой. Пес, само собой, принял в драке значительное участие. Он один был больше всей этой толпы: и своих и чужих. Как и его товарищи, он не хватался за оружие, но к концу драки и без нее сумел повалить своего оппонента на землю, наступить ему на грудь и тяжелым каблуком сапога беспощадно отдавить несчастному пальцы на обеих руках.

Добровольцев из «Лихтер» отослали домой ни с чем. Отныне склад и причал выступали в качестве баррикады, и Лью ужасался, ведь такого исхода он никак не мог ожидать. И хоть «Лихтер» с того раза не успела повторно наведаться к ним на остров, коммуна принялась спешно пополнять оружейный склад.

В руки Псу попал карабин, и он радовался, точно ребенок. Игрался с предохранителем, приспосабливался к его весу, учился смотреть через новый для себя прицел. За этим могли наблюдать все обитатели склада, и Лью в том числе. Он предчувствовал, что столь грозное оружие в руках политического изувера непременно послужит причиной новых бед, и Пес тотчас подтвердил его опасения. Он сказал, что после предупредительного выстрела не упустит шанса испробовать такую способную пушку на незваных гостях.

- Ты не будешь этого делать, - отрезал Лью, подойдя к нему. – Никакого оружия друг против друга.

- Не мешай, - отмахнулся Пес.

- На моей стороне большинство, Эйвери, мы все еще одна коммуна с одними целями!

- Ты демократ, Лоннерган? А по нашим меркам так и еще и ебаный буржуй, - проговорил Пес, посмеявшись. - Революционер-самозванец.

Веселье Пса подхватили его приятели, чем привлекли внимание окружающих. Впервые за долгое время увидев их с Лью рядом, все разом предположили, что намечается нечто важное и волнительное.

- Я всегда поддерживал революцию, - возразил Лью.

- То, что ты называешь революцией, - пустозвонство, - тоном, не терпящим возражений, ответил Пес. - Может, ты этого не понимаешь... - и мне хотелось верить, что ты просто не понимаешь, - но настоящие социал-демократы прекрасно осознают, что их автократия - диктатура под прикрытием липовой свободы. Накорми народ обещаниями, оближи ему пятки, сразись вместе с ним с монархией. А когда сам узурпируешь власть - народ и не догадается, что теперь войну против него ведешь - ты. Платить налог черт знает кому, зато не королеве! Я не верю в Бога, потому что он мне не нужен, чтобы быть честным человеком и чтобы логически объяснять, что происходит в мире. Точно по той же причине мне не нужна власть, чтобы принимать взвешенные решения.

- Ты каждый раз повторяешь одно и то же, - заметил Лью, терпеливо дослушав его до конца. - Я принял твою позицию относительно власти, но я никогда не приму путь насилия!

- Я повторяю, а до тебя все не дойдет. – Пес постучал кулаком по лбу. - Мы боремся за свободу и самоуправление. Никем не навязанное, выгодное только народу, основанное на всеобщем согласии. Анархия и прямое действие для нас не хаос. Это благо, Лоннерган. Мы покажем, как изгажено лицемерием, раболепством и подлостью наше общество и сдвинем рабочих с места ударной волной.

Последние слова его приятели от души поддержали. К ним присоединился и Александер Дакер, подоспевший поближе, также заметив происходящее издалека. В углу склада начал формироваться широкий круг из предвкушающих конфронтацию зрителей. И Пес, брезговавший восходить на эстраду и вещать, стоя в центре, а не в толпе, не испытывал никакого стеснения.

- Ты хочешь, чтобы всем стало жить лучше сию минуту, но так не бывает, - говорил Лью. - Что бы ни писали в книгах, невозможно совершить переворот, не получив сперва власть. Скажи, Скрипач, история знает такие случаи?

- Не в точности, - отвечал тот. – Но все когда-то случается первый раз.

Пес, раздраженный тем, что их диалог перебился, вернулся к главному:

- Это ты хочешь сию минуту облегчить положение, поэтому и идешь на компромисс. Реформы и митинги не помогут совершить социальный переворот. Они, может быть, и сделают легче, в чем я сомневаюсь, но в долгосрочной перспективе, как я сказал, приведут к завоеванию власти новыми диктаторами. А мы? Представь, какой крутой должен произойти переворот, чтобы поднять нас с самых низов! Это все равно, что вытянуть на поверхность почти затонувший корабль. Здесь поможет только один сильный и верный рывок. И совершим его мы!

- Я не думала, что вы так наивно поверите во все это, - не удержалась Лиса. Она, как и Лью, последнее время недомогала, и голос ее был не так звонок и груб, каким мог бы быть. – Ты, Пес, выражаешься словами своих писак-плетунов. А сам говорил, что с ними есть по чем спорить! Что же тогда замалчиваешь об этом?

Ей отвечал уже Марвин:

- Все идеи прошлого преобразовываются и переосмысляются. Ошибки всегда можно исправить.

- А вы придумали, как?

- Самое главное, что мы не хотим уповать на мессию! – выкрикнул, разозлившись, Сатклифф.

Лью немедленно встал в оборону:

- Я не мессия. Это все ваши фантазии.

- Но он отличный лидер для нас, - прозвучал чей-то не слишком уверенный шепот, будто ненарочно попавший в недолгую паузу.

- Он лидер для вас? – морщась, переспросил Пес и коротко усмехнулся. - Хорошо, положим, ты - их лидер. Защитник слабого...

Тут он обратил суровый взгляд на тихого Дэнни Дарелла, который тут же стушевался, будто его собираются втянуть в драку.

- А лидеру позволительно бросить своих товарищей на смерть, чтобы спасти одного сопляка?

Пауза. Распахнув широко глаза, наблюдатели ждали ответа Лью. Тот задержал дыхание и порывался найти оправдание, ибо понял, что Пес только что в сущности обвинил его в преступлении и вот продолжил набрасывать изобличающие подробности:

- Ты был вооружен, знал, к какому дому идти, видел, что гвардейцы погнались за ними. Ты даже окно выбрал правильно. Так какого хера ты спасал одного Дарелла, а не пошел стрелять гвардейцам в спину, чтобы спасти всех?! Я видел, как ты попал одному из легавых точно в морду через окно! Ты понимал, что наших расстреляют! И они понимали, что умрут, когда помогали тебе вытаскивать Дарелла!

Пес двинулся к Лью, сжимая в руках карабин, будто пошел на таран. Лицо из-за черных, измазанных углем глазниц напоминало череп, глаза горели от иступляющей ярости.

- Мы оценили твой танец на костях, когда ты стоял над трупами и толкал речь! Как тебя не разорвало от стыда в этот момент? Потому что четыре трупа, что на твоей совести, лежали там, а не здесь?! Ты – не лидер, Лоннерган. Не революционер и ни в коем случае не анархист. Ты – ебучий лицемер, каких даже Парижская коммуна не знала. Ты воюешь против своих усерднее, чем против монархии. Ты всех нас предал. А Дарелл предал тебя! Уже давно, два года назад, когда кучу раз отвлекал твое внимание, чтобы мы обчищали общак. Он, как и ты, предал всех, когда втихую вывел отсюда своего дружка Эллиота. Наконец, он предал тебя, когда ушел жечь участок со мной. Вот ради кого ты пожертвовал четырьмя людьми. И ты будешь жить с этим, как твой слюнтяй будет жить с мыслью о том, что должен был сдохнуть там вместе с Рэйбом, Мальборном, Сомерсетом и Уилсоном!

Вдруг голос Пса надломился, он резко опустил глаза, прикрыл рот ладонью и сделал вид, что закашлялся. Он долго стоял так и смотрел в пол, погрузившись в события, о которых говорил. Молчание держалось продолжительно и, более того, переросло в тишину. Ошарашенный Дэнни даже вздрогнул, когда позади него послышались глухие всхлипы. Лиса подкралась к нему со спины и опустила мягкие ладони ему на плечи, затем обвила руками его шею и приложилась лбом к его лохматой макушке.

- Не смейте ничего говорить, - выдавила она. - Умоляю, не врите себе по незнанию… У меня дочь. Я бы сделала то же ради нее.

И она заплакала беззвучно и горько.

- Кроуфорд был прав, называя тебя монархистом, - пробубнил Дакер, хмуро глядя на Лью.

- Да! – крикнул Сатклифф. – Обрядился в лохмотья и пытается всех наебать!

- Лицемер! Предатель! – вторили Псу голоса его стаи.

- Закройте рты! – внезапно отозвались другие голоса. - То, что мы не хотим крушить государство и убивать тех, кто не с нами, не значит, что мы монархисты!

- И нам не обязательно отвечать на упреки таких идиотов, как Кроуфорд!

- Прежде всего – Республика! Это огромный шаг!

- Это не то, за что мы хотим бороться! – перекричал всех оправившийся Пес. - Они назовут империю республикой, сменят название, но не сменят сути! Вас устроит переходная стадия? А устроили бы вас при нынешних мозгах хвост, гигантская челюсть и шерсть по всему телу? Свобода для нас - что-то большее, она абсолютна и совершенна, как разумный современный человек. И мы будем требовать ее с самого начала!

- Свобода не может быть абсолютной, Эйвери, – спокойно сказал Лью. - Нужно считаться с долгом, и иногда приходится перетерпеть.

Пес повернулся к нему и ответил:

- Если я сейчас жахну тебя карабином, ты будешь терпеть?

- Не говори чепухи.

И тут Пес, замахнувшись с плеча, со всей силы ударил Лью по лицу прикладом. Толпа встрепенулась, зашипела, точно стая разбуженных летучих мышей. Лью, сперва склонившийся вбок и схватившийся от боли за голову, резко выпрямился, развел руками и остановил бросившихся на Пса людей, восклицая:

- Спокойно! Стойте! Успокойтесь, не подходите!

Его послушалось большинство, а тех, кто продолжил рваться, другие подхватили под руки.

- Ты будешь терпеть? – завопил Пес, замахиваясь, и произвел еще один удар напропалую, от которого Лью не сумел увернуться. - Ты будешь это терпеть, Лоннерган?!

Вдруг отовсюду послышалось звяканье взводимых курков – это защитники Пса нацелились на тех, кто вновь рванулся заступаться за Лью. Дэнни, успевший подбежать ближе всех, огляделся и заметил сразу два пистолета, нацеленных на него.

Во время третьего замаха Лью улучил момент и крепко ухватил Пса за запястья. Затем они оба вцепились в карабин, и когда Пес попытался выдернуть его, Лью не сдался, не отпустил. Они так и замерли лицом к лицу. У Лью по щеке, по шее, под воротник от виска потекла кровь, и видно было, как его глаз подергивается от боли.

- Прекрати это, Эйвери, - потребовал он. - Я не буду говорить на твоем языке.

- Тогда я скажу на твоем, Иисус! – с надрывом воскликнул Пес. - Только десять египетских казней заставили Рамзеса освободить евреев из рабства!

С Лью не сталось бы ударить Пса в ответ, но вместо этого он лишь оттолкнул его от себя, отпустив карабин, повернулся к остальным и сурово произнес:

- Уберите пушки сейчас же! Наш долг – держаться вместе, чтобы выжить, не говоря уже о том, чтобы чего-то добиться!

Пес снял с себя куртку, и весь арсенал оружия на ремнях обнажился под ней. Лью решил, что он готовится к драке, но, перекинув карабин через плечо, Пес с довольной ухмылкой сказал:

- К сожалению, мы разделились. А долг… Свой долг ты исполнил. Опять прикинулся миротворцем. Больно тебе теперь?

Лью, не отвечая, ладонью попытался вытереть кровь с шеи и лица.

- Вижу, что больно, - не прошептал, а скорее прошипел Пес и, отойдя в сторону, обратился ко всем, но прежде всего к своим сторонникам:

- Здесь собрались самые смелые, самые сильные мужчины этого мерзкого города. Кто еще, кроме нас, посмеет заявить, что мы сами горазды принимать решения и не потерпим, чтобы нас лишали этого права? Вы, - он указал на тех, на чьи головы направляли прицелы. - Вы уже отказались от него. Вы не отвечаете за себя сами и не хотите думать собственной головой.

Он поднял руку, жестом попросил убрать стволы и продолжил после того, как его просьбу выполнили:

- Но вы молодцы, товарищи! Разорвали бы меня на куски за то, что я себе позволил в отношении вашего, так и быть, лидера. Похвально. Это все потому, что подсознательно вы уже с нами! Когда мы дрались с крысами из "Лихтер", никто из этой рабской шоблы за них не вступился! Во всех отношениях все они стоят на ступень ниже тех, кто погиб анархистами, защищая нашу свободу!

- А Генри Херсту было плевать на твою анархию, - скорбно произнес Берти, казалось, впервые в жизни обращаясь к Псу напрямую.

- Так или иначе, мы будем вспоминать его как героя, - не растерялся тот. – Для меня героями будут все, кто не только погиб, но и выступает за справедливость.

- И ты пойдешь смотреть, как по твоей вине их всех будут вешать, - процедил Лью. А Пес ответил ему:

- Не переживай, Лоннерган. При нынешней власти мы с тобой будем болтаться на двух концах одной веревки.

***

К вечеру того же дня атмосфера на Юнион-докс ничуть не разрядилась. Те, кто целился и кого брали днем на прицел, не сошлись у общего костра, плюнув на ссоры, как это обыкновенно бывало. Костер в этот раз и общим было не назвать. Вокруг него собралась крошечная группа – не более десяти человек. Остальным, стало быть, и по углам хватало тепла.

Неловкие разговоры полушепотом – все стыдились тревожить гнетущую тишину. И, точно назойливый стук капель, падающих на карниз после дождя, постукивала по жестяной банке палочка Дэнни. Этот звук нервировал, но все молчали. Не потому, что их вдруг стало трудно вывести из себя, но потому, что они впадали в транс под этот звук. Сидели на полу, таращились в одну точку, а кто-то уже дремал. Стук был для них тем же тиканьем часов. А сам Дэнни и не задумывался над тем, что делает его рука. Ему самому следовало бы улечься и задремать.

- Жаль, что Скрипача нет.

Дэнни оживился, поглядел по сторонам и обнаружил, что эти слова сидящего у костра Джеймсона обращены именно к нему.

- Придет ли он еще… - вздохнул Харман, приятель Джеймсона.

- Давно мы не играли музыку.

- Давно. Это точно.

Вот такой бессодержательный диалог у них получился. Сам собой напрашивался вопрос: «Будем ли еще?» А что ответить – неясно.

Дэнни старался взять себя в руки и сделать запись. Он мысленно восстанавливал хронологию событий, произошедших в последние три недели, и сама история напоминала ему пожар. Точно вот он играет на банках, вокруг все поют и пляшут, а рядом с гитарой в руках сидит Рэйб. Он притопывает ногой в ритм, звонко бьет ногтями по струнам и задорно встряхивает головой в переходе между куплетом и припевом. Он не выглядит как тот, кто готовится умирать. Так всегда выглядел Лью, а вот Эдвард Рэйб, напротив, казался Дэнни вовсе бессмертным.

Но вот в один момент их коммуна, как облитая керосином, вспыхивает. Вырывается из кострища огонь. Дэнни не желает представлять этого. Он жмурит глаза, чтобы желтый свет не пробивался сквозь веки, но воображение шлет ему слуховые галлюцинации – рев, гудение, выстрелы, вопли, звон Биг Бена…

Пальцы перелистывают страницу, и все стихает по щелчку, как началось. Дэнни не может подобрать слов, чтобы рассказать, как выбрался из огня. Начинает писать и закрашивает. Он плохо это помнит. Его словно подхватила и вынесла какая-нибудь гигантская птица, и следующее, что он увидел – вот оно. Сегодняшний день. Лица у всех обуглились, кругом разлад и ругань, а склада будто уже и нет. Хотя вот он, целехонький. Общий.

Прошло четыре года с тех пор, как Дэнни пришел на пристань. Сейчас он думал, что относился к этому долгому приключению как к игре. А республиканство, коммуна и анархизм были игрушками для его старших друзей. Игрушки – спички…

На этом Дэнни закончил записи, оставляя все свои выводы при себе. Он убрал тетрадь в ящик и основательно задумался о том, где так долго пропадает Лью. Они не сидели рядом, не разговаривали. Лью был один. Прежде Дэнни мог составить ему компанию в любой момент, и он был бы рад, но в этот раз Дэнни заметил, что Лью осознанно избегает встречаться с ним взглядом, отходит в сторону и делает вид, что занят. Он вышел со склада не менее получаса назад, не спеша и не предупреждая никого о делах. Будто воздухом подышать, и вот его до сих пор нет.

Дэнни, конечно, стыдился. И не перед одним Лью. В правде, которую выдал Пес, Дэнни успел провиниться перед всеми. И он был уверен, что избежал общего гнева только благодаря сердобольной Лисе. Но чувство стыда, как правило, не брало над Дэнни контроль, и он, махнув рукой, пошел искать Лью.

Сначала один, потом пришлось просить помощи у Берти и Марвина. Дэнни уверял, что Лью нигде нет, и, ссылаясь на нехорошее предчувствие, отвергал возможность того, что он ушел бродить по городу. Так делал Пес, но Лью – еще ни разу.

К поискам быстро подключились еще с десяток людей. Прочесали свою часть Собачьего острова и прилежащих к нему доков, расспрашивали друг друга, и складывалось впечатление, что они расследуют преступление. Долго никто не догадывался проверить пустующие пакгаузы. Больных там не держали, в окнах издалека ничего не виднелось. И неожиданно именно туда всех созвал Дакер:

- Он здесь! Я видел!

Дэнни первый прибежал на место, дернул за ручку двери, но она не поддалась.

- Что такое? – недоумевал он.

- Заперто, не видишь что ли? – отозвался Дакер.

- Лью, открывай! Мы тебя обыскались! Что ты там делаешь?

В ответ – тишина. Дэнни приложился ухом к дверному косяку и прислушался, пока Дакер продолжал вертеться возле окна.

- Слышно что-нибудь? – спросил Берти.

- Ничего.

- А видно?

- Я видел! – ответил Дакер. – А теперь не вижу.

- Есть чем посветить?

Дакер взглянул на Берти, подняв бровь и покрутил пальцем у виска.

- Через стекло ты ничем не посветишь, олух.

- Лью! – продолжал звать Дэнни. – Выходи, ты меня пугаешь!

За его спиной уже собрался народ, и все так же прислушивались. Дакер решил, что смотреть в окно бесполезно – там кромешная тьма, а Лью прячется в ней.

- Может, он с ума посходил? – предположил Харман. – По нему же так и видно было.

- Чушь, - сказал Марвин.

- А чего он тогда там спрятался? И молчит…

- Что за чертовщина?

На место явился Пес. Он быстро пробрался вперед, становясь возле двери, и постучал по ней пальцем.

- Он там?

Дэнни кивнул и посторонился.

- Лоннерган? – позвал Пес. – Ты что затеял?

- Он не отвечает, - обеспокоенно прошептал Дэнни.

- Лоннерган, ты всех тут на уши поднял. Выходи, не ломай комедию.

Но Лью упрямо не отзывался ни на чей голос. Кто-то пытался стучать в стекло, Пес настойчиво стучал в дверь.

- По-моему, что-то случилось, - предположил Марвин. Дэнни выругался, услышав это. Он стоял и пялился на дверь, нервно ломая пальцы, чем сильно раздражал Пса, который велел ему не разводить панику.

- Лоннерган, подай сигнал, что ты в порядке, и мы разойдемся!

- Нет! Что значит – разойдемся?

- Дэнни, помолчи, - отдернул его Берти.

Выражение лица Пса делалось мрачно и встревоженно. Он попробовал сам заглянуть в окно и упорно всматривался в темноту, пока не разглядел там что-то, заставившее его поспешить обратно к двери и колотить по ней, прибавив силы.

- Если ты решил, что мы разбежались, и делу конец, то это не так! – воскликнул он. – И ты нужен нам, чтобы все закончить. Лоннерган! Мы должны работать вместе, ты что, не понял? Если бы я хотел избавиться от тебя, уже бы прикончил собственными руками, помнишь?

- Пес, что он там делает?! – не выдерживал Дэнни.

- Черт возьми, Дарелл тебя зовет! Послушай. Прости меня, я сделал глупо. Выходи – поговорим.

Перешептывания перешли в смешанные восклицания. Многие из тех, кто собрался, хотели подать голос и выманить Лью из пакгауза. Они будто подзывали кота, забравшегося на дерево, и, судя по всему, совсем не понимали, отчего забеспокоился Пес. Он же вдруг приказал всем заткнуться, ведь через щель, пока они вопили, услышал звук, напоминающий обрывочный удушливый хрип.

- Лоннерган! – крикнул он и дважды с размаху ударил по двери. Она была тяжелой, дубовой, и удары оказались неощутимы. Пес развернулся к остальным и решительно произнес:

- Нужно ее выносить.

Дэнни закрыл рот руками, а Марвин крепко взял его за плечи, говоря:

- Мы с этим не справимся.

- Надо попасть внутрь!

- На окнах решетки, а дверь мы не вынесем!

- Еб вашу мать! – сорвался Пес. – Тогда зовите сюда портовиков! Живо!

Вдруг, когда несколько человек уже бросилось врассыпную за помощью, щеколда на двери грохнула. Пес даже вздрогнул, обернулся и увидел на пороге целого и невредимого Лью. Так показалось на первый взгляд. Он стоял, подогнувшись, оперевшись на дверной косяк, видно было, что у него кружится голова. Одной рукой он зажимал себе рот, другая была измазана темными пятнами.

- Что с тобой? – спросил растерянный Берти, подойдя ближе.

Лью покачал головой, убрал руку от лица, попытался заговорить, и тут его будто ударили под дых. Он зашелся надсадным кашлем, потерял равновесие, и Берти пришлось подхватить его за плечо. Так продолжалось не меньше минуты, и все это время Лью держал себя за горло, точно пытаясь перекрыть ток крови, капающей со рта. Никто из присутствующих понятия не имел, что предпринять, но, к счастью, скоро приступ пошел на спад.

- Как я и думал… - проговорил Марвин. – Не подходите. У него чахотка.

Глава 46 - "Ночь под черным стягом"

На Юнион-докс поднялся ветер. Склад, зияющий разбитыми окнами, засвистел, как глиняная фигурка соловья. Марвин и Лорен Конли вдвоем прячутся ото всех, и никто не смеет тревожить их. Его ледяная ладонь - на ее обнаженной спине. Лорен не мерзнет, не прикрывается, ее не смущают гулкие голоса обитателей склада поблизости. Даже постель Пса огорожена ящиками надежнее, чем их семейное ложе.

Едва ли не каждый вечер Лорен требовала к себе внимания и подарила бы Марвину отпрысков еще раньше, чем Лиса Рэйбу, если бы что-то им не препятствовало. Они встретились, едва ей исполнилось одиннадцать, а ему – тринадцать. И с тех пор любовь их была, как в книжке. Не та фантастическая, которой якобы нипочем ни мезальянс, ни разность характеров, ни выраженное уродство одного из влюбленных. Они были равными, похожими друг на друга прагматиками без предубеждений. Она говорлива, он – молчалив, как положено. Она без стеснения даст Марвину все, что он попросит, а ему ничего, кроме Лорен, не нужно.

- Я не хотела бы, чтобы ты шел завтра утром, - шептала она, засыпая у Марвина на плече.

- Нужно, - ответил он.

- Ох, мистер Тофт, это Ваш выбор. Но я никак его не пойму. Никто не заставляет тебя становиться добровольным пушечным мясом. Был бы еще ваш лидер достойным мужчиной – я бы поняла. Поверила бы, что все не напрасно.

Лорен почувствовала, как Марвин глубоко, беззвучно вздыхает и теснее обнимает ее за талию. Насмотревшись на Лису, Лорен возненавидела свое тощее тело, потому съежилась, как стыдливая девочка.

- Пес хочет заявить о себе. О всех нас, - сказал Марвин. – Что мы существуем. А это тоже дело.

- Вы будете добровольным пушечным мясом. Не надо думать, что вас всех мигом узнают по именам. Пес, мне так думается, смотрит на вещи, как его ненавистные капиталисты. Думает, что выведет вас во главу угла, на вершину пищевой цепочки. И не думает, что строить анархию придется на чьих-то телах. На ваших, к примеру.

- Нет, - произнес Марвин, поморщившись. Эти слова, очевидно, порядком ему надоели. - Мы идем не ради славы. Ты не понимаешь: нам нужно показать солидарность с Интернационалом.

- Понимаю я, - фыркнула Лорен, помолчала немного и не сдержалась:

- Пес - он собирается заявить о себе, как ты говоришь. А на другой день будет убит. Не завтра, так через недельку, покуда будет вихлять перед пушками. Знаешь, как всегда бывает. Сунул руку акуле в пасть - готовься, что отхватит. Я не хочу, чтобы ты вместе с ним.

Ее распирало возбуждение и страсть. Не по-новой, но все еще. Удивительную выносливость демонстрировала она своими монологами до тех пор, пока горло не заболит. А Марвин не перебивал. Он лежал, прикрыв глаза, а Лорен толкала его в плечо, не понимая, как можно быть сонным в ночь перед забастовкой.

Чтобы не дать Марвину заснуть, она выпуталась из его объятий, легла рядом, вставила сигарету ему в губы и закурила сама.

- Да, хороша я буду без тебя... – с театральным вздохом произнесла она. - Никто уже не захочет на мне жениться. Я же умалишенная. Знакомства у меня все портовые, а в порту девушке есть только одно занятие. Я бы, думаю, и стала проституткой. Злачные места меня не пугают - я привыкшая и сплю спокойно здесь. Подхвачу хворь - значит, так надо. Не страшно мне. Точно стала бы проституткой, если бы остальные мужчины не были мне так омерзительны. - Она лукаво улыбнулась, поймав хмурый взгляд Марвина на свой острый профиль, выдохнула белый дым и продолжала: - Остальные - это кроме тебя и еще одного человека.

- Кого? – Марвин чуть приподнялся, повернулся к Лорен лицом, а та все глядела прямо на потолок.

- Моего нового друга, - ответила она непринужденно. - Не поверишь: из нашего дома. Мальчишка домоправителя. Все зовут его Карбонарием. Да уж, попробуй разбери, что это значит... Рыжий, как бес, и похож на девицу.

- Чего он от тебя хочет?

- Защищать меня вызвался. От моих сволочей. Говорят, неделю тому назад влетел на их, знаешь, светский вечер, расселся важный и стал нарываться.

- Побереги себя, - прервал ее Марвин. - Ты же знаешь, какими ушлыми мужчины бывают.

- А в этом нет ничего злонамеренного. Он вечно чем-то задумчив. Его дружки: один – морфинист, другой – крашеный содомит. Такому хочется доверять.

- Хватит о нем, - попросил Марвин, и Лорен озорно усмехнулась, запрокинув голову.

- Другие мужчины мне противны, ты знаешь это прекрасно. Я люблю тебя одного. И правда, у нас с тобой есть разговор поважнее. Напоминаю, что Лоннерган в неделю-другую умрет и должен будет оставить на тебя малыша Дарелла.

- С чего на меня?

- Кроме тебя не на кого. Херста убили, Берти – завзятый пропоица, а ты сильный, серьезный мужчина. Нас двое, к тому же. Малыш Дарелл будет нам как сын.

Лорен хотела пусть и не слышать, но видеть, что Марвин об этом думает. Но тот оставался невозмутим, словно речь идет о временной обязанности присмотреть за ребенком, пока Лью отошел в мир иной.

- Ты спрашивала Лоннергана об этом?

- Нет, но он сам так решит, я надеюсь. Могу даже сама ему предложить...

- Не надо. Рано еще.

- Как скажешь.

Лорен, не глядя, потушила сигарету об пол. Во рту осталась мерзкая горечь. Она ненавидела курить, но с детства, как повелась с уличными мальчишками, привыкла к этому так, что стоит провести полдня без затяжки, и уже зудит в животе.

- А жалко, - прошептала она со скорбным лицом. - Лоннерган был одаренным, но незадачливым. Смелым в какой-то мере, но малодушным…

- Лью-то малодушен? – удивился Марвин.

- Он напрасно мучил себя. Сам Бог решил его усмирить. Быть может, - мне хочется верить, - он вернется на землю, когда люди будут готовы его выслушать. А пока что его жизнь, что жизнь Пса, - своего рода агония.

Тут Лорен прервалась, пожала плечами и улеглась обратно под бок к Марвину, точно ее по щелчку разморило.

- А ты спи и думай, что будешь застрелен первым, - вместо пожелания спокойной ночи проговорила она.

Марвин отнесся к ее словам не серьезнее, чем к капризным высказываниям ребенка. Они долго лежали, прижавшись друг к другу, и Марвину почти удалось заснуть, как вдруг Лорен опять подала мечтательный голос:

- Выживешь - мы уйдем отсюда. Ты заберешь оружие, продашь его, обчистишь кого-нибудь, я устроюсь работать в пекарню, малыша Дарелла запряжем на фабрику. Не синекура, но с этого начнем, а там - как уже дело пойдет. Представь: вместо запаха костра будет запах затопленной печи, вместо циновки - мягкая постель, окна будут целы. Когда разбогатеем, заведем собственного ребенка…

- Лорен, постой, - ласковым тоном перебил ее Марвин.

- Но это все только если завтра ты вернешься цел и невредим.

- Кончай заниматься космологией.

- Что это ты имеешь в виду?

Марвин ощутил, как она вся напряглась, зашевелилась в его объятиях, и тут же пресек ее попытку вновь подняться, крепко притиснув к себе.

- Я не люблю, когда загадывают о том, чего сложно достичь. Ты будешь ждать от меня не меньше, чем сейчас говоришь, а я не представляю, как этого добиваться.

- Конечно же, я буду ждать этого. Но добиваться мы будем общими силами. - Лорен с трудом подтянулась повыше, двумя пальцами взяла Маврина за лицо и, как собачонка, потерлась своим остреньким носиком об его нос. - Мистер Тофт, я с Вами скоро пять лет. Вы мне уже как муж. Неужели Вы думаете, что я взвалю все заботы на Ваши плечи?

Она только коснулась губами его губ, как делала это, будучи осторожной маленькой девочкой, убежденной, что только от поцелуя появляются дети.

- Я к мотовству не склонна. С тобой мне будет достаточно и одинокой хижины в лесу. Я думаю так: чем несчастнее любовь, тем больше влюбленные требуют друг от друга.

Марвин молчал, глядя на Лорен в упор своим наводящим жуть волчьим взглядом. Не кивал и не улыбался. А Лорен становилось смешно. Она приручила волка, могла дергать его за уши и трепать по черной кудрявой макушке. Их силуэты едва очерчивал свет костра. Зато нагромождения ящиков пускали на стены тень, точно принадлежащую средневековой крепости с мощными башнями.

А где-то там на ящиках сидел Пес и вертел перед лицом зеркальце, поглаживая большим пальцем щеки и подбородок. Ему совсем еще не обязательно было бриться, но сегодня Пес сделал это впервые, как всегда, не почистив зубы и не смыв угля с глаз. То был для него один из многих обрядов инициации, что он успел произвести со дня поджога полицейского участка.

В такой обряд Пес с суеверной фанатичностью превращал любую рутинную мелочь. К примеру, вынимание закладок из "Философии нищеты" - ведь он наконец прочитал ее целиком и запечатлел ее тезисы в своей, как выяснилось, феноменальной памяти. К примеру, он сделал на рукояти своего нового пистолета насечки, прибавив к тем двум, что были на рукояти у старого, пять новых - по одной на каждого убитого им человека. К примеру, он целую ночь аскетично спал на спине без подушки и простыни; целый день не ел и не пил; целый день провел на ногах, не ложась и не присаживаясь. Даже гибель всех своих близких друзей, даже предстоящую смерть Лью он предпочел считать знамением скорого преображения.

Так Пес сидел, докрасна царапая гладкие, как яблоки, щеки. И с легкой душой он думал о тех самых насечках, ведь рукоять пистолета, мотающегося на портупее, всегда маячила перед глазами. Вместе с тем из головы у Пса с утра не шел звон демонстрации, и к каждой удобной реплике он навязчиво прибавлял: "если жив буду".

"Верну тебе завтра, если жив буду". "Увидимся, если жив буду". "А в следующий раз, если я буду жив..."

Днем он с товарищами для поднятия духа разрубил Юнион Джек в цветастые тряпки, что затем бросили в кострище гореть. Посреди склада же установили черный стяг из жердины и тряпки, подперев его ящиками. Ветер, проникавший на склад, колыхал ткань, и та смотрелась издалека черным призраком. Вернется ли знамя на Юнион-докс или будет изорвано, истоптано, сожжено - выяснится уже завтра. Сегодня оно поднято в честь формирования Анархического интернационала* и создания Юрской федерации*. За них перед гвардией, республиканцами и рабочими выступит наша коммуна.

- Извини, - обратился к Псу Тредвэй. – Сатклифф просил передать, что они с парнями не будут толкать речи с тобой. Не смогут.

- Ну и пошли они к ляду. – Пес махнул рукой и схлопнул бритву, которую до сих пор вертел в руках, как игрушку. – Вот уж не думал, что из наших один Крамер хотел стараться. Трудно будет найти второго такого, но что тут поделаешь…

- Я думаю, они просто-напросто не придумали, как говорить.

- Спросили бы у меня. Или у Дарелла, если б хотели.

Тредвэй опустил глаза, голова у него потяжелела, и в следующее мгновение Псу пришлось спрыгивать с ящика и хватать его за плечо. Тредвэй терял равновесие. Его правой ноге не делалось лучше. Стопа теряла чувствительность, колено опухло, задеревенело, и от него до самой щиколотки расползался витиеватый кровоподтек, напоминающий пятно от вина, пролитого на белую скатерть. Тредвэй передвигался исключительно с помощью трости, но для твердой опоры ее было мало.

- Что я буду делать завтра? – смущаясь, спросил он.

- Ты не пойдешь с нами? – удивился Пес.

- Зачем? И как я пойду?

- Бедолага, - Пес по-мальчишески щелкнул Тредвэя по лбу. – Что сопли пустил? Посмотри на себя. Ты калека. Тебе в пору стоять в самых первых рядах.

- Отчего?

- Оттого, что только варвары станут стрелять по детям, по старикам, по калекам и по искусству*, - объяснил Пес.

- А что, если и впрямь станут?

- Тем самым утвердятся в звании варваров.

Лицо у Тредвэя вытянулось, губы печально скривились. С тех пор, как получил травму, он сам себя не узнавал. Стал быстро отчаиваться и вел себя так, будто и оставшиеся три конечности у него переломаны.

- Тредвэй, - окликнул Харман. – Брось ты, не раскисай. Гляди, чья тебе трость досталась. У него бок был вспорот, когда он с ней ходил. И при том умудрялся скандалить с Псом.

- Это правда, - припомнил тот, понизив голос. – Так что завтра я зову тебя с собой. Нечего вешать на себя ярмо. Живи, а не влачи жизнь. Она впереди еще долгая.

Тредвэй поблагодарил товарищей и, хромая, поспешил к перине. Легче ему не делалось, и Пес не мог понять, чего Тредвэй так за себя боится, если терять ему нечего. Ногу отнимут или сегодня, или когда она почернеет. Выше колена, и эти несколько дюймов решают, сможет ли он ходить, не замечая существенных перемен, или будет всю жизнь неуклюже волочь лишний груз – деревянную ногу или клюку.

Пес смотрел на него и с гордостью отмечал, что сам-то он не боится смерти. Было время, он чистил трубы, завязав рот и нос мокрой тряпкой. И когда хозяин дома снизу подпалял ему башмаки, малыш Бродерик не начинал работать щеткой быстрее.

Он был еще мальчишкой, когда перестал чураться убийств. Пес не помнил точно, но, кажется, ему едва исполнилось тринадцать, когда они с Дакером, которому, судя по всему, было только одиннадцать, забили до смерти должника. Дакер был до смешного нескладен и мал ростом, у Эйвери Бродерика была круглая голова, и белые херувимские кудри еще не успели разгладиться. Взгляни на такую парочку - в жизни не подумаешь, что минуту назад они топтали лежачего человека.

Должник был не намного старше них, аккуратно одетый, отпаренный, красноносый от индийского табака. По носу Эйвери его и пинал. Дакер помогал сзади - по ребрам. Домашний мальчишка в момент с воплем покатился на мостовую и все норовил свернуться, точно навозный жук. Идея состояла в том, чтобы напоказ разукрасить поярче лицо, и Эйвери так старался, что вконец его обескровил. В порыве последний удар каблуком пришелся в затылок. Шея прогнулась, треснула, как палочка, передние зубы хрустнули об мостовую, и мальчишка обмяк. Эйвери нахмурился, перевернул его мыском на спину и скривился от отвращения. Левый глаз полуоткрыт, челюсть отпала, рассеченные губы формируют кривую щель, и в ней кровью пузырятся обломки зубов.

- Готов, - отрекомендовал Эйвери.

- А ты что, так и планировал?! - изумился Дакер. Эйвери пожал плечами.

Из карманов убитого они вытащили десять шиллингов и портсигар. Красивый, алюминиевый, с цветочной гравировкой на крышке.

- Вот и еще один обряд вспомнил, - шепнул Пес сам себе. Четыре года прошло, а всех подробностей уже не собрать. Убийство должника он вспоминал даже реже, чем спасение Джека Нино, случившееся днем позже. И эти два случая однажды страшно возмутили Лью. По его словам, тогда Пес решил, кому жить, а кому умереть, точно так же несправедливо, как теперь решает, кто угнетенный, а кто - угнетатель.

И, вспомнив про Лью, Пес решил, что пришло время найти его и обговорить очень важный вопрос.

- Где Лоннерган? - спросил он у Хармана.

- Так вон же сидит, доходяга, - ответил тот, указав на кострище.

Продрогший до костей Лью расположился до опасного близко к огню, а на коленях у него растянулся маленький Дэнни, держа в руках стакан из-под кипяченой воды. Ей он решил поить Лью, надеясь прогреть легкие и выпарить из них болезнь. Лью не стал спрашивать доктора Леваля, облегчит ли это его состояние, ведь и так было ясно, что все ерунда. Не поможет вода, не помогут медленные прогулки и тишина. Лью знал, что даже поездка с доктором в клинику его не спасет, и он так же скоро умрет, но лежа в душном лазарете, а не среди товарищей.

Все же Дэнни пришла в голову правильная идея: он не позволял Лью курить больше одной сигареты за раз. Лью послушался, однако стал курить чаще. Вот и сейчас он протянул тощую руку с длинными желтыми пальцами к костру, чтобы зажечь об него сигарету.

- Лоннерган, как ты теперь? - полюбопытствовал Пес.

Сипло вдохнув дешевый дым, Лью болезненно потер шею.

- В порядке.

- Неужели? Я вправду интересуюсь.

- В порядке настолько, насколько могу быть.

Пес откровенно и долго глядел на его сухие губы, всегда покрытые теперь кровавой коркой, как струпьями.

- Я сказал, что мы будем работать вместе, но раз так случилось... - произнес он.- Я один поручусь за всех. Сам поведу ребят до Гайд-парка и дальше. А ты - озвучь свое главное распоряжение, и мы его выполним.

Лью взглянул на Пса снизу вверх, скептически приподняв бровь. Такое непривычное выражение давно не возникало на его лице, будто ледяная бесцветная мимика не была на него способна.

- Хочешь сказать, что послушаешься меня? - спросил он. - Быть может, лучше мне промолчать?

- Подумай как следует, - с металлом в голосе настаивал Пес. Он не горел желанием вести с Лью долгий диалог. Сознательный эгоизм убеждал его, что больше нет никакого смысла советоваться, и своими увещеваниями Лью лишь подкашивает его прочные планы. Но глубинное чувство морального долга со всей непосредственностью твердило Псу, что обещания свои он давал не лишь для того, чтобы выманить Лоннергана из пакгауза.

- Самое главное, Эйвери, - степенно проговорил Лью. - Не стреляйте по невиновным. Пожалуйста. Не поднимайте оружие первыми.

- Условились, - без возражений ответил Пес, промедлил, почесал переносицу и перед тем, как уйти, снисходительно произнес: - Не буду предлагать жать мне руку.

Неожиданно Лью догнал его у дверей склада, и Пес заставил себя терпеливо выслушать все, о чем сам попросил. В глубине души, - а может быть, и осознанно, - он надеялся, что Лью созрел для нового личного разговора. Может быть, Псу хотелось высказаться, пожаловаться, пожать-таки ему руку. Но Лью стоял перед ним с измученным, жалким видом. Бледная кожа подернута морозным ореолом смерти, кровавый платок в руках, воспаленное худое лицо, ссадина на левом виске, - точно Иисус Христос. И начал он, точно проповедь:

- Эйвери. Я скоро умру. И ты, возможно, тоже. Даже раньше, чем я.

- Тебе кто-то будто вломил зуботычину, - напустив на себя безмятежность, сказал Пес, а Лью, не сбиваясь, продолжил:

- Подумай, какую идею ты им оставишь, если тебя застрелят. И много ли тебе удастся отстоять, если ты будешь стрелять.

- Хорошо, - мягким голосом отвечал Пес. - Пойди отдыхай. А я пойду напьюсь. Дело ответственное, сам понимаешь.

- Напьешься? - удивился Лью.

- За Интернационал и за твое здоровье. Вдруг полегчает.

Пес не дал Лью сказать. Он приложил палец к губам и указал назад, на костер.

- Ты сейчас должен быть с Дареллом. Все оставшееся время будь с ним. И позаботься о его будущем. Малыш один пропадет, а ты, увы, не превратишься в духа-хранителя. И если распоряжений у тебя больше нет, я пойду. У меня времени, сам говоришь, осталось немного.

Гордый своей беспечной храбростью, Пес ухмыльнулся одними губами. Ореол смерти его не окутывал, не замораживал заживо, как это было с Лью. Он стремился к костру, он хотел выпить, зарядить Скрипача, Дэнни, взять в руки покинутую гитару и на расстроенных струнах устроить первый за долгое время концерт. До костей пробрать музыкой каждого, а там, глядишь, и родятся слова для завтрашнего выступления. Разжечь бы костер посильнее, устроить бы вакханалию! Тем самым сложилась бы достойная кульминация перед известным печальным финалом.

***

[1] "Анархический интернационал" международное анархистское объединение, образованное 15-17 сентября 1872 года после раскола Первого интернационала, произошедшего на Гаагском конгрессе 2-7 сентября 1872 года.

[2] Юрская федерация — швейцарская секция (Первого Интернационала), находившаяся под сильным влиянием анархистских и федералистских идей Михаила Бакунина.

Глава 47 - "Неупокоенные"

- Сколько мне остается, доктор Леваль? Я уверен, что хочу знать.

- Трудно сказать это наверняка, мистер Лоннерган. Вы быстро уходите в тяжелое состояние, и, как я полагаю, все потому, что живете в холодном и влажном месте. В пыли и грязи разного рода. Относитесь к этому, как угодно, но я говорю, что Вам повезет протянуть еще пару недель, коль от лечения Вы отказались. Ваш организм молод, но страшно слаб. Вы много курите, и у Вас мало крови. В моей практике был пациент, страдающий туберкулезом. Он прожил полгода, и, имея, с чем сравнить, я вижу, что Вас болезнь съела чересчур быстро. Подумайте хорошо над тем, что я говорю Вам.

На рукаве у Лью мелкими коричневыми крапинками высохла кровь. Она выходила на удивление жидкая, почти не смешивалась с вязкой мокротой, а временами брызгала из горла так, как брызжет из раны.

- Для чего мне ложиться в больницу? – спросил Лью свистящим, надорванным голосом, выжимая каждое слово. - Неделю я, может, и выиграю. А какая от этого будет польза? Здесь я еще пригожусь. Здесь я проживу две недели. А лягу в больницу – три пролежу, как мертвый.

- Как знаете, мистер Лоннерган... – проговорил доктор Леваль в растерянности. - Важно то, как Вы сами чувствуете. Обычно я уговариваю пациентов, когда они отказываются от лечения, но с Вами…

- А Вы придете сегодня к нам, сэр? – вспомнил Лью поднимаясь из кресла. - Вы слышали, что наши затеяли?

- Я не могу обещать

- Мы поймем, если Вы не придете.

- Мне не следует вот так бросать вас, - с сожалением произнес доктор Леваль и кашлянул, поправляя голос. – Это не по-человечески даже, а я - врач. Спасаю людей, и политика меня не касается, - В сомнениях, он покачал головой. – Я, конечно, делаю крамольные вещи. В любой стране бы вас приговорили. А я вас жалею.

- Если они приведут с собой полицию, Вас вместе с нами возьмут, - предупредил Лью.

- Что поделать. Я – врач. Да к тому же хирург. Мне тюрьма не грозит, - убеждая как бы самого себя, ответил доктор Леваль. И неспроста интуиция внушала ему сомнения. На политическом поприще филантропу хирургу и впрямь не грозила опасность. Он осознавал риски, связываясь с делами о разбоях и кражах. Но об убийствах доктор Леваль не знал. Подозревал, может быть, но подтверждений не получал. И Лью не смел напрямую рассказать ему, в чем тут дело. Лью мог лишь предостеречь, мучаясь при том чувством вины за то, что, отговаривая доктора им помогать, ставил под удар чьи-то жизни.

На прощание Лью шепотом поблагодарил доктора, сопроводив свои глухие слова выразительным кивком. Сегодня он попал к нему в кабинет после того, как кашель придушил его до черноты перед глазами. Такое случалось уже дважды до этого, и оба раза Лью вели к дверям доктора Леваля, тот щупал его тощие, похожие на лапы бродячей собаки запястья, смотрел на его язык и делал укол, после которого лихорадка ненадолго ослабевала.

Лью стал жить одним днем, не гадая, что ждет его завтра. Свое состояние он оценивал как безнадежное с тех пор, как ему перестало хватать сил и воздуха на его главное, единственное оставшееся дело - осаждать безотчетные буйства Пса и его приятелей.

Дабы выразить солидарность коммуны Юнион-докс с Анархическим интернационалом, будто та уже была известна на весь континент, Пес запланировал влиться в ряды бастующих рабочих фабрики по производству строительной краски. Туда же, насколько ему было известно, подхваченные все той же волной распада Первого интернационала, собирались наведаться бесцветные республиканцы и социал-демократы. В пять часов, - в середине рабочего дня, - процессия двинется от фабрики до Гайд-парка. И в самом центре цветного шествия Пес хотел первым поднять черный флаг.

Бей и беги. И ничего зазорного. Главное – не бросай товарищей. Их у Пса и без того осталось немного. Пятнадцать человек, среди которых и Марвин, и Дакер, и те, кто сжигал полицейский участок. Остальные держались поодаль. Их не подкупили пылкие речи товарищей. Они считали Пса помешанным на насилии самодуром и, помолчав из сочувствия некоторое время, стали винить Лью в том, что тот пошел у него на поводу и дал ему слово.

Пес и сам, случалось, сожалел о своих поступках. К примеру, он думал о том, что, быть может, поторопился отделяться от «Лихтер» вот так, не предвидев, что сто человек, пятьдесят из которых за ним не пойдет, - мало для анархического батальона. Из «Лихтер» после Тредвэя никто уже не пришел, и стало ясно, что первая и последняя стычка вскоре закрыла чужакам двери на Юнион-докс. Пес, чья идеология сама по себе жила будущим, оказался недальновиден, и за это его винили куда больше, чем Лью.

Наконец объявилась полиция. Скотленд-ярд схватился за дело о стрелках-поджигателях. О них заговорили улицы, их искали среди бедноты, они многократно занимали первые полосы ежедневных газет. И вот обитатели склада Юнион-докс уже дрожали от страха, когда полиция добралась до берегов Темзы. Они ждали и готовились, что «Лихтер» обязательно укажет на них.

Всех неожиданно успокоило последнее письмо из управления, впервые за долгое время не брошенное в костер. В нем значилось, что «Лихтер», так уж и быть, будет молчать, а Юнион-докс впредь должны вести себя тихо и выйти на переговоры немедленно, когда полиция бросит искать иглу в стоге сена, рыская среди бездомных на пристани.

Пес зашелся демонстративным хохотом. Письмо не произвело на него впечатления. Оно и понятно: он и прежде уверял всех, что «Лихтер» не рискнет сдавать их без строгой договоренности. Ведь Юнион-докс, в прошлом – берсерк в ополчении «Лихтер», не подчиняются старым правилам. Они – сильная враждующая группировка. Они не станут геройствовать и прямо во время ареста сообразят в ответ натравить констеблей на «Лихтер»

- Мы теперь не бандиты, - говорил Пес. – И эти лизоблюды знают, что их бандитский кодекс нас не касается. Начнем бросаться доносами – займем все тюрьмы и пеньковые галстуки в Лондоне и его окрестностях.

Бей и беги. Тактика преступной уличной борьбы. Тактика выше бандитского кодекса. Единственно верная тактика. Сработает ли она, если сохранить себе жизнь – не цель?

- Теперь не бандиты? – переспросил Джеймсон. – А кто тогда?

Пес будто бы удивился его вопросу. И невыверенно, с юношеской непосредственностью ответил:

- Мы идем в политику.

- Правда? – с издевкой бросил Джеймсон.

- Правда. А ты не заметил, что мы тут воюем?

В моменты, когда Пес не входит в кураж, когда слово за слово не цепляется, и монолог не бежит вперед мысли, такие, как Джеймсон, смеются над ним. Потому что лицо у Пса молодеет, и из-под снова отросшей челки глядят огромные глаза наивного постреленка. А затем он и его приятели начинают пить и перекрикиваться, поднимая общий бунтарский дух. И всем остальным от их воплей почему-то становится грустно, и хочется сейчас же уйти. И они бы ушли, если б было куда.

С ними-то, с этими «остальными», и решил остаться Лью. К ним он возвращался от доктора и по пути думал о своей скорой смерти. О том, как принять ее окончательно и нужно ли делать это до встречи с ней. Лью боялся и злился на то, что пугает его кромешная неизвестность. Если бы смерть представлялась ему чем-нибудь наподобие плавания в дальние страны, если бы он точно знал, на что оставляет Дэнни, если бы не предчувствовал боли, он бы и не испытывал мук ожидания.

Но одна мысль все же успокаивала Лью. Он полагал, что страх перед смертью и неизвестностью был бы во много раз сильнее, если бы всю свою жизнь он не заглядывал мельком в глаза этим двум божественно необъяснимым сущностям, сросшимся, как сиамские близнецы. Лью успел познакомиться с ними, когда ребенком безрассудно покинул дом, они гонялись за ним вместо констеблей, когда он занялся воровством, они хищно схватили его, когда старый бродяга ударил его ножом. А в этот раз они наконец добрались до него. Заползли глубже некуда – прямо под ребра, и Лью не сможет стряхнуть их с себя. Всем уличным детям неизвестность и смерть хорошо знакомы. Но даже опытному ныряльщику будет страшно столкнуться нос к носу с акулой.

А маленький Дэнни легко и быстро нашел успокоение – он не верил, что Лью умрет. Носил ему теплую воду. И днем и ночью, стоило Лью прилечь, Дэнни сворачивался котенком и упирался лбом ему в спину. Отогревал его бескровные руки, прижимая их к своим мягким щекам, обдавая горячим дыханием.

- Ты еще покажешь Псу, когда он так же устанет, - говорил Дэнни. – Ты все наладишь, что он поломал.

И Лью с ним не спорил. Раньше он смог бы высказать Дэнни свои сомнения. Он не жалел нежных детских ушей. Но теперь ему не хотелось, чтобы мальчик запомнил его, бессильно опускающим руки. Лью сам создал Пса, вдохновил его на то, чтобы теперь носиться вокруг склада со своей сворой, будто пришел долгожданный праздничный день. И вот они все, задорно срывая с себя фуражки, заваливаются на склад. В дверях на ветру развевается черное знамя, и анархический батальон вдруг дружно начинает раздеваться. В стороны летели куртки, жилеты, платки, головные уборы, кто-то даже ботинки сообразил сбросить. Все обнаженные, в одних рубашонках и брюках, опоясанные кто черной тряпкой, а кто – веревкой, разжившиеся оружием, новоиспеченные повстанцы стали формировать двойной ряд.

- Что это вы делаете? – спрашивали у них. А они отвечали небрежно и просто:

- Мы выставляем себя напоказ. На белых рубахах наша кровь будет лучше видна!

- Эй, шлюхи! – Зазывал весь взъерошенный, как мальчонка, Пес. – Идем с нами! Можете даже брюки не надевать! Братья, догоняйте! И прощайте, если вдруг что!

Вот таким беглым прощанием перекинулся батальон с оставшимися на складе товарищами. Перед уходом Пес нашел взглядом Лью, оскалил улыбку, по-солдатски отдал честь, дважды хлопнув себя по груди, и пустился вдогонку за восторженной белой толпой, подхватившей на бегу черный стяг.

До Гайд-парка им предстояло пройти семь миль. С оружием через весь центр города. Одна лишь толпа малолетних пиратов, величаво шествующих на забастовку, привлекла бы внимание полиции, за чем следовал бы непременный арест. Потому решено было разделиться и заранее проложить себе пути к отступлению.

Город для этих юношей – муравейник, где нужные им туннели проложены запахом. По запаху крови и пороха они ищут тела и несут их туда, где толпа пьянее, грязнее, сифознее. С ней они соединяются, как детали мозаики. Решено! Пристань, Уайтчепелл и Кэмден-таун – там разбегутся сегодняшние повстанцы.

А тем временем сам Гайд-парк наводнили зеваки. Дела и прогулки прохожие отложили в пользу того, чтобы в отдалении понаблюдать, как стенка на стенку будут скалиться друг на друга полиция и забастовка.

Толпа бастующих медленно разрасталась. Формировали ее не только рабочие фабрики, но и их семьи, отчего полицейские сразу же напряглись. Они были посланы наблюдать за сборищем работяг, возмущенных своим экономическим положением и отсутствием мер безопасности на рабочих местах. К фабрике по производству краски подключились и другие: шелкопрядильная, картонажная, стекольная фабрики. Но поводов беспокоиться не было ровно до того момента, как в Гайд-парке появились спичечницы*, а вместе с ними и жены рабочих. Женщины встали рядом с мужчинами от первых рядов до последних, и в головах общественности промелькнула мысль, что у забастовки, оказывается, есть и политическая подоплека.

Прибытие докеров, о котором уже начали шептаться, окончательно напугало бы тех, кто собрался поблизости, но вместо них со всех углов к в толпу бастующих стали вклиниваться беспризорные мальчишки. И вот любопытная деталь: многие из них почему-то в одних рубашонках. За полчаса забастовка достаточно насытилась, толпа рассредоточилась, по сторонам уже подтаскивали решетки.

Аллейный перекресток вмиг превратился из тихого места для отдыха в подобие кричащих и грохочущих переулков Ист-Энда. Люди переговаривались в полный голос, повелительно хлопали в ладоши, призывая к началу, и протискивались через толпу, как черви в поисках места. И среди этого переполоха едва можно было расслышать, как кто-то радостно бежит в скоп бастующих и зовет:

- Оливер! Оливер!

И Оливер услышал. Он растерянно огляделся по сторонам и увидел, что от розового сада к нему со всех ног бежит Чарли. Его коричневое пальто нараспашку – все в дорожной пыли, фуражка спадает на глаза, и черные волосы клочками торчат из-под нее как попало. Оливер бросился к нему навстречу и, едва не свалившись вдвоем на землю, они крепко обнялись. Совсем как дети они вцепились друг в друга и долго не могли отпустить. Глядя на них, можно было подумать, что они не виделись много лет. Чарли первый отпустил Оливера, схватил его за плечи и оглядел с ног до головы.

- Я так скучал по тебе, - сказал он.

- Я тоже скучал. Так сильно скучал! – ответил Оливер. – Как ты?

- Лучше ты мне скажи, - встревожился Чарли, вглядевшись в его лицо. - Во что они тебя нарядили? С пугала что ли сняли? А твое лицо! Боже, эта зараза снова к тебе прицепилась…

- Все из-за краски. Там дышать невозможно! Вот мы и собрались. Но это неважно, Чарли. Лучше поцелуй меня.

И Оливер без стеснения потянулся к нему, но Чарли отпрянул и крепче сжал его плечи.

- Ты чего? Не здесь. Не на людях.

За месяц проведенный на фабрике, Оливер не отвык от нежности, к которой Чарли его приучил. Он ругал себя за то, что пришел на забастовку, а не перехватил Чарли у входа в парк. Ведь можно было бы догадаться, что Чарли прибежит не только искать здесь его, но и принять непосредственное участие в происходящем. Откуда именно он прибежал – неизвестно, но пахло от него приятно, опилками, а пыль на одежде оказалась не дорожной, а древесной. Чарли сорвался с работы и теперь не получит свой шиллинг и шесть пенсов. Он запыхался, руки у него были холодные и обветренные. Оливер заметил, что его левую ладонь покрывают ссадины, а правую – свежие трещины и мозоли. Оливеру захотелось вытащить его отсюда, пока забастовка не началась, но Чарли уже смотрел поверх него своими рыжими одухотворенными глазами и подавался в толпу, потому Оливер лишь спросил:

- Куда ты?

- К республиканцам!

О каких республиканцах шла речь, Оливер не догадывался. Но Чарли, ведя его вперед за руку, твердил о том, что сейчас же желает увидеть неких Чарльза Брэдлоу и Чарльза Дилка. Оливер с трудом припомнил, что уже слышал эти имена и очень удивился, когда они с Чарли оказались в окружении джентльменов, большая часть которых была одета в элегантные костюмы для тенниса. Это были студенты университета.

Они собрались своим скопом чуть поодаль от рабочих, и Оливер понял, что эти люди – не простые отдыхающие лишь по решеткам, которые были готовы отгораживать от полиции и их вместе с бастующими. Тут Оливер как бы на миг вернулся в детство. Вылавливая не слишком понятные обрывки разговоров, наблюдая за суетством Чарли, он будто сжимался, будто становился пустым. Будто он никогда не учился грамоте, и происходящее – не его ума дело. Будто он, глупый плюгавый мальчишка, только позорит Чарли, стоя тут в своем нелепом измазанном комбинезоне.

- Все понимают, что вторая забастовка - это демонстрация. Глядите: пресса уже тут как тут.

- И брошенные ребятишки пришли.

- Вот они! Что вы здесь делаете, юные друзья? – спросил студент в высоком старомодном цилиндре, и Оливеру показалось, что, обращаясь к ним, он слегка наклонился, как делают это «взрослые». Хотя разница и в росте, и в росте была незначительна.

- Мы хотим увидеть мистера Брэдлоу и мистера Дилка, сэр, - ответил Чарли пониженным тоном. – Они уже здесь?

- Мистера Брэдлоу я, помнится, встречал на последней лекции, - сказал студент. – Думаю, он будет держаться у прессы.

- Мистер Брэдлоу не будет крутиться в кругу общей прессы, это точно! – поспорил другой студент.

- Он будет выступать с тезисами? – поинтересовался Чарли.

Джентльмены воззрились на него, многозначительно помолчав.

- Это забастовка, юные друзья. Здесь с тезисами только на фонарный столб взбираться.

- Вот увидишь, Фредерик, будут взбираться.

Два студента переговаривались между собой, и в это время Чарли оглянулся на Оливера, широко улыбнулся, разжал его руку и со вздохом произнес:

- Прямо как в шестьдесят шестом.

***

Наступило четыре часа. Забастовка продолжалась, и общий гул толпы превратился в требование разойтись. За отсутствием подмостков желающим высказаться понадобилась площадка. И вот в очерченном людьми полукруге перед полицией и прохожими возникает представительный господин в теплом осеннем пальто и котелке. В руках у него лист бумаги, куда он, прищурившись, смотрит, перед тем, как начать говорить. Он представился Эдмундом Грейсером, представителем и членом профсоюза рабочих угольных шахт.

- Наше сегодняшнее выступление, - говорил он. – Первым делом проводится, дабы известить Комитет палаты общин о том, что по экономическим причинам недавно принятый Закон об угольных шахтах, за который горняки боролись последние десять лет, не может обеспечить рабочим безопасные условия труда. Уголь дешевеет, требования растут, и бедствия не прекращаются.

- Ему следовало бы добавить «так и запишите», - посмеиваясь, произнес Оливер на ухо Чарли, при этом крепко сжимая его запястье, как мать сжимает руку непоседливого ребенка.

- Все для прессы, - ответил Чарли. – Она самый мощный инструмент. Правда, иногда - к сожалению, – прибавил он, подумав.

Тем временем профсоюз горняков сменил профсоюз строителей, требующий законов о планировании и районировании, о внедрении строительных нормативов. За ними следовали спичечницы, и тут начались первые конфронтации. Работницы фабрики потребовали дать одной из них слово и право быть цитируемой в прессе, на что им ответили резким отказом.

- Пускай говорит! – крикнул кто-то в минуту, когда стало тише.

- И записывайте, вы, ротозеи! – с запалом настаивала работница, поддерживая вышедшую вперед приятельницу. – Пятьдесят лет прошло, а нашу фабрику защитными материалами оснастить не могут!

- То же, что и у всех… - Чарли и Оливер услышали позади чей-то вздох.

«Красота», - подумали оба, когда спичечница заговорила. Оливер – о женщине, Чарли – о листке, который она расправила в руках. Это речь.

Спичечница говорила долго, докладывала пострадавших. Столько людей, столько требований… Ясное дело, что на работу они сегодня, а может и завтра, не выйдут. Зачем работать на благо государства, если государство не работает на твое благо, не так ли? Слушая, Чарли вспомнил о суфражистках. Вот они, стало быть, какие. Не те статные леди в бежевых платьях, которых Чарли себе представлял. А такие же, как все. Марго тоже к ним себя относила.

- В следующем месяце выборы в США, - произнес Чарли на ухо Оливеру. – Вот тогда-то все газеты будут писать о женщинах в политике. Ты слыхал о Сьюзан Энтони?

И вдруг Чарли словно пронзило. Он ахнул, изумившись самому себе, и возбужденно встряхнул Оливера за плечо.

- Я тоже хочу сказать!

- Что? – Оливер даже не понял сперва, о чем речь.

- О нас! – ответил Чарли. Глаза его бешено засияли.

Республиканцы, к которым он так рвался, пока молчали, и Чарли на время отошел от них. И Оливера потащил за собой.

- Подожди, здесь ведь организация. Ты не можешь ворваться так просто.

- Почему? Вот сейчас.

Чарли стал ждать, пока свою речь закончит представитель стекольщиков, и неожиданно именно он задал тон, на который Чарли и норовил настроиться. Смелый мужчина во всеуслышание произнес:

- И кто теперь поимеет наглость сказать, что нет причин для классовой борьбы?!

Этот вызов толпа приняла с нарастающим шумом. Неужели и социалисты решили проявить себя на этом сборище? Полисмены начали переговариваться между собой, их лица под черными шлемами ожесточились. Рабочие поддерживали своего товарища. Чарли не упустил свой шанс:

- И эксплуатация при всем этом! Эксплуатация детского труда! - добавил он, крикнув так, что Оливер содрогнулся. Однако те, кто стоял далеко, вероятно, даже внимания не обратили.

Чарли огляделся и заметил рядом массивный фонарный столбом, на постамент которого можно было легко взобраться. Так он и решил поступить. Оторвался от Оливера и одним прыжком оказался выше всех, стоящих с ним рядом.

- Обратите внимание на приюты! Почти везде детей заставляют работать наравне со взрослыми мужчинами и при этом вводят общее образование! Да дети бегут на улицы!

У Чарли получилось – он привлек внимание. Он дал разбег возникшей волне протеста, и толпа подхватила ее. Представитель еще одной фабрики остановился на полпути и не пошел в середину, чтобы в одиночку отчитывать свою речь. Заговорили все, а те, кто действительно хотел быть услышанным, - закричали.

Громкая забастовка привлекала все больше и больше внимания. Видно было, что собравшиеся нуждались в одном лишь толчке, чтобы объединиться. Не зря здесь собрались люди разных занятий и убеждений. Кто-то был недоволен условиями труда и говорил об этом, кому-то хотелось принципов религиозной свободы, и они говорили об этом. Мысль была одна, и во всем этом действе, в гомоне демонстрации, она отчетливо слышалась – добродетель и общее благо.

- А вот и кавалерия, - правым ухом расслышал Пес.

Гвардейцы едва успели появиться у парка, как о них уже всем доложили. Стрелки Юнион-докс не выделялись, но глядели далеко из своих укрытий. Не таких, как в прошлый раз, когда атаковали полицейский участок. Здесь их скрывали люди, даже не подозревающие о том, что кто-то поблизости вооружен.

- Что они тут забыли? – злобно цедил другой стрелок. – Это забастовка, все по закону.

Пес вдруг нахмурился, схватил двух рядом стоящих товарищей за руки, придернул их к себе и твердым шепотом произнес:

- Рассредоточитесь прямо сейчас. Готовьтесь. Чуть что - пусть каждый выстрелит и сразу бежит.

- Да что, Пес, как крысы?

- Крысы, не крысы – перебьют. Не геройствовать. Нас мало. Так и передайте остальным. Быстро!

Распоряжение Пса выполнили, а тем временем сам он решил сменить место. Пошел без стратегической мысли через толпу туда, куда глядел. А в давке глаза его сейчас не замечали ничего, кроме незнакомца в пальто, отважно вещавшего из студенческого угла. Юноши, свободно и весело раскачивающегося, держась одной рукой за фонарный столб. Со стороны можно было подумать, что Пес подкрадывается к нему, как могучий леопард к пасущейся лани. Как к врагу, хотя сегодня республиканцы его не заботили. Он и не думал о них. Он лишь выбирал себе номер с широким обзором.

Тем временем Чарли продолжал говорить и этим заставлял Оливера шарахаться от каждого подозрительного движения, как травоядный зверь на водопое.

- А что еще абсурднее, - кричал он. – Это то, что королевы нет в общественной жизни! Чем она занимается после смерти Альберта, народу теперь неизвестно! Слушайте, люди! О монархах мы ничего не знаем! То, что власть непододчетна народу – это же вздор!

Другие постаменты заняли такие же, как он. Взбирались даже по двое. Подоспевшая гвардия не спускала с самых ретивых демонстрантов глаз. Сердце ежилось в груди у Чарли, но было в этом и что-то приятное.

- Уймитесь сейчас же, молодые люди! – приказал солдат гвардии. Чарли оглянулся на него, набрался уверенности и вновь ворвался в голоса толпы со звучным:

- Свобода! Равенство! Братство!

- Это возмутительные французские речи!

- Свобода! Жизнь! Человечность! – вторили веселые студенты республиканцы, словно поднявшие тост.

Кто-то предложил толпе сдвинуться, пройтись по улицам. «Все к арке!» - кричали один за другим. Часть демонстрантов внемлила призыву, другая часть знала, что гвардия ни за что не выпустит их из парка. В этот момент подкатились решетки. Было решено тараном наступать на полицию. События развивались стремительно, решения принимались с удивительной быстротой, но стрелки тем не менее, как один, приготовились исполнять свой план.

Пес и еще двое ответственных должны были дать отмашку. Стрелять по невинным было нельзя – так распорядился Лью, и Пес обещал это распоряжение выполнить. Он наблюдал за тем, как народ напирает на полицию, как решетки сталкиваются с мушкетами. Он искал глазами товарищей, и кровь у него закипала. Ударила в голову, как крепкий хмель, когда он увидел, что последнее предупреждение демонстранты проигнорировали, и гвардейцы угрожающе вскинули ружья. Отмашки с их стороны не было, а вот Пес, глядя через прицел, во весь голос скомандовал:

- Огонь!

Прогремел короткий залп мелких выстрелов. Пули летели в гвардейцев и полисменов четко над головами людей. Толпа разразилась криком, сжалась и пригнулась, попутно укрывая в себе стрелков и затягивая их, словно водоворот. Гвардия и полиция растерялась. Отдельные мушкетные выстрелы прогремели в ответ, и протестующие посыпались с парапетов.

Стрелять и бежать – было дано указание. Но Пес не предусмотрел, что даже молниеносная реакция его тщательно отобранных подельников не поможет в том случае, если толпа запаникует и устроит давку. Зажатые в пределах одного перекрестка, стрелки не смогли броситься врассыпную. Оружие было сброшено, а их головы оказались под прицелом гвардейцев. Высунешься – сейчас же получишь пулю.

Пес стоял дальше прочих, у подножья памятника Веллингтону Ахиллу. Несмотря на то, что он вбивал товарищам в голову установку стрелять и бежать, сам он не бросился в отступление. Он оценил ситуацию и теперь думал, как смогут его стрелки вытащить друг друга из парка, не попавшись и оставшись живыми. Толкотня вокруг памятника редела, а Пес лишь спрятал руку с пистолетом за пазуху. На виду у гвардейцев он стоял так бесстрашно, словно одна тень от щита в руках черной статуи способна защитить его от их пуль.

Через минуту он увидел, как первые стрелки прорываются и вместе с другими перепуганными демонстрантами и незамеченными покидают границы парка. Тут и Пес мог сорваться с места, но… Его зоркий взгляд мигом провел резкую линию от гвардейского прицела до группы бегущих стрелков.

Времени раздумывать не было. Пес подскочил, его сердце забилось, колени дали слабину и задрожали, когда он одним прыжком оказался на постаменте статуи Ахиллеса. Он вскинул руку, точно второй мраморный исполин, и произвел два точных выстрела. Гвардеец с мушкетом упал. Группа ничего не подозревающих стрелков в ту же минуту покинула парк.

Но вдруг, еще не успевший опустить оружие Пес, услышал хлопок и почувствовал сильный толчок. Боль взорвалась у него в груди, крупной судорогой выбивая весь дух. Пальцы сами разжались - пистолет упал на дорогу. Пес потерял равновесие, его понесло назад, и с высоты постамента он, не опомнившись, рухнул вниз – на твердую плитку.

***

- Осторожно! – завопил Оливер, подпрыгивая и сдергивая Чарли за рукав с фонарного столба. Тот, еле удержавшись на ногах, спрыгнул на землю. Не сразу опомнившись, он не среагировал так же быстро и не сразу осознал, что Оливер продолжает кричать, сгибаясь от боли.

- Что?! Что с тобой?!

Чарли обхватил его плечи, развернул к себе и, опустив взгляд от бескровного белого лица к рукам, ужаснулся. Выстрел, предназначенный ему, насквозь пробил ладонь Оливера. Кровь струилась по дергающимся пальцам, пока те не сомкнулись в кулак.

Чарли оторопел, его будто парализовало. Оливер только что спас его от пули. Он ранен. Он страшно ранен. Может в любую секунду лишиться чувств. И сейчас их обоих поглотит давка, если и дальше стоять на месте.

***

Ошалелый взгляд Марвина Тофта чуть было не столкнулся со свинцовым взглядом только что выстрелившего гвардейца. Едва тот опустил мушкет, Марвин, осторожно пригнувшись, рванулся к фонарному столбу. Кто-то с надрывом окликнул его, но он не оглянулся. Он весь извивался, как червь в подземном тоннеле, стремительно протискивался через толпу туда, где между десятков ног кипенно белела рубашка упавшего товарища. Еще несколько пуль, выпущенных над головами, и перепуганная толпа на мгновение рассредоточилась. Марвин напролом подался вперед, и вот оно, как он и догадывался, - лежащее навзничь неподвижное тело Пса.

Его голова была глубоко запрокинута, острый кадык выступил, будто сломана шея, и надутые, как рассыпавшиеся спелые ягоды, брызги крови виднелись вокруг на асфальте. Багровое пятно поглощало белую ткань рубашки от груди до правого плеча. Пистолет, вылетевший из рук Пса, откатился под ноги толпе, истоптанная фуражка валялась рядом.

«Неужели он умер не сразу?», - подумал Марвин, заметив, что левая рука Пса лежит на животе, как если бы он пытался дотянуться и зажать рану. А лицо спокойно, веки опущены, будто он, сознательно встречая смерть, принял вид спящего.

Упираясь бедром в постамент, Марвин приложил все силы, чтобы поднять Пса с земли, взвалить его себе на плечо и скорее пуститься бежать. Нелепый и безрассудный поступок, этот жест доблести. Ни судорог, ни стонов, ни дыхания не наблюдал Марвин, а не бросал тело Пса. Руки и ноги непослушно болтались. Глаза были густо перемазаны черно-красной смесью угля и крови, словно завязаны лентой. Пес мертв, и Марвин сразу же это понял. Но он крепко держит окровавленное тяжелое тело и уносит его из парка.

Товарищи, спасаясь от облавы, бегут мимо и сворачивают к Уайтчепелл-роуд. Они бросают на Марвина удивленные взгляды, и кто-то кричит ему, убегая: «Балбес! Бросай его и делай ноги!»

Марвин гневно рычит. От веса Пса правая нога у него подкашивается, и он решает свернуть в узкую улицу Уайтчепелла.

- За нами кто-нибудь есть? – окликает он тех, кто выбежал из парка позже, но уже опередил его. Никто не расслышал.

Марвин повел плечом, чтобы Пес не соскальзывал, и ему показалось, что мертвое тело отозвалось на это резкое движение мелкой судорогой. «Так бывает,» - подумал Марвин, а вслух, тяжело дыша, произнес:

- Черт возьми, Пес, как ты так умудрился…

Если погоня еще не началась, то долго ее ждать не придется. И Марвин глупо сделал, что вот так бездумно повесил на себя мишень. Он не вполне представлял, что будет, если полисмены поймают его. Озаботившись Псом, он даже не сбросил оружие.

Уайтчепелл-роуд вела мимо ветхих бараков. Оказавшись там, Марвин еще раз свернул и укрылся за одним из них. Это был чужой двор, но вокруг – никого. Быть может, жители попрятались в доме, услыхав о переполохе поблизости. Здесь Марвин встал на колено и с облегчением опустил тело на траву у забора. Четкий красный отпечаток остался на плече его чистой рубашки.

- Бог с тобой, Пес, останешься здесь, - проговорил он, пока закатывал окровавленный рукав, чтобы проверить пульс и наверняка определить смерть. На правом запястье сердцебиение не прощупывалось.

Хмурое лицо Марвина сделалось совсем каменным, он сдавленно выдохнул. Ему не стало легче от того, что Пес и впрямь мертв. Но будь он жив, Марвину, вероятно, стало бы только тяжелее. Ответственность бы легла на него, и попытка совершить подвиг обернулась бы долгом.

- Что ж, - задумчиво произнес он, но ничем не продолжил.

Так он просидел еще с полминуты, переводя дыхание. Уже готовый встать и бежать за остальными, Марвин положил ладонь на окровавленный лоб Пса, чтобы напоследок убрать с лица прилипшие волосы. И неожиданно почувствовал жар. Лоб у Пса пылал, как у человека, мечущегося в горячке. Пылала и его шея, и грудь, до которой Марвин дотронулся через плотную ткань рубашки. Одна правая рука была ледяной и твердой, будто посмертный спазм заполнил ее свинцом. А вот схватив левое запястье, Марвин нащупал то место, где еле бился проклятый пульс.

***

Марвин настраивал себя на то, что оставит тело Пса на Уайтчепелл-роуд, где ему самое место. Но то оказалось совсем не тело, а сам Пес. Чувствующий, живой, раненый Пес. И вот Марвин, лихорадочно водрузив его на плечо, торопится – несет его к пристани. Он предусмотрительно накрыл его, окровавленного, ветошью, которую нашел прямо там, во дворе барака. Он выбирает самый короткий путь, рискуя попасть в облаву. Но дорога все равно отняла уже слишком много времени, чтобы Марвин сумел доставить Пса на Юнион-докс живым. А там еще нужно найти подходящее место, дождаться доктора, предпринять меры. На все это нужен час, а то и не один. Но Пес скорее умрет еще до того, как Марвин спустится к докам. Марвин даже не понимает, куда угодила пуля, и не ускорит ли он смерть Пса тем, как небрежно несет его. Где-то он слышал, что раненых нельзя двигать с места, а Пса то и дело приходится трясти на ходу и подталкивать на плечо. Так разжижется кровь, так сдвинутся кости, которые пробил выстрел. Что-нибудь пережмется, что-нибудь лопнет внутри, и Пес точно умрет. Без шанса.

Думая об этом, ускоряясь и замедляясь, Марвин добрым словом вспоминал все ящики и канаты, которые годами таскал в порту. Те временами бывали еще тяжелее поджарого Пса, и горбатиться под ними также приходилось подолгу. Но из-за спешки и страха быть пойманным Марвин терял в выносливости. Горячий пот сочился из всех его пор. Он то шипя приостанавливался, то делал яростный рывок, и чувствовал себя как кобыла, которую подгоняют хлыстом.

Он отмахивался от мысли о том, что Пес сам велел никого не спасать. Бей и беги, Тофт. Это тебе не старый добрый Генри Херст, которого ты точно так же мертвым тащил на склад. С тех пор и месяца не прошло. А Херст был тебе братом, и расстояние до склада было вдвое меньше. Пес же человек недостойный, ведь что в нем есть, кроме вымораживающего многих пафоса? Он столько бед учинил, что товарищи, увидев его в таком состоянии, спасать его наверняка не возьмутся. Стоило бы этого спасения хоть самое мелочное – чужое одобрение. И того не последует. И в глазах любимой Лорен Марвин тогда станет лишь Дон Кихотом, героем-недоумком, помешавшимся на тех же сказках. Но не о доблестных рыцарях, а о перерождении мира. О том, что лестницу в небо надо непременно собирать из костей. И даже при том, что история не знает случаев, когда кровопролитием было куплено что-то хорошее, люди разных умов считают, что нужно продолжать торговаться. Все это напоминает языческий обряд жертвоприношения в глазах атеиста. Горы трупов сбрасывают в пустоту бездны, надеясь, что она взамен плюнет в людей благодатью. А бездна глотает подношения и остается тихой. Можно и самому с разбегу броситься в нее из любви к ближнему, вот только тебя не станет, а бездна не сжалится. Она насмотрелась на таких, как ты, и даже люди уже насмотрелись. Так что и Пса не жалко. Но скинуть в реку, куда он так рвался, его все же надо.

- Эй там, выручайте! – позвал Марвин, наконец спускаясь на пристань. Его грудную клетку распирал ледяной воздух, так что голос звучал сипло, но его услышали.

Двое из Лихтер подошли к Марвину. Одного, бывшего приятеля, он узнал, а второй, дико грязный, рябой, с завязанным марлей ртом, не был ему знаком.

- Что это там у тебя? – спросил он.

- Нашего ранили. Надо его на Собачий остров доставить. И побыстрее. Помогите, братья, сил уже нет.

- Это на Юнион-докс, да? Коммуну-то? – догадался докер в маске, прищурился и ядовито поглядел Марвину в лицо.

- Поможете? – переспросил тот уже не в силах держать накрытого ветошью Пса, напоминающего издалека простой мешок с зерном, на плече.

И вот им обоим улыбнулась удача. Для Пса сразу нашлась подходящая телега.

***

- Гарри! – воскликнул Чарли, мысленно благодаря судьбу за столь удачную встречу. Оливер, которого он притащил за собой на склад, не понимал ни где находится, ни зачем. В Гайд-парке Чарли в голову ударила внезапная мысль, и они вместе побежал прямо за вооруженными бандитами. Всю дорогу Чарли боялся потерять их из виду, умолял Оливера потерпеть и не замедляться. Оба тяжело и быстро дышали, словно загнанные в мыле лошади, и в таком виде их издалека заметил Гарри Тредвэй. Уже высохшая кровь на ладони у Оливера первым делом привлекла его внимание.

- Чарли? Что вы тут делаете? Что случилось? Вы спутались с нашими?!

- Нет, - задышливо ответил Чарли. – Мы были на демонстрации.

- Чарли забрался на постамент, и в него выстрелил полисмен… - объяснил Оливер. – Я успел стащить его.

- И ему прострелили ладонь, - продолжил Чарли. – Нам нужна помощь. У вас должен быть врач, где он?

Тредвэй напряженно вздохнул и, решив не говорить старому другу, что они зря заявились сюда, повел их подальше от входа, в дальний угол склада, куда составляли ящики.

- Как твоя нога? – побеспокоился Чарли, глядя, как Тредвэй хромает.

- Выглядит просто ужасно, - добавил Оливер.

- Лучше не будет, - сурово ответил Тредвэй. – А что с рукой? Как сам думаешь – серьезно ранили?

Оливер уверенно помотал головой.

- Боли нет. И пуля внутри не застряла. Можно просто перевязать.

- Ну уж нет, - настаивал Чарли. – Нужно осмотреть. Рана может быть инфицирована.

Тредвэй непрошеных гостей на ящики и посоветовал не привлекать внимание. Оливер внимательно осматривал склад, чтобы понять обстановку. Он подумал, что определенно было бы лучше, если бы Тредвэй никуда от них не уходил, и проводил их отсюда как можно скорее.

- Доктор Леваль обещал прийти. Сидите смирно, ничего не трогайте и лучше не тревожить руку…

Оборвав Тредвэя, двери склада распахнули настежь, и двое неизвестных бегом вкатили внутрь телегу. За ней в перепачканной кровью рубашке, весь взмокший, поспевал, задыхаясь, Марвин. А впереди несся Александер Дакер. Он подскочил к самому длинному столу и одним махом смел с него на пол карту, чернильницу, перья и кружки.

- Сюда! Сюда его кладите!

Телега тотчас оказалась у стола. И на счет три из нее подняли тело Пса. Его держали за ноги, под голову и под поясницу. Он весь обмяк, мертвеющая правая рука будто вовсе отделилась от плеча и беспомощно свисала. Он был как порванная тряпичная кукла, набитая песком, и выглядел мертвым, пока его не опустили на стол.

В следующую минуту Пес вдруг захрипел, застонал. Его бледное лицо, изрисованное углем и залитое кровью из пробитой головы, обезобразила гримаса чудовищной боли.

Стол обступили со всех сторон. Сразу несколько человек во весь голос звали доктора Леваля. Низко хромая и стуча тростью, боязливо подошел Тредвэй. Лорен Конли, разинув рот, глядела то на Пса, то на Марвина. Лиса Чарисс, подобравшись поближе, в ужасе взвизгнула.

- Вы зачем его сюда притащили?! – возмутилась она, беря себя в руки. – Это же приманка для легавых! Самая настоящая!

- А что еще было делать? – отозвался Марвин. – Куда еще его, раненого, было нести?

- Бросить там надо было, - кричала Лиса, а сама глядела на Пса, вытаращив глаза и все пыталась заставить себя отвернуться.

- Эйвери? – раздался голос Лью, и вот через мгновение он уже у стола. А за ним растерянно семенит Дэнни, которого Марвин успел цепко схватить за локоть, чтобы не подпускать близко.

Не дожидаясь доктора, Дакер решительно дернул за воротник окровавленной рубашки. Пуговицы отстрельнули и рассыпались по полу. На правом плече у Пса, чуть зацепив ключицу, обнаружилась черная дыра.

- В него попал полисмен? – спросил Лью у Марвина.

- Гвардеец. С мушкета.

- Ты его таким и нашел? В сознании?

- Я сперва посчитал, что он труп. И всю дорогу он лежал не шевелился.

- Пес! – позвал Дакер и хотел похлопать того по щеке. Лью не позволил. – Слышишь, Пес? Сказать что-нибудь можешь?

И Пес попытался что-то сказать. Его всего трясло – особенно ноги – а вздохи сопровождались обрывистыми стонами. Затем он закашлял, будто пытаясь выплюнуть сгусток крови, поднявшийся к горлу. И вдруг прорезался голос:

- Мне прострелили легкое?

Он попытался приподнять голову и взглянуть вниз, но Лью заботливо опустил его обратно.

- Не дышится… Легкое прострелили?..

- Плечо, - ответил Дакер. – Тебе отстрелили руку.

- Отстрелили? – процедил Пес испуганно. Он едва не подорвался, его колени еще сильнее задрожали.

- Нет! Все в порядке, - торопливо проговорил Лью. – Тебе попали в плечо. Сейчас будет доктор Леваль, он все перевяжет. Будь спокоен, не шевелись.

- Ты его так убаюкиваешь, будто он пьяный, Лоннерган, а не разорванный в клочья.

- Закрой рот, Лиса, - рявкнул Марвин.

- Это ты помалкивай! Катафалк… Вот сейчас легавые подвалятся, и никто вас выгораживать не будет. Мы-то стрелять не ходили.

- Сейчас я тебе по твоей чернявой роже…

Марвин погрозил Лисе крепко сбитым кулаком, но чей-то голос не дал этим двоим устроить перепалку.

- Вот доктор идет!

***

- Так вот этот доктор? Настоящий доктор? – полушепотом изумился Оливер.

- Похоже на то… - ответил Чарли, присмотревшись. И только доктор Леваль направился к столу, где все столпились, он сорвался с места. Оливер едва успел схватить его за рукав.

- Куда это ты?

- Скажу ему про тебя.

- Чарли, брось сейчас же. Там человек ранен вон как тяжело.

- Ты тоже ранен. Пусть и тебя осмотрят.

- Я подожду. – Оливер настойчиво тянул Чарли к себе, но тот не слушал.

- У тебя шок. Ты не можешь понимать, серьезная это рана или нет.

В ответ Оливер улыбнулся умильно и благодушно. Чарли не доверял этой его улыбке – он всякий раз глядел так, не обращая внимания на ситуацию и на то, что сам Чарли о ней думает. Эта улыбка означала не больше, чем слегка натянутое восхищение Оливера заботой, знак ее принятия и желание уверить Чарли в том, что беспокоится он напрасно.

Ответом на улыбку был сердитый взгляд, а затем Чарли крикнул:

- Сэр, здесь еще раненый! Прошу, поскорее, в него стреляли!

- Кто ты такой? – отозвался Александер Дакер. Они с Чарли видели друг друга впервые. – Доктор Леваль занят.

- Тот не жилец! Надо спасать тех, кого можно спасти. Доктор, сэр, Вы же знаете!

Оливер сжал окровавленный кулак как можно крепче, толкнул Чарли в бедро и отмахнулся, заметив, как некоторые хмуро смотрят в их сторону.

- Заткнись, mon chér, - прошипел Чарли.

- Сейчас кто-нибудь тебя взгреет. Не забывайся! Лучше узнайте с Тредвэем, что с бумагами.

- Какими бумагами? – искренне недопонял Чарли.

- Нашими бумагами. Арлин начала беспокоиться.

- Какие бумаги сейчас могут быть?! – рассердился Чарли. – Какая Арлин?! У тебя бред, должно быть.

Оливер стушевался. Он вместе с Чарли смотрел в толпу, где за шевелением раздалось судорожное хныканье. Тредвэй не отходил от стола. Он участливо заглядывал через чужие плечи, не имея возможности встать ближе, и, видя, как волнуется старый друг, Чарли смягчился. Он плюхнулся на ящик рядом с Оливером и, как было, сложил свои ладони на его, помогая сжимать рану.

- Я в порядке, клянусь, - сказал Оливер. – Гляди, и кровь остановилась почти. Умоляю, не нервничай и не злись. Дай доктору делать свою работу.

В это время ножницы щелкнули, окровавленный рукав упал на пол, и все вздрогнули:

- Руку! – завопил Пес, что было голоса. – Не отрезайте мне руку!

Он забился, как рыба на берегу, отчего доктор Леваль не мог тщательно его осмотреть.

- Вколите ему морфия, док, - предложил Дакер, всем весом придавливая ноги Пса к столу, чтобы тот не подтягивал их к себе и не сворачивался, как еж, от боли.

- Мне нужно взглянуть для начала, - ответил доктор. Его голос был тих и суров, брови хмурились. Вся привычная взгляду суетность и чудаковатость исчезли, как только он открыл чемоданчик. А именно тот его отсек, где крепились ланцеты, щипцы, зажимы и инструменты, напоминающие разводные ключи, консервные ножи и небольшие лобзики.

Пса уложили ровно. Он выл и дрожал, но доктор, сам осторожно придерживая его плечо, смог осмотреть рану. Сгустки крови за это время забили ее, точно вата, и необходимо было сперва хорошенько промыть. Но по смещению кости, по грубой впадине на плече, по тому, как овосковелая рука не отзывается на конвульсии, было ясно, что сустав раздроблен и выбит. Распороть кожу – и рука целиком отпадет. Серьезная травма, и Пес мучился от нестихающей боли, словно вся его душа ушла в раненое плечо и вспыхнула там, жгла, как раскаленный кинжал.

- Умоляю, не отрезайте! Ради бога, оставьте мне руку! – с надрывом кричал он, захлебываясь, и, быть может, не понимал, что никто пока не принялся его резать.

Лью, который тоже помогал держать, своим сиплым голосом позвал его по имени, и Пес даже повернул к нему голову. Из-под слипшихся от крови, черных от угля ресниц, на Лью взглянули ясные, осознанные глаза человека, переживающего пытку.

- Лоннерган… - захрипел Пес. Крупные слезы катились по его лицу. - Лью, помоги мне, не дай им отрезать…

- Тише, - с нежностью повторял Лью. – Тише, Эйвери.

- Я умираю!

- Нет, ты живой. Не смотри туда, смотри на меня.

- Мы… Н-не… А-ах! - Снова крики, рыдания, судороги.

Пес запрокидывает голову, и на шее у него вздуваются, натягиваются, как струны, жилы. Сквозь стиснутые зубы он хватает воздух и кричит, когда полный вдох вздымает грудь. Доктор Леваль смывает кровь с его плеча, едва касаясь марлей кожи. Широкая черная дыра багровеет и розовеет. Здесь пуля впилась в тело, разорвала сустав изнутри и заставила плечо свободно ходить вперед-назад.

- Не двигайся, Пес! – рычит Дакер. – Тебе от этого только больнее! – И тут же опять предлагает: - Может, всунуть ему тряпку в зубы?

- Это не понадобится, - отвечает доктор Леваль.

Пес жмурит глаза, мужественно замолкает, но продолжает задыхаться от боли. Холодными пальцами Лью вытирает уголь и кровь с горячего лба. Это напоминает ему затянутую предсмертную агонию, и он с тревогой поглядывает на доктора Леваля. Тот ничего не говорит и продолжает возиться с раной. Наконец, он отвлекается, смотрит на лицо Пса и ныряет обратно в свой саквояж. Доставая оттуда склянку с морфином и шприц, он просит кого-нибудь подсобить.

Дакер еще крепче придавливает ноги Пса к столу, отчего тот напрягается и со всей силы сжимает левой рукой ладонь Лью. Тот чувствует, как чужие ногти впиваются в его пальцы и говорит:

- Молодец, Эйвери. Держись. Сейчас тебе сделают укол и…

- Нет! Вы усыпите меня и отрежете руку!

- Не волнуйся. Я не дам это сделать, - пообещал ему Лью в надежде, что Псу хоть малость станет спокойнее.

Он жмурил глаза, пока доктор Леваль вводил морфин. Мелко и часто дышал.

- Лью, - на тяжком выдохе позвал Пес. – Легавые навели на нас ружья. Потому я велел стрелять… Они начали это. Они виноваты! Не мы… Хоть раз в жизни не осуждай меня, я прошу. Я правда все, что мог, делал для нас… Я видел, что в меня стреляют. – Пес растянулся на столе, попытался расслабиться. На его лице обозначилась едва уловимая обида, как у ребенка, и глаза заслезились еще сильнее. – Я знаю, что умираю.

Лью долго всматривался в его лицо и наблюдал за тем, как под действием морфия разжимается челюсть, как опускаются свинцовые веки, ослабевает хватка. В горячном бреду Пес засыпал и нашептывал его имя, требуя ответа. Теряя сознание, он доверял не доктору, а ему свою жизнь.

Операция, вопреки риску облавы проведенная не наспех, а вдумчиво и осторожно, позволила на время сохранить руку. Доктор Леваль сказал, что отнять ее можно будет только в клинике, но сейчас отвезти туда Пса невозможно. Тугая повязка – единственная мера на ближайшее время. Но ни она, ни промывание раны, ни заживляющие компрессы не остановят уже, вероятно, попавшую внутрь инфекцию и отмирание тканей. Шансы выжить совсем небольшие и для того, чтобы не мучить Пса, ему будут необходимы регулярные инъекции обезболивающего.

К счастью, морфин надолго усыпил его. До самого вечера он так и лежал на столе, отодвинутом теперь вглубь склада. Его не переодевали, не перекладывали, даже не отмыли как следует. Только временами кто-нибудь проверял дыхание. Лью был мрачен, как никогда. Голова его болела от раздумий. Кашель усилился.

- Пес умрет – говорят они? А если нет? – обмолвился он о своих переживаниях.

- Не может быть, чтоб не умер.

У стола они стояли вдвоем с Лорен Конли, и Лью все хотел попросить ее уйти, чтобы та не смотрела на бинты и кровавые разводы у Пса на теле. Все же она женщина, к тому же столь тонкого сложения, с нежными руками. Да и Марвин бы не одобрил. Даже при том, что недавно Лорен сама залечивала его распоротую стеклом ладонь, прикладывая компрессы к отвратительно толстому шву.

И вот она прикоснулась к ладони Пса. К той, что выглядывала из-под бинтов и лежала у него на груди.

- Такое чувство, что она опухает. И совсем похолодела.

- А по-моему, у него жар.

- Это так его тело борется с раной. Заживляет, как может. А ладонь потрогай – ледяная. Даже из-под бинта чувствуется.

Лью только теперь осознал, что пострадавшая рука у Пса – правая. Ей он писал, и брал ей табак, и здоровался тоже ей. А значит, стрелял он ей же. Свидетели говорили, что Пес упал с постамента в тот же момент как выстрелил сам. Значит последнее, что он сделал этой рукой – поднял оружие.

Мысль об этом взволновала Лью настолько, что засвербило под ложечкой. Он вдруг сильнее прежнего испугался, разочаровался и утвердился в том, что все, чем он жил последние шесть лет, не стоит и двадцати пяти краденых шиллингов. В этом мире, в эту эпоху, здесь. Все мрачные мысли, которые Лью с трудом отгонял, собрались в вывод, что всегда лежал на поверхности. Пока жизнь человеческая так коротка, и пока люди борются за нее, пока свободы каждый требует для себя лично, и пока синица в руках людям нужнее журавля в небе – будут замыкаться порочные круги. Будет бедность и будет война, будет ложь и корысть, террор и несправедливость, будут убийцы и воры. Будут все те несовершенства нашего мира, задумываясь о которых, мы находим нужным сравнять цивилизацию с землей и с умом начать все сначала. Как в наших мечтах о том, чтобы вернуться в детство, сохранив свои знания, и заново прожить жизнь. Все исправить и, не поднимая оружия, сохранить руку, которой когда-то, пусть и умирая от старости, от голода или от болезни, обнимешь своих детей и внуков, которым передашь мечту все изменить, и которые завершат твое дело. Пусть ты сам этого и не увидишь.

- Доктор Леваль объяснил кому-нибудь, как менять бинты? – спросил Лью.

Лорен вяло пожала плечами.

- Я могу попробовать сменить их на голове. Заодно и вымыть его вместе с Лисой. Ну… или с Марвином, - сказала она, подумав.

- Да, надо бы, - кивнул Лью.

- А вообще не мешало б снять эти его громадные боты. И накрыть его чем-нибудь, чтоб не мерз. Давай-ка, помоги мне.

И вместе с Лорен они аккуратно стянули с Пса сапоги. И отыскали плед, который, как им сказали, не жалко запачкать.

- А что он, просыпается? – подошел Джеймсон, увидев это.

- Нет.

- Отойди, Джеймсон, - нахмурилась Лорен. – Сейчас опять начнешь зудеть, а это нам ни к чему.

Длинные пальцы Лью обхватили ее тоненькое предплечье. Он просил Лорен замолчать.

- Джеймсон еще ничего не сказал.

- Вот именно, - рассердился тот. – Я просто спросил, просыпается ли он. Ты что, захотела повздорить?

- Уйдем отсюда. Все, - сказал Лью.

- Так ведь надо повязку менять, - вспомнила Лорен, а затем подал голос сидящий у костра Харман:

- Да что вы над ним издеваетесь? Добили бы лучше уже.

- Да, - сказал Джеймсон, энергично кивая. – Лежит, ничего не понимает. Задушить его или по-тихому застрелить.

- В лоб, как барана, - подхватил кто-то.

- А еще лучше… - громче всех произнесла Лиса, только что вернувшаяся со своей работы на склад. – Взять нож побольше и проткнуть ему брюхо, как бабочке. Я еще днем хотела так сделать.

- Ничего такого мы делать не будем! – воскликнул Лью. Он весь покраснел, стараясь сдержать кашель, и вынул мятый, забрызганный кровью платок из кармана.

- А давайте проголосуем? – предложил Джеймсон. – Все как полагается.

- Голосовать за убийство? – изумилась Лорен. – Ты в своем уме?

Она близко подошла к Джеймсону, грозно посмотрела на него с высоты своего немалого роста и оттолкнула от стола. Заодно перегородила путь остальным. И пока Лью прочищал горло и вытирал губы от крови, она говорила:

- Так суды не делаются. Он лежит совсем без чувств. Нельзя, чтобы человек не имел возможности себя защитить.

- Только он уже сам против себя наговорил, - откуда ни возьмись возразил Берти, спустившийся на шум со второго яруса. И неожиданно на него обратили внимание.

- Что ты имеешь в виду? – спросила Лорен. Она поглядела на Берти, к которому тепло относилась всю жизнь, холодно и испытующе.

- Прошу меня сильно в это дело не впутывать, - осторожно начал он. – Я так-то понаблюдать пришел. Но вот сейчас вспомнил Псовы выступления. И там он точно говорил - что судить преступников при коммуне только так и нужно.

- Голосованием?

- Да, что-то в таком роде. Что когда человек совершает проступок, он теряет защиту сообщества. И в этом его наказание. Если я правильно помню.

- Да, - подтвердила Лиса. – И раз Марвин Тофт…

- И каким образом в этих словах подразумевается линчевание без защиты? – перебила Лорен.

- А таким, - рассердился Джеймсон. – Что без защиты общества он не считается человеком! Можно его и убить, если так посчитают нужным.

Лиса звонко топнула ногой по каменному полу, чтобы все, кто галдел наперебой в споре и о своем, замолчали.

- Мы обсуждали, - сказала она. – Мы хотим лишить Пса нашей защиты. И раз Марвин Тофт не оставил его с миром на растерзание легавым, то казнить его – наше право.

- Так бы его все равно казнили в тюрьме… - поддержали ее.

- И оправдываете его только вы!

К этой минуте Лью удалось вернуть голос. Он повернулся к собравшимся бледный, как полотно и низким голосом проговорил:

- Я не оправдываю его. Но и вам убить не позволю. Умрет так умрет. От справедливо пущенной пули.

- И вовсе не справедливо, - включился в спор Марвин. Лорен встретила его теплой улыбкой и подозвала к себе, чтобы вдвоем стоять на защите. – Он был ранен, спасая товарищей. И они не погибли благодаря Псу. Уже не первый раз он кого-то спасает.

Тут все собравшиеся огляделись по сторонам – искали Тредвэя, и он охотно вышел вперед, опираясь всем весом на трость.

- А скольких он загубил, - тут же вспомнил Харман. Вместе с Лисой они вновь зацепились за этот момент.

- Как по-вашему, можно спасти пару человек и замолить этим смерти десятерых?

Мнения поделились. И выводы были настолько неоднозначными, что большинство желающих голосовать промолчало.

- Лиса, - окликнул Берти. – Мы тебя хорошо понимаем. Скажи, если хочешь, о чем со мной говорила.

- Да, - согласилась та и зачем-то залезла под свой фартук. Выудив оттуда насквозь дырявые ножны, она потянула за рукоятку и показала всем широкое лезвие мясницкого ножа.

- Зачем ты его взяла? – недоумевал Лью.

- Опасная у женщин работа, знаешь ли, - огрызнулась Лиса. Храню прямо под юбкой. И сейчас мне с ним легче!

Она захотела подойти ближе к столу, но Марвин не подпустил ее ни на шаг. Взгляд у Лисы был бешеный, так что и Джеймсон с Харманом готовы были схватить ее в случае чего. Она громко и четко заговорила:

- Он устроил войну, которая забрала у меня любимого, а у моей дочери – отца! Этот человек лишил меня семьи. И своих братьев не пожалел. Он спасает по случаю, а убивает со зверским желанием!

- Он никого не принуждал, - нетерпеливо ответил Марвин, глядя на Лису глазами голодного волка, пока тело его лишь чуть напряглось. - Вы поддержали его идею и говорили, что будете жертвовать ради нее. Теперь вы хотите убить его за жертвы, на которые сами же согласились.

- Он ваш товарищ наконец, - все так же поддерживала Лорен. - Своих он не убивал. Они гибли, но он их не убивал.

Глаза у Лисы мгновенно стали влажными, а загорелые обнаженные плечи бессильно опустились. Она не выдерживала едких взглядов тех, кто защищал человека, причинившего ей неотомщенную боль. Ей хотелось без остановки рубить ножом и не плакать. Только бы не плакать опять, не сейчас.

- Для меня он тот, кто забрал моих близких, - небрежно утирая глаза грубым рукавом, пролепетала она. – Черт знает зачем столько людей погибло…

- А мне он спас жизнь, - убежденно, без сострадания, сказал Тредвэй. - Для меня он - человек чести. И мне все равно, что он для вас.

Такое развитие событий вызвало бурю негодования. Предлагающих убить Пса хотя бы из милосердия уже не воспринимали. Вспомнили и про Кроуфорда, как ожидал Лью, но и тут Марвин нашел, чем отбиваться:

- Кроуфорд бы выдал всех нас полиции, если бы Пес дал ему уйти!

- С чего вы это взяли? Кроуфорд такого не говорил! Пес это сам решил! Один! Без доказательств! И застрелил его! – кричали одни.

- Да, - подхватывали другие. – И любого из вас за малейшее сопротивление он бы без колебания расстрелял!

- Это не так!

- Вот сами увидите, если дадим ему жить!

Если бы Пес был с сознании, он бы, вероятно, испугался за свою жизнь. Его судьба решалась в страшном беспорядке, и он не оставил для себя оправданий, пока мог говорить. Его смерть была вопросом времени, но представить собственное убийство в тесном кругу Юнион-докс он не мог никогда. И то убийство будет не из кровожадных побуждений отпетых бандитов, а приговором тех, кого он сам мечтал научить принимать осознанные решения. Об этом думал и этому возмущался Александер Дакер, когда выскочил на защиту своего старого друга со словами:

- Здесь все неправильно! Оставьте в покое Пса!

- Пес настоящий лидер, - продолжал спорить Марвин.

- Да! – в один голос поддерживали его Лорен и Тредвэй. – Поэтому Тофт спас его.

- Послушайте, - воскликнул Берти, выждав паузу. – Надо спросить у Лоннергана.

Лью, одолеваемый сомнениями, не решался говорить. И окружающие это видели. Его растерянное лицо и отсутствие столь значимого голоса подталкивало людей сильнее напирать с осуждениями. Да и теперь Лью не знал, как объяснить на словах, почему он не отходит от спящего Пса.

- Эйвери Бродерик, - заговорил он. – Сообразителен и очень решителен. У него цепкий ум, он умеет читать людей. Если он выживет, то со временем станет мудрее, и поведет вас в правильном направлении.

- Полная чушь, - отмахнулся Джеймсон. - Его лидерство ни к чему кроме смертей не приводит. Люди нас не поддерживают. Для него это все - игрушки. Он кровожадный безумец, как его мать.

- Этого не изменить, - вздохнул Харман, пожав плечами.

И неожиданно для себя Лью услышал тихий голосок Дэнни:

- Джеймсон прав. Жертвы эти на самом деле игрушки...

Он стоял возле Берти, словно пытаясь скрыться за ним, и смотрел под ноги. Шляпа полностью скрывала в тени его лицо, но было видно, как Дэнни нервно мнется на месте и теребит петлю на своей безразмерной куртке.

Застегнуть ее он не мог, потому как двух пуговиц, самых верхних, не хватало. Они были сорваны чудовищно сильным и резким рывком в ту ночь, когда Лью отлучился по делу. Когда Дэнни лег спать один, и Пес не постыдился прийти к нему. Широкие деревянные пуговицы отлетели от прочной вельветовой ткани с двух рывков, будто Пес собирался когтями вскрыть мальчику грудь. В ту минуту Марвин случайно оказался рядом. Но вот в другие разы, когда Пес преследовал мальчика и бессовестно домогался на пьяную голову, его, как и Лью, уже не было.

Зато был Рэйб, который убеждал Дэнни в том, что не нужно бояться Пса. И рассказывать Лью обо всем тоже не нужно. И Дэнни врал, что пуговицы случайно отпорол сам, и что Пса он вовсе не опасается, а лишь старается по возможности не пересекаться. Ему было жутко от мысли, что Джек Нино мог испытывать тот же стыд, но в разы сильнее. По-другому и быть не могло. Дэнни по-настоящему возненавидел Пса, когда тот поднял руку на Лью. Но ненависть его была молчаливая, мешалась в отвращением и страхом. И этот груз упадет в плеч Дэнни, если сейчас Пса решат умертвить. Это ли не возможность навсегда выйти из душевного плена и заодно отомстить…

Лью не поглядел на Дэнни укоризненно и не удивился его словам. Он ни о чем не знал, и его навязчивое сочувствие к Псу не испарилось. У него в голове была единственная идея – не дать несправедливо лишить жизни еще одного человека.

- Никто не знает его лучше меня, - кричал Дакер. - Он жесток, потому что жизнь, которую он прожил, его так научила! Да! Он жестокий человек, но лидер должен быть таким. Он сам потерял своих близких. Всех, кто был ему друзьями! Всех! Если бы вы хоть немного знали…

- Хватит! – взревела Лиса, и взмахнула ножом, словно хотела метнуть его уже в Дакера. – Я перережу ему глотку, как только вы отвернетесь! И буду права, вы поняли? Буду права! И не пожалею…

Она напрасно надеялась, что Лорен Конли передумает и станет защищать ее, а не Пса вместе с Марвином. У них обоих были сердитые лица, и даже простодушный Тредвэй враждебно глядел на товарищей. Все догадывались, что коммунары Юнион-докс и по ту и по другую сторону тайно хранят у себя оружие. Если на склад Берти и сдали стволы, то ножи и бритвы никто категорично не запрещал повсюду носить с собой. В худшем случае спор мог закончится потасовкой, и кое-кто заметно нервничал. Потому что если у кого наверняка и было оружие - это у сторонников Пса.

- Уходи домой, - упорно повторял Оливер, а Чарли в ответ мотал головой, наблюдая из-за ящиков за тем, что происходит.

Они переместились подальше, в темный угол. Туда, где их присутствие никого не смутит. И пусть сейчас обитателям склада было не до чужаков, Оливер и Чарли решили вести себя осторожнее, скрыться с глаз и держаться Тредвэя.