Штурм бездны: Золото

Глава 1

Я много раз попадал в безвыходные ситуации. Жизнь так сложилась. Вот и сейчас меня окружали глухие стены одиночной камеры без окна. Зато тут была дверь. Тяжелая, ржавая с небольшим окошком.

За годы бурной юности я усвоил, что дверь это хорошо. Дверь -- это выход. Если пришел в себя после попадания по башке резиновой пулей, главное в подобном месте не дергаться, не орать, не стучать кулаками по ржавому металлу. Это все пустое. Лучше лечь, отдохнуть и подождать, когда дверь сама откроется, точнее, когда ее откроют снаружи. Это обязательно произойдет, рано или поздно.

В моем случае произошло позднее, чем хотелось бы, я почти пять часов пропарился в духоте при тридцатиградусной жаре, но, наконец, расслышал снаружи шаги. Гулкие, значит там коридор. Судя по звуку, пожаловали четверо. Один налегке, но трое ухали ботинками в пол намного сильнее, чем если бы тащили винтовки, значит, вооружены тяжелыми пулеметами. С учетом того, сколько я положил полицейских при задержании, это было вполне оправдано. К тому же пулемет -- любимое оружие трусов, а муниципальная полиция по большей части состояла именно из трусов. Кто посмелее, работал на бандитов и не боялся нести ответственность за результаты рейдов.

С трусами иметь дело легко, даже если они вооружены пулеметами. Я вообще любил иметь дело с трусами и тупицами, меня никогда не раздражало, что они составляют большую часть населения. К сожалению, наличие тупиц в муниципальных службах не делало их менее опасными. Это делало их труднее предсказуемыми, я не сумел их предугадать, за что я и поплатился нынешней ночью. К тому же муниципалы -- это реальная власть, подкрепленная немалой силой и очень большими деньгами. Чтобы с ними всерьез тягаться, нужны были сопоставимые средства.

Сначала открылось окошко и я разглядел пропитую жирную харю одного из конвойных.

- Сидит, долбанный хреносос, - пробурчала харя на местной версии английского, так невнятно, словно у него у самого хрен был во рту.

Конечно, я сидел на корточках. Что еще делать? Не джигу же танцевать. Джигу я станцую, когда выпущу конвойным кишки, доберусь через джунгли до Бенкулу и начну привычную жизнь.

Но вообще, при всем внешнем спокойствии, адреналинчик у меня в кровь пошел, и не в малых количествах. Я не собирался спокойно выполнять указания конвойных, я намеревался их к хренам перебить и выйти из кутузки по колено в крови. Запах этой, еще не пролитой, крови, не слабо меня возбуждал, аж внутри клокотало. Ну и мести хотелось за прилетевшую в башку резиновую пулю. Если бы не она, хрен бы они меня повязали, это уж точно. Но ошибиться может любой, ведь и на старуху бывает проруха, как говаривали мои русские предки. Когда воздух прошивают пули, от случайного попадания не застрахован никто. Оставалось надеяться, что свой лимит невезения я исчерпал шесть часов назад.

- Задержанный Андрей Вершинский. - Харя еле выговорила мое русское имя, чудовищно его исковеркав. - Ваша личность установлена и мы обязаны отконвоировать вас в муниципальный суд Букиттинги для вынесения вам приговора.

- Не имею возражений, - ответил я по-английски. - Душно у вас тут, прогуляюсь с удовольствием.

- Прогуляешься ты, мразь бандитская, или на каторгу, или сразу в печь крематория, - пообещала харя.

Спорить я не стал. Тоже пустое. Бывают случаи, когда нужно хорошо владеть языком, чтобы морально подавить противника еще до начала схватки. Но не сейчас. Сейчас следовало, не смотря на адреналиновый шторм в крови, просто дождаться процедуры надевания наручников. Это далеко не первое мое задержание, у меня дальнейшие действия уже отработаны до автоматизма. Главное, не думать о возможности ошибиться. Эти мысли надо гнать прочь, они ничего не дают, а фокус внимания на них как раз порождает ошибки. Ошибаться же мне было нельзя, иначе не миновать тогда крематория. Причем, скорее всего, без суда.

- Руки суй в окошко! - велела харя.

Я надел пёструю гавайку, снятую из-за жары, вразвалочку подошел к двери и сунул одну руку в окошко. Это единственный момент, когда охранник окажется от меня на расстоянии прямого физического взаимодействия. Как бы они ни старались держаться подальше, но для надевания наручников рука одного все равно должна оказаться рядом с моей.

Сделав несколько коротких быстрых вдохов, чтобы насытить кровь кислородом, я высунул в окошко правую руку.

Дальше все, как на тренировках, которыми в детстве меня донимал бандит по кличке Копыто. Он был из тех, кто стремится охранять свои инвестиции, а потому освобождению из под стражи он всех мальцов учил раньше прочего. Ведь какой толк с мальчонки, если его на первом же деле загребут, и с концами?

Стоило мне высунуть руку через окошко, обладатель жирной хари попытался схватить меня за запястье и застегнуть на нем один из браслетов, соединенных цепью, но я стремительным поворотом вырвал руку из его волосатых пальцев, схватил за мизинец, переломил его, как тростинку, и резко потянул на себя.

Боль от перелома вообще достаточно ощутимая, я это на собственной шкуре много раз проверил, а если за сломанную кость еще дернуть как следует, к этому великолепию добавляется растяжение связок и разрыв сосудов, так что желание обзывать кого-то долбанным хренососом улетучивается моментально, как и все прочие желания, кроме одного -- хоть немного унять лютую боль. Унять же ее обладатель хари мог только одним способом -- поменьше сопротивляться.

В общем, от рывка он не слабо шарахнулся лбом в стальную дверь, и когда харя полностью закрыла собой проем окошка, я отпустил мизинец, а свой указательный палец глубоко вогнал ему в ноздрю и плотнее притянул харю к окошку.

Из глаз обладателя хари потоком хлынули слезы и он начал непрерывно орать на одной ровной ноте. Соратники, понятное дело, попытались его от окошка оттянуть, не понимая, что происходит, но обладатель хари принялся брыкаться, так как я его держал крепко, а из носа уже ручьем хлестала кровь.

- Отойдите от меня нахрен! - наконец смог гундосо выкрикнуть он. - Все к стене!

Конвойные подчинились, а я выразительно показал обладателю хари указательный палец другой руки.

- Если мне что-то не понравится, - спокойно сказал я. - Этот палец пробьет твой глаз и уйдет глубоко в мозг. Удар отработан, можешь не сомневаться.

В некоторых случаях, после проведенных мероприятий можно просто попросить охранника открыть дверь, и уйти с миром. Чаще всего заканчивалось именно этим. Но эта кутузка входила в муниципальную систему Букиттинги, тут охранник был не один, а с тремя пулеметчиками, и они скорее его самого пристрелят, чем позволят отодвинуть засов. Но грош была бы мне цена, если бы я к этому не был готов.

Выдрав палец из ноздри, я мощным ударом кулака врезал харе между глаз, и она на время скрылась из виду.

- Убейте хренососа! - заорал обладатель хари через секунду. - Убейте нахрен его!

Приближался ответственный момент. В меня должны были начать стрелять из пулемета. Это, конечно, в моей жизни тоже не дебют нихрена, но тут уж, чего лукавить, каждый раз, как первый. Пулемет вообще штука серьезная во всех отношениях, особенно, когда стреляют через небольшое окошко, а ты в камере со стенами из прочного строительного композита.

Тут все дело в рикошетах. Пулеметные пули содержат в себе не только свинец, но и стальной сердечник, и при попадании в стену он отскакивает почти с той же скоростью, с какой попадает в стену. Если таким рикошетом прилетит, это почти то же самое, что попадание из пулемета на стометровой дистанции -- мало не покажется. С учетом того, что пуля еще расплющивается о стену, ранение получается даже похуже, чем просто на прямой траектории.

Главное в таких случаях верно занять позицию. Когда Копыто нас натаскивал в городских трущобах, он любил орать:

- Учите физику, угрёбища лохматые! Физика -- это и баллистика, и динамика рукопашного боя.

Поэтому мы прилежно учили то, что Копыто называл физикой. В искусстве рукопашного боя я не особо преуспел, были умельцы намного меня ловчее, а вот баллистика мне далась хорошо, и я знал, в числе прочего, что угол падения тела на плоскость всегда равен углу его отражения от этой долбанной плоскости. В данном случае угол попадания пули в стену будет примерно равен углу отскока.

Если бы охранник просунул ствол пулемета в окошко и принялся бы молотить очередями по стенам камеры, он бы здорово облегчил мне задачу, но ждать этого от трусливых охранников не стоило. После того, что случилось с обладателем хари, они без крайней необходимости к окошку не приблизятся, и мне придется немножечко подождать. Ждать же надо не абы где, а в единственном безопасном месте -- у стены напротив окошка.

Если неопытному человеку такое сказать, он пальцем у виска повертит. Мол, какое же это безопасное место, если стреляют через окошко, а ты на лини прицеливания? Но так скажет тот, в кого не стреляли. Я же знал, что если попытаться укрыться у двери, в слепой зоне огня, то меня неизбежно накроет рикошетами. Единственное место, где их нет -- это у стены рядом с местом попадания пули. Так как она прилетает под тупым углом со стороны окошка, и под тем же тупым углом обратно к двери отлетает.

Только тут нервы надо иметь довольно крепкие, чтобы не обосраться, когда кто-то стреляет из пулемета через окошко, и пули лупят по стене буквально в двадцати сантиметрах от твоей головы. Но окошко узкое, угол обстрела через него совсем небольшой, пули попадают в стену в основном по центру, а чуть в стороне уже слепая зона. Вот, я в этой слепой зоне и встал. Да и на нервы я никогда не жаловался.

Загрохотал пулемет, стена за моей спиной задрожала от десятков попаданий. Зло, истошно, завизжали длинные рикошеты, комнату заволокло дымом и пылью раскрошенного строительного композита. Я снял гавайку, на тот случай, если стрелок все же додумается сунуть ствол в окошко. Металл после нескольких очередей так раскаляется, что голыми руками его не взять. Сердце у меня бешено колотилось, по спине ручьем тек холодный пот, но это боялся не я, а зверь, живущий внутри меня, я же с ним давно научился справляться, укрощать его жесткими удилами воли.

Наконец, в пулемете закончилась лента. Это хорошо. Перезаряжать его не станут, продолжат стрелять из холодного, его за ствол можно и голыми руками хватать.

Пыль в воздухе висела густо, но я неплохо видел дверь. Окровавленная харя осторожно прильнула к окошку и удивленно уставилась на меня.

- Да он жив, так его перетак и с присвистом! - взревела харя. - Дайте мне пулемет!

Определенно, день сегодня был не лучшим для обладателя хари. Я бы на его месте пулемет бы точно брать не стал. Ну, вольному воля. Мне же лучше. Не придется отстегивать ремень от крепления на стволе, это дело довольно хлопотное и опасное. Вряд ли обладатель хари станет сначала перекидывать оружейный ремень через шею, а затем уж стрелять. Нет, таких я хорошо знаю, он рвался в бой и жаждал мести. Его распирало сильнее, чем меня, а в таких схватках заведомо побеждает тот, у кого голова холоднее.

Так и вышло. Через секунду в окошке показался ствол пулемета. Но выстрелить он, конечно, не успел. Это обладателю хари надо было бы еще несколько лет хорошенько потренироваться, чтобы выстрелить быстрее, чем я окажусь у окошка.

Я прыгнул с места, как кошка, схватил ствол, мощно рванул на себя, и пулемет коротко выстрелил, когда палец обладателя хари коснулся ускользающего спуска. Рикошет с визгом разорвал воздух в десяти сантиметрах от моей шеи, но через миг оружие перешло ко мне. Тянуть с неизбежным я не стал, без затей расстрелял весь конвой через окошко и снова накинул гавайку на плечи. К запаху сгоревшего пороха в коридоре прибавилась густая вонь свежей крови и дерьма из разорванных кишок.

Я отошел на пару шагов и косой очередью, чтобы не попасть под рикошеты, срезал засов через дверь. Дальше проще. В моем пулемете еще оставалась половина ленты, но я его отбросил и взял свеженький, зная, что сейчас начнется.

Понятное дело, что на грохот стрельбы, рванули другие блюстители порядка, находившиеся в кутузке. Они-то не знали, что я уже не в камере, а спешили посмотреть на очередное шоу под названием "Расстрел заключенного при попытке к бегству". Только я главную роль в этом шоу исполнять не собирался, пошли они в жопу все, у меня жизнь только начинается, и много светлого, я надеялся, ждёт меня впереди.

Первые трое полицейских, еще не понимая ничего толком, влетели в коридор, распахнув дверь, и я их срезал короткой очередью. Когда их мертвые тела скатились в коридор по ступенькам короткой лесенки, я добавил еще пару очередей, вынося тех, кого было видно в дверном проеме, да и тех, кто за ними тоже. Пуля из пулемета на такой короткой дистанции легко пробивала тело, и поражала следующего противника, не особо теряя кинетическую энергию.

В ответ раздались нестройные пистолетные выстрелы. Стоять столбом было глупо, и я рванул вперед, прикрывшись непрерывным пулеметным огнем, чтобы кому-то не пришло в голову высунуться. Этот прием много раз меня выручал, потому что стрелять просто в человека -- это одно, а стрелять в человека, который ведет прицельный ответный огонь, это дело совсем другое, и подготовка для этого нужна на порядок получше, чем у муниципальных полицейских.

Добравшись до конца коридора, я не стал спешить взобраться по лесенке, а наоборот, присел, и выпустил остаток ленты в помещение участка, целясь на уровне колена, примерно.

Для пули, выпущенной из пулемета, в быту есть мало преград. Даже кирпичная стена такую пулю не остановит, да и стальную дверь прошибает очередью не хуже, чем жестяную банку. А уж офисные столы тем более не годились в качестве укрытия, поэтому, когда я добил ленту, из-за двери раздавались уже не выстрелы, а лишь стоны и крики о помощи. Я откинул пустой пулемет, разогревшийся едва не до красна, забрал пистолет одного из трупов, взбежал по лестнице и осмотрел зал участка.

Да, прятаться полицейские пытались именно за офисными столами. Ну, в следующей жизни будут умнее, если индусы не врут насчет возможности перерождения. Всюду на полу валялись трупы, раненные в лужах крови и оброненное оружие. Но мне не нужно было какое попало оружие, мне нужен был мой родной, хорошо пристрелянный "БМФ-400", который у меня изъяли во время полицейского рейда. В той работе, за которую мне сейчас исправно платили, какое-нибудь оружие -- это верная смерть. В ней и знакомое оружие частенько не спасало от смерти, но мне пока везло.

В рейде действовал полицейский спецназ, но изъятием улик он не занимается, так что пистолетик мой тут должен быть, описанный и учтенный. Я внимательнее пригляделся к раненным и обнаружил одного, не безнадежного. Пуля попала ему в плечо, и хотя руку ему врачи ампутируют с гарантией, но сам может еще пожить, если окажется достаточно разговорчивым.

Я присел рядом с ним и спросил:

- Жить хочешь?

Тот, морщась от боли, закивал головой.

- Мне бы пистолетик свой вернуть, да и вообще, вещички. Часы, там, бабосы. Они дороги, мне, как память. Особенно бабосы.

Раненный полицейский объяснил мне, у кого из убитых взять ключи от хранилища улик, и я оставил его в покое. Спешить особо смысла не было, спецназ по тревоге прибудет на гравилетах не раньше, чем минут через десять, но и копаться я не привык. Не мой стиль.

Осмотрев за пару минут стеллажи с уликами, я обнаружил коробку с моим нехитрым скарбом. Радость я при этом испытал яркую и запоминающуюся, до последнего волновался, что не найду. Но почти все было на месте. Кожаный ремень, ножны с кинжалом, пистолет, кобуру и подсумок с двумя запасными магазинами я сразу повесил на пояс, а часы надел на запястье циферблатом внутрь, чтобы не расколоть стекло во время очередной стычки. А вот деньги мои к уликам приобщать не стали. Это меня разозлило, и я прибег к банальному мародерству, собрал бумажники со всех трупов и раненых, в отместку.

Нет, ну правда, такая меня злость одолела за попытку ограбить несчастного заключенного, что я чуть их всех не перестрелял, насилу сдержался. Правда, под конец акта мародёрства я всё же нашёл свой бумажник у жирного борова, который тут был за начальство. Наличность в нем оказалась еще не тронутой, и я его тоже прицепил к ремню. Всё же есть во Вселенной нечто похожее на высшую справедливость.

Еще мне у него понравился пистолет "Кобра-Интеграл", со скромным калибром семь миллиметров, но гладкоствольный, под оперенную пулю с большей скоростью вылета и поражающей способностью, за счет разделяющейся конструкции поражающего элемента. Из такого если бить в грудь, останавливающее действие получается колоссальное -- одно попадание, одна потеря сознания. Без вариантов. Я проверил баланс оружия, он мне понравился, и я сунул пистолет под выправленную гавайку за пояс штанов.

Больше в участке меня ничего не держало, я вышел под хмурое небо Суматры, по которому неслись низкие штормовые тучи. Тут было намного прохладнее, чем в камере. Я поежился и, сощурившись от ветра, выбрал взглядом одну из трех полицейских машин. Это был внедорожник "Гранд-Гепард", не такой тюнингованный, как у бандитов, но тоже вполне ничего. На первое время пойдет.

Пальнув из пистолета в замок зажигания, я вынес его оснастку, затем покопался и соединил нужные провода. Сначала запустился компрессор стартера, затем засвистел, раскручиваясь, сам стартер, и к его визгу добавился басовитый гул начавшей вертеться газовой турбины. Я разомкнул цепь стартера, сел за руль, дал турбине выйти на штатные обороты и выехал с парковки на улицу, а с нее на проспект.

В центре мне делать было нечего, и я сразу свернул на юг. Заодно, чем быстрее углублюсь в трущобы, тем меньше шансов встретиться со спецназом, от которого я уже получил "резинку" в башку. Вот только соваться в трущобы на полицейской машине было довольно опасно, если не оснастить ее понятными там опознавательными знаками.

Когда зона небоскребов закончилась, я остановил машину, достал кинжал, и жирными буквами выцарапал на капоте слово "High". Это было мое прозвище, еще с детства, когда местные попытались выяснить, что обозначает фамилия Вершинский. Я им тогда выдал адекватный, как мне тогда показалось, вариант. С тех пор друзья и враги звали меня именно Хай, так как русскую фамилию могли выговорить только полицейские, судьи и банкиры. С первыми двумя категориями я старался вообще не разговаривать, а с третьей мне пока разговаривать было особо не о чем. Но я хотел кардинально изменить эту ситуацию. Не в плане первых двух категорий, а в плане третьей. Другими словами, я хотел разбогатеть. Но беда была в том, что в наше смутное время, когда цивилизация рухнула и подниматься не собиралась, любой значительный заработок был связан с риском для жизни.

Глава 2

Стоило мне углубиться на машине в трущобы, стало спокойнее. Нельзя сказать, что место это было менее опасно, чем центр столицы, но оно было менее опасно для меня лично. Тут я бы своим, тут прошло мое детство после того, как спасатели сняли меня с тонущей "Принцессы Регины" и передали в приют. Но в приюте мне не понравилось совершенно -- слишком много там было правил, обязательных к исполнению. Я привык к другой жизни, вольной, где надо мной и моими ровесниками не было почти никакого надзора, даже родителям некогда было особо за нами присматривать.

После крушения "Принцессы Регины" я перенесся из одного мира в другой -- из своего беззаботного детства у мамы под боком сюда, на Суматру. Но я тогда не понимал этого, мне показалось, что не мир стал другим, а просто в приюте плохо. Сбежал оттуда, но лучше не стало. Сначала голодал, прятался в развалинах домов на окраине с другими мальчишками и девчонками. Потом попал к бандитам. Они время от времени совершали рейды в кварталах, где живут беспризорники, отлавливали их и готовили к вступлению в банды рейдеров. Снова правила, снова муштра, тренировки, субординация. Но от бандитов не сбежишь, как из приюта, пришлось осваиваться. Ну, я и освоился, как мог.

Теперь же, после краха нашего с Кочей плана, я вернулся сюда, чтобы найти заработок, в надежде подняться другим путём, без поиска клада с несметными сокровищами. План вышел годным, заработок я нашёл, вот только он, как и все мои заработки, имел ярко выраженную криминальную направленность, что закончилось полицейским рейдом и "резинкой", полученной в башку. Ладно, это мелочи. Эту проблему я уже решил. Теперь надо было не подвести работодателя, так как если не прибуду в срок, у меня могут возникнуть проблемы посерьёзнее, чем проведённая в кутузке ночь.

В машине зашипела рация -- кто-то настроился на полицейскую волну.

- Хай, тут Плоский на связи. Это ты тачку в участке угнал?

Я взял микрофон, нажал тангенту и ответил:

- Не пешком же идти. Наверняка ведь попытаются преследовать.

- Молодец, о себе хорошо подумал. Но если приведешь погоню, я лично тебе ноги повыдергиваю.

Я не хотел показывать раздражения, начавшего во мне закипать от пустого, на мой взгляд, наезда. Ничего особо страшного я не сделал, бандиты всегда находились в контре с полицией и очень редко сдавались, предпочитая силовое противодействие, так что за рамки приличия я нигде не заступил. Плоский наехал на меня лишь потому, что я рванул в бега не через чьи-то, а через его территории. Рефлекс защиты инвестиций, это понятно. Но и на меня как залезешь, так и слезешь, Плоский это знал не хуже других. Впрочем, его тоже можно понять, он хозяин этой дороги, и если за мной пустят парочку ударных гравилетов или спецназ с бронетехникой, имущественные интересы Плоского неизбежно пострадают, так как ему придется временно отойти от дел.

На самом деле я поехал этой дорогой не только и не столько потому, что она была короче других, сколько от того, что нас с Плоским связывали финансовые отношения. Я взял у него крупную сумму в долг на полгода, надеясь отдать с прибыли от задуманного вместе с Кочей предприятия. Но предприятие накрылось медным тазом, и я теперь изо всех сил старался как можно больше заработать на стрелковых дуэлях, чтобы вернуть долг, и весьма в этом преуспел. Плоский, конечно, о крахе предприятия и гибели Кочи ничего не знал, был уверен, что денежки в деле. В общем, написав на капоте свое прозвище, я рассчитывал, что меня не накроют снайперы с замаскированных позиций. Какой дурак будет убивать преуспевающего должника за два месяца до даты возвращения инвестиций с процентами?

Ну и я не собирался выслушивать хамство Плоского, причём, что называется, на ровном месте.

- Устанешь мне ноги выдирать, - как можно спокойнее ответил я. - И задерживаться я тут не собираюсь, мне надо на юг.

- Хреновые, значит, у тебя дела. - В эфире было слышно, как Плоский усмехнулся. - Настораживает.

- Да откуда тебе знать, какие у меня дела? Зашибись у меня дела. Еду за деньгами, и сейчас карман не пустой. Отвали, короче. Я транзитом.

- Во-во. Когда ты поиздержался, ты всегда сматываешься на юг, за деньгами, - ответил Плоский. - Так вот, чувак, мой тебе совет, не возвращайся раньше, чем придет срок вернуть мне долг.

- Это еще два месяца, - напомнил я.

- Точно. Не в моих интересах тебя кошмарить, но вести полномасштабную войну с муниципалами из-за твоих лихих подвигов, я тоже не хочу.

- Это с каких пор ты стал избегать стычек с муниципалами? - удивился я.

- Не твоего ума это дело, Хай. Я сейчас в процессе проворачивания важного для меня дела, и меньше всего мне надо, чтобы муниципалы сунули в него свой нос. В общем, припрешься раньше, поговорим по-другому.

- Я понял, Плоский. Но сразу предупреждаю, похороны за свой счет. Попытаешься мне реально на хвост наступить, я тебе глаз на жопу натяну.

- Да кто ты нахрен такой вообще? - взбесился Плоский. - Я тебя хоть раз кошмарил в глушнину? Данью обкладывал? Ставил на счетчик? В кредитах отказывал? Нет. Вот и ты меня не беси. Я слов на ветер не бросаю. И ребята будут на моей стороне.

Накал страстей в нашей дискуссии лавинообразно нарастал, и это сейчас было не в моих интересах. Я выдохнул, и решил дать слабину:

- Говорю, сейчас я транзитом. Не пыли, Плоский. Потом разберемся.

- Шумный ты, Хай, - попенял мне Плоский, тоже сдавая назад. - Себе на жопу приключения находишь, а другие страдают. Ты одиночка, а одиночке желательно меньше плевать в толпу.

- Поэтому я и сваливаю, чтобы никого не забрызгало. У меня с Керном дела, - пояснил я.

И осекся. Секунда мне понадобилась на понимание, что сморозил очень уж лишнее. Такое опрометчивое заявление могло иметь непредсказуемые и пагубные последствия. Но слово не воробей, вылетит, не поймаешь.

- Совсем сдурел? - удивился Плоский. - Тебе муниципалы, я слышал, "резинкой" в башку приложили. Последние мозги через уши выбило? Ты мне должен, между прочим, а кто связался с Керном, не живет долго. Не пустой, говоришь? Отлично, самое время со мной расплатиться.

- Сроки не вышли, - борясь с накатившим раздражением, ответил я. - Еще два месяца. Мне с этими деньгами надо провернуть дело.

- Какие в жопу сроки? - Плоский вспылил. - Если тебя грохнут на дуэли, я до второго пришествия не дождусь от тебя деньжат. Сроки были бы в силе, если бы ты не связался с Керном. Ты же вроде клад какой-то искал со своим черножопым? На это брал. Какого хрена связался с Керном? ПРосрал всё, что ли? А ну тормози! Скакать не советую, у меня снайперы.

Я нажал на тормоз иедва не рассмеялся. Снайперов я его знал неплохо. Создавалось ощущение, что они всерьез уверены, будто оптический прицел на винтовке наделяет стрелка магической силой, и пули сами летят в цель. Но на самом деле, если ты с открытым прицелом в стену с пяти шагов промахиваешься, то и оптика тебе не поможет. К тому же они чертовски плохо брали упреждения по движущимся целям, особенно при хаотичных перемещениях. Ну и тупые они. Тупой снайпер -- легкая мишень.

Я пнул дверь и выбрался из машины. Солнце едва миновало зенит, и хотя оно было затянуто тучами, это не мешало линзам давать характерные отблески. Надо только внимательно смотреть и не стоять на месте. Если снайпер тупой, а именно такие работали на Плоского, он будет смотреть на потенциальную жертву через оптику прицела. При таких раскладах мне надо сделать несколько шагов в сторону, линза чуть повернется за мной, и неизбежно даст блик при таком положении солнца.

Для большей театральности я поднял руки. Это такой, типа, штрих мастера. Мне вообще нравилось, когда меня недооценивают или уверены, что я попал. Парочка дополнительных процентов к шансу успеха.

Я начал обходить машину с поднятыми руками, а сам одновременно смотрел вперед на сто восемьдесят градусов и назад, используя стекло внедорожника вместо зеркала. Снайперы запросто могли засесть и позади, так что за тылом тоже надо было приглядывать.

Первая линза сверкнула именно сзади, на третьем этаже неплохо сохранившегося дома.

"Сто двадцать метров", - прикинул я про себя, прекрасно зная, какое угловое покрытие имеют стандартные окна на разных дистанциях.

Это для стрельбы из пистолета, конечно, далековато. Но я за то и любил "БМФ-400", что он позволял вести прицельный огонь на дистанции до двухсот метров патроном девять на девятнадцать, да к тому же имел сдвоенный магазин не на двадцать патронов, как большинство автоматических пистолетов такого калибра, а на сорок. Зачастую недостаток точности можно компенсировать плотностью огня. Ну, если не спать на ходу, конечно.

Вторая линза дала блик совсем рядом впереди, метрах в шестидесяти, на верхней площадке старинного маяка. А третьего снайпера я и без блика разглядел, он свил себе гнездышко на решетчатой мачте некогда проходившей тут высоковольтной линии, и его силуэт неплохо смотрелся на фоне светлого неба.

"Красавцы все, как на подбор, - подумал я. - Понятно, почему в банде Плоского такая текучка кадров".

Единственное, что меня всерьез расстраивало, это необходимость тратить патроны, так как они стоили денег. Деньги мне были нужны для другого. Жаль было выжигать порох только потому, что какой-то чудило решил нарушить договор и стребовать с меня долг раньше срока. Впрочем, это не последний чудило на моем пути, это уж как выпить дать, так что можно считать их неистребимым хтоническим злом. Чудилы вечны и многочисленны, на них никакого боезапаса не хватит, но если не тратить на них патроны, они же вообще вздохнуть не дадут.

Дольше ломать комедию не имело смысла. Я резко прыгнул вперед, пропустив мимо сразу три пули, выхватил пистолет и влупил пять раз подряд в направлении самой сложной и удаленной цели -- снайпера за спиной.

Пять, конечно, с гарантией, чтобы потом не было мучительно больно от попавшей в жопу пули. Я мельком отследил, как из окна вывалилась винтовка, но даже без этого было ясно, что попал. Тут же снова прыгнул и ушел в перекат за машину, блокировав сектор обстрела снайперу на маяке. Затем перевернулся на спину, и выдал три выстрела по силуэту на решетчатой вышке. Силуэт покачнулся и рухнул вниз.

Я бы мог поставить десять к одному, что после моего блестящего выступления, снайпер на маяке укрылся за парапетом и больше думал о смене штанов, чем о стрельбе. Но все же бывают уникумы, и лишнего рисковать не стоило. Я снова перекатился под машину, и тут же грянул выстрел.

Явно не о смене штанов парень думал. Ну, ладно, не у меня одного крепкие нервы. Хоть пару патронов потрачу не на чудилу, уже разнообразие в жизни. Я резко поднялся и, прикрывшись машиной, расстрелял храбреца двумя точными выстрелами.

Таким образом я устранил основную угрозу менее, чем за десять секунд, но расслабляться было рано. Снайперы снайперами, но Плоский мог бросить в бой и пехоту. Он как крокодил, уже если что-то попало в пасть, старается не отпускать. На нашем Фронтире это ценное качество, тут спорить глупо, но в данном случае в пасть Плоскому попала моя штанина, а без штанов ехать на юг я не хотел.

Я достал из-за пояса трофейную "Кобру" с магазином на двадцать пять патронов. Если противники попрут толпой, такая современная пушка пригодится именно ввиду мощного останавливающего действия, а стрелял я одинаково хорошо и правой и левой рукой, и с двух рук одновременно. Вообще без разницы.

Стоять на месте, конечно, не стоило. Пока Плоский размышляет, какой приказ отдать, самым разумным было запрыгнуть в машину и дать деру. Но внедорожник -- слишком легкая мишень. На нем не попрыгаешь, не уйдешь в перекат, он двигается достаточно равномерно, поэтому легко брать упреждения даже из такого оружия, как ракетные ружья, снаряд которых летит на дозвуковой скорости. Зато если попадет, рванет так, что мало не покажется.

Так что, быстро оценив обстановку, я решил отказаться от немедленного бегства и немного обезопасить свой отход. Сделать это можно было лишь одним способом -- зачистить всю банду Плоского. Задача сложная, с учетом явно превосходящей численности противника, но выполнимая.

Я нырнул между ближайших зданий и рванул вперед, чтобы сразу подальше уйти от места первоначальной стычки. Все силы Плоского сосредоточены там, на единственной нормальной дороге, ведущей через эти кварталы, так что когда противник очухается, ему придется меня догонять, а это очень выгодная для меня позиция. В время погони преследователи неизбежно растянутся, не смогут гнаться за мной шеренгой через руины, и тогда мне уже не с тремя десятками одновременно вести перестрелку, а поочередно с мелкими группами.

Позади раздались крики.

"Началось", - подумал я на бегу.

Впереди тоже могла поджидать засада, так как у Плоского имелось несколько раций, и он мог дать команду меня перехватить. Впрочем, для этого надо понять, куда я делся, а это не так-то просто. Я не собирался бежать по прямой, а мчался через развалины широким зигзагом, запутывая следы.

Секунд через тридцать я выскочил на небольшую площадь, по мне открыли огонь, видимо уже получили приказ от Плоского, но я стрелял с двух рук и непрерывно перемещался, поэтому без труда подавил все три огневые точки и, к великой моей радости, завладел двумя полными магазинами к "Кобре" в качестве трофеев. Тут же стоял отличный бандитский внедорожник, при полном боевом тюнинге, и это была заманчивая добыча, но я подавил в себе приступ жадности, а то из-за нее легко можно головы лишиться, не только штанов.

Вместо этого я нырнул в дверь одного из домов, убедился в наличии еще одного выхода, и решил устроить первую засаду. Один магазин из "БМФ-400" я уже полностью опустошил, у меня оставалось еще восемьдесят патронов, но это не густо, даже при моей меткости, поэтому я собрался пока бить из "Кобры", так как она ни на что не была годна, кроме как отстреливаться от погони, а с "БМФ-400" у меня были связаны радужные надежды на заработок. К "Кобре", с учетом трофеев, было больше шестидесяти патронов, это неплохое подспорье в моей ситуации. Я порадовался, что прихватил ее, покидая кутузку.

Когда показалась первая группа из четырех бандитов, я их всех уложил из укрытия секунд за шесть. Вообще скоростная стрельба -- это мой конек, я в ней с детства тренировался, и у меня, определенно, были к ней природные способности. Тут главное, переводить огонь с цели на цель не движением одной лишь руки, а всем телом, словно строительный кран со стрелой поворачивается. В этом случае отклонение прицела после каждого выстрела происходит только за счет отдачи, а она у знакомого оружия вполне предсказуемая, к тому же на стволе "Кобры" с завода устанавливают активный компенсатор. Так что, бах, бах, бах, бах, и готово дело. За несколько минут семь из тридцати противников при минимуме расхода патронов к "БМФ-400". Окажись тут мой учитель Копыто, остался бы доволен и выдал бы мне вожделенный леденец на палочке. Впрочем, я уже вышел из того возраста, когда меня можно было одарить леденцом. Мне нужно было нечто большее -- деньги. Я сам вырос, и потребности мои выросли, игрушки стали дороже, а вместо леденца я бы предпочёл картридж холодного пива.

Подумав, я не стал покидать укрытие. Уложить четверых преследователей удалось быстро, значит, никто из них не успел передать по рации о моем местоположении, и оно продолжало оставаться превосходной огневой точкой для устройства засады.

Вот только противник оказался серьезнее, чем я ожидал. Когда это Плоскому пришла в голову мысль не жадничать, а нанять нормальных спецов? Удивительная прозорливость, чуть не вышедшая мне боком, когда на меня напали с тыла, причем, с предельно короткой дистанции. Пятеро нанятых Плоским спецов, видать, рассредоточились по руинам и тупо ждали, когда я открою огонь и выдам свою замечательную позицию . Короче моя результативная стрельба с призом в виде виртуального леденца оказалась пирровой победой.

К счастью, еще до момента атаки я услышал хруст гравия под ботинком одного из спецов. Судя по звуку, он подкрадывался ко мне с тыла, чтобы без затей расстрелять через окошко в замкнутом помещении. Я даже успел представить, как Плоский склонился над моим мертвым телом и сказал, мол, все считали Хая хорошим стрелком, а он так позорно спёкся. Доставлять врагу такое удовольствие не хотелось, особенно Плоскому, раз уж он решил нарушить договор и стребовать с меня деньги раньше срока.

Особо раздумывать было не над чем, следовало в срочном порядке покинуть помещение, вырваться на оперативный простор, а там уже разбираться по обстановке. Через окно выпрыгивать было глупо, прямо под нос одному из стрелков, через главный вход тоже нельзя -- его наверняка держат под прицелом пары стволов. Оставался лишь черный ход, наличие которого я благоразумно проверил прежде, чем занял столь удобную огневую позицию.

Я рванул к дверному проему, но не стал просто выскакивать на улицу, это уж надо быть совсем ку-ку, а прикрылся огнем из "Кобры" с левой руки, держа в правой наготове "БМФ-400". Разогнанные оперенные пули прошили дверь из старого растрескавшегося полимера, и кого-то, судя по крику, зацепили. Так, не слабо, но не смертельно, потому что крик не прекращался.

В общем, я на улицу так и не выскочил, без того понятно, что нанятые Плоским спецы о втором выходе тоже знают, и меня там поджидают. Не люблю я себя чувствовать крысой в норе, которую со всех сторон обложили, но это уж как повезет. И в тот момент мне показалось, что удача, если считать ее женщиной, повернулась ко мне пусть и привлекательной, но неудобной частью своего тела -- задницей.

Для полного счастья еще и гранату швырнули в окно. Нет, ну не гадство ли? Причем, судя по хлопку воспламенителя, перед броском гранату подержали пару секунд, чтобы замедлитель чуть прогорел, и у меня не осталось бы времени схватить ее и выкинуть обратно в окошко. Но выхода у меня не было, хватать все равно придется. Если не схватить, взрывом меня точно в фарш превратит, а если схватить, может рванет в руке, а может успею выкинуть.

На раздумья в таких ситуациях времени не остается, тело само действует, на привычных рефлексах, а гранатами в меня довольно часто кидали, ничего необычного. Так что я подавил животный страх усилием воли, прыгнул с места, по-кошачьи, оттолкнувшись двумя ногами от пола, заваленного обломками некогда рухнувших с потолка стропил и грудами штукатурки.

Глава 3

Тут начались чудеса. Ну, точнее в тот момент оно мне чудом не показалось, но потом, по здравому размышлению, после анализа последствий, мне трудно было исключить вмешательство высших сил в ситуацию.

Короче, прыжка не получилось. Я оттолкнулся двумя ногами, чтобы поскорее оказаться рядом с гранатой, схватить ее и выкинуть в окошко, наемникам на радость, но пол под моими ногами с треском просел, и я, с двумя пистолетами в руках, рухнул в темную бездну подвала.

Стоило моей голове скрыться в проломе, граната рванула и расконопатила помещение осколками. Схвати я ее, как намеревался, мои кишки бы на уцелевших стропилах уже болтались. А так шибануло чутка ударной волной, потом я еще шарахнулся на пол с высоты больше двух метров, но в целом нормально, сознания не потерял, уже хорошо. Сверху посыпались обломки композитной штукатурки и полимерных стропил -- взрывом в полу проделало еще одну изрядную дыру. Я свернулся в позе зародыша, прикрыл голову, не выпуская пистолетов из рук, и дождался, когда обломки перестанут на меня падать.

Зато у меня прибавилось самого ценного в этом мире, если не считать денег. Этой ценностью было время. Хотя, если уж в корень зрить, то деньги и время, это одно и то же, просто с разных сторон. Всегда, если денег до фига, то времени свободного не остается, а если времени до хрена и больше, то денег с гулькин нос или меньше. Но я искренне верил, что этот замкнутый круг можно сломать. Если срубить прямо вот очень много денег, столько что их хрен потратишь, то и времени свободного сильно прибавится, так как за меня будут все делать, а мне останется только платить им, жрать и румяных девок за титьки мять.

Но чтобы до этого состояния дожить, мне надо было как минимум выбраться из подвала, не попав под перекрестный огонь наемников. Вот тут я осознал подлинную ценность времени, ведь после взрыва гранаты наемники должны быть уверены, что мне конец, и не будут особо спешить. Потом зайдут, не увидят меня, начнут искать кишки на стропилах, и лишь когда не найдут, сообразят, куда я подевался. К этому времени мне надо что-то кардинальное предпринять, а то я что-то непозволительно долго завис в неловкой для меня ситуации.

Первым делом я вскочил на ноги и осмотрелся. Хотелось бы, конечно, чтобы какой-то тайный ход вел куда-то в даль светлую прямо из подвала, но это уж дудки, от судьбы и одного чуда не всегда дождешься, а уж чтоб сразу два подряд, такого я что-то ни про кого не припомню.

Не найдя выход из подвала, я прикинул, каким вообще может быть выход из ситуации, и тут до меня дошло, что я, сам того не ведая и не желая, занял предельно выгодную тактическую позицию. При входе в помещение меня не видать, и если наемники сунутся внутрь, то им потребуется то самое время, чтобы сложить в голове картину произошедшего. Может пара секунд, может, все пять. При этом я окажусь у них под ногами.

Стоило мне это все в голове прокрутить, раздался грохот -- кто-то из наемников вышиб дверь черного хода. Затем топот ботинок по полу.

- И где он? - раздался наверху удивленный голос.

Я мог бы на звук выстрелить, и попасть ему точно в пах, тогда бы пуля прошла снизу вверх через брюшную полость, не оставив шансов на выживание. Но этим я бы слишком рано выдал свою позицию.

- Эй, Грек, он не через твою дверь выскочил? - удивленным тоном спросил наемник.

- Гонишь? Мы ее все время под прицелом держали, - ответил снаружи другой.

Как я и ожидал, раздались еще шаги, на этот раз со стороны главного входа. Так уже получше, две цели лучше одной. Ну и третий, конечно, заглядывает в окно, в этом сомнений не было.

Я закрыл глаза, давая волю воображению, чтобы оно, на основании звуковой картины, визуализировало мне положение целей. Как только оно справилось с этой работой, вполне для него привычной, я вскинул "БМФ-400" и сделал три выстрела. Из "Кобры" стрелять было рискованно, тонкая и длинная оперенная пуля могла сильно изменить траекторию, пробивая покрытие пола. Но тяжелые пули "БМФ-400" этой преграды даже не заметили, за пару секунд поразив вошедших наемников, и еще одного, за окном, точно в голову.

Дальше все зависело от крепости нервов уцелевших наемников снаружи. Если нервишки слабые, они в горячке ворвутся внутрь, и я их всех положу. Если крепкие, то подумают, как быть, и, скорее всего, кинут еще гранату. Вероятность, что она попадет в пролом пола крайне низкая, значит, рванет наверху, не причинив мне вреда. Наемникам снова придется сунуться внутрь, чтобы проверить результативность взрыва, и я их тоже всех положу.

Но можно было еще прибегнуть к обманному ходу, который я несколько раз применял вполне эффективно. Этот прием, скорее психологический, чем тактический, способен внести сумятицу в действия людей, даже имеющих крепкие нервы.

Я закричал. Громко, надрывно, так, словно мне ногу раздробило пулей, но я еще жив. Какими бы отморозками ни были наемники, они гранату уже не кинут, предполагая, что кричит кто-то из своих. Потому что если ты способен швырнуть гранату в помещение, где кто-то из твоих соратников ранен и жив, то и в тебя кто-нибудь когда-нибудь швырнет гранату, вместо того, чтобы вытащить с поля боя. Так что тут не мораль работает, не честь и не совесть, а глубоко меркантильные побуждения. На что и расчет.

Я продолжал истошно орать, а снаружи установилось затишье. Я бы руку дал на отсечение, что уцелевшие наемники сейчас усиленно скрипят мозгами, силясь понять, как действовать дальше. Они пытались создать себе картину происходящего внутри, но у них не хватало данных.

Кто-то на моем месте, возможно, стал бы ждать, пока кто-то из наемников все же сунется внутрь, чтобы понять суть происходящего. Но я не собирался этого делать хотя бы потому, что на разведку пошлют одного, а сколько их всего -- неизвестно. Ну, хлопну я еще одного, это мало что изменит. Пора было идти ва-банк, для этого создалась идеальная ситуация.

Продолжая орать, я выбрался из подвала, сразу взяв на прицел окно, но за ним никого не оказалось. Видимо, валяющийся за ним труп с ошметками вместо головы, на подсознательном уровне помешал другому стрелку занять это место. Дальше мне надо было понять, какой из выходов даст мне наибольшие шансы на успех. Центральный отпадал, он с самого начала был под прицелом, и вряд ли в этом плане что-то сильно изменилось к лучшему. Черный ход был перспективнее. Судя по всему, его контролировали два стрелка, одного я подстрелил сквозь дверь, другой ворвался внутрь первым и я его грохнул. Но я не был уверен, что там нет еще одного. Не хотелось выскочить точно на срез ствола. Оставалось окно, и оно было свободно. Вот оно точно было свободно, это я видел совершенно отчетливо.

Разогнавшись в несколько шагов, я щучкой прыгнул в окно, стараясь не думать о приземлении. До приземления надо еще дожить. Если меня на лету не подстрелят, то как бы сильно я ни грохнулся потом на землю, это будет в любом случае прекрасный исход, многообещающий и жизнеутверждающий.

Как только я в полете оказался снаружи, сразу увидел троих наемников у главного входа. Двое держали дверь под прицелом, один приглядывал за окном. Но он, скорее всего, ожидал, что из него кто-то может вылезти, а не вылететь, поэтому два его запоздалых выстрела с ошибочно взятым боковым упреждением, прошили воздух пулями в метре от моих ног. У меня же со взятием упреждения был полный порядок, я дважды выстрелил из "Кобры", один раз из "БМФ-400", и все три противника рухнули на землю. Двоим я разнес головы, одному прострелил шею, и он принялся биться в конвульсиях, заливая все вокруг мощными фонтанами крови.

Пришло время падать. Я сгруппировался, ушел в перекат и вскочил на ноги, как на тренировке, развернулся, и через проем окна трижды выстрелил из "Кобры" в дверь заднего хода. За ней вскрикнули, значит, в кого-то попал.

Тут надо было закрепить успех, потому что наемников в любом случае осталось мало, не больше двух, они ошеломлены, дезориентированы и подавлены, их надо добить, пока они не пришли в себя. Если же просто броситься наутек, они начнут преследование, и будут достаточно мотивированы, чтобы настигнуть жертву. Да и вообще не любил я роль жертвы. С детства плохо с ней справлялся.

Первым делом я быстро перезарядил оружие, и, держа пистолеты на уровне глаз, бросился к главному входу. В принципе, бежать было все равно куда, можно было обогнуть здание справа или слева, все равно придется зачищать улицу, но у главного входа валялись трупы, у которых точно есть гранаты, и наверняка найдутся подходящие патроны.

Не ослабляя внимания, я сунул "БМФ-400" в кобуру, а "Кобру" переложил в правую руку, после чего принялся осматривать потенциальные трофеи. К великому моему удовольствию нашлись четыре двадцатизарядных магазина с патронами девять на девятнадцать, что уже в какой-то мере окупало устроенную мной перестрелку. Точно не в минусе окажусь по боекомплекту. В качестве бонуса я снял с тел четыре гранаты наступательного действия, настолько древние, что даже страшновато их было брать в руки. Наверное, в первой половине двадцать первого века их сделали, судя по дизайну и маркировке, задолго до последней войны. Но я не из пугливых, взял.

Наибольший же восторг вызвало у меня короткоствольное тактическое ракетное ружье внушительного калибра с пятнадцатью зарядами к нему. Оружие редкое даже для серьезных наемников, не удивительно, что оно одно на весь отряд. И боеприпасы к нему хрен достанешь. Это, собственно, меня и спасло. Иначе долбанули бы через окно парочкой ракет, мне бы даже в подвале пришлось не сладко.

Такая находка, как это ружье, сродни неожиданному выигрышу в рулетку. Я человек спокойный, да и обстановка не располагала к проявлению бурных эмоций, но захотелось запрыгать, как в детстве, еще на острове, когда дядя Джон подарил мне вырезанную из мыльного камня лошадку. Впрочем, если бы мне тогда не лошадку, а такое ружье подарили, я бы вообще обосрался от счастья.

Обобрав почивших наемников, я понял, что когда обогну здание, никого не застану у черного хода. Если бы там кто-то уцелел, он бы на меня уже напал. Ну, совершенно ведь немыслимо спокойно смотреть, как какой-то хрен обирает твоих убитых соратников. Я бы точно не выдержал и пустил в ход оружие.

Можно было предположить, что за углом засел особо хладнокровный убийца, которому по хрену на соратников, или кто-то из них ему в суп когда-то плюнул. Но в эту картину кардинально не вписывалось ружье. Если бы у меня из под носа попытались утянуть столь ценную штуку, я бы сидеть спокойно точно не стал, а пристрелил бы поганца, не жалея патронов.

На первый взгляд самым разумным в моем случае было угнать стоящий на площади тюнингованный внедорожник и на полном форсаже покинуть владения Плоского. Дальше мы с ним бы уже перетерли терки и решили как быть. Сейчас для этого не лучшая ситуация, все ощущают себя ущемленными в правах, все при оружии. Ну его нахрен. Потом оба остынем, прикинем хрен к мясу, решим, как поступить и дальше взаимодействовать.

Но тут имелась некоторая тонкость, которая меня останавливала. Во мне крепла уверенность, что Плоский зол, как чёрт, особенно после того, как я расстрелял его дорогостоящих наёмников, и он посчитает делом чести надрать мне задницу, чего бы ему это ни стоило. Он устроит за мной погоню всеми имеющимися силами, он вышлет за мной несколько внедорожников с пулемётами, только бы показательно выпотрошить меня на глазах у восхищённых товарищей. Ну и обобрать, разумеется.

По сути, у меня к бегству был всего один путь, в сторону океана, куда точно никто из ныне живущих людей в здравом рассудке не сунется. Даже ради спасения жизни. Потому что там, на берегу, любого из живущих ждала слишком уж верная смерть. Не простая и понятная смерть от пули, а жуткая, инфернальная, куда более страшная, чем смерть в зубах разъярённого хищника. Хищник -- порождение природы. Да, обидно умирать, расставшись с иллюзией, будто человек является вершиной пищевой пирамиды, но с хищником можно бороться, сражаться копьём, рогатиной или скорострельной винтовкой, тогда как против зла, засевшего в океане, оружия человечество ещё не придумало.

Казалось бы, зачем мне двигаться в сторону океана при таких хреновых раскладах? Не проще ли дать бой бандитам, зачистить пару кварталов, вынести мозг Плоскому, причём, в прямом смысле слова, сесть во внедорожник и скрыться в клубах пыли на фоне заката? Да, такой вариант я тоже рассматривал, но счёл его для себя более затратным, чем бегство в сторону океана.

Забравшись в тюнингованный бандитский внедорожник, я убедился, что запускается он с кнопки, а не с ключа. Ключей на всех не наделаешься, а в бою не всегда понятно, кому ключи раздавать, а кому нет, так что не пришлось возиться с замком, как это было в полицейской машине. Запустив турбину, я развернул тяжёлую машину в сторону моря и выжал акселератор.

Ясно, что за мной не только погоню устроят, но и попробуют остановить при выезде из трущоб за город, так как уже было ясно, что с радиосвязью во владениях Плоского полный порядок.

Больше всего не хотелось попасть под выстрел кумулятивным снарядом. Обычные противопехотные ружейные ракеты моему трофейному монстроузному внедорожнику, что слону дробинка, но вот кумулятивный снаряд обшивку может пробить. Поэтому нельзя терять времени, точнее нельзя дать себя обогнать. Имелись все шансы, что у противника, ожидающего меня впереди, кумулятивных зарядов в запасе нет, поскольку засаду на меня невозможно было подготовить заранее. В любом случае мне придётся положиться на удачу, так как повлиять на ситуацию я не имел возможности.

Зато я имел возможность устроить в трущобах не слабый переполох, поскольку у меня на крыше было смонтировано два дистанционно управляемых пулемёта, а это уж точно не кот чихнул. Я активировал систему сенсором панели управления и с удовольствием обхватил пальцами гашетку на руле. Приятное ощущение, когда контролируешь подобную мощь, меня оно воодушевило изрядно.

Через несколько секунд по мне начали бить из стрелкового оружия, но это так, чисто на испуг, потому что без использования пятидесятого калибра или кумулятивных ракет причинить вред такой машине, какая досталось мне в качестве трофея, довольно затруднительно. Даже колёса цельнолитые, не говоря уж о стеклах с серьёзнейшей противопульной защитой.

Зато своей пальбой противник дал мне возможность, наконец, шарахнуть из пулемётов, что я с делал с нескрываемым удовольствием. Внедорожник аж затрясло от суровой отдачи, но зато и бронебойные пули, разогнанные до сверхзвуковой скорости, произвели ожидаемый эффект, прошибая легкие укрытия из строительных плит, как фанеру. В воздух полетели облачка крови, потоки мозгов из пробитых голов, конечности и куски плоти, оторванные от тел прямыми попаданиями.

Баррикады эти были устроены для отражения нападений конкурирующих банд извне, а не изнутри от нарушителей спокойствия, вроде меня, так что они никудышно исполнили своё назначение. Я пронёсся по просёлку через опустошенные мною укрытия, но впереди меня ждало неожиданное препятствие -- импровизированный блокпост между двумя разрушенными многоэтажками, состоящий из двух пулемётных гнёзд, прикрытых мешками с песком, двух внедорожников, вроде моего, и лабиринта из строительных плит, который можно проехать лишь на самой маленькой скорости, что не очень удобно делать под шквальным огнём.

Первым побуждением, рефлекторным, было произвести боевой разворот на сто восемьдесят градусов и рвануть обратно, к дороге, по которой я ехал, чтобы попытаться прорваться по ней на юг. Я даже по тормозам ударил, но затем осознал бесперспективность такого манёвра и не стал выворачивать руль. Драпать тем же путём, которым я сюда прорвался, не имело ни малейшего смысла, ведь за мной точно увязалась погоня, и там, в отличие от здесь, наверняка имелись в арсенале кумулятивные снаряды. Если бы они имелись здесь, у меня бы уже из задницы дым шёл.

Хотя и без дыма из задницы ситуация сложилась не самая радужная. Я, подняв клубы пыли, остановился метрах в ста от лабиринта, за которым стояли два внедорожника с пулемётами. И ещё несколько стрелков с пулемётами и ракетными ружьями перед лабиринтом.

Собственно, густое облако пыли, поднятое мною с просёлка, создало столь плотную и широкую завесу, что у противника возникли проблемы с прицеливанием. Им проще было подождать несколько секунд, когда пыль снесёт ветром, а потом уже дать мне просраться из всех стволов. Я же собирался использовать это время в собственных интересах, и выжал спусковую гашетку на руле. Пулеметы ухнули так, что внедорожник затрясся, при этом я направил потоки свинца на защищённые мешками пулемётные гнёзда, чтобы в первую очередь обезопасить себя от ракетных ружей. Броне они повредить не могли, но если люди Плоского додумаются стрелять по колёсам, то от них через минуту одни стальные диски останутся, ездить на них станет совсем неудобно.

Когда пыль снесло ветром, я увидел, как под натиском моего достаточно прицельного огня от мешков с песком летит труха и обрывки ткани, а из засевших за ними людей кровавые брызги. Ни один из них ни разу выстрелить не успел, да если бы и успел, главное чтобы не ракетами по колёсам.

С первой проблемой я справился, но как справиться со второй, у меня не было ни малейшего представления, поскольку два бронированных монстра с такими же пулемётами, как у меня, преграждали мне путь по ту сторону лабиринта, который и сам являлся серьёзным препятствием. Самое же неприятное заключалось в том, что экран камеры заднего вида показал дополнительные силы противника, приближающиеся с тыла. Уходить в сторону тоже было особо некуда -- сплошные руины, состоящие из сложившихся некогда стеновых панелей.

Забавно, что из внедорожников огонь по мне не открывали, и до меня сразу дошло, почему. Эти жадные уроды не хотели портить захваченную мной машину, прекрасно понимая, что деваться мне некуда, и не составит труда выковырять меня из кабины силами пехоты. Понятно, что если бы я сунулся в лабиринт, мне бы тут же дали понять, что четыре ствола на крыше лучше двух, но пока их в ход они не пускали.

Положение сложилось настолько безвыходным, что мне даже как-то взгрустнулось, потому что набедокурил я тут нормально, и на снисхождение Плоского можно было не рассчитывать. В лучшем случае оберут и отправят в джунгли без штанов и оружия, а в худшем подвесят за ноги умирать на солнцепёке. Оба варианта меня ни в какой степени не устраивали, с учётом количества наличности у меня на руках.

Глава 4

Вообще сдаваться мне было никак не с руки, а чтобы стрелять себе в башку из-за страха пыток, у меня психотипчик не тот. Я лучше пойду на смертельный риск в попытке выкрутиться, пройду по карнизу, подойду на опасное расстояние к океану, поскачу под пулями, попытаюсь выкинуть в окно гранату с горящим замедлителем, но точно не стану сам себе мозги вышибать. Ну его. Изврат какой-то. Чисто для слабаков, а слабаков я не очень жаловал, особенно внутри себя.

Проблема состояла в том, что не было у меня карниза, по которому можно уйти от преследования, не было гранаты, выкинув которую из окна, я бы сразу оказался в дамках, а путь к морю был перекрыт каменным лабиринтом и двумя внедорожниками. Времени же не было совершенно -- позади напирала пехота.

Тут-то я и обратил внимание, что в руинах слева от меня одна из композитных плит лежит под таким углом, что образует нечто вроде трамплина. Если как следует разогнаться, выехать на неё, то скорости и подскока может оказаться достаточно, чтобы оказаться по ту сторону лабиринта и потягаться с внедорожниками в скорости и маневренности на пути к океану. Если же у них не получится меня зажать, то я пересеку линию с табличками, ограничивающими проход в зону высокой биотехнологической опасности, и за мной точно никто не сунется. А если сунется, я знал, что делать, благодаря Коче, как выжить там, где никто другой не уцелеет точно.

Но решиться на такой трюк было не просто даже с моими нервишками, поскольку после полёта на почти пятнадцатиметровой высоте мне всё же придётся возвращаться на грешную землю, а планетка наша, обладает достаточной гравитацией, чтобы убить меня при падении, грубо говоря, с крыши пятиэтажного дома вместе с машиной. Ну, если даже не убьёт, то сознание я потеряю с гарантией, а это выйдет похуже смерти. Это меня выволокут, разденут до гола, как водится у Плоского, наверняка отымеют, а потом подвесят голым за ноги на солнцепёке с миской воды у морды, до которой никак не получится добраться.

В общем, от эффектного трюка мне пришлось отказаться не из-за риска смерти, а именно из-за риска потери сознания. Нужен был другой выход, который с гарантией, или пан, или пропал, или грудь в крестах, или голова в кустах.

Тут-то я и понял, что делать.

Я наступил на акселератор и направил внедорожник точно в лабиринт из композитных плит. По мне тут же открыли огонь из с внедорожников, сразу из четырёх пулемётных стволов, но броня и противопульная защита стёкол должны были выдержать этот натиск какое-то время. Какое именно -- вопрос открытый, конечно, но я так далеко в будущее пока заглядывать не мог. Намного важнее мне было не потерять ход, потому что если машина встанет, тут-то мне и придётся дорого продавать свою жизнь, на которую у меня еще были планы.

Кроме того, не малую опасность представляла пехота у меня за спиной, потому что у них могли быть кумулятивные ракеты к ружьям, значит, их нельзя ближе двухсот метров к себе подпускать. В результате, вместо того, чтобы ударить из пулемётов по внедорожникам, я развернул стволы назад и принялся молотить по приближающимся бойцам, числом боле трёх десятков.

При этом, ввиду отсутствия стрелка на соседнем сиденье, мне приходилось и прицел держать, и вести машину по лабиринту из строительных плит, поворачивая машину каждый раз на девяносто градусов, объезжая очередное препятствие и снова поворачивая, ужа на сто восемьдесят градусов. Это само по себе не очень удобно, если кто не пробовал, но это куда неудобнее под шквальным огнём, когда лобовое стекло стремительно утрачивало прозрачность, и скоро мне придётся вести машину исключительно по камере переднего вида, что ещё неудобнее.

Зато я внёс изрядное опустошение в ряды пехоты и заставил их залечь, что давало мне самое дорогое в текущей ситуации -- время. Пока пехота не окажется на расстоянии уверенного ружейного выстрела, я мог не ждать ракету в задницу, а распотрошить меня пулемётами, даже в четыре ствола, не так уж просто. Могут и не успеть.

К тому же, проходя лабиринт, я поворачивал машину то одним боком, то другим боком к пулемётным стволам противника, что значительно повышало общую живучесть брони. Тогда как у них вертеться не выйдет -- не та позиция. Пользуясь этим, я развернул пулемёты вперед и лупанул по вражеским внедорожникам ответным огнём. Толку от него было мало, броня у нас одинаковая, но вот нервы, похоже, разные. Я увидел, как фигуры людей в машинах тут же наклонились ниже уровня стёкол, а пулемёты сбили прицел и дали очереди сильно выше моей машины.

Впрочем, это длилось не долго, противники сообразили, что стёкла мне не пробить, и снова накрыли меня плотным огнём. Тратить на них патроны не имело смысла, я развернул пулемёты и снова уложил в пыль пехоту, чтобы не было идей высовываться.

В это момент, почти одновременно, у вражеских пулемётов закончились патроны. Они-то, в отличие от меня, молотили непрерывно, и за полминуты, пока я возился с прохождением лабиринта, высадили весь боекомплект. Этим было грех не воспользоваться. Я остановил машину, распахнул дверь, высунулся и, подхватив трофейное ружьё, всадил из него ракету в ближайший внедорожник с короткой дистанции.

Шарахнуло знатно, я еле успел пригнуться и спрятаться за дверь, чтобы не посекло осколками, зато у вражеского внедорожника к херам вынесло лобовое стекло. Я тут же плюхнулся обратно в кресло и тремя короткими очередями из пулемёта уничтожил в кабине обоих бойцов. Свободной рукой привычно перезарядил ружье и снова тронул машину с места. Мне оставалось преодолеть меньше четверти лабиринта, чтобы вырваться на оперативный простор.

Сообразив, что у меня в распоряжении ракетное ружьё, и увидев. что стало с товарищами в другой машине, водитель второго внедорожника врубил заднюю, резко развернулся и рванул по дороге, чтобы разорвать дистанцию. Это было разумно -- ружьё бьёт эффективно метров на сто, дальше уже не очень.

Я открыл дверь и попытался послать ракету вслед удаляющейся машине, но та уже удалилась достаточно, а с реактивными снарядами я не в таких ладах, как с баллистическими, так что промахнулся. Зато, сделав последние два поворота, я вырвался из лабиринта и сразу рванул в сторону океана, чего от меня явно не ждали.

"Думали, я на юг поверну? - с усмешкой подумал я по-русски. - Хрен вам по колено, дорогие мои".

Я глянул на компас, встроенный в приборную панель, и взял курс точно на запад, потому что именно там лежал океан, до которого оставалось всего тридцать километров.

Конечно, погони было не миновать, а по пересечённой местности много не выжмешь, но и противнику будет двигаться ничуть не легче, так что с самого начала надо было выиграть время и расстояние, чтобы потом никто на хвосте не болтался.

Я был уверен, что за мной вышлют несколько машин с кумулятивными боеприпасами, но на это надо время, и если не спать на ходу, им меня не догнать. Самую большую опасность представлял внедорожник, который мне не удалось достать ракетой – он стартанул фактически одновременно со мной, и я его отлично видел на мониторе камеры заднего вида. Стрелять по нему из пулемёта не имело смысла, а высовываться было опасно – не долго под очередь попасть. Так что у меня не было никакой пока возможности стряхнуть его с хвоста.

Я включил рацию, но ничего в эфире не услышал – ребята Плоского, видать, перешли на другой канал, но сколько я ни пытался его нащупать, мне не удалось. Видимо, они вышли в режим прямого набора частоты, а это только сканированием всего диапазона можно отыскать. Я не разбирался в рациях настолько, чтобы включить эту функцию на незнакомом аппарате. При этом я был уверен, что радиообмен идёт плотный, и как бы не случилось такого, что кто-то будет возвращаться с рейда и выйдет на меня встречным курсом.

Правда с каждым преодолённым километром эта опасность снижалась. Чем ближе был океан, тем меньше вероятность, что с той стороны кто-то выскочит.

Дорога становилась всё хуже, а власть джунглей над ней всё более заметной. Иногда мне приходилось таранить молодые фикусы и срезать бампером переплетения лиан, чтобы продолжать движение в выбранном направлении. Наконец, преодолев десять километров, я разглядел столбик с проржавевшей табличкой «Биотехнологическя опасность».

Дорога закончилась, после недавних дождей грунт раскис, и тонкий слой грязи имел консистенцию тёплого дерьма. Вряд ли хоть кто-то отважился сюда сунуться в послевоенные годы, так что я снизил скорость и повёл машину через густой подлесок, проламывая его бампером. Колёса тяжело переваливались через выступающие из земли корни, шлёпали в грязь и постоянно пробуксовывали.

Позади раздался грохот пулемётов, растительность вокруг меня начала падать, словно срубленная косой, а в броню гулко ударили пули.

«Это понятно, - подумал я. - Это они остановились и палят в бессильной злобе, боясь за мной последовать».

Я выехал на ощутимый уклон, осторожно спустился, и теперь пули били лишь высоко над машиной, укрытой складками местности. Наугад, конечно, в надежде зацепить. Про погоню можно было смело забыть. До океана оставалось всего двадцать километров. Зона смерти. Сюда может сунуться только конченный отморозок, вроде меня, больше ценящий яркий момент жизни, чем саму жизнь. Впрочем, в данном случае я был уверен в своей безопасности.

Спешить уже не было смысла, поэтому я сбавил скорость до минимальной, чтобы не опрокинуть машину в глубоких рытвинах, пробитых водой в сезон дождей. Минут через пять, прикрывшись от вражеского огня склоном, я развернул машину на юго-запад и тут же получил ружейную ракету в заднее левое колесо. Рвануло как следует, внедородник едва не перевернуло, и он тут же нехорошо накренился, забуксовал оголённым колёсным диском, с которого взрывом сорвало резину.

Чего я угодно ожидал – только не этого. Уж не знаю, что посулил Плоский своим бойцам, или чем напугал, чтобы они полезли за мной в запретную зону, но они всё же сунулись вниз по склону, иначе им бы было меня не достать ракетой.

Оставаться в машине не имело смысла, я подхватил ружьё, открыл правую дверь, прыгнул вперёд и скатился с уклона, прикрываясь бронёй, пока это было возможно. Дальше придётся двигаться рытвинами и оврагами. На машинах сюда не сунуться, у них по такой местности скорость меньше, чем пешим порядком, так что можно ждать такой же пешей погони. В принципе, если не спать на ходу, я бы попробовал запутать следы, но это лишь в том случае, если в распоряжении Плоского нет собак. От них хрена с два уйдёшь, они обученные, на расстояние выстрела не подходят, просто указывают лаем, где беглец. Поэтому единственным спасением для себя я видел приближение к океану. Там у меня появятся шансы, а у противника пропадут.

Я не случайно двигался не просто на запад, к берегу, а круто забирал к югу. Там после дождей один из оврагов превращался в реку. Было критически важно добраться до пресной воды раньше, чем меня почуют земноводные монстры. Если доберусь, выживу. Не просто выживу, а жуткие твари, истинные враги рода человеческого, станут на время моими союзниками. Точнее врагами моих врагов. Союзниками я биотехов считать не мог по целому ряду причин.

Собак за мной всё же пустили. Как я и ожидал, они не пытались ко мне приблизиться, рискуя получить пулю, они просто шли по моему следу и лаем привлекали своих хозяев с дальнобойными винтовками. Стоило мне выскочить на открытое пространство, пули не избежать, но я не первый день родился, я в этих джунглях, собственно, вырос и знал их как свои пять пальцев.

Некоторые дурачки, чтобы лучше маскироваться в чаще, таскали на себе жаркий камуфляж, который, стоит выйти из леса, сразу привлекал к себе внимание, в том числе, внимание полицейских. То есть, камуфляж недопустим в городе, а в джунглях без него тоже – как таракан на белой скатерти. Но я ещё в пору бурного отрочества придумал, как эту проблему решить. Многих смешила моя гавайка, украшенная пальмовыми листьями, мол, дурацкая же одежда для стрелка-дуэльщика. Но на само деле она в лесу работала не хуже самого продвинутого камуфляжа, а в городе – гавайка, как гавайка, захочешь не придерёшься.

Так что пока путь пролегал через заросли фикусов и гигантских папоротников, я мог чувствовать себя в относительной безопасности. Другого же пути мне не было смысла выбирать, у меня были иные цели.

Иногда лай собак прерывался хлёстким винтовочным выстрелом – били наугад, но и случайную пулю поймать не великая радость, так что я не жалел сил, чтобы поскорее оказаться в самом опасном месте здешнего леса. Зона критической биотехнологической опасности начиналась в пятнадцати километрах от кромки прибоя, потому что дальше земноводные твари соваться не могли, у них жабры пересыхали на солнце. Я рассчитывал свою траекторию так, чтобы пятнадцатикилометровую отметку встретить у самой реки, не выдавая, тем не менее, её сути и важности противнику.

Погоня постепенно меня догоняла, и если бы не заросли, меня бы уже раз пять подстрелили с гарантией. Но мой путь подходил к концу, одна надежда, что не жизненный. По моим прикидкам я уже преодолел задуманную отметку, потому что густо запахло рекой, точнее не столько рекой, сколько тиной. Лучше некуда.

Коча на моём месте начал бы шуметь, но в этом не было смысла – собаки и так надрывались, и преследователи постреливали. Шуму, в общем, было предостаточно. Вот только хоть мне и грех жаловаться на выносливость, но силы меня покидали, надо было решать проблему поскорее, но это от меня мало зависело. Пришлось выжимать из тела всё, чего я добился тренировками. Я выбрался к реке и пустился вдоль берега в сторону океана.

И тут, совершенно неожиданно, мне зашли в правый фланг. Сначала я увидел двух псов – не тех, что надрывно лаяли, а грузных свирепых молчаливых мастифов, позади которых я различил несколько человеческих фигур.

Тут уж думать не о чем, я сразу бросился на землю и ушёл в перекат, но не к реке, конечно, а в гущу ближайших зарослей. Я понимал, что живой Плоскому без надобности, он меня просто обчистить решил, пристрелить и обобрать. К счастью берег реки был изрезан ливневыми потоками, я в одном укрылся от пуль и наугад пальныл в заросли из ружья, для острастки. Грохнуло, но криков я не услышал, похоже, никого не задел. В следующий миг мастифы бросились в мою сторону, я уже было выхватил пистолет, но тут обстановка кардинально поменялась.

Случилось то, чего я ждал – собаки остановились, как вкопанные, поджали хвосты и попятились. Пара секунд, и они уже драпали обратно на восток, только пятки сверкали. Люди с такой скоростью перемещаться не могли, поэтому, когда поняли, что происходит, открыли шквальный огонь, но уже не по мне разумеется, а по тому, что стремительными тенями двигалось в чаще.

Я знал, что это. Именно что, а не кто, потому что лишь к сотворённым природой созданиям применимо «кто», никак не к заводским изделиям, пусть они даже из живой плоти.

Тут-то мне самое время было нырять в реку, я перекатился через прибрежный тростник и всем телом плюхнулся в зловонную мутную жижу, состоящую не столько из воды, сколько из сильно размоченной глины.

Ну, а дальше начался ад. Не фигурально выражаясь, а в самом прямом смысле слова, потому что из зарослей со стороны океана вырвались пять самых настоящих демонов. Видом они напоминали что-то среднее между гигантским крабом, шипастым пауком и скорпионом, вот только размером это было больше внедорожника, а двигалось раза в два быстрее собак. Жёлто-зелёные панцири отливали не до конца высохшей влагой, потому что основной средой обитания этих монстров был океан, и они не так давно из него выбрались, и очень быстро сюда добрались, привлечённые шумом.

Твари вломились в высокий кустарник, оттуда раздалось несколько выстрелов, а затем полетели куски плоти, оторванные боевыми конечностями чудовищ. С людьми они умели разделываться не хуже, чем опытный мясник со свиной тушей, да, собственно, они именно для этого были созданы инженерами-генетиками – разделываться с людьми. Это было их единственным предназначением.

Сверху, со склона, шарахнули из ракетных ружей, пытаясь прикрыть товарищей, попали, разнесли несколько чудищ на куски, во все стороны полетели кровавые ошмётки и обломки хитина, но в случае с биотехами это пустое. Они всегда брали числом. Какую бы люди ни строили оборону, сколько бы ни запасались снарядами, сколько бы ни убивали тварей, они всё равно побеждали человека в любой схватке. Их было больше, они были сильнее, им не требовалось оружие, они сами были оружием.

Со стороны океана подтягивались всё новые монстры, и я знал, что бегство бандитов Плоского не спасёт. Биотехи этого типа легко развивали скорость шестьдесят километров в час по пересечённой местности, так что всех бойцов, отправившихся в погоню за мной, можно было считать погибшими. К счастью, до города твари добраться не могли – слишком далеко от воды. Так что теперь человечество жило, держась подальше от солёной воды, не имея возможности выйти в океан ни на чём, не имея даже возможности приблизиться к кромке прибоя.

Я вспомнил, как на белых пятнах, которыми изобиловали древние географические карты, писали фразу: "His cunt leones", что в переводе с латыни означало "Здесь обитают львы". Эдакая аллегория для "терра инкогнита", земли неизведанной. Но сейчас она не казалась мне ни забавной, ни увлекательной, потому что теперь по всем океанам на картах можно было размашисто написать: "Здесь обитают чудовища". Да, самые настоящие монстры, словно из довоенных сказок, которые детям после войны перестали рассказывать, ибо они перестали быть сказками. Ни у одной мамы теперь язык не повернётся сказать ребёнку, мол, успокойся, не бывает никаких чудовищ. Потому что чудовища появились. Не безмозглые хищники, а разумные, хитрые, многочисленные, опытные твари, некогда сотворённые самими людьми на биотехнологических фабриках. Люди в очередной раз решили вступить в состязание с природой, показать свою силу, но кончилось тем, что биотехи вышли из под контроля и едва не извели человечество под корень.

Где-то там, в океане, на шельфе, в мрачных глубинах, прятались донные ракетные платформы. Эти твари были намного умнее земноводных, а главное, умели выращивать в полостях шахт достаточно дальнобойные баллистические ракеты, тоже живые, начинённые взрывчаткой из жира, нитрированного кислотой из специальных желёз, а потом посылать их на города. Именно так погиб Коча, даже, похоже, не успев понять, что произошло. К утру от Рошана, где мы должны были встретиться, остались одни развалины.

Но именно благодаря Коче я не боялся разделить судьбу бандитов. Он знал, и меня научил, что биотехи боятся пресной воды. Жабры у них рассчитаны на солёность воды в океане, и начинают кровоточить, если солёность снижается. Так что пока твари заняты более лёгкой добычей, надо было сваливать вверх по течению.

Со склона раздавалась стрельба и душераздирающие крики, жуткие силуэты тварей мелькали в зарослях, подтягивались всё новые силы со стороны океана.

Смотреть, что будет дальше, я не собирался, так не долго и самому под раздачу попасть. Мне оставалось преодолеть пару километров против течения, а затем повернуть строго на юг. К месту назначенной встречи я успевал без проблем, надо лишь выйти из опасной зоны подальше от владений Плоского, выбраться на дорогу и найти автобусную остановку.

Ещё надо было как следует отдохнуть. Обязательно. А то прошедшая ночь и день, который с утра не заладился, вымотали меня изрядно. Учитывая специфику моей работы, я не мог выйти на смену уставшим. Это могло плохо кончиться.

Глава 5

Помыться и простирнуть гавайку мне было негде – речушки состояли больше из глины, чем из воды, и я, когда добрался до автобусной остановки, напоминал упыря, который только что вылез из могилы отведать свежей человеченки. Естественно, водитель автобуса решил не останавливаться, поэтому мне пришлось продемонстрировать готовое к бою ракетное ружьё, чтобы побудить к выполнению профессиональных обязанностей.

Пассажирам это не понравилось, все они были вооружены, но, к счастью, не ракетными ружьями, так что я, укрывшись за столбом с указателем, внятно и спокойно объяснил им суть ситуации и чем она закончится в случае попытки накрыть меня из пистолетов. При этом я совершенно не блефовал, я опаздывал к месту встречи и был настроен решительно.

Похоже, пассажиры это поняли, организованно покинули простреливаемое мной пространство и столпились метрах в ста к северу на обочине, сложив оружие. Понятно, что не всё, но для меня на такой дистанции был опасен лишь плотный огонь, поэтому наличие у кого-то в носке пистолетика последнего шанса меня волновало мало. Сам я с текущего расстояния мог перестрелять их всех за считанные секунды, но не хотелось этого делать, так как, если всё срастётся, скоро мне понадобятся патроны, не хотелось их тратить на случайно встретившихся людей, которые лично мне пока не сделали ничего худого. С другой стороны я и церемониться не собирался, прекрасно понимая, что каждый из недовольно зыркающих на меня мужчин кого-то в своей жизни убил, изнасиловал или ограбил. Причём, неоднократно. Такая уж была жизнь на Суматре. Ну, а немногих затесавшихся среди них женщин я в качестве целей вообще не рассматривал.

Меня, конечно, так и подмывало отобрать у пассажиров патроны, если есть подходящие, но это было бы совсем уж наглостью, которая противоречит высшей справедливости, а потому часто бывает наказуема. Да и сложно это было сделать технически в моей ситуации, недолго нарваться на кого-то с крепкими яйцами, типа недавнего снайпера на маяке.

В общем, пробудившуюся было жадность я загнал пинками вглубь подсознания, забрался в автобус и велел водителю двигаться по установленному маршруту, только чуть быстрее обычного.

Вслед нам всё-таки постреляли, придурки, выбили оба задних окна, но я понимал их чувства и отвечать не стал.

Дальше обошлось без происшествий – я чутка отмылся из канистры с водой, после чего разрешил водителю делать все положенные остановки. Он не слабо воспрянул духом, поскольку пассажиры, которых я высадил, проезд оплатили, но места теперь не занимали, что давало водителю возможность удвоить выручку в этом рейсе. Заодно я ему рассказал несколько скабрезных баек, мы от души поржали, затем на очередной остановке к нам подсела девушка, которая предложила расплатиться за проезд минетом, а не деньгами, что вовсе привело водителя в восторг, и мы с ним расстались почти друзьями, когда я вышел на остановке в пригороде Банко.

Я глянул на часы и понял, что успею добраться раньше, чем закончится регистрация участников. Переться, правда, пришлось пешком, потому что зрелище, в котором мне предстояло выступить, считалось криминальным и тут, в насквозь криминальном мире нынешней Суматры. Ведь даже наглухо отмороженный Плоский назвал меня отморозком за то, что я связался с Керном. В какой-то мере он был прав, это не для всех развлечение, не каждый на него решится, а из тех, кто решился, не каждый выживет, но, как по мне, это было вполне достойное занятие для достойного стрелка за достойные деньги.

Конечно, можно было устроиться инструктором по стрельбе, и тоже неплохо зарабатывать, но всё же это совершенно иной масштаб. Тут было не «неплохо», тут было «охренеть как хорошо». Конечно, и этих денег было маловато, чтобы хоть на крохотный шажок приблизиться к моей мечте, но зато с ними я мог рассчитывать на доход с инвестиций, а не только на непрерывный риск. Капитализация вложений, на мой взгляд, могла вывести мою жизнь на качественно новый уровень, высвободить время для решения задач, которые я считал более важными, чем каждодневная необходимость добычи денег. После гибели Кочи мне придётся искать другие пути, а это потребует людей, на привлечение которых понадобятся не малые деньги.

Место для проведения криминального шоу было выбрано за городом, в джунглях, на развалинах какого-то древнего, ещё довоенного, городка, судя по бетонным, а не полимерно-композитным, конструкциям разрушенных зданий. Причём, руины играли важную роль, выступая для зрителей в качестве декораций, а для участников в качестве защитных сооружений, а иногда полосы препятствий. Чуть в стороне от разрушенных зданий располагался приличных размеров голографический монитор, на который выводилась информация о регистрации участников, а вокруг него толпился народ, человек сто, не меньше. Все они делали ставки у стойки букмекера, тогда как за стойкой регистрации скучал Керн, собственной персоной – высокий, тощий, жилистый, с красной банданой на голове.

- Я уж думал ты обосрался, - сказал он вместо приветствия, когда я вразвалочку приблизился к стойке.

Он сам некогда выступал на стрелковых дуэлях, поэтому обижаться на его слова не имело смысла. Это была не подколка, а констатация факта – он бы не удивился, если бы я обосрался. Имеет право.

- Попал в переплёт, - коротко ответил я.

- Да знаю, знаю. - Керн отмахнулся. - Плоский там кипятком ссыт, да так, что брызги сюда долетают быстрее, чем ездят автобусы. Для моего бизнеса это хорошо, поэтому жгут выдам бесплатно.

- Спасибо. - Я усмехнулся.

Кровеостанавливающий жгут на случай ранения стоил не дорого, примерно как три десятка патронов, но Керн был скрягой, у такого снега зимой не выпросишь, так что в его случае это был щедрый подарок и я его оценил. Похоже, Керн тоже сделал ставку, и поставил на меня. Хотя, хрен его разберёт, лучше об этом не думать.

Я подал заявку на участие, Керн записал её в планшет и велел судье начинать процедуру старта первого круга состязаний.

Система раундов тут была простой и интуитивно понятной – кто может продолжать бороться за главный приз, тот борется. Остальные умирают, корчатся в конвульсиях, накладывают себе жгуты, колят обезболивающее и пытаются ползти в сторону госпиталя. Со мной пару раз такое бывало, не все мои дуэли заканчивались победой, иногда, вместо приза, я получал дырки в шкуре и огнестрельные переломы конечностей, в чём приятного мало. Как я прочёл в одной из книжек, которыми барыжил Слепец Саймон: «Пуля производит удивительные изменения в голове. Даже если попадает в жопу». В жопу мне, к счастью, не прилетало, но в другие места случалось, что побуждало меня совершенствоваться с целью недопущения подобного в будущем.

В конце концов я выработал собственную систему, позволяющую выживать в подобных стрелковых дуэлях. Основана она была на анализе множества схваток, включая те, где я сам не участвовал. Этот анализ позволил мне классифицировать возникающие на арене ситуации и предсказывать их развитие по наблюдаемым признакам.

Никакого разбиения на дуэльные пары зрелище Керна не предусматривало. Никто не выходил один на один и не стрелялся по дуэльным правилам. Правило, по сути, было всего одно – за каждого раненного стрелка доставалось два очка, за убитого одно. Кто больше очков набирал, тот и получал главный приз в виде приличного процента от зрительских взносов и ставок. Многие удивлялись поначалу, почему за убитого давали меньше очков, чем за раненного, но потом были выдвинуты две теории. Одна, что в бою, в горячке, тупо убить проще, чем ювелирно ранить, а потому такое умение выше оплачивалось. Другая, что Керну не выгодна смерть дуэлянтов по целому ряду причин, начиная от проблем с муниципальными властями, заканчивая тем, что если всех стрелков, кроме одного, убивать на каждом шоу, то скоро в нём некому будет участвовать.

Коллаборация в стрелковых побоищах тоже не прижилась – даже о временных союзах не могло быть и речи, когда у всех задача нащёлкать побольше противников. Подпустишь к себе кого-то, кто предложил сотрудничество, а он тебе пулю в бедро.

В результате шоу Керна быстро эволюционировало в простое, но зрелищное мероприятие, где все участники занимали стартовые позиции вокруг развалин, а затем, по стартовому выстрелу, устремлялись вперёд и начинали нашпиговывать друг друга свинцом.

Чтобы обеспечить безопасность зрителей, их приходилось держать подальше от дуэлянтов, палящих во все стороны, а чтобы обеспечить им целостность картины боя, использовались защищённые камеры в развалинах и большой монитор, на котором не только разворачивалось действо, но так же показывались очки и текущий статус каждого участника.

Пока не началась схватка, монитор показывал общий список участников, и у меня от него немного испортилось настроение. Я знал почти всех, и некоторые имели уровень не хуже моего, так что у меня были все шансы уехать из Банко не с деньгами, а с пулей в жопе. Вот, что значит опоздать. Принимал бы я решение без спешки, пропустил бы эту дуэль, заявился бы в следующей, где противники послабее.

Но когда на мониторе высветился общий призовой фонд, я чуть рот не раскрыл от изумления. Он превышал привычный фонд в шесть раз, видимо, как раз из-за того, что в дуэли участвовали сильные стрелки с непредсказуемым для зрителей результатом. Это создавало азарт, а азарт создаёт денежные потоки.

«За такой куш можно рискнуть», - подумал я, и отправился на стартовую позицию, назначенную мне при регистрации.

Некоторые считают, важным, какая стартовая позиция достанется при жеребьёвке, типа, где-то больше укрытий, где-то меньше, но я считал, что это пустое. Если умеешь двигаться, не спишь на ходу, можешь попасть в движущуюся ростовую мишень с дистанции более двадцати пяти метров, то позиция значения не имеет. Бегай, да стреляй, всё просто.

Тут грянул гулкий ружейный выстрел – Керн дал сигнал к началу дуэли. Ну, я выхватил «БМФ-400» и побежал. Что ещё делать, не в носу ж ковыряться.

Существует распространённая иллюзия, что первые десятки метров самые безопасные – противники находятся в равноудалённых точках по окружности развалин, и не могут моментально достигнуть друг друга. В этом многие уверены, поэтому стараются преодолеть этот участок на максимальной скорости, чтобы скорее занять выгодную позицию в каком-то укрытии. В принципе, это верная тактика. Ну, если ты не умеешь попадать на бегу в ростовую фигуру с сотни метров.

Я трясся над своим пистолетом, как дурень над горстью стекляшек, не из одной любви к технике в стиле «ретро». Нет, просто далеко не каждый образец короткоствольного оружия, способен уверенно поражать цели на дистанциях до двухсот метров. Да, малогабаритным «БМФ-400» назвать сложно, но всё же это пистолет, а не карабин, его можно носить в кобуре под гавайкой, и я очень много сил и времени потратил, чтобы научиться ему соответствовать. Зато теперь я мог поразить неподвижную ростовую или даже полуростовую фигуру со ста пятидесяти метров хоть в прыжке, хоть в перекате, а движущуюся с сотни метров, будучи уверенным в результате.

Именно это давало мне весомое преимущество сразу над двумя противниками, находящимися от меня слева и справа. Они, как и многие в этом мире, считают, что если от них в пятидесяти метрах нет никого, то они в безопасности. Но пока они мчались вперёд, стараясь опередить других стрелков в скорости занятия позиций, я двигался между ними, бросая взгляд то вправо, то влево. Дело в том, что расположение развалин неоднородное, и всегда находится место, где пространство простреливается на сто метров и более. Я бежал и ждал момента, а когда увидел справа фигуру, тут же, почти не задумываясь, выпустил одну за другой три пули в нижнюю часть тела.

Одна пуля – это всегда случайное попадание, может повезти, может не повезти. Две, как правило, достаточно, чтобы компенсировать невезение. Третья контрольная. Но в этот раз я попал в бедро именно с третьей, противник рухнул, а я порадовался наработанным рефлексам, когда палец привык трижды нажимать на спуск без всякого участия разума.

Тут же по мне открыли огонь слева. Для меня это не было поводом искать укрытие, потому что я знал – современные малоимпульсные пистолеты не способны прицельно бить на такие дистанции. Для меня это было поводом открыть ответный огонь.

Я выстрелил дважды, ещё не успев повернуть голову в сторону цели, больше на звук, но, как это нередко бывает в таких ситуациях, поразил цель с первого выстрела. Понятное дело, что чистая случайность, а случайно можно и в муху попасть на лету.

Так или иначе, второй противник повалился в пыль, выронив пистолет и зажав руками левый бок. Такие ранения редко бывают смертельными, если не задеть крупный сосуд, так что я рассчитывал снова на два очка, а не на одно, если санитары доберутся до раненного раньше, чем он истечёт кровью.

Собственно, на этом лёгкая часть дуэли для меня закончилась. Радовало лишь то, что одним из противников, тот, что слева, был очень сильный стрелок Бари Мьют, с которым в открытом противостоянии на обычной стрелковой дистанции я мог бы и не сдюжить. Но стрелков моего уровня в развалинах оставалось ещё четверо, и в столкновениях с ними мне придётся надеяться не на собственную сноровку и меткость, а лишь на техническое превосходство «БМФ-400» над безгильзовыми оперёнными боеприпасами. По сути это означало, что шансы против них у меня будут лишь на больших дистанциях, к чему следовало стремиться.

Если бы речь шла о реальном огневом столкновении, то мне, по всем правилам тактики, следовало бы не спешить в гущу боя, а спрятаться, затаиться, подождать, когда противники перестреляют большую часть друг друга, а затем расправиться с уцелевшими. Но правила дуэли не позволяли мне этого сделать, так как приз давался за очки, их не заработаешь, отсиживаясь.

Тут уже речь шла не столько о тактике огневых контактов, сколько о выигрышной стратегии в чисто математическом выражении. Итак, общее количество участников десять человек, включая меня. Значит, у меня изначально было девять противников. Двоих я уложил, при этом заработал три очка, а скорее всего четыре. Осталось семеро. Если гипотетический противник «А» окажется предельно удачливым, то он сможет заработать двенадцать очков, ранив шестерых противников, затем, при некоторой доле удачливости, я подстрелю его, и заработаю ещё два очка. Таким образом у меня будет шесть очков, у него двенадцать. И даже если я его убью, мне приза не видать, все деньги уйдут или по его завещанию, или, согласно правилам, достанутся Керну, так как он являлся выгодополучателем по умолчанию.

Чтобы этого избежать, мне надо ранить ещё четверых оппонентов, заработать ещё восемь очков к моим четырём. Тогда у меня будет двенадцать очков, а противников останется всего трое, и гипотетический противник «А» уже в любом случае не сможет меня обставить, так как никто из оставшихся не сможет заработать больше меня.

Это был трудный путь, ведущий к эдакому сферический финалу в чистом вакууме, где в расчёт берутся лишь два стрелка, я сам и оппонент «А», другие же выступают лишь в качестве мишеней. Но так, к счастью, никогда не бывает, что несколько облегчало мою задачу. Дело в том, что не только я и гипотетический стрелок «А» кого-то подстрелит. В результате каждый точный выстрел любого стрелка, кроме меня и оппонента «А» уменьшит число целей и лишит оппонента «А» двух очков. При этом у меня очков уже четыре, а других выстрелов я пока не слышал. Другими словами, я на старте вышел в лидеры, и не стоило этой позиции упускать.

Пришло время сбавить темп, отдохнуть, отдышаться и подождать, когда кто-то подстрелит ещё кого и тем самым временно возьмёт на себя математическую роль оппонента «А». Опыт подсказывал мне, что это произойдёт в ближайшее время, примерно в в сотне метров ближе к центру разрушенного поселения, так как туда стремятся противники, чтобы сократить дистанцию до пригодной для стрельбы. Когда кому-то из них повезёт, мне придётся вмешаться.

Как и ожидалось, через минуту грянули первые выстрелы. Конечно, по звуку я не смог бы в точности определить модель оружия, особенно при равном калибре, но при этом прекрасно знал, что у каждого ствола свой уникальный голос. Это давало мне возможность, не видя противников, держать в уме маркеры их присутствия и перемещения.

Два хлёстких хлопка – это, конечно, длинноствольный «Панцирь-Дельта», оружие весьма точное, но не очень убойное, скорее спортивное, чем боевое. Такое выбирают уверенные в себе стрелки, без комплексов и иллюзий. Стреляли слева от меня, а вскрик раздался правее, значит, новоявленный оппонент «А» заработал два очка, и мне нельзя было дать ему заработать ещё два, так как в этом случае он со мной сровняется.

Я рванулся вперёд, но кто-то меня опередил -- жёстко рявкнул короткоствольный «Бульдог» под гильзовый патрон калибром одиннадцать миллиметров, и, поскольку выстрелов в ответ не последовало, можно было считать, что эстафетная палочка оппонента «А» перешла в новые руки, счёт можно было начинать заново, так как владелец «Панциря» очков уже не заработает. Заодно на одну мишень теперь меньше, значит, никто уже не сможет заработать больше десяти очков.

Меня так и подмывало выскочить на улицу и посмотреть, выжил владелец «Панциря» или нет, от этого зависело, сколько очков получил владелец «Бульдога». Но делать этого не следовало, скорее всего он как раз ждёт, кто из любопытства сунется на звук выстрела.

Так и вышло. Секунд через тридцать «Бульдог» рявкнул снова, и ответного огня опять не последовало. Вскрика тоже не было. В общем-то вполне объяснимо – тяжёлая пуля «Бульдога» оставляет раненных только при попадании в конечность, а в неё из такой кургузой дуры пойди ещё попади. Значит, наиболее вероятно, что мы имеем два трупа, два очка у оппонента «А», и пятерых оставшихся на ногах противников. Значит, уже никто, кроме меня, не сможет набрать больше восьми очков.

Владелец «Бульдога» был удобным оппонентом «А», поскольку каждый его выстрел приносил по одному очку, а не по два. То есть, завалив двух противников, он получил всего два очка, а у меня их было четыре. Поэтому не стоило стремиться его убить – куда выгоднее дать ему сделать ещё один точный выстрел, снизить число участников до четырёх, а потом уже его грохнуть, передав эстафету оппонента «А» кому-то более удачливому. Тогда мне для победы останется ранить всего одного, набрать шесть очков, и уже никто меня не обгонит.

Глава 6

Впереди раздался выстрел – негромкий, протяжный, характерный для семимиллиметровой «Кобры». Я ожидал в ответ грохот «Бульдога», но ошибся – ответили из чего-то более серьёзного, с гильзовым патроном девять на девятнадцать, как у меня. Это мог быть лишь Горец со своим древним русским АПС двухсотлетней давности, переделанным под более мощный патрон, ибо родных на Суматре днём с огнём не сыскать. Это вот серьёзный противник, и я был уверен, что именно к нему скоро перейдёт эстафетная палочка оппонента «А».

То, что он выиграл локальную перестрелку, у меня не было сомнений, значит, скорее всего, у него теперь два очка, при этом осталось четверо, и теперь каждый из нас сможет добавить к имеющимся очкам не более шести. У меня же их было всего четыре, и это начинало напрягать, так недолго остаться без сладкого.

Я уже приготовился рвануть вперёд, чтобы активно вмешаться в ход дуэли, но тут заметил впереди силуэт одного из противников. Не зная о моём присутствии, владелец «Бульдога» решился на нетривиальный ход – ломанулся, как лось, через руины дома, в надежде зайти в тыл Горцу. До него было метров сорок, не больше, для меня вообще смешная дистанция, тогда как из туповатого «Бульдога» с такого расстояния в стену сарая хрен попадёшь. У меня была предельно выгодная позиция, я мог подстрелить дурачка с одного выстрела и уйти краями так, что Горец устанет за мной гоняться.

Но я не спешил. У меня в голове созрела совершенно безумная мысль – дать владельцу «Бульдога» шанс. Идиотам-то как раз частенько везёт, что если он возьмёт, да подстрелит Горца, чем несказанно облегчит мне жизнь. По очкам он меня не обгонит, подстрелю я его сразу после успешного выстрела, наберу шесть очков, и это уже будет шанс на победу.

В общем, я нырнул в полуразрушенный дверной проём и взял противника на прицел через заросшее лиманами окошко. Идеальная позиция, не промахнуться. Между тем владелец «Бульдога» осторожно ступал между обломков бетона, чтобы не выдать себя звуком. Впрочем, удавалось ему это плохо, даже я слышал его шаги и сопение, а уж Горец его и подавно слышал, понимая по звуку, где тот находится. Пока владелец «Бульдога» двигался к окну, мои надежды таяли с каждым его шагом. Ясно уже было, что я поставил на лошадку, которая к финишу вообще не придёт. Это было грустно, и лучше теперь поскорее подстрелить дурачка самому, с удобной позиции, чем через пару секунд это сделает Горец и присвоит себе очки, которые могу заработать сам.

Я прицелился владельцу «Бульдога» в левый бок, ниже жизненно важных органов и плавно выжал спуск. Мой «БМФ-400» грохнул, моего противника от попадания закрутило волчком, пуля прошла навылет, выбив облачко крови, пролетев через оконный проём и взвизгнув злым рикошетом от стены на следующей улице.

Владелец «Бульдога» взвыл и упал между плит, и когда он перестал перекрывать оконный проём, я увидел в нём Горца. Это было совершенно немыслимо, как такой опытный стрелок мог столь глупо подставиться. У меня не было сомнений, что он поджидал владельца «Бульдога» у стены возле окна, ждал, когда тот сдуру высунется, ну, а теперь-то что?

И тут до меня дошло, почему Горец засветился на фоне оконного проёма, почему его качает, почему у него по лицу течёт кровь, и почему он, уронив свой знаменитый пистолет, взялся за оконную раму и медленно сполз на землю.

Вот уж ситуация, так ситуация. Моя пуля, пробив бок владельцу «Бульдога» и пролетев через окно, срикошетила от противоположного дома и попала Горцу точно в башку. Как говорили мои предки, двух зайцев одним выстрелом. Причём, вряд ли рана смертельная, скорее чутка черепушку накернило, да и вырубило контузией. В общем, этот выстрел принёс мне, скорее всего, четыре очка, и теперь их у меня восемь. Противников же осталось двое, и очков у них по нулям, и никому из них уже больше меня не набрать. Теперь важно было сохранить шкуру, так как эти шакалы-выжидальщики как раз нарабатывают опыт, выдвигаясь на звук стрельбы и отстреливая победителей.

Надо было валить, но если они вдруг сговорятся и не станут стрелять друг в друга, а я буду прятаться в развалинах, дуэль ни хрена не закончится, и денег никто не получит. По правилам на ногах должен остаться только один, без вариантов.

Конечно, даже если меня ранят, приз всё равно мой, но вот если убьют, то похуже. В гробу-то кармашков нет, и денег туда не высылают никаким способом. К тому же правила однозначно гласили, что в случае гибели стрелка приз достаётся либо наследнику по завещанию, а я ничего такого не оформлял, либо Керну.

Тут-то у меня и закралась нехорошая мыслишка. Ну, Плоский не слыл идиотом, значит у него была веская причина попытаться меня ограбить, вместо того, чтобы пропустить с деньжатами к Керну. Он её даже озвучил в эфире, да только я не воспринял это всерьёз. Плоский сказал, что кто связывается с Керном, долго не живут.

Но тут, в развалинах, среди раненных стрелков, всё несколько иначе воспринимается, чем в трущобах Плоского. Тут голова начинает о другом думать. В общем, моя голова начала думать о подставе, о том, что Керн, падлюка, не даром имеет даже среди бандитов дурную репутацию. Кто связался с Керном, долго не живёт. Почему? Возможно, объяснение знали двое оставшихся участников дуэли, не сделавшие ещё ни одного выстрела.

Обычно в списке участников каждой дуэли можно было увидеть одного сильного стрелка, который в столкновении с менее опытными далеко не всегда выигрывал, так как его брали числом. Но в сегодняшнем шоу сильных стрелков было аж четверо. Кроме меня ещё Горец, Макс Скрепка и чернокожий сын Мадагаскара по прозвищу Бафомет. Это как бы много, почти половина, что делало шансы остальных мизерными и привлекало весь поток ставок на известные имена. Плюс зрителей на такое шоу собиралось намного больше, звёзд посмотреть, выручка с билетов больше, тотализатор гуще, призовой фонд получается около двух килограммов золота в эквиваленте. Это уже, как ни крути, инвестиционный капитал, а не просто деньги. За такой куш многие способны ввязаться в опасную игру.

Я представил себя на месте Керна. Для него четыре сильных стрелка в одной дуэли, это способ привлечь денежную массу в мероприятие. Больше звёзд, больше зрителей, выше ставки. Это понятно. Но, похоже, этого Керну показалось мало, и он решил захапать ещё и призовой фонд. Как? Да очень просто. За двести граммов золота превратить двух сильных стрелков в двух киллеров. Они не будут стрелять друг в друга, да и вообще в кого-то, пока не определится победитель, которому приз достаётся в любом случае. Затем они убивают победителя, набравшего больше всего очков, чтобы призовой фонд достался Керну, а потом один легко ранит другого и дуэль закончен. Один киллер остаётся на ногах и получает два очка, другой выходит прихрамывая, не заработав ни одного, оба получают оговоренную плату, а Керн загребает всё, и деньги с билетов, и деньги с с тотализатора, и мой призовой фонд. Миленько, сказать нечего. Но при этом весьма вероятно.

Если идея верна, то Скрепка и Бафомет не будут действовать вместе, иначе это будет заметно зрителям на камерах и они сами Керна разорвут за договорёнку. Значит, Скрепка и Бафомет будут действовать раздельно, но согласованно, по заранее разработанному общему плану.

Мне важно было прикинуть, каков он. Вариантов не много. Самое эффективное -- заранее разделиться и начать меня искать, буквально прочёсывая развалины. А когда кто-то из них меня найдёт, должен попытаться прикончить. Один не справится, добьёт другой. План хороший, так что мне следовало найти способы противодействия.

Тут вариантов тоже немного. Я понимал, что нужно действовать парадоксально, не оказаться там, где я по мнению киллеров могу быть. Потому что по всем правилам здравого смысла я, набрав восемь очков, должен затаиться в развалинах и подождать, пока один из оставшихся участников разделается с противником. Затем мне надо вывести из строя последнего, и дуэль закончена.

Чего они от меня меньше всего могли ждать? Того, что я останусь на месте последней перестрелки. Но и просто оставаться не имело смысла, нужно было придумать хитрость, которая быстро родилась в моей голове.

В первую очередь я оттащил на соседнюю улицу раненных, кто был в сознании, а оставил лежать только тела тех, кого убил владелец «Бульдога». Затем я стянул с одного трупа коричневую ветровку, а свою гавайку повесил на лиану в одном из разрушенных домов. Ткань чуть колыхало ветром, и она иногда мелькала в оконном проёме. Сам же я натянул куртку и улёгся на самом видном месте посреди улицы.

Оставалось только ждать, когда кто-то из стрелков попадёт в ловушку.

Я совсем уж было расслабился, предвкушая лёгкую победу, но тут меня как холодным душем окатило. Я подскочил, сбросил куртку, забрал гавайку и бегом бросился из квартала. Мысль моя при этом была кране простой. Если Керн нанял киллеров, то у каждого в ухе по «горошине», через которую идёт двустороння радиосвязь. Керн видит меня через камеры и спокойно передаёт своим киллерам. Если бы это до меня не дошло, я, лёжа посреди улицы, оказался бы лёгкой мишенью не смотря на все усилия по маскировке.

Самое же дурное состояло в том, что теперь у меня не было ни малейшего плана, я вынужден был только поскорее убраться с простреливаемого участка, куда оба киллера уже наверняка устремились.

В следующий миг у меня оформилась новая мысль. Если Керн за мной наблюдает и передаёт стрелкам, где меня искать, нельзя ли этот факт использовать в свою пользу?

Вроде бы ситуация крайне хреновая для меня, но я уже давно привык искать и находить выход из любой жопы. Раз за мной наблюдают, надо устроить спектакль. В первую очередь изобразить панику. Это у меня хорошо получилось – я заметался, словно в поисках укрытия. Затем надо развязать противнику руки, выдать своё местоположение, чем Керн обязательно воспользуется. Он ведь не мог приказать Бафомету и Скрепке объединиться, так как это будет подозрительно выглядеть для зрителей. Но если я сам себя выдам, оба бросятся ко мне, уже не стесняясь.

Я выстрелил почти себе под ноги, словно в горячке, от нервов. Грохот и визг рикошета разлетелись по всем развалинам. С этой секунды я был уверен, что оба стрелка движутся в мою сторону, наверняка с разных направлений. С одного им точно не выгодно, оба одновременно рискуют попасть под мой огонь.

С точки зрения зрителей это выглядело, как моя ошибка, мол, я выдал себя выстрелом, что давало Керну возможность уже без страха разоблачения отдавать киллерам команды через «горошины» в ухе.

Дальше надо держать ухо востро. Но не так, что, типа, быстро реагировать на появление противника. Это хрень на палке, потому что противник знает, где я, что я делаю, в каком состоянии нахожусь, а я их не вижу, и они в любом случае успеют прикончить меня раньше при равных условиях. Сейчас для меня важно было не реагировать на появление противника, а предсказать его появление. Без камер в моём распоряжении это трудно, но можно, если заранее выбрать правильную позицию. И я знал какую.

Камерой, точнее театральным прожектором, я хотел сделать солнце. Оно медленно садилось в океан на западе, выбивая из развалин всё более длинные тени. Все они падали поперёк улицы, и кто бы ни сунулся с юга, я сначала увижу его тень. А вот если с севера, то хрена с два, но мои противники не могли появиться с севера, у них стартовые позиции были на юге, и они никаким образом не могли меня обогнать.

Стоило мне об этом подумать, я увидел метрах в семидесяти тень впереди, падающую из-за угла. Так и подмывало вскинуть пистолет на уровень глаз, но делать этого было нельзя ни при каких обстоятельствах. Керн наблюдает за мной, он тут же предупредит киллера о моей готовности. Нужно было до последнего делать вид, что я ничего не знаю. И я бежал, бежал, держа пистолет у бедра вниз стволом.

Впрочем, я знал что делаю, знал свои пределы, знал, что умею. Это была не вера, а именно знание.

Когда до угла оставалось менее пятидесяти метров, тень шевельнулась, я вскинул пистолет и выстрелил на миг раньше, чем появилась фигура. Я целил в грудь, с небольшим упреждением – такое попадание редко бывает смертельным, но всегда надёжно вызывает пневмоторакс и потерю сознания. Стрелок качнулся от баллистического шока и рухнул, как подкошенный. Я узнал Скрепку.

Правилами запрещено было добивать раненных, поэтому я подскочил к поверженному противнику, пинком отбросил его пистолет подальше, и шмыгнул за угол.

Нельзя было терять бдительность ни на секунду. Я не знал, где противник, и трюк с тенью второй раз не прокатит – теперь я сам двигался на юг, отбрасывая тень назад. Наступал самый опасный момент противостояния, где уповать придётся не только на умения, но и на удачу.

Когда бандит по прозвищу Копыто учил нас, пацанов, рукопашному и стрелковому искусству, он говорил, что сила стрелка не столько в меткости, сколько в умении перемещаться, не теряя в меткости. Когда кто-то стоит, как столб, и палит, он лёгкая мишень даже для среднего стрелка, если тот от ответного огня в штаны не навалит. В движущуюся мишень попасть труднее – пистолетная пуля летит медленно, и нужно брать значительные упреждения. Если тот, в кого стреляют, не просто двигается из стороны в сторону, но и постоянно производит то, что Копыто называл «вертикальной работой» – приседает, уходит в перекат, прыгает, то среднему стрелку в него уже не попасть, да и сильному намного сложнее. Если же тот, в кого стреляют, ещё при этом отстреливается, то он очень трудная мишень. За счёт этого я и выживал во всех огневых контактах, даже под шквальным огнём. Я научился стрелять и попадать, сам активно двигаясь при этом. Сейчас было самое время это умение продемонстрировать.

Противник встретил меня с боковой улицы, справа. Он не мог видеть мою тень, она была сзади, поэтому мы засекли друг друга одновременно, и одновременно ушли в перекат и одновременно выстрелили.

Вот это уже была дуэль, так дуэль – два сильных стрелка на одной улице, один на один, как на Диком Западе. Две пули прошили воздух шальными шмелями, я вскочил и щучкой ушёл в зияющий дверной проём. Вторая пуля промчалась через то место, где я находился миг назад, но я тут же высунулся и выстрелил, считай, наугад.

Бафомет тоже бросился к стене, но на противоположной стороне улицы. Я сильно промахнулся, ожидал его увидеть в другом месте, а вот он, похоже, моего выступления ожидал, что едва не стоило мне жизни. Хотя, он ждал, что я остановлюсь в проеме и выстрелю, а я после выстрела сразу прыгнул, и пуля снова визгнула рикошетом у меня за спиной.

Тут то мне и пригодилось моё умение стрелять в воздухе, на лету, высчитывая двойное упреждение от собственного движения и движения противника. Хотя, конечно, ничего я не высчитывал, это уже в рефлексах. Местоположение цели, характер движения, упреждение.

Я выстрели трижды, и всадил в Бафомета все три пули. Видимо попал в крупную артерию — из груди фонтаном ударила кровь.

Дуэль была закончена, но я знал, что мои приключения только начинаются – мне предстояло получить свой приз в виде двух килограммов золота, выжить при этом, и выжить после этого. Задача уже представлялась мне непростой, но, по сути, из таких задач складывался каждый день моей жизни на Суматре. У меня была цель, и я знал допустимые для меня способы её достижения.

Я спокойно дозарядил в пистолет недостающие патроны и направился к выходу из развалин. Солнце покраснело, вызывая нехорошие ассоциации. Хотя, какие к дьяволу ассоциации? При возникших раскладах без всяких ассоциаций мне придётся убить и Керна, и его охрану, и, наверняка, кого-то из зрителей, забрать свои деньги, прихватить чужие, какие получится, а затем уйти в глубокое подполье, пока всё не рассосётся.

Глава 7

Я ожидал, что Керн начнёт хитрить, попытается меня увезти куда-то, типа, там хранится призовой фонд, ну а по дороге на нас, типа, нападут бандиты из конкурирующей банды. Такое развитие событий меня никак не устраивало, так что я собирался ему воспрепятствовать сходу. Но Кенрн, похоже, оказался умнее, чем прикидывался – встретил меня с улыбочкой, когда я топал от развалин к месту принятия ставок. На мониторе мелькали то моё имя, то захватывающие моменты схваток с моим участием, публика ликовала, Керн выражал крайнюю степень приветливости.

- Все камеры на победителя! - велел он операторам. - Прямо здесь и сейчас он получит призовой фонд в виде тысячи восьмисот граммов чистого золота в слитках по половине унции каждый.

Керн высыпал передо мной прямоугольные слитки, дал мне линзу, я проверил маркировку, по качеству которой легко бы определил подделку, и начал складывать добро в широкую поясную сумку. В том, что туда поместится почти два килограмма тяжелого металла, у меня не было сомнений, это был не первый мой призовой фонд, но, к сожалению, видимо последний.

Пока слитки перекочёвывали со стола в сумку, я судорожно раздумывал, что делать дальше. Когда я топал от развалин, мне всё иначе совсем представлялось, что меня встретят охранники, завяжется перестрелка, я их всех перебью, затем вышибу мозги Керну, сбегу и залягу на дно. Но ситуация развивалась совсем иначе. Меня не пытались убить, обмануть, и это напрягало больше, чем суровая необходимость отстаивать право на жизнь.

С одной стороны, я был уверен, что какой-то подвох всё же есть, что если Керн наслал на меня киллеров, то с золотишком тем более не отпустит. Другое дело, что при зрителях он меня обирать не хотел, так как это автоматически означало закрытие шоу, причём это будет самой маленькой проблемой Керна в сравнении с теми, какие за этим последуют. В общем, здесь нападения не будет, по крайней мере, пока зрители не разбредутся. Для меня это было плохо, так как неизвестно, где на меня нападут, когда и каким числом.

Впрочем, с числом разобраться было несложно. На кону чуть меньше двух килограммов золота, причём, большую часть Керн, конечно, собирается захапать сам. Это означало, что больше двух десятков головорезов ему просто невыгодно нанимать. Двадцать рыл, четыре бронированных внедорожника, минимум два пулемёта, наверняка парочка ракетных ружей, а у меня один пистолет и около пятидесяти патронов. Не смотря на изрядное количество денег, я не успею ни вооружиться получше, ни нанять людей. Мне попросту не дадут успеть, в этом сомнений не было. Да и не хотел я тратить деньги на найм разовой банды. Не для того я их зарабатывал с риском для жизни.

Нужно было действовать быстро, решительно и смело, сломать планы противника, наверняка заранее заготовленные на случай моей победы над киллерами. Вот только я был не в лучшей форме, устал от передряг и дороги, не слабо выложился на дуэли, почти не спал двое суток и ничего за эти двое суток не ел. Не был я готов к серьёзной драке, а она обещала быть покруче, чем во владениях Плоского.

В общем, у меня мелькнула мысль о побеге. Не о перестрелке, на которую я себя настроил заранее, а чисто драпануть с денежками. Вот только нельзя было оставлять Керна в живых. Дело тут было не в том, что он мне насолил, а в том, что такой же фокус он сможет провернуть с кем-то менее подготовленным к подобным сюрпризам.

На самом деле грохнуть Керна прямо здесь, не отходя от кассы, показалось мне весьма здравой идеей. Тут у меня было весомое преимущество – два бронированных внедорожника стояли пустыми, а охранники контролировали ситуацию, пока зрители окончательно не покинули место проведения шоу. Стоит мне завладеть хотя бы одной машиной, у меня получится драпануть. Сомнений нет. Потом, конечно, её придётся бросить, уж больно она приметная, но когда её найдут, я уже растворюсь на просторах Суматры и след простынет.

Укладывая последние слитки, я окинул беглым взглядом опустевшую поляну под монитором, срисовал пятнадцать охранников, застегнул сумку, выхватил пистолет и семью выстрелами уложил пятерых ближайших охранников, которые находились от меня на дистанции от тридцати до шестидесяти метров. Остальные пока опасности не представляли, так как вооружены были крупнокалиберными картечницами для остановки вышедшей из-под контроля толпы. Пистолеты, конечно, у них тоже имелись, но не по стрелкам задача попасть в меня с такого расстояния.

Керн, конечно, перепугался.

- Стой! - выкрикнул он. - Погоди! Дай мне дотянуться до коммуникатора и я велю тебя отпустить с миром. Только не убивай.

- На твоей могиле напишут «Умер от жадности», - сквозь зубы процедил я. - Сколько раз ты уже так киллеров нанимал?

Охранники ломанулись ко мне, некоторые даже принялись палить из пистолетов, но я выпустил еще десять пуль, и выжившие поспешили скрыться в джунглях вслед за зрителями.

- Твою мать, Хай! - зло выкрикнул Керн. - Тебе всё равно не уйти! Половина Суматры видела, как ты укладывал в сумку два килограмма золота. Я не идиот! Ишаку понятно, что тебя всё равно убьют и ограбят, растащат деньги, они ни тебе ни достанутся, ни мне.

- Нет, ты идиот, - произнёс я и точным выстрелом снёс Керну башку.

Он рухнул, подёргался несколько секунд и затих. Я вынул из кассы две пачки бумажных денег, сунул в карман штанов и прикинул, что делать дальше.

Захватывать внедорожники не имело смысла, всё равно на них далеко не уедешь, перекроют дороги, шарахнут кумулятивной ракетой, и конец. Но и оставлять их в боеспособном состоянии недопустимо – от них тоже уйти будет непросто, когда выжившие охранники сменят штаны и попробуют со мной поквитаться.

Пользуясь временным затишьем, я открыл капоты обеих машин и расстрелял коробку реле турбоприводов сначала в одной, затем в другой. Осталось шестнадцать патронов. Не густо, но если не ввязываться в передряги, на первое время сойдёт. Потом, с учётом имеющихся финансовых средств, можно будет пополнить боекомплект.

На всякий случая стоило осмотреть машины внутри на предмет полезных вещей, возможно даже патронов. Из интересного между сидений нашёлся только ланч-бокс с четырьмя бургерами и мясным салатом. Я чуть слюной не подавился с голодухи, когда увидел.

Прихватив еду, я пешим порядком рванул строго на юг, в надежде уйти подальше в лес, там поесть, переночевать, а уже потом добираться до Сарулангуна. Это уже не владения Керна, там у меня есть несколько надёжных знакомых, там можно разжиться неприметной машиной, затем пуститься дальше, в Бенкулу.

Поплутав, чтобы запутать следы, я вскоре вышел к развалинам другого городка. Тут, в отличие от руин Керна никто порядок не наводил десятилетиями, всё заросло лианами, фикусами, высокой травой и цветами. Судя по растительности, нога человека не ступала тут очень давно.

Усевшись на край фундамента одного из домов, я раскрыл ланч-бокс, достал один бургер и с наслаждением впился в него зубами. Тело ответило ликованием на запах и вкус пищи. Когда два дня не ел, можно жрать и дерьмо, а тут судьба подарила мне четыре весьма недурных бургера. Я аж зажмурился от удовольствия, а когда открыл глаза, чтобы взять второй бургер, увидел перед собой кошку.

Обычно кошки в развалинах людей стараются обходить стороной, но у этой было особое обстоятельство – судя по отвисшим соскам у неё где-то неподалёку было гнездо с котятами, нужно было нагуливать молоко, так что перед запахом добротной говядины она устоять не смогла.

- Иди мышей лови, - пробурчал я с набитым ртом. - Тут их до хрена и больше.

- Мяу, - осторожно ответила кошка. Затем добавила чуть решительнее: - Мя-у.

Я вздохнул, вытащил котлету из бургера и кинул ей.

- Р-р-р-р, - коротко промурлыкала кошка, схватила котлету и скрылась в развалинах.

Я принялся за салат, черпая его оставшейся булкой вместо ложки.

Мне хорошо было известно, что такое голод. С детства. Я познал его в полной мере ещё до того, как попал на Суматру. Конечно, бывало я и потом голодал по нескольку дней, особенно когда сбежал из детского дома, но там, на маленьком острове в Тихом океане, голод длился не несколько дней. Там мы все оказались на грани гибели. Если бы не мой отец, трупы всех двухсот островитян стали бы добычей падальщиков, их даже похоронить было бы некому.

Как мы с мамой и отцом вообще оказались на острове, они сами не помнили, тоже родились там, как и я, а бабушка с дедом, видать, не распространялись об этом. В свои тогдашние десять лет я понимал лишь, что люди спасались от чего-то, что свирепствовало на материках, то ли от очередной волны смертельного вируса, то ли от какой-то жуткой войны, непонятно с кем, бушевавшей ещё до появления биотехов. Говорят, что биотехов создали как раз чтобы защититься от натиска страшного врага, и вроде бы даже они свою функцию выполнили, да только наплодили их так много, что не смогли загнать этого джинна обратно в бутылку. В конце концов твари вышли из под контроля, захватив моря и океаны, и начали убивать всех без разбору, любого, кто приблизится к воде.

Конечно, после этого покинуть такие острова, как наш, стало невозможно, люди осели, прижились. Благо, тут не вылезали из воды земноводные твари, а то бы они всех нас за часы извели под корень. Я даже не знал об их существовании, пока не попал на Суматру. Коча мне потом объяснил, что вокруг вулканических островов Тихого океана слишком большие глубины, а земноводные твари были созданы для жизни и войны в шельфовых зонах, где глубины поменьше. В общем, это зло нас миновало, но хватало других – в основном, связанных со стихией. То сезон дождей затянется, то налетят шторма, способные сровнять с землёй наши домики, то спящий вулкан в центре острова пробудится, начнёт трясти землю и пугать нас рёвом и потоками едких газов из трещин.

Когда очередное цунами смыло посевы в западной части острова, начался голод. Было очень тяжело, и, когда кончились припасы, отец рискнул. Он очистил от песка давно заброшенный катер в эллинге, взял рыболовные снасти и вышел в океан. Никто не верил, что он вернется. Но он вернулся, причем с полным грузом рыбы, и после этого наша семья уже никогда не бедствовала. И никто на острове больше не бедствовал, потому что отец нашел способ обмануть то инфернальное зло, которое убивало людей в океане.

До отца многие пытались сопротивляться. Пытались и гибли один за другим. Вступали в поединок с кошмарными тварями глубины, и каждый раз проигрывали. Потому что твари эти оказались слишком разумны. Почти так же разумны, как их создатели, с той разницей, что весь их разум был направлен только на эффективное уничтожение. Они не умели ничего другого, они были созданы только для этого. И созданы, как это ни дико, людьми. Сначала в секретных биотехнологических лабораториях, затем на заводах, когда война была в самом разгаре. Вместо связующих путей моря превратились в гиблые места, по которым не могло пройти ни одно судно, даже рыбацкая лодка. Потом на материке началась новая, самая страшная волна эпидемии легочного вируса, доведя ситуацию до логического завершения. Человечество ужаснулось потерям.

Около пятидесяти лет искусственно выращенные разумные торпеды, мины, донные ракетные платформы и земноводные монстры безраздельно властвовали в океане и на побережьях. Уже после первого применения стало ясно, что держать биотехов под контролем невозможно, слишком много к тому времени уже было выброшено в океан искусственных икринок и личинок. Биотехнологическое оружие превратилось в стихию, но стихию разумную, от чего еще более страшную.

Каждый человек был для глубинных тварей просто целью, они догоняли его и взрывались, или поджидали его в засаде и взрывались, или целились в него, стреляли и убивали. Их было много разных видов — генетически сконструированных убийц. Многие люди тоже пытались их убивать, но человек куда более универсален, а потому функция убийства не главная для него в силу того, что не единственная. У мин и торпед кроме нее ничего не было, потому они так легко справлялись с самым искушенным боевым пловцом, с самым навроченным боевым кораблём.

Только мой отец догадался не штурмовать биотехов в лоб. Он начал их изучать. Я видел, как он подолгу сидел на скале с биноклем, отслеживая перемещения стаи легких скоростных торпед и записывая результаты наблюдений в тетрадку. Когда же возникла необходимость, он очистил от песка старый катер, взял рыболовные снасти и вышел в океан. Один и без оружия, потому что не было на острове такого оружия, которое могло бы противостоять чудовищам глубины. Точнее, у него было свое оружие, с которым никто еще ни разу не выходил против биотехов, — тетрадка и часы. И это оружие оказалось эффективнее ракетных ружей, винтовок, легких ручных торпед и глубинных бомб. По крайней мере, отец вернулся живым и с грузом рыбы. Он не стал драться с торпедами, как делали другие. Он их попросту обманул. Он изучил их повадки, отследил манеру выходить на цель, разобрался в системе их сигналов, рассчитал время прохождения патрульных стай в береговой зоне, а затем пошёл на риск. Как оказалось, оправданный.

На мой взгляд он тогда сделал намного больше, чем просто привёз рыбу островитянам. Он доказал всем, что биотехи уязвимы, что их можно, как минимум, обмануть. Эта мысль тогда очень глубоко засела у меня в голове, я ею заразил сверстников, и мы сами начали заниматься тем же тайком от взрослых – наблюдали за тварями в бухте, где стояли у причалов полузатопленные корабли, записывали, засекали время, запоминали повадки, а затем играли со смертью, пролезали на корабли в поисках чего-нибудь интересного, например, снимали острые скальпели с манипуляторов операционных роботов, а потом использовали лезвия для изготовления самодельных ножей.

Тогда мы много чего узнали о тварях, но главное, что они не нападают на судно, если не чувствуют в них людей. У монстров был острый слух, как выяснилось, обоняние тоже – они чуяли попавшую в воду кровь намного лучше, чем акулы, но кроме того у них была развита система эхолокации, они были чувствительны к перепадам давления и даже к изменению магнитных полей.

Поскольку в нашей компании я был кем-то вроде неформального лидера, в подражание отцу тоже начал вести тетрадку, и записывал в неё термостилом выводы из всех наших наблюдений.

Чтобы, находясь внутри кораблей, голосами не привлекать внимание торпед, узкоглазый Пак придумал особый язык жестов, которым было удобно передавать направление, время, простые команды. Затем мы его постепенно усовершенствовали настолько, что могли рассказывать друг другу неприличные анекдоты про письки, а девочки, опять же при помощи жестов, обзывали нас дураками.

В общем, мы с самого детства учились выживать в новом мире, населённом чудовищами, а однажды нам пришлось вступить с ними в бой.

В тот день мы пробрались на один из полузатопленных кораблей, нашли там радиорубку и долго изучали таинственные приборы. Кира, рыжая девочка чуть старше меня, нашла в ящике стола тяжёлый автоматический пистолет «БМФ-400» с полным магазином патронов. Ей он не показался какой-то особой ценностью, к тому же был слишком тяжёл для её руки, так что она отдала его мне, как главному. Мальчишки, конечно, взирали на это с завистью, но я пообещал, что всем дам пострелять, кто не сдрейфит пробраться со мной за вулкан, в северную глухую часть острова, откуда выстрелы не долетят до ушей взрослых. Это всех приободрило, и мы решили обчистить медицинский модуль – там было много стальных инструментов, пил, скальпелей, щипцов, которые мы активно использовали в детских играх и самоделках.

Но когда мы помогали друг другу перебраться через жуткую дыру в палубе, под которой, подобно жидкой смоле, блестела вода, маленький Робин не стал подавать Паку руку, сорвался и с криком ухнул вниз.

Там было не глубоко, метра два, не больше, Робин плюхнулся в воду и стал шумно барахтаться – никто из нас не умел плавать, ведь никому их нас в голову бы не пришло лезть в воду.

Кира сориентировалась быстрее других, выскочила через люк на палубу, сорвала с крепления выцветший на солнце спасательный круг и швырнула Робину. Борис и Ольга вдвоём помчались в медицинский модуль, притащили оттуда пилу и кусачки, которыми мы срезали трос с леера.

Пак и Кира, как самые сильные, сбросили конец Робину и быстро подняли его, но я уже знал, что все мы на пороге большой беды. Слишком много шума мы создали, твари не могли не услышать нас.

Я велел всем бежать кратчайшим путём в сторону трапа – говорить жестами уже не имело смысла. Первой вперёд бросилась Оля, за ней Кира, таща Робина за руку, за ними Макс, Борис, Рома и Пак. Я, замыкал колонну.

Мы, грохоча подошвами по металлу, мчались вдоль леера к трапу, когда я увидел белые следы на воде от стаи из трёх крупных торпед слева по борту. Они были быстрыми, эти торпеды, их мышцы позволяли разгоняться быстрее дельфинов, ясно было, что если хоть одна доберётся до борта и взорвётся вблизи корабля, всем нам конец.

Быть лидером, это ведь не просто когда девчонка, нашедшая пистолет, без раздумий отдаёт его тебе. Быть лидером – это нечто большее, это готовность принести себя в жертву ради других, или, хотя бы, применить пистолет, который тебе отдала девчонка.

Я остановился, выхватил «БМФ-400», взял на прицел головную торпеду в стае, примерно прикинул упреждение и выпустил пять пуль с небольшим интервалом. Грохот вышел внушительным – он поднял с заброшенных портовых складов задремавших чаек, те взмыли в небо, подобно салюту, но одна из моих пуль всё же зацепила торпеду – та рванула всей мощью, вызвав вторичную детонацию двух сородичей. Взрыв спрессовал воздух ударной волной, она разметала чаек, швырнула меня на переборку, а остальных, успевших спуститься на пирс, слизнула с бетона и бросила на мелководье.

Меня оглушило и взрывом, и ударом, я ничего не соображая, просто полз на карачках к трапу, потом помню, меня тащил по пирсу насквозь вымокший Пак, а Кира помогала остальным выбраться из воды.

Все остались живы, и все понимали – благодаря моему выстрелу. Удивительно, но даже в состоянии контузии я не бросил «БМФ-400». Правда никто не потребовал от меня исполнения обещания, все не сговариваясь решили, что оружие моё и только моё.

Ран у нас не было, к счастью, так что взрослые о происшествии не узнали, решили, что просто в очередной раз рванула в бухте выжившая из ума мина. Мы высушили одежду и поклялись хранить это в тайне. Я спрятал пистолет, а затем отстрелял оставшиеся тридцать пять патронов в северной части острова. Это, собственно, были мои первые доморощенные занятия по огневой подготовке. Не скажу, что они мне сильно помогли в будущем, но сделали оружие чем-то привычным.

Я вынырнул из воспоминания и вздохнул. Пока ужинал, тьма окончательно расправилась с короткими сумерками Суматры, над джунглями вспыхнули звёзды. Я доел мясной салат и ещё один бургер, а последнюю котлету оставил кошке. Не следовало переедать после двухдневной голодовки.

Побродив по развалинам, я нашёл подходящий для ночлега дом, устроился на полу и сразу уснул – сказалась усталость. Поутру меня ждал длинный путь дальше, в городок, где я надеялся решить хотя бы часть своих проблем.

Глава 8

Проснувшись, я первым делом поискал воду, которая за ночь скапливается в листьях фикусов. К сожалению, погода выдалась жаркой, конденсата собралось мало, и напиться вволю привычными образом не получилось. Недостаток воды мог стать серьёзной проблемой при длительном пешем переходе по пеклу, так что надо было хотя бы сейчас попить нормально, иначе потом это скажется.

Вспомнилась кошка, которая нагло отжала у меня котлету. Она ведь что-то пьёт, у нее молоко, и вряд ли она облизывает листья фикусов. У меня возникла идея. Я вернулся в дом, где ночевал, отыскал брошенную для кошки котлету и принялся бродить по развалинам, громко выкрикивая «кис-кис-кис-» по-русски.

Кошка этот жест проигнорировать не смогла, и вскоре я услышал протяжное мяу, которое донеслось довольно издалека. Я поспешил на звук, слова услышал мяуканье и вскоре увидел кошку. Она остановилась сначала настороженно, потом меня узнала, увидела котлету в руке, осмелела, подошла и начала тереться о ноги. Я присел, погладил ее, она пару раз меня боднула, чуть прижав уши, оставила на мне кучу шерсти, помурчала, уже гораздо вежливее взяла котлету и потащила в своё жилище. Я был уверен, что оно располагалось недалеко от воды, ведь для животного в здешних условиях питьё важнее еды.

Я поспешил за кошкой, к счастью, она не могла скакать слишком быстро с котлетой в зубах, так что я худо бедно за ней поспевал, постоянно оглядывая местность, выискивая приметы воды. Их может быть много, этих примет – растительность у родников часто гуще, но главное, над водой всегда роится мошка и более крупные насекомые. Это хорошо видно, если знать, что искать.

Наконец, я действительно увидел тёмный вихрик и мошек, а когда направился в ту сторону, из руин вспорхнули крупные бабочки. Я перебрался через разрушенную стену и увидел на перекрёстке ржавую перекошенную колонку, из которой приличным напором текла вода из некогда пробуренной скважины. Это была прямо удача, дебет тут был – будь здоров. Разлилась приличных размеров лужа, и вода стекала дальше по улице, прорыв почву до скальной породы.

Я вволю напился, затем побродил по руинам в поисках небольшой ёмкости. Я слышал, что раньше люди думали, дескать, пластик сотни лет не разлагается. Но на поверку это оказалось чушью. Всего пара поколений сменилась с момента крушения цивилизации, а вся пластиковая тара на солнце пришла в полную негодность, стала хрупкой, и в неё воды было не набрать – дно вываливалось. Но всё же я отыскал старый металлический термос примерно на литр. Прицепить его было нечем, его пластиковый ремешок тоже рассыпался, стоило к нему прикоснуться, но я наполнил его и без затей сунул за пояс, чуть распустив пряжку. Не очень удобно, но терпимо.

Сарулангун располагался больше чем в пятидесяти километрах от развалин, так что теперь мне критически необходимо было преодолевать не менее двадцати пяти километров в день по джунглям, чтобы успеть в город хотя бы за двое суток. Выйти на дорогу и сесть на автобус я по понятным причинам не мог, во всех владениях Керна и его партнёров меня безусловно ищут, дороги перекрыты, за голову объявлена награда, и всё такое. Впрочем, я не чувствовал себя загнанным, не чувствовал, что совершил ошибку, убив Керна.

Наоборот, у меня возникло и крепло ощущение не только очищения, но чего-то большего, словно с меня слезла старая кожа, очень болезненно, но в месте с тем и приятно, а теперь вырастает новая, куда лучше прежней. Возникло ощущение некой миссии, когда я, выступив в роли хирурга, вырезал из тела Мироздания мерзкую опухоль, но Мироздание, озверев от боли, пытается теперь меня укусить.

Я вспомнил, как мама вечерами читала мне мифы Древней Греции о богах и героях. Меня тогда глубоко зацепила мысль, что герой, по сути, добровольно приносит себя в жертву ради других, ради всеобщего благополучия, ради процветания не родичей, не друзей, а совершенно незнакомых людей. В этом мне виделось особое величие души, когда цели личности стоят далеко за пределами личных целей.

Когда в детстве я вскинул «БМФ-400», чтобы убить торпеду, я, конечно, не думал о всех гранях героизма и жертвенности, но, по сути, двигала мной именно идея спасения других ценой собственной жизни. Когда стало ясно, что все ребята целы, я уловил взгляд Киры и в нём читалась не столько благодарность за спасение, сколько восторг от величия моего поступка. Меня выбрали лидером, и я проявил самое важное, на мой взгляд, качество лидера. Я тогда возложил на себя бремя смертельной опасности и ответственности за других, ведь это именно та цена, которую настоящие мужчины должны платить за уважение к ним. Наверное в этом и была суть древних царей, ведь они имели настоящую власть,в отличие от сегодняшних выдристов муниципальных комиссий и мэрий.

К полудню я решил сделать привал, облюбовав для него небольшую поляну. Но стоило мне остановиться, как возникло чувство тревоги. У меня оно редко бывает неоправданным и совсем не бывает иррациональным – если оно возникло, есть смысл искать наблюдаемую причину. Так вышло и в этот раз. Я задрал голову, пригляделся и заметил, что кроме белых чаек, достаточно далеко залетающих вглубь острова, в небе появились чёрные силуэты сухопутных птиц. Чаще всего означало, что кто-то их вспугнул, сами они редко покидают тени крон в такую жару.

Чужое присутствие в подобной глуши не сулило мне ничего хорошего. Это значит, или лесные разбойники устроили тут себе лагерь вдали от людей, или, того хуже, за мной выслали гравилёты. Характерного свиста турбин я не слышал, но это не говорило, что я в безопасности, это могло означать лишь то, что опытные преследователи пользуются благоприятным направлением ветра и плывут над джунглями в воздушном потоке на одних лишь приводах Шерстюка. Эти приводы, состоящие из двух ажурных сфер, одна внутри другой, имели настолько сложную пространственную геометрию, что часть их массы оказывалась вынесенной из привычного нам пространства то ли в четвёртое измерение, то ли хрен знает в какое. В результате при сдвиге сфер, без всякого притока энергии, за счёт одного лишь гравитационного искривления пространства-времени, этот привод создавал большую или меньшую тягу строго против вектора гравитации. Ну, это как камень без всякого притока энергии падает вниз, только наоборот. Короче, приводы Шерстюка не потребляли топлива и звука не издавали, подобно древним аэростатам. Турбины гравилётам нужны были только для перемещения в горизонтальной плоскости, а с этим мог прекрасно справиться ветер, если найти нужный поток на нужной высоте, как это делали древние воздухоплаватели.

Вот только в отличие от древних воздухоплавателей у моих преследователей имелись тепловизоры, от которых не спрячешься даже под густыми кронами экваториального леса. Драться же мне было практически нечем. Шестнадцать патронов не тот арсенал, который в данной ситуации можно воспринимать всерьёз.

Нужно было искать нору, и как можно скорее. Рыть её некогда и нечем, но Коча, считавший здешние джунгли своим домом, научил меня, как искать в них убежище для ночлега. Корни мощных тропических деревьев глубоко уходили в землю, на склонах их подмывала вода, и частенько образовывала при этом внушительную пещеру, в которой могли укрыться два человека.

Местность вокруг, как назло, была ровной, но я знал, что чем ближе к западу, тем больше будет уклон вниз, к океану. Ну, я и рванул со всех ног. Что мне ещё оставалось делать? При этом, конечно, я сам распугал птиц, они взмыли в небо и принялись кружить над деревьями, выдавая моё присутствие. Это не очень меня волновало, я был уверен, что без веской причины преследователи не станут приземляться и высаживать десант. Мало ли кто мог распугать птиц? Да хоть те же лесные разбойники, с которыми преследователям лучше в схватку не вступать, силы могут оказаться неравными. Так что я мчался и мчался на запад, пока местность, действительно, ни приобрела заметный уклон. Тут уже надо глядеть в оба.

Местами появились характерные рытвины, промытые водой, но пока не попадалось крупных деревьев, корни которых могли образовать нечто вроде грота. Наконец, чуть левее, я заметил крону приличных размеров хопеи, за которй виднелись ещё несколько. Там я и нашёл грот, забрался в него и свернулся, чтобы занимать как можно меньше места. Нужно было успокоиться и остыть, так как даже моё дыхание, на фоне сырой земли, могло быть видно на экране тепловизора.

И тут, совсем рядом, метрах в двухстах к югу, раздался гулкий выстрел из ракетного ружья, затем взрыв, но уже севернее меня, и скорее всего, в воздухе. Кто-то с земли поразил гравилёт. И этим кем-то мог быть только лесной разбойник, больше тут ошиваться некому.

С севера ответили несколькими пулемётными очередями, но я понимал, что толстые корни хопеи надёжно меня защищают. К тому же целились явно не в меня. В джунглях раздались крики, беспорядочная стрельба, затем я услышал характерный свист – три гравилёта врубили тягу для повышения манёвренности. Один, похоже, так и остался висеть в воздухе – я слышал, что с него вели огонь, но турбины не работали, видимо, их повредило взрывом.

От того, кто победит в этой схватке, в не малой степени зависело моё выживание.Бандиты скорее всего полетят дальше, если перебьют разбойников. Кому придёт в голову, что я прячусь у них под носом? Если же победят разбойники, они заинтересуются, какого лешего сюда пожаловали бандиты на четырёх гравилётах, кого ищут, и что при нём представляет столь высокую ценность, что за ним пришлось лететь от ближайшего города. Для многочисленной группы не составит труда прочесать лес в округе и отыскать мою нору.

И если их окажется больше шестнадцати, а такое вполне могло быть, то мне банально патронов не хватит отбиться.

Между тем бой продолжался – воздух резали пулемётные очереди, люди на земле кричали, тоже стреляли, в воздухе время от времени слышались взрывы, и, наконец, всё стихло.

Судя по количеству воздушных взрывов выиграли разбойники. Высовываться не хотелось, но я прекрасно знал, как выглядят подбитые с земли гравилёты – они, накренившись, или клюнув носом, плыли по ветру, объятые дымом и пламенем.

«Вот, дьявол», - подумал я.

Исход мне не нравился. Разбойники точно начнут прочёсывать лес. Но ситуация стала развиваться намного хуже, чем я рассчитывал – послышался высокий лай мелких поисковых собак, типа тех, каких за мной пустили люди Плоского. Эти пронырливые твари с отменным нюхом найдут человека, где бы он ни прятался, так что в укрытии не было смысла. Придётся вылезать и драться.

Каково же было моё удивление, когда одна из собак промчалась метрах в семи, не обратив на меня никакого внимания. Скоро она скрылась в зарослях папоротника, продолжая лаять, а слева промчалась ещё одна, тоже не удостоив меня даже взглядом.

Это было настолько странно, что я замер, не зная что думать и делать. Минут через десять собаки промчались обратно, уже без лая, но снова меня проигнорировали. При этом я слышал разбойников, они что-то обсуждали на местном диалекте, которого я не понимал. Затем они начали орать на собак, затем друг на друга, и через какое-то время я услышал удаляющиеся голоса.

Тут-то я вспомнил, что из-за обилия кошек в разрушенных городах, раскиданных по джунглям, поисковых собак жёстко натаскивают, с применением электрошока ,чтобы они на кошек не реагировали и не думали за ними гоняться вместо выполнения основной работы – поиска людей. От меня же, после тесного общения с кошкой, пахло ею, наверняка, изрядно, ну, для собак так точно. Вот они и не обратили на меня внимания, чтобы не получить шокером от хозяев.

Оставалось дождаться, когда разбойники вернуться в лагерь, обогнуть его как можно восточнее, и продолжить путь.

Я выждал час, который тянулся очень уж долго. Хорошо была вода, я пару раз прихлебнул из термоса, а то от духоты и жары уже начинало ломит голову. Затем я выбрался из укрытия и пустился на восток, от греха подальше, чтобы обогнуть разбойничье логово по широкой дуге.

Километров через пять я понял, что основная опасность миновала, но расслабляться рано – можно было нарваться на разбойничьи дозоры, которые они выставляют достаточно далеко друг от друга, но так, чтобы лагерь не застали врасплох. Нужно было ступать тихо, а самому изо всех сил напрягать сух.

Только мне это не помогло. Я услышал сначала хлопок, характерный для выстрела из охотничьего пневматического ружья, а затем пуля сбила толстый стебель фикуса в том месте, где меня уже не было – я прыгнул на рефлексах, едва звук выстрела поколебал мои барабанные перепонки. К счастью, пуля из пневматического оружия летит медленнее звука, а реакцией и подвижностью природа меня не обделила.

На лету я выхватил пистолет и выпустил три пули чисто на звук, но, судя по вскрику, попал. Через миг в древесный ствол над моей головой вонзился арбалетный болт, и я понял, что нарвался не на дозор, а на другую банду разбойников, привлечённую шумом боя. Эти были намного беднее, у них не имелось огнестрельного оружия, и они надеялись помародёрствовать, если найдут покойников. К их несчастью нарвались они на меня. А с луками и стрелами против «БМФ-400» в моих руках, это всё равно что зубочисткой паровоз останавливать – затея бессмысленная и опасная.

Через минуту я перебил всю банду из восьми человек, потратив тринадцать патронов. Осталось три, но зато, в качестве приза, я снял с пояса одного из разбойников шикарную флягу, сделанную из дикой продолговатой тыквы. Во фляге была смесь воды и вина, что очень хорошо для борьбы с микробами в здешних джунглях.

После этого я со всех ног пустился на юг, чтобы не стать мишенью для других джентльменов удачи, если они околачивалсь в округе.

Уже без приключений я добрался в Сарулангунк закату второго дня, но, к сожалению, не отыскал никого из тех, кто бы мог мне помочь. К сожалению, меня срисовали таксисты на площади, а любой из них маму родную продаст за четверть унции золота. Многие из них меня знали в лицо, и наверняка сообщат уже местным бандитам, что в город вернулся Хай, да не просто вернулся, а с двумя килограммами золота.

«Будь ты проклят, Керн, со своими камерами!», - зло подумал я.

Впрочем, я умел залечь на дно даже в достаточно людных местах, у меня на то были свои опробованные методы. Так что с наступлением темноты, пока меня не стали искать активнее, я поспешил найти самый захудалый отель, забраться по водосточной трубе повыше, в те номера, которые редко бывают заняты, так как всем лень подниматься по лестнице, и без затей завалился спасть.

Проснулся я за пару часов до рассвета, накинул гавайку на плечи, и вынул из-под подушки "БМФ-400". В нём оставалось всего три патрона. Не густо. И хотя денег у меня теперь было с избытком, достать патроны такого калибра, да ещё ночью -- дело безнадёжное. К тому же мне надо было убраться из города тихо, раз уже тут не удалось решить возникших проблем. Куда дальше двигать, я пока представлял плохо, но всё же лучше в сторону Бенкулу, в других местах мне теперь вообще было делать нечего.

Не смотря на то, что пошалил я во владениях Керна, а не местных бандитских баронов, в покое меня не оставят точно. Прична тому – золото в сумке. Это могло быть даже смешно, если бы не было так грустно -- меня хотели надуть, я выкрутился, наказал паскудников, взял свои денежки, и, о чудо, оказался вне закона по всем бандитским понятиям. Ведь если тебя назначили в жертву, ты должен покорно стать жертвой, а не сопротивляться, как сделал я. В любом случае меня будут считать жертвой, пока не убьют, или пока я не сбегу подальше, куда не каждый сунется, а уж кто сунется, так похороны за свой счёт. Церемониться я ни с кем не собирался.

Прислушавшись к тишине за дверью гостиничного номера, давшего мне приют этой ночью, я решил все же почистить оружие. Оно много раз спасало мне жизнь, и в основном потому, что ни разу еще не отказывало. Я не давал ему возможности отказать. И сейчас не дам.

Когда я прогонял шомполом ствол пистолет, за окном, со стороны океана, полыхнула в темноте яркая вспышка.

«Мина», — привычно подумал я.

И тут же в подтверждение этой мысли воздух содрогнулся от мощного далекого взрыва. В прибрежных городах к грохоту давно все привыкли, хотя прибрежными их трудно было назвать — мало кто решался селиться и строить ближе, чем в десяти километрах от кромки воды. Хотя, если дело касается биотехов, любые предосторожности могут оказаться напрасными. Рошан был дальше от воды, чем десять километров, но его жителей это не спасло.

Забавно, но не бандиты, не муниципальные полицаи, а именно биотехи уничтожили всех близких мне людей. Отца, маму, узкоглазого задорного Пака, храбрую девочку Киру, чернокожего доктора Ваксу, дядю Эда, дядю Макса, Кочу и многих других. Особенно сильной была последняя потеря. Не потому, что душевная рана от нее не успела зарубцеваться, а потому, что вместе с гибелью Кочи на неопределенное время отодвинулось воплощение моей мечты.

Не скажу, что мы с Кочей были большими друзьями, меня многое в нем раздражало, даже слишком темный цвет кожи, если быть до конца честным. Раздражала его болезненная, на мой взгляд, неряшливость, раздражала манера говорить слишком громко и размахивать при этом руками. К тому же он курил. Он не бросил эту привычку даже во время эпидемии, считая, что древние боги его народа спасут от злых духов, вызывающих болезнь. У него изо рта воняло, как из пепельницы, которую он все время держал на столе и даже носил в кармане парусиновых штанов. И он постоянно опаздывал, времени для него словно не существовало, невозможно было вдолбить ему важность прибытия в назначенное место в срок. Меня это просто бесило.

Но зато Коча за свою жизнь убил множество биотехов, живых торпед, патрулирующих прибрежную зону, мелких земноводных взрывающихся тварей, даже, вроде бы, несколько крупных панцирников. Когда он назвал цифру, я не сразу поверил, пришлось уточнять. Хотя чего уточнять? Ведь я искал его именно потому, что о нем по всей округе ходили слухи один неправдоподобнее другого. Коча был профессионалом, наверное, единственным в своем роде — он убивал торпеды не из мести, как я бы хотел, а просто за деньги. Может быть, ради удовольствия, хотя сам он это отрицал. Но когда один раз мне удалось увидеть его на охоте, увидеть огонь страсти в его глазах, я многое о нем понял. Коча был охотником — вот что важно. В нем жили инстинкты хищника, зверя, это по многому в его поведении было заметно. Поэтому Коча думал совсем иначе, чем мы, цивилизованные люди. Например, он считал, что у каждого зверя есть дух и есть боги, которые помогают зверю. Если богов во внимание не принимать, то зверя, конечно, поймать можно, но это отнимет куда больше времени и сил, чем если договориться с богами. Многие его взгляды вызывали у меня серьезнейшие сомнения, но, с другой стороны, результаты Кочиной деятельности заставляли поверить в самые неправдоподобные вещи.

Коча зарабатывал тем, что давал рыбакам ловить рыбу у берега. Морская рыба была в цене, и рыбаки охотно делились с Кочей частью выручки. Даже рэкетиры, от которых в здешних краях спасения не было, его не трогали до поры. То ли какая-то совесть у них еще оставалась, что сомнительно, то ли они суеверно считали, что на Кочу лучше не обращать внимания — рыбаков достаточно. Резон в этом был — его враги жили недолго. По странному стечению обстоятельств за полгода, которые мы были знакомы, от совершенно естественных причин умерли три человека, так или иначе насолившие Коче. Один погиб в перестрелке с конкурирующей бандой, другой вдохнул слишком много «золотого дыма», а третьего загрызла его собственная бойцовская собака. Коча к этому руку приложить не мог никак — он постоянно был рядом со мной.

Впрочем, Коча был способен довести до ручки не меня одного. Бандитов он тоже довёл, но не своими дурными манерами, а тем, что случайно прикоснулся к очень весомой тайне, но выдавать её не пожелал никому. Кончилось это для Кочи подвешиванием за ноги, и если бы я не шёл по его следу, не отбил бы его у бандитов, они бы его убили, думать нечего. Хотя сам Коча говорил, что моё появление случайным не было, что могучие боги, живущие среди звёзд, незримо управляли моими действиями, отметив меня ещё в детстве, но уж это точно было чушью. Про Кочу я узнал совершенно случайно, в пьяной беседе. Довольно долго искал его, а когда нашёл, мне пришлось его спасать, как ещё в детстве приходилось спасать в трущобах кошек, чтобы их не сожрали нищие. Мне тогда и пятнадцати не было, а я уже убил столько людей, что жрать кошек быстро вышло из моды, и за мной закрепилась слава конченного отморозка. Кочу трудно было воспринимать человеком. Так мог бы вести себя говорящий чёрный кот с очень дурными манерами.

Мне он свою тайну выдал. Причина? Ну, понятно же, такова была воля богов! Что ещё Коча мог наплести? Хотя на самом деле я был уверен, что он просто в моём лице увидел выгодного для себя партнёра. Не такого, как он. С другими навыками, с кардинально иным мышлением. Ну и я загорелся, понятное дело. К сожалению и Коча оказался смертен. А какое дело могло бы завариться! В пятнадцати километрах от города Рошан, построенного на месте выжженных джунглей, затонул в войну почти у самого побережья транспортник с грузом золота. Но близок локоть, да не укусишь! Поди попробуй сунься в воду, когда торпеды барражируют стаями! Торпеды ладно, он с ними мастак справляться, а вот что делать дальше? Груз надо поднять и доставить на берег. Без техники нечего и думать провернуть подобную операцию, а с техникой Коча был не в ладах. Настолько, что даже пистолетом не пользовался, применяя во всех стычках жутковатый полуметровый малайзийский кинжал, с которым умел искусно обращаться.

Вдвоем мы разработали операцию. Понятно, что Коча должен был взять на себя биотехов, а мне пришлось спешно осваивать автономное водолазное снаряжение, Найти его оказалось куда сложнее, чем с ним разобраться. Чтобы добыть примитивный воздушный аппарат, мне потребовалось с приключениями объехать три города, протопать пешком по джунглям километра три, да еще ввязаться в стычку с местными бандюками. В общем, весело было — обхохочешься. В конце концов, растратив почти все деньги и патроны, но, добыв аппарат, я собирался вернуться в Рошан, где меня ждал Коча. Да вот судьба распорядилась иначе. Вернуться-то я вернулся, только от Рошана остались одни развалины. Ни с того ни с сего какая-то донная платформа саданула по городу ракетами. И все дела. Выходит, сколько ни перебил Коча биотехов, а погибнуть ему суждено было именно от них.

А я что? Бросил аппарат, не таскаться же с ним, да отправился обратно, подрабатывать. Нанялся стрелком-дуэлянтом к Керну, И тут все было бы нормально, не додумайся Керн меня кинуть. В результате куча денег, но ни жилья, ни друзей, ни помощников. Жильё нее найти анонимно, бандиты сразу выйдут на след, а чтобы обзавестись друзьями и помощниками надо научиться хоть кому-то, кроме себя, доверять. Как-то слишком умело судьба загоняла меня из одной задницы в другую. Судьбе я это ещё мог простить, а вот если бы речь шла о проделках богов, как уверял Коча, я бы к херам и до звёзд добрался, чтобы примерно надрать им задницы. Я вздохнул, вернул вычищенный пистолет в боеспособное состояние, сунул его в кобуру на поясе, и тихонько выбрался на балкон.

Глава 9

Жаркая, несмотря на сезон дождей, ночь южной Суматры была пронизана звоном цикад, запахами нечистот с ближайшей помойки и шумом семейной драки в соседнем доме.

«Посуду бьют», — прислушался я, прикрывая за собой балконную дверь.

Я много раз пользовался услугами отелей, не ставя об этом в известность администрацию. Так и дешевле, и безопаснее. Благо пустых номеров в захудалых гостиницах пруд пруди, для усталого путника всегда найдется комнатка на ночь. Главное, только не соваться в светлое время суток, а то скандала не избежать. Еще важно выбирать номера не на первых двух этажах, чтобы если вдруг вечером объявится постоялец, он не ввалился именно в твой номер. На третий этаж с вещами ему подниматься будет лень, а на четвертый и подавно.

Осторожно спустившись по водосточной трубе, я огляделся, но никакой опасности не обнаружил, если не считать трех бродячих псов, пожирающих чей-то труп на помойке. Хотелось верить, что не человеческий. Псы были крупные, таких имеет смысл опасаться. Почуяв меня, один из них, рыжий, поднял тупую короткую морду и глухо, по-медвежьи заревел. Я положил ладонь на рукоять пистолета, пес тут же поджал уши и присел на задние лапы.

До восхода оставалось часа два. За это время мне надо слинять из города, а то вряд ли отпустят без боя. А биться нечем. Пешком переться до окраины далеко и опасно, всегда есть шанс наткнуться на местных грабителей, вооруженных самопальными фитильными ружьями, арбалетами, цепями и обрезками водосточных труб, утяжеленными свинцом для надежности. С тремя патронами такая встреча для меня могла плохо закончиться, поэтому следовало обзавестись автотранспортом. Дело не легкое — каждая машина на счету, никому и в голову не придет оставлять ее так, чтобы можно было угнать. Но у меня имелось одно преимущество, возникавшее каждый раз, когда в каком-то городке приходилось задерживаться на недельку-другую. Поэтому действовать я решил как обычно — в тяжелой ситуации всегда лучше пользоваться уже проверенными методами, а новые изобретать в более спокойной обстановке, причем лучше на основе чужого горького опыта.

Поэтому направился я не к окраине, а, наоборот, к центру, где располагалась главная площадь. Улицы были пустынны — да оно и понятно. Без крайней необходимости, какая была у меня, шастать ночью по городу несколько опрометчиво. Преодолев три квартала, я увидел знакомую двенадцатиэтажку, в которой размещались местные органы власти. Все окна были темны, а на первых трех этажах, как я знал, выбиты все стекла. Таким образом местные выражали недовольство реформами, а заодно упражнялись в поражении удаленных целей. С короткой дистанции колотить по окнам было опасно из-за дистанционно управляемых пулемётов на нижних этажах.

Главная площадь — единственное место, где ночью можно встретить таксиста. Причем причина эта заключается не в близости полицейского участка или органов власти, а в оплаченном договоре между рэкетирами и таксистами. Первые пообещали пристрелить всякого, кто будет посягать на жизнь, здоровье и целостность кошелька таксистов, а вторые исправно опустошали за это свой кошелек в пользу первых. Симбиоз, чтоб его.

Конечно, постоянного бандитского патруля на площади не было, слишком дорогое это удовольствие — держать без дела вооруженных ребят. Этим я и собирался воспользоваться, поскольку на угрозы бандитов мне уже некогда было обращать внимание. Даже если я буду до крайности ласков с таксистами, даже если приготовлю каждому подарок к Рождеству, то при при встрече с бандитами меня не ждало ничего хорошего. Семь бед — один ответ.

Перед административной двенадцатиэтажкой притулилась к бордюру старенькая шестиколесная «Агава», выкрашенная дешевой флюоресцирующей краской. Я прекрасно знал водителя по имени Фердинанд, но другой машины не было, а отступать было поздно. Пришлось выйти на площадь, Я пересек ее быстрым шагом почти до середины, когда Фердинанд отвлекся от «видуна» с порнухой, заметил меня и со всей возможной поспешностью запустил под капотом турбину. Я положил ладонь на рукоять пистолета.

Понятно, что в моих стрелковых способностях Фердинанд сомневаться не мог, поэтому он не спешил перевести управление в драйв, а напряженно смотрел, как я приближаюсь.

— Привет, Хай, — первым поздоровался он.

— Привет, Фердинанд. Работаешь?

— Да, моя смена. Ехать куда-то собрался?

— Вообще-то надо бы. Из города.

— Понимаю, — вздохнул таксист. — Жаль, у меня водорода в ячейках едва на пять кварталов хватит.

— Не заправился, — с сожалением махнул я рукой, оставив другую на уровне пояса, где крепилась кобура. — Не подумал.

— Да нет. С деньгами полная беда.

— Ну да, — улыбнулся я с пониманием. — Откуда у пожилого педика деньги?

Фердинанд вздохнул. Я видел, что он потянулся под приборную панель за пистолетом, но мне неохота было тратить патрон. Пришлось прыгнуть к машине, ухватить таксиста за волосы, вытянуть через открытое боковое окно по шею, а затем просунуть руку в салон и нажать кнопку подъема стекла. Шея у Фердинанда оказалась намного толще моей руки, поэтому ему пришлось не сладко, а я высвободился без проблем и отпрыгнул в безопасный для его огня сектор — поближе к багажнику.

— Отпусти! — прохрипел Фердинанд.

— Пушку выкинь наружу.

Таксист закряхтел, и через секунду тяжелыйдвадцатизарядный «Гренадер» звонко грохнулся на стеклоновую мостовую. Патрон к нему был идентичен тому, которым снаряжался мой «БМФ-400», что уже само по себе было удачей. Я подобрал оружие, сунул за пояс и открыл правую дверцу. Садиться на сиденье чужой машины всегда связано с отдельным риском, тем более что я понятия не имел, какая именно ловушка пряталась в «Агаве». Иногда таксисты ограничиваются применением мощного электрошока на пассажирских сиденьях, а иногда устанавливают под обивкой портативную артиллерию, вышибающую в задницу нежелательного пассажира граммов двести картечи. Пришлось содрать обшивку и хорошенько обследовать пространство под приборной панелью. Именно там я и нашел тридцатимиллиметровую картечницу с электрическим спуском, направленную точно в пах пассажиру. В пах — это на случай, если клиент вдруг окажется защищен бронежилетом или легким композитным доспехом, что хоть и редкость, но вполне вероятно.

Найти картечницу — уже хорошо. Но я знал, что одной ловушкой таксисты редко ограничиваются, а небедный Фердинанд мог позволить себе изыски. Я хотел продолжить поиски, но меня привлек шум мотора кварталах в трех к югу. Ни с кем встречаться мне не хотелось, поэтому пришлось идти на осознанный риск. Вынув «Гренадер» из-за пояса и держа Фердинанда на прицеле, я опустил стекло.

— Пересаживайся на пассажирское кресло, — сказал я ему. — Поведу сам.

— Какого, мать твою, дерьма?

— По кочану, — ответил я по-русски, но Фердинанд, кажется, понял.

С кислой миной он водрузился на ободранное мною сиденье и демонстративно поднял руки. Это был плохой знак. Очень плохой, но какое-то время у меня было, чтобы принять меры безопасности. Вскочив на водительское сиденье, я до упора выжал акселератор и толкнул ручку управления в положение «драйв». Машина, взвизгнув резиной, рванула с места, постепенно уравнивая обороты турбины. Но засыпать я мотору не дал — это было не в моих интересах. Дважды толкнув акселератор, я перевел систему в режим форсажа. Турбина глухо торкнулась и вдвое громче засвистела лопатками, разгоняя нас все сильнее.

— Убьемся! — выкрикнул Фердинанд.

— Успокойся, противный! — ответил я ему сладким пидорским тоном, а затем добавил уже нормальным голосом: — Какая ловушка у тебя на водительском кресле?

Он промолчал. Я сильнее вдавил педаль, и нас тут же чуть стукнуло спинками сидений от ускорения. Несмотря на почтенный возраст, «Агава» разгонялась легко, чувствовалось, что хозяин следит за машиной. Ночная улица как в страшном сне понеслась нам навстречу. Я еле успевал покачивать ручкой управления, чтобы не вписаться в столб или в стену.

— Если со мной на такой скорости что-то случится, — сквозь зубы произнес я, — то после удара от тебя мокрого места не останется, Даже если выживешь, остаток жизни будешь срать под себя в инвалидном кресле.

Вместо ответа гей закатил глаза и дико закричал в потолок. Обычно самострелы, направленные на сиденье водителя, срабатывают не от кнопки. Ее ведь не нажать, если что. Они срабатывают через какое-то время, если, наоборот, не нажимать контрольную кнопку. Сядет угонщик вроде меня, проедет полкилометра, а тут и сработает картечница или электрошок. По городу ведь на большой скорости обычно не ездят, а значит, машина получит лишь минимальные повреждения. С таким-то бампером, как у «Агавы».

Мне пришлось с размаху врубить Фердинанду рукояткой пистолета в челюсть, чтобы он умолк. Помогло.

— Где контрольная кнопка? — спросил я.

— Нажми ногой слева от тормоза, — выдавил из себя таксист.

Я толкнул в указанное место носком туфли, там еле ощутимо клацнул контакт, и в тот же миг машина начала резко, но не юзом, тормозить. Я попытался пнуть акселератор, но турбина заглохла и молотила воздух по инерции, с неприятным понижающимся стоном.

«Перехитрил, гад!» — подумал я.

Но на эмоции времени не было. Понятно, что, нажав кнопку, я привел в действие секретный механизм торможения, а как только скорость упадет до безопасной, мне в живот или в ноги шарахнет картечница. Переваливаться на заднее сиденье тоже было опасно — там могли оказаться другие ловушки. Поэтому единственным выходом было прыгать на ходу из машины. Я нажал кнопку открывания двери, но она не сработала. Тогда рукоятью пистолета я высадил боковое стекло, вскочил на сиденье и щучкой скользнул наружу. Тут же позади шарахнул залп из самострела-ловушки.

Короткий полет завершился таким мощным ударом, что у меня искры из глаз посыпались. Левую руку я рассадил о стеклон, а локтем снес то ли прогоревшую бочку из-под масла, то ли мусорный бак, но загрохотало на всю улицу. Прокатившись колбасой по бетону и стараясь не выпустить из руки пистолет, я, наконец, распластался посреди проезжей части. Полсекунды мне понадобилось, чтобы прийти в себя, затем я вскочил на одно колено, вскинул «Гренадер» на уровень глаз и поймал в прицел откатившуюся метров на двадцать «Агаву». В свете фонаря было видно, как из бокового водительского окошка вьется струйка порохового дыма. Машина остановилась, но никаких действий Фердинанд не предпринимал.

«Обгадился со страха», — решил я, поднимаясь на ноги.

Перекат по бетону и для ног не прошел безнаказанно — болели мышцы и кости, но я не позволял себе обращать на это внимание. Стараясь не сбить дыхание, я скользнул вдоль обочины, не выпуская заднее стекло такси из прицельной рамки. Но, заглянув в окошко, понял, что пистолет мне сейчас не понадобится. Бедняга Фердинанд установил вторую картечницу в дверце водителя в расчете на то, что, когда она сработает, угонщик будет сидеть на месте. Но меня в момент выстрела на месте не оказалось, и вся картечь пришлась таксисту в левый бок, разорвав ему брюхо, вывернув ребра, вывалив наружу кишки и печень. Все было залито выплеснувшейся из артерий кровищей, а на мертвом лице Фердинанда сохранилась последняя эмоция — дикий ужас понимания того, что неотвратимо должно было произойти.

Я открыл правую дверцу и, морщась от вони разорванных кишок, выволок полупотрошенную тушу таксиста на мостовую. Крови из него, однако, вылилось столько, что она перехлестнула через порог «Агавы». Мне пришлось поковыряться с разводкой проводов, отключить окаянную кнопку, запустить турбину и заехать левыми колесами на бордюр, чтобы под наклоном лужа крови вылилась из машины на мостовую хоть частично.

Меня беспокоило, что выстрел картечницы мог разбудить какого-нибудь горожанина и вызвать у него желание подзаработать. Сделать это легко — ведь у таксистов с рэкетирами договор, а значит, закинув на бандитский сетевой «сервер доверия» информацию о нападении на таксиста, можно рассчитывать на вознаграждение. Сетевые адреса подобных серверов были написаны на стенах домов во всех районах, и сколько местные власти ни пытались их оттирать, они исправно появлялись снова, как и поисковые теги наркопритонов.

Это была серьезная опасность — стоит замешкаться, и хорошо вооруженный патруль рэкетиров прибудет раньше, чем я отсюда смоюсь. Поэтому мешкать было нельзя. Я запустил турбину на самый малый ход, чтобы не свистеть мотором на всю округу, осторожно скатился с бордюра, чуть поддал и свернул в первый же попавшийся переулок.

Лучше всего мне было двигаться дальше на юг, там сложнее заработать денег, но куда меньшее влияние имеют бандиты, от которых я откровенно устал. Тем более что я на основании собственного опыта уже знал: где труднее заработать, там есть шанс найти очень много денег. А мне нужно было именно много денег — другие варианты не позволили бы исполнить мою мечту. Далеко ехать на угнанной, залитой кровью «Агаве» я не собирался. Надо было просто выбраться из города, бросить машину, пройти по лесу километров пять, а уже с рассветом выбраться на дорогу и поймать один из автобусов, курсирующих между городами. Затесавшись среди измученных жарой и работой пассажиров-крестьян, можно было без особых проблем добраться до пригорода Бенкулу, что и входило для меня в план-максимум.

Проехав четыре квартала в сторону южной окраины города, я уже было расслабился и хотел набрать обороты, но увидел впереди неожиданно вывернувший из переулка тяжелый внедорожник «Гранд Кибер 200», увешанный прожекторами по самое некуда. На такую машину и пулемет установить — делать нечего. В основном их для того и покупали, чтобы пулемет устанавливать. Но мне не очень-то хотелось проверять степень укомплектованности «Гранда», поэтому я нажал на тормоз и резко качнул ручку управления, улизнув на перпендикулярную улицу. Прятаться теперь было бессмысленно, поэтому я врубил на полную мощность все фары, выбелив перед собой сияющий коридор. Дома и ржавые осветительные опоры призраками проносились мимо, я откинулся в кресле и попробовал вспомнить схему расположения улиц в седьмом округе.

В принципе, «Гранд» мог быть персонально по мою душу, а могли в нём оказаться и просто ночные разбойнички. Хотя разбойнички вряд ли — дураком надо быть, чтобы грабить такси. Разве что заезжие, но тоже сомнительно. В любом случае если они на одной машине, то сделать их не составляло труда — были в старом городе места, где на «Агаве» проскочишь, а вот «Гранд» не пролезет при всей своей проходимости. Да и в скорости у легковушки значительное преимущество. Хуже, если у ребят с собой рации, если они на трех-четырех машинах и могут согласовать свои действия. Тогда драки не избежать.

Выскочив на прямую улицу, я чуть сбросил газ, отпустил ручку управления и принялся перезаряжать патроны из непристрелянного «Гренадера» в куда более привычный «БМФ-400». Хорошо бы у них магазины были взаимозаменяемые, но нет. Не все коту масленица.

Справившись с этой задачей, я втопил акселератор на полную, турбина взвыла, а сиденье пнуло меня в спину ощутимой перегрузкой. Шестиколесная схема «Агавы» обеспечивала отличную устойчивость при входе в поворот, поэтому в скорости я себе не отказывал. К тому же в новом городе улицы значительно шире и прямее, чем в старом, так что отрываться следовало именно тут. Потом настанет время маневров, а не скорости. Но это потом.

Такси с воем прошивало ночное пространство, поднимая вдоль бордюров тонкий пластик старых газет, одноразовые стаканчики и другой накопленный за несколько дней мусор. Фары вырубали в темноте упругий световой тоннель.

«Вот бы такую скоростную машину под водой, — мелькнула в голове неожиданная мысль. — Ни одна бы торпеда не догнала. Был бы шанс сразиться с ними в родной стихии».

Снова прикинув расположение улиц, я понял, что в сложившейся ситуации единственным моим союзником может быть именно скорость. Внедорожник, при всей монструозной мощности, легковушке на трассе не ровня, а значит, надо не петлять переулками, а гнать по главной улице на трассу UKT-26, ведущую точно на юг. За пределами города зона влияния местных рэкетиров кончится, и им будет гораздо сложнее ловить меня согласованно. А без такой согласованности у меня будет шанс даже при их численном превосходстве.

Вырулив на главный южный проспект, я довел обороты турбины до предела. Иногда мимо алыми трассами мелькали пылающие масляные бочки, у которых устроились на ночлег бездомные, иногда сверкали акриловые панели брошенных пунктов дорожной полиции, Чем ближе к окраине, тем больше наблюдалось разрухи — новый город постепенно врастал в старые развалины, оставшиеся с войны. Он врастал в них проспектами и домами, пытался раздвинуться до нормальных когда-то размеров, но не мог — поредевшее население не имело ни сил, ни желания расчищать послевоенные завалы. У кого были деньги, строились в центре, у кого не было, жили в развалинах. Без электричества, без воды, без намека, на действующую канализацию.

В условиях жаркого климата все это порождало бесчисленные болезни, но люди из холодных широт все равно съезжались к экватору, поскольку без жилья там смерть, а жилья после войны осталось немного. По мере возрождения городов народ начинал возвращаться на прежние места, но большинство не спешило — при всех недостатках тропики обладали определенными преимуществами.

Я уже несся по проспекту через старый город, готовый вот-вот вырваться наUKT-26, но заметил впереди неясное движение. Это была не машина. А если и машина, то без фар. В любом случае, кто бы там чего ни устраивал, но хотелось ему до поры остаться незамеченным. А если уж что и устраивать на проспекте, так это завал или шипованное заграждение.

«Похоже, они меня провели», — подумал я.

Глава 10

Я с детства не терпел ловушек. Конечно, кто -то скажет, что любой человек не терпит ловушек, но в моём случае было всё же иначе. Мои мать, отец, и много близких мне людей погибли, попав в одну ужасающую ловушку. Я и сам чудом выжил, осиротел и попал в детский дом. Это слишком сильно повлияло на мою жизнь, чтобы относиться к ловушкам, как другие.

В один чёрный день наш остров преобразился. Вулкан проснулся, грозил взорваться, и у нас не оставалось иного выхода, кроме как выйти в океан. Там тоже подстерегала смерть, но, как тогда показалось взрослым, там были шансы выжить.

Однако, стоило всем погрузиться на единственный корабль, способный держаться на плаву и выйти из бухты, нас тут же атаковали торпеды. Какое-то время у взрослых получалось отстреливаться из ракетных ружей, и они убили много торпед, но затем твари поменяли тактику и погнали нас в ловушку на мощную мину, притаившуюся в океане. Двадцать тонн жира, нитрированного азотной кислотой из особых желёз оказались хорошей взрывчаткой, почти как нитроглицерин. Нашему судёнышку с гордым именем «Принцесса Регина» досталось при взрыве изрядно. Рубку размолотило, всех, кто там был, включая моего отца и дядю Эда, ударной волной буквально размазало по переборкам, сорвало часть мачт, повредило обшивку. Тут-то и началась бойня, о которой страшно вспоминать. Лишь прибывшие на гравилётах спасатели сняли с борта меня и ещё несколько выживших за минуты до того, как «Принцесса Регина» ушла на дно.

Сейчас ситуация была очень похожей, и мне очень не хотелось ее повторять. К тому же в моем распоряжении теперь был не полузатопленный турбоход, а вполне себе на ходу «Агава». Я качнул ручку влево, выскочил на разделительную полосу, выбивая из днища искры, и хотел развернуться, но заметил два тяжелых «Гранда», жмущих в мою сторону по обеим сторонам разделительной полосы. Это меня никак не устраивало. Однако что ждало на выезде — тоже не ясно, а жизнь приучила меня к мысли, что известная опасность всегда меньше скрытой. Поэтому, подумав секунду, я соскочил с разделительной полосы и, не особо разгоняя турбину, покатил навстречу «Грандам».

Если у них на крышах установлены пулеметы, то дела мои плохи. Если нет, то есть шанс прорваться. Понятно, что они тоже не дураки и рассчитали наиболее вероятный маршрут, по которому я решу покинуть город в сложившейся обстановке. Отсюда и завал. Но на всех проспектах они завалы сделать никак не могли, да и технику подтянули наверняка только сюда. Поэтому, если вырваться из загона, можно было рассчитывать выйти за город по широкой западной трассе, которая вдоль побережья тоже уходит на на юг. Трасса опасная ввиду близости побережья, поэтому давно заброшена и не так хороша, как UKT-26, но все же лучше, чем встреча с озверевшими рэкетирами. А вот сунутся ли они туда — большой вопрос. Скорее всего, ответ на него можно дать отрицательный.

План у меня был простой, я не раз его применял. Надо катиться медленно, перед самым внедорожником остановиться, сбивая преследователя с толку, а затем резво дать газу и обойти его впритирочку. Всю дорогу он не займет, а пока будет разворачиваться, мой след уже простынет. К сожалению, на крышах «Грандов» стояли яркие прожектора, мешавшие убедиться в отсутствии пулеметов. Мало будет радости, если мой маневр закончится крупнокалиберной очередью в спину. А вероятность этого была не так уж мала. Против пуль и приличной скорострельности мало помогают скорость и маневренность. Броня хорошо помогает, но на «Агаве» она явно не была предусмотрена.

Водитель «Гранда», видя, что я сбавляю ход, тоже начал притормаживать, и мы с ним остановили машины в десятке метров друг от друга. Медлить было нельзя. Я выдохнул, отпустил тормоз, вдавил до упора педаль акселератора и качнул ручку вправо, обходя тяжелый внедорожник. Его борт просвистел в полуметре от моего окна, и краем глаза я успел разглядеть пулемет на крыше, а за ним чернокожего пулеметчика в белой рубахе и парусиновых штанах. Это было не просто плохо — это было отвратительно, но останавливаться было поздно. В таких случаях один только выход — петлять.

Стиснув зубы от напряжения, я начал раскачивать ручку в обе стороны. «Агава» заложила вираж направо, зверски визжа шинами, затем налево, выпуская дым из-под колес, затем снова направо. И тут загрохотал пулемет.

Вообще-то пули летят на сверхзвуковой скорости, а, следовательно, достигают цели раньше, чем звук выстрелов. То, что я услышал очередь, уже было хорошо, поскольку означало промах противника. На таком расстоянии почти немыслимо промахнуться, но даже если допустить, что пулеметчик нанюхался «золотого дыма», в дорогу-то он должен был попасть! Однако ни одного рикошета ни перед собой, ни сбоку я не увидел.

«Холостыми они лупят, что ли?» — мелькнула в голове дурацкая мысль.

В тот же миг воздух разорвало оглушительное шипение, какое издают только пробитые топливные баки с водородными ячейками. Сновагрохнула очередь. Я бросил взгляд на экран заднего вида и оторопел — пулеметчик с одного «Гранда» обстреливал другой «Гранд»! Машина с пробитыми баками уже полыхала, а в следующую секунду водород смешался с воздухом и оглушительно взорвался, выкинув в ночное небо грибовидный сполох огня.

По какой бы причине это ни произошло, такую удачу упускать было глупо. Неизвестно, что на уме у пулеметчика, какой гадости он наелся или нанюхался, что он выкинет в следующий миг. Его следовало обезвредить, пока он занят обстрелом дружков. Хотя от дружков в соседней машине уже мало что осталось.

Резко заложив ручку влево, я нажал на тормоз, остановил «Агаву» поперек дороги и выхватил из кобуры «БМФ-400». Но, едва подняв рамку прицела на уровень крыши уцелевшего «Гранда», я заметил, что никого за гашеткой пулемета нет. Тут же из машины раздалась беглая стрельба, но, судя по искрам, стреляли изнутри не в меня, а в то место, где только что находился выживший из ума пулеметчик. Тогда я опустил прицел ниже и выпустил три пули, целясь в заднее окно внедорожника. Акрил оказался уплотненным, может быть даже армированным, по крайней мере, мои пули только замутнили его, но пробить не пробили, завизжав на всю округу длинными истошными рикошетами.

Оставалось лишь ждать, когда ребята выскочат, чтобы попасть под мой огонь, или когда вспышки выстрелов обозначат места наличия амбразур, сквозь которые я смогу загнать пули внутрь. Тут главное попасть в узкую щёлочку, дальше пуля окажется внутри бронекапсулы, может дать сотню рикошетов, и наверняка найдёт свою цель сама, потому что остановится, только попав в мягкое тело.

Через секунду боковая дверь открылась, и один из смельчаков черной тенью скользнул на капот, по всей видимости, в попытке занять место за гашетками пулемета. Хорошего в этом было мало — со своей точки достать выстрелом я его не мог, стервец надежно укрылся за лобовым окном. Если его и получится снять, то лишь когда он высунется, чтобы открыть огонь, но тут я могу и не успеть.

Стоило об этом подумать, как черная тень с коротким вскриком вскочила во весь рост, нелепо взмахнула руками и рухнула на шоссе, дергаясь в конвульсиях. Это было неожиданно, но я понял, что происходит: в рядах противника находился мой союзник. Другой вопрос, откуда он мог там взяться? Большим количеством друзей я не мог похвастать, к тому же только один из них мог убивать беззвучно. Несмотря на то, что этого союзника не могло быть в живых, я выкрикнул изо всех сил:

— Коча!

В этот момент дверь «Гранда» захлопнулась, взвыла турбина, и машина рванулась вперед. Похоже, ребята поняли, что смотаться в данной ситуации для них лучший выход. Выйти из зоны поражения, посадить пулеметчика и расстрелять меня с большой дистанции. В данном случае для меня тоже было бы наилучшим отступить, только в другую сторону, но это годилось бы, если бы я был один. Наличие неожиданного напарника предполагало другую тактику.

Выскочив из машины, я открыл прицельный огонь по колесам, за несколько секунд разбортировав десятком пуль оба задних. Внедорожник просел, но продолжал еще какое-то время двигаться, пока оголенные диски не начали высекать из бетона искры. Тогда «Гранд» остановился, двери распахнулись, и по «Агаве» открыли огонь сразу из трех стволов короткими очередями. Я едва успел броситься под машину, но это было весьма ненадежное укрытие, если принять во внимание случайные рикошеты и возможность воспламенения водородных ячеек.

Надо было отвечать, а то долго под обстрелом не продержаться. Чуть высунувшись из-за пробитого уже колеса, я разглядел две вспышки справа от «Гранда». Пули щелкнули по бетону рядом со мной, но я перевёл пистолет в автоматический огонь и, уже не жалея патронов, дал две короткие прицельные очереди, после чего заметил две рухнувшие на бетон тени.

Наступила полная тишина, в которой раздался знакомый голос Кочи:

— Эй, Хай! Ты живой там?

— А что мне сделается? — хрипло ответил я, не поднимаясь со стеклонового полотна — Надо сматываться, а то впереди завал, и с минуты на минуту можно ждать подкрепления.

— Я бы рад, Хай, но у меня небольшая проблема.

— Что такое? — Я насторожился, вылезая из-под машины.

— Ногу мне зацепило пулей. Что-то совсем идти не могу.

— Не моей, надеюсь?

— Нет. Винтовочная.

Хорошего в этом было мало. Я со всей возможной скоростью бросился к обездвиженному «Гранду». Вокруг него валялось несколько тел в черных одеждах и Коча в окровавленных белых парусиновых штанах и в такой же окровавленной белой парусиновой рубахе. Обуви на нем, как обычно, не было. Зато в руке матово поблескивал длинный малайзийский кинжал с пламевидным клинком

— Слушай, Хай, — сказал он. — Что-то мне совсем больно. Умру?

— Не сегодня, — успокоил я его, засовывая пистолет в кобуру.

Рядом с ухом одного из погибших бандитов я заметил на дороге «горошину» рации. Я поднял ее, переключил в пассивный режим и сунул себе в ухо, чтобы быть в курсе переговоров противника, а самому оставаться неслышимым. Эфир надрывался вопросами о местонахождении друг друга. Голосов было много.

— Хай, мне холодно! — простонал Коча.

Я подхватил его на руки, благо весил он килограммов шестьдесят, не больше, закинул на плечо, как барана, и побежал в сторону от дороги, прислушиваясь к голосам рэкетиров в эфире.

— Кинжал свой сунул бы в ножны! — посоветовал я. — А то задницу мне продырявишь.

Коча послушался, но уже молча. Похоже, досталось ему действительно крепко.

К рассвету мне удалось отбежать километра на два к югу от города. Учитывая ношу — не так уж мало. Голоса бандитов в эфире перестали мне докучать, сделавшись тише, а затем и вовсе пропали. Однако рацию я решил из уха не вынимать — с ее помощью всегда можно будет заранее узнать о планах противника.

Коча тяжело и часто дышал, по всей видимости, у него начался болевой шок. Я знал, что такое попадание винтовочной пули в ногу, хотя и не на собственном опыте. Дело страшное. Я снял с пояса трофейную флягу и, стараясь экономить воду, промыл рану. Пуля прошла навылет, говорят, это хорошо, но я, честно говоря, не порадовался. Винтовочная пуля, попадая даже в мягкие ткани, способна натворить много неприятных дел, а тут кость, она наверняка не просто переломана, а частично раздроблена, осколки ушли в мышцы и жилы, вызывая сильнейшую боль при каждом движении. Опасность болевого шока я не склонен был недооценивать, от него легко можно копыта откинуть без квалифицированной медицинской помощи.

При таких раскладах костный мозг частично выбит, понятное дело, обеспечивая значительную кровопотерю. В таких случаях ни жгут, ни перевязка особого эффекта не дают, поскольку кровь сочится из тысяч перебитых капиллярных сосудов. Но тугую повязку Коче на ногу я все равно наложил, сделав ее из обрывка его же рубахи. Это было необходимо не только для приостановки кровотечения, но и чтобы максимально обездвижеть место перелома, а также защитить рану от грязи и мух. Больше в этой ситуации я ничем помочь не мог. Для нормального лечения нужен был антисептик, нужно было обезболивающее, нужен был серьезный регенерант. Ничего этого у меня в наличии не было, поэтому максимум, что я мог сделать, — доставить Кочу как можно скорее в любой населенный пункт.

Доставить – значит, тащить на себе, не было других вариантов. Я и так уже вымотался, мне нужен был отдых, ноги буквально подкашивались, но я знал – отдыхать нельзя. Коча пребывал в забытье, я не мог расспросить его, как он выжил в Рошане, как ему удалось не стать жертвой биотехнологической платформы, которая обстреляла город живыми ракетами. С моей точки зрения это можно было смело назвать чудом, без малейшего преувеличения, но чудом что-то назвать – много ума не надо. Да, все жители Рошана погибли, а Коча вот он, лежит, постанывает. Вот только чудом это не было, что бы сам Коча ни плёл о своих богах, защищающих представителей древнего австралийского народа. У меня было другое объяснение, оно для меня было более веским, а главное, имело намного большее практическое значение. Коча был охотником, биотехнологические твари его дичью. Точнее нет, не так. Коча был очень, очень хорошим охотником на биотехов, и он попросту оказался не по зубам очередной твари.

Он то ли её перехитрил, то ли оказался сильнее, то ли, дьявол бы всё это забрал, ему, действительно, помогали древние боги, живущие среди звёзд. Пусть так, но это ведь тоже боги охоты, ничем другим австралийцы особо не промышляли. Сегодня, глянув на живого Кочу, я был готов поверить в его богов и в их помощь, и эта вера рождала в моей душе надежду на их помощь в будущем. Да, мне нужна была помощь в охоте. Не просто в охоте, а в Большой Охоте, которая была моей мечтой. Самой настоящей Большой Охоте на биотехов, целью которой я видел полное уничтожение тварей и возвращение океанов во власть человечества.

Кто-то бы услышал, пальцем бы у виска повертел, мол, да целое человечество не справилось с этой задачей, отпрянуло от морей и океанов в ужасе, а ты, один, с оборванцем-аборигеном решил изменить ситуацию? Но я был уверен, что человечество, по сути, даже не пыталось что-то сделать. Ему проще было отказаться от трансокеанских сообщений, развивать перелёты баллистическими лайнерами, чем ввязываться в затяжную войну с ужасающим противником. У человечества не было мотива, дьявол его забери. Но у меня мотив был, очень веский.

Вот только для настоящей Большой Охоты нужны были средства. Не два килограмма золота, а тонны драгоценного металла. Нужно было придумать и создать невиданное доселе оружие, способное сделать человека или сильнее, или быстрее, или смертоноснее тварей, а лучше всё сразу.

Я пока представления не имел, каким будет это оружие, но я понимал, что для его создания нужны специалисты, инженеры, оружейники, завод, бездна материалов и много рабочих рук. Причём не в Метрополии. Метрополия в ужасе перед возможным повторным использованием тварей не только законодательно запретила любое биотехнологическое производство, но наложила запрет на сами технологии, на их использование, изучение и развитие. Более того, за изучение самих биотехов грозила тюрьма, а в случае добычи генетического материала – смертная казнь.

Идиоту понятно, что не получится охотиться на дичь, не зная о ней ничего. Не погибни мой отец на «Принцессе Регине», его даже за тетрадки, спасшие нас от голода, с гарантией бы посадили в тюрьму. Изучение биотехов, как ни крути. И Кочу бы посадили, и меня за пособничество. Вот только мы жили не в Метрополии, а на новом Фронтире, где на любые законы все хрен клали, да ещё горчицей сверху намазывали. Тут было самое место для изучения тварей и для начала Большой Охоты на них. В противном случае я бы давно уже смотался в Европу, устроился бы на стройку и жил бы счастливо, без каждодневного риска получить пулю в задницу. Но это уж хрена с два. Я свой путь выбрал, и даже если бы Коча погиб, я бы всё равно не свернул.

К счастью, Коча остался жив, и мне теперь любой ценой надо не дать ему загнуться. Только его невероятное умение одолевать биотехов могло привести к барже с тоннами золота, затонувшей у побережья недалеко от Рошана. Никто больше этого сделать не сможет с тоё лёгкостью, с какой это удавалось Коче.

Поэтому я не мог отдыхать. Я поднял Кочу на руки, снова перекинул через плечо и потащил в сторону дороги. Для меня именно в эту ночь по-настоящему началась Большая Охота. Именно в эту ночь я начал прилагать нечеловеческие усилия для её претворения в жизнь. Для начала дотащить Кочу, а там поглядим.

Примерно к восьми утра, судя по солнцу, мы выбрались на лесную обочину UKT-26. Движения практически не было, но где-то в это время должен был идти транзитный автобус до Лубуклингау. Солнце палило нещадно, вокруг нас кружили мухи, то и дело пытаясь слизывать кровь с Кочиной раны. Я сломал ветку и отгонял их, напевая песню австралийских аборигенов, которой когда-то выучил меня Коча. Сам он пребывал в забытьи, быстро вращая глазами под опущенными веками. Какие видения бродили у него в мозгу, я не знал.

Минут через пятнадцать я услышал сдвоенный гул турбин. Автобусы посреди дороги останавливаются далеко не всегда, поэтому мне пришлось выйти на середину дороги и вскинуть пистолет на уровень глаз. На такой сигнал водители останавливаются всегда, я много раз проверял. На поднятую руку с вытянутым в нужную сторону большим пальцем они реагируют не в пример реже. Не моя в этом вина.

Глава 11

В Лубуклингау, оставив Кочу в госпитале, я устроился на стройку оператором миксера. Ума там никакого не требовалось, поскольку устройство, создающее трехкомпонентный стеновой композит, работало почти в автономном режиме, а на мне в основном лежали функции уборщика — стирать тряпкой выделяющиеся на месте прохудившихся стыков подтеки и убирать вокруг миксера накапливающийся за день мусор.

Платили немного, но это меня вообще не заботило, так как я всё же связался со своим проверенным банкиром, слил ему золотишко и деньги, после чего мог получить любую сумму в любом виде с курьером в течение пары часов. Жировать я не собирался, по сути, мне бы на пропитание и зарплаты хватило, а на лечение Кочи мне заработанных на дуэлях денег было не жаль. Это и не траты были, а инвестиции. Я был уверен, что они не просто отобьются, а способны принести по-настоящему несметные богатства.

Чтобы не привлекать к себе внимание, я не стал жить в приличном отеле, меня бы махом выпасли, а ночевал я в строительном общежитии, что тоже было удобно, поскольку законно. Вообще, если честно, в такой размеренной жизни было много привлекательного, но я знал, что долго она не продолжится. Как только Коча встанет на ноги, мы двинемся дальше на юг, подальше от бандитов, державших на меня зуб, поближе к затопленному золоту. Поближе к заводам, где можно найти специалистов, которые, возможно, создадут оружие против биотехов. К тому же, я уже понимал, какое именно нужно оружие, это многое меняло в моём подходе к жизни в ожидании Кочиного выздоровления. Не то что бы я фантазировал, вряд ли это так можно назвать, скорее я пытался приладить свои скудные инженерные знания к новой и перспективной с моей точки зрения идее.

Эта мысль не покидала меня. Я снова и снова вспоминал, как мчался на «Агаве» сквозь пространство ночных улиц, вырубая фарами световой тоннель впереди. Я победил тогда более численного и оснащённого противника именно благодаря скорости.

«Нужен скоростной подводный аппарат, — думал я, засыпая в общежитии. — Нужен хорошо вооруженный скоростной подводный аппарат. Настолько скоростной, чтобы торпеды нас не догнали.Тогда, условно неуязвимые, мы сможем исследовать их в глубине, в естественной среде обитания, а также уничтожать их при случае».

Иногда я рисовал стилом в тетрадке под мерное урчание миксера, выдающего композит на строительство первого в Лубуклингау сверхвысотного небоскреба. Технология была класса экстра — легкая арматура поднималась ввысь мощным антигравитационным приводом, на котором держалась вся конструкция. Однако оборудование на стройке все было устаревшее, никак не соответствующее высоте замысла. Но я уже слышал, что на материке подобных небоскребов выстроены десятки, значит, скоро все города превратятся в ниточки вытянувшихся на двухкилометровую высоту башен с маковыми головками антигравитационных приводов на вершинах.

Я пробовал рисовать скоростной подводный модуль. Мне не хватало инженерного образования, это я понимал прекрасно, но мне хотелось прикинуть хотя бы общую схему, чтобы легче было объяснить специалистам, чего я хочу. Уже было понятно, что двух килограммов золота хватит только на переговоры, на создание технических заданий, не более, а дальше понадобятся десятки килограммов, а то и и центнеры золота, чтобы воплотить мои безумные идеи в металле.

В библиотеке я набрал книжек по строительству подводных аппаратов и выяснил, что максимальная скорость, которую удавалось развить под водой, не превышала тридцати узлов. А торпеды, я сам это видел, без видимого труда выжимали сорок. Предел их скорости мне не был известен, но наверняка что-то можно было бы понять, сохрани я отцовские записи с зарисовками. Но все тетрадки пропали вместе с «Принцессой Региной», так что об этом можно было забыть. А раз так, то следовало рассчитать аппарат для скорости хотя бы узлов в шестьдесят. Я долго думал, как добиться такой быстроты подводного хода, а потом вдруг сообразил, что надо попросту поменять среду, в которой аппарат будет двигаться. Ведь для газовой среды подобная скорость далеко не предел, там и до сотни узлов разогнаться — нечего делать. Тогда на схеме в тетрадке я нарисовал дополнительные реактивные сопла в носовой части аппарата. Они должны были окутать подводный модуль облаком пара, в котором он и будет лететь, как баллистический лайнер в воздушной среде. А то, что за пределами газового кокона вода, уже не будет иметь никакого значения для динамических характеристик.

Но совершенно непонятным оставалось, чем такой аппарат вооружать. Пулеметы под водой не годились в силу низкой устойчивости пуль в жидких средах, а ракеты, опять-таки, должны были обладать немыслимыми на настоящий момент скоростными характеристиками. Как-то раз во сне мне приснился биотехнологический подводный модуль. По сюжету сна мы с Кочей как-то умудрились поймать живую торпеду, обезвредить её с помощью операционного модуля в местном госпитале, обработать ее где-то найденным баралитолом,и вырастить из нее небольшой подводный модуль с предельной скоростью в шестьдесят узлов. После пробуждения мне это показалось решением всех проблем, но чем больше развеивался сон, тем больше становилось понятным, что это далеко за гранью реальности.

Наконец, в одно прекрасное утро, когда я в очередной раз позвонил доктору, чтобы справиться о состоянии Кочи, он сказал мне, что пациент здоров и его можно забрать. Не медля, я получил расчет на стройке, забрал в общежитии вещички, после чего сразу рванул в госпиталь.

Быстренько накинув зеленый халат, выданный мне на регистрации, и там же оставив пистолет и Кочин кинжал, тем самым удовлетворив настоятельную просьбу охранника, я широким шагом направился по коридору, минуя десятки раздвигающихся передо мной акриловых дверей с красными полосами. Уж сколько раз я навещал тут Кочу, почти каждый день, но почему-то только сегодня госпиталь напомнил мне медицинский отсек «Принцессы Регины», где умерла моя мама от многочисленных осколочных ранений. Странно. Вроде и сходства особого не было, но какая-то ассоциация — раз, и прыгнула в голову. Не понравилась мне эта ассоциация, ох не понравилась — просто ужас как. Мысль о Коче, с которым вроде же все в порядке, как-то очень холодно и шершаво царапнула сердце.

Я вспомнил, как такое же ледяное предчувствие кольнуло меня на палубе «Принцессы», когда Кира побежала в рубку. Она вернулась, и я успокоился. Оказалось, зря. Предчувствие все же не обмануло меня — через полчаса после возвращения Киры я потерял ее навсегда. С тех пор пришлось поставить себе зарубочку, что подобные предчувствия сбываются не в тот момент, когда их фиксируешь, а несколько позже. Поэтому, хоть в данный момент Коче ничего не могло угрожать, я решил быть к нему повнимательнее. Он спас меня от смерти, значит, я должен этому черномазому неряхе.

Коридоры госпиталя были пронизаны солнечным светом, но кондиционеры обеспечивали приятную прохладу. Я добрался до знакомой палаты и распахнул дверь.

— Привет, Хай! — радостно улыбнулся Коча. — Не ожидал тебя утром увидеть. А знаешь, меня выписывают! Прямо сегодня!

— Знаю, я с доктором разговаривал. Вещей никаких тут не нажил? Собирайся, короче.

— Нет, не нажил. Штаны даже, представляешь, порезали совсем, зашить не дали и выкинули.

— Очень хорошо, а то я знаю, как бы ты их зашил.

Коча вздохнул.

— Что же мне теперь, в пижаме идти? — Он глянул на меня блестящими черными глазами.

У него иногда взгляд бывал, как у очень умной собаки или большого кота. Вот ни с чем другим сравнить не могу. Или как у пятилетнего ребенка, совершенно не понимающего, почему же мир вокруг так несправедлив. И почему врачи, такие добрые и заботливые, сперли у него парусиновые штаны. Иногда я думал, что Коча прикидывается, но однажды понял, что нет. Просто у него было какое-то очень особенное понимание справедливости мира. И чаще всего правомерное. Он просто не видел разницы между парусиновыми штанами, которые не глядя вышвырнули на помойку, и золотым браслетом, который непременно вернули бы. Ему было обидно за штаны, я знал.

— У меня для тебя подарок. — Я подмигнул. — Представляешь, мне удалось неплохо заработать, и я решил как раз прикупить тебе новые штаны, рубашку и даже шляпу.

— Шляпу? — не поверил Коча.

— Именно. Хорошую панаму. Взял две одинаковых — тебе и мне.

Развернув сверток, я бросил обновки на Кочину кровать. Зная его вкусы, я не особенно изгалялся с выбором — взял на рынке белые парусиновые штаны, белую парусиновую рубаху и две отличных брезентовых панамы.

— Хай, ты хороший, — сказал Коча, снимая пижаму и влезая в новые брюки. — Тебя боги будут беречь. Долго будешь жить и счастливо. Замечательные штаны. Лучше моих прежних. Спасибо. Я тебе деньги потом отдам.

— Не надо, это подарок. В честь твоего выздоровления.

— Спасибо. А нога совсем не болит. Только шрам остался.

— Рассосется, — пообещал я.

Мне всегда хотелось узнать, благодаря каким богам он выжил при ракетном обстреле Рошана, но все как-то язык не поворачивался спросить. Почему-то у меня было ощущение, что эта-тема для Кочи особо интимная, иначе он сам бы все рассказал. Но сейчас момент был вполне подходящий, Коча расчувствовался, и можно было из него что-то вытянуть.

— Как ты меня нашел? — решил я зайти издалека.

— Это было просто. Ты бросил дыхательный аппарат в лесу. Я его нашел, потому что знал, по какой дороге ты подойдешь к городу.

— Откуда? — удивился я.

— Когда ты что-то находишь, это всегда происходит на юге. Я запомнил. Все нужные тебе вещи почему-то всегда на юге, поэтому ты всегда уходишь на юг,когда что-то ищешь, и возвращаешься на север, когда нашёл. Вот, ты нашёл дыхательный аппарат и пошёл на север, в Рошан. Это же просто.

Логика, на мой взгляд, была совершенно дебильной. Аппарат я мог найти где угодно. Выходит, что нашел он меня по чистой случайности.

— А потом ты шел по следу, что ли? — Мне захотелось выяснить все до конца.

Я уже и позабыл, ради чего начал этот разговор.

— Зачем? Ты же подумал, что я умер в Рошане, Я знал, что тебе жалко меня. А когда тебена душе плохо, ты всегда снова уходишь на север в большие города, где много бандитов и можно кого-то убить за дело.

— Я люблю людей, — сухо ответил я. - И не хожу никого убивать.

Коча сделал очень длинную паузу, затем ответил:

— Но ты все равно хороший. Ты убиваешь одних людей, чтобы сделать жизнь других людей лучше. С хорошими людьми ты тоже не любишь быть рядом, потому что тебе потом жалко их терять. Ты любишь кошек, собак, я знаю, но не завёл никого, чтобы не потерять. Иногда мне кажется, Хай, что ты бы хотел умереть первее всех, чтобы никого не терять. Но не можешь. Тебе ведь надо убить очень много торпед.

— Это правда. А как ты выжил? — спросил я напрямую.

— Я? Меня не было в городе ночью. Зачем же мне быть в городе, где все умрут?

— Нет, погоди. Ну что-то же тебя побудило уехать? Ты ведь не мог знать, что на Рошан упадут ракеты!

— Почему же не мог? Это ты лишь изредка прислушиваешься к голосам богов. А я их все время слышу, особенно во сне. За три дня до всего мне приснился сон, где Радужный Змей сказал мне, чтобы я ехал Бенкулу, встречаться с нужными Хаю людьми. Я поехал.

— Что за люди? — Я поднял я брови, не в силах скрыть удивления. — Почему раньше ничего не сказал?

— Зачем же мне было тебе говорить, когда я ходить не мог? Ты бы уехал, я бы остался. Мне так не нравится.

— Понятно. Так что за люди?

— Северные, как и ты. Белые. Давно тут живут. Я о них давно знал, только забыл. Мне тогда было не важно, а не главное я всегда забываю. Во сне иногда вспоминаю.

— А занимаются чем? — насторожился я, ощущая приближение чего-то значительного.

— Ныряют, — спокойно ответил Коча.

В такие моменты, бывало, мне хотелось Кочу убить. Вместе с его даосским спокойствием. Ну как можно было от меня утаить существование группы ныряльщиков? Что двигало Кочей? Почему он не сказал мне сразу? Выпытать это у него невозможно, я знал, поскольку он всегда уверен в непогрешимости голоса богов. И если они ему нашептали — мол, не говори Хаю, будет плохо, то он скорее умрет, чем скажет.

— Понятно, — выдохнул я и сел на кровать. — Ныряют. Отлично. Где ныряют?

— В реках, в озерах, в пещерах. И в океане, но где нет торпед и мин. Ты же знаешь, что есть люди, которые отгородили от океана огромную бухту недалеко от Бенкулу, осушили какие-то военные сооружения и сделали там себе базу. Зарабатывают деньги, строят машины, делают бандитские внедорожники, оружие, наркотики.

- Ангарная Бухта. - Я кивнул.

- Иногда эти люди платят другим людям большие деньги, если надо что-то поднять из воды. Особенно в отгороженной бухте. Там много ценного. Старые корабли, которые до войны были, в них редкие детали, хорошая броня. Белые северные люди ныряют, достают нужное, тоже зарабатывают на этом.

— Но ты откуда о них узнал? — допытывался я.

— Из газеты. Там было написано. У них дайверский клуб в штольнях Ангарной Бухты. Называется «Deep Hunter». Но они хоть и называют себя охотниками, но охотятся только за деньгами. Если они тебе нужны, Хай, я знаю, как их подманить. Я охотник. Настоящий, не такой, как они.

Я призадумался. Меня не очень интересовали люди, готовые работать только за деньги. Они дорого обходятся и почти всегда ненадёжны. Мне надо было собрать людей, сжигаемых страстью. Тех, которые умрут, если не будут убивать торпеды. Но, судя по описанию, подводные охотники из дайверского клуба не очень-то подходили под этот критерий. Надо было понять, имеет это значение на данном этапе или я могу как-то использовать их опыт без них самих. А вообще я и думать не думал, что после войны мог сохраниться хоть один дайверский клуб. Хотя почему бы и нет? И без океанов на Земле полно водоемов.

«Мог бы сам догадаться об этом», — с раздражением подумал я.

— Так они нужны тебе или нет? — Коча привязался ко мне с этим вопросом, как ребенок.

— Пойдем. Мне надо подумать.

На выходе я забрал у охранника оружие, и мы с Кочей побрели к автобусному терминалу по пустеющим к полудню улицам города. Новые штаны на Коче сидели мешком, точно как старые. Ему это нравилось – он любил всё привычное.

Солнце стояло почти в зените, жара и духота выбивали пот по всей коже при каждом шаге. Хотелось побыстрее забраться в автобус, под защиту кондиционеров, и дремать в кресле, наблюдая, как джунгли проплывают вдоль дороги. Однако теперь, после полученной от Кочи информации о сохранившихся дайверах, я не знал, куда ехать. На юг к Рошану, где золото, или же ещё дальше на юг, в Бенкулу?

— А ты как считаешь? — решил спросить я у Кочи. — Куда нам лучше махнуть? Когда я думал, что ты умер, я как раз собирался в Бенкулу, чтобы там найти нужных людей. Оказывается, они действительно там есть.

— К дайверы?

— Ну да. Но я не знаю, нужно ли с ними связываться, может лучше ехать самим в Рошан и думать, как забрать золото с баржи.

— Нужно ехать в Рошан, - спокойно ответил Коча. - Там после обстрела совсем нет людей, все испугались, сбежали. Тебе там понравится. И там золото.

— Погоди. Если ты считаешь, что дайверы нам не нужны, зачем ты о них мне рассказывал?

— Почему не нужны? Просто зачем нам к ним ехать аж в Бенкулу, если нам нужно в Рошан? К дайверам нам ехать не надо, их проще подманить.

— Дьявол тебя возьми, Коча! Почему ты всегда говоришь загадками?!

— Нет, Хай. Я тебе сказал, что если они нужны тебе, они будут. Я же охотник.

— Понятно. Ладно, извини. Давай поговорим об этом.

— Так они тебе нужны?

— Да, Коча, — как можно спокойнее ответил я. — Они мне нужны. Может быть, не они сами, а их опыт, их снаряжение.

— Я так и подумал. Тогда мы их подманим. У нас есть то, что им очень нужно, но без нас они это никак не возьмут.

— Что? — осторожно поинтересовался я.

— Золото, затопленное у побережья возле Рошана.

Я остановился как вкопанный.

— Ты собираешься им его подарить?

— Невсё, только часть. Половину, наверное. Или даже чуть больше.

— Почему чуть больше? — удивился я.

— Ты думаешь только о золоте, или тебе надо что-то еще?

Я промолчал. Да, золото определенно имеет какую-то особую власть над людьми. Удивительную. Но не над всеми. Вот Коча был к нему не то чтобы совсем равнодушен, но оно возбуждало его не больше, чем кусок хлеба. Честно говоря, я ему завидовал в этом.

— Значит, у тебя есть план? — поинтересовался я.

— Да. Ты согласен на сорок процентов?

— Я согласен даже на двадцать. Десять тебе, десять мне. Там же тонны, Коча. Это очень много. Даже если воплотить мою мечту, ещё много останется.

— Ты хороший человек, Хай, — улыбнулся Коча. — Не жадный. Так мы все хорошо сделаем. Хорошая будет охота. Очень хорошая, вот посмотришь.

Снова меня кольнуло недоброе предчувствие, но я его отогнал.

— Так куда едем?

— В Рошан! — радостно заявил Коча.. — Надо спешить, они там все скоро будут. Нам надо успеть раньше.

До Рошана от Лубуклингау было около двух часов езды на автобусе. Точнее, не до самого Рошана, туда теперь автобус не ходит и пойдет не скоро, а до съезда к восточной трассе, ведущей в город. Оттуда придется пешочком. Но Коча вроде бы чувствовал себя замечательно, хромоты видно не было, а значит, дорогу он осилит. В крайнем случае, я помогу. Тащил же я его, раненного, через лес.

Глава 12

План Кочи оказался бесхитростным, как и он сам. Не нужно носить звание великого охотника, каким Коча себя считал, чтобы «приманить» жадных до денег дайверов шестьюдесятью процентами от пары десятков тонн золота, какие я ожидал поднять с баржи. При этом Коча, на удивление, смог соблюсти достаточный уровень секретности и подкинуть нужную информацию лишь самим дайверам. Я был уверен, что дальше них история не пойдёт, не в их интересах трубить о золоте кому-то кроме своих.

В общем, в отличие от большинства задуманных Кочей планов, этот показался мне весьма здравым, способным значительно сэкономить наши силы. Расстраивало только наше сугубо городское вооружение. В условиях джунглей совсем не помешала бы винтовка, хотя бы одна на двоих. Точнее, в любом случае одна на двоих, потому что даже если бы Коче в руки и попало огнестрельное оружие, то обращаться он с ним все равно не умел совершенно. Не дай бог еще себе ногу прострелит. Но покупать винтовку в городе я не хотел – это может вызвать нездоровый интерес у кого-то. Этот кто-то может сообразить, что мы отправляемся в джунгли, а там не далеко до желания за нами проследить.

Чтобы снизить вероятность этого, я купил билет до Бенкулу, который располагался намного южнее Рошана. Выйти на полпути не проблема, а вот купить билет до разрушенного города – уже подозрительно.

Мы с Кочей заняли места в салоне автобуса и мне стало спокойнее. Я ощутил, что оставляю за спиной весомую часть жизни, и никогда к ней уже не вернусь. Наверняка уже не будет в моей жизни стрелковых дуэлей за деньги, пустых номеров отелей, бесконечных стычек с рэкетирами,вынужденных голодовок и долгих переходов по дорогам и джунглям Суматры. Если план выгорит, проблем меньше не станет, их станет намного больше, но это будут уже совсем другие проблемы.

В автобусе за темными акриловыми окнами царили полумрак и кондиционированная прохлада. Пассажиры первое время озирались на босого Кочу, но потом перестали. Когда автобус тронулся, я быстро задремал под мерный гул турбин, время от времени открывая глаза и поглядывая на бесконечные джунгли за окнами. Коча медитировал. Было у него такое особое состояние, когда он подолгу сидел с открытыми глазами и глядел внутрь себя. Иногда меня это раздражало, но после ночной пулеметной поддержки я готов был простить Коче многие из его привычек. В том числе, привычек почти звериных. Например, привычку чесаться. Причем он прекрасно знал, что на людях чесаться нельзя. А вот когда мы оставались вдвоем, он мог чесаться подолгу и с удовольствием, хотя никаких паразитов на нем не водилось. Порой мне казалось, что он просто прикидывается инфантильным простачком, а на самом деле меня тестирует. Смотрит на мою реакцию и делает выводы. Но каждый раз, уже через несколько минут после возникновения такой идеи, я выбрасывал ее из головы, успокоенный новым доказательством Кочиной беспомощности.

— А почему ты решил, что дайверы ещё на месте, если ты сразу сказал им про золото? — спросил я Кочу, — Ты ведь с ними черт-те когда разговаривал? Они могли всё провернуть без нас, пока ты лежал в госпитале.

— Нет, Хай, в сезон дождей тут делать нечего, — охотно ответил Коча. — Он только кончился, а дайверам надо подготовиться. Скорее всего они приехали дня три или четыре назад, разбили лагерь и сделали часть важной работы, которую нам делать теперь не придётся.

— Например? — Я заинтересовался.

— Например, они расчистят джунгли от лесных разбойников ещё до того, как мы приедем.Не отвлекай, мне надо подумать.

Он снова погрузился в свою медитацию.

«Вот фрукт… — подумал я без прежней неприязни. — Подумать ему надо. Мне такой возможности не предоставил, а сам извилинами шевелит. Мыслитель».

Но о разбойниках я всё же задумался. Вообще-то так близко к океану, как нам нужно было, разбойники подбираются редко. В первую очередь из-за того, что вдоль побережья шастают земноводные твари, способные в тени джунглей удаляться от воды на километры без риска пересушить жабры. Встреча с ними – верная смерть. Но ареал обитания земноводных биотехов сильно зависел от глубин прилегающей акватории и рельефа берега. Суша возле Рошана заканчивалась у океана довольно высоким обрывом, который земноводные твари преодолеть не могли. Так что на несколько десятков километров в обе стороны джунгли можно было считать относительно безопасными, если не брать в расчёт удар биотехнологическими ракетами с донных платформ, живущих на шельфе. Другое дело, что по небольшой группе людей платформа вряд ли ударит, ей их надо ещё засечь, а она это не может сделать с глубины сама, без посредства разведывательных торпед.

Учитывая все эти факторы, именно вблизи Рошана разбойники вполне могли прижиться, чтобы нападать на окраины города, и вряд ли все покинули эти места после ракетной атаки. Так что Коча был прав, нельзя расслабляться, и хорошо, если дайверы до нашего приезда разгонят оставшиеся банды.

Автобус приближался к нужной нам точке. Иногда среди джунглей, отодвинув лес в сторону, возникали серые призраки заброшенных городов. Большинство из них не стали восстанавливать после войны, но были и развалины более позднего времени, вроде Рошана. Наконец мы добрались до нужного перекрестка с желтым указателем, сообщающим, что до Рошана шесть километров. Я растолкал Кочу, и мы выбрались в душную предвечернюю жару. Автобус загудел турбинами и укатил, оставив нас на пустынном шоссе.

— Ну что, мудрый Коча, можем мы отправиться в погребенный под прахом Рошан? — спросил я.

— Да, Хай, пойдем. Раньше ты не называл меня мудрым, спасибо.

— Ну, я тоже взрослею.

— Это хорошо. Пройдем по дороге две трети пути. Потом надо свернуть в джунгли.

— Почему так?

Коча присел на корточки и показал на стеклоновом покрытии черный след от резины. Такой могла оставить только свернувшая в сторону Рошана машина.

— Грузовик, — сказал он, поднимаясь. — После того, как проехал, дождя не было. А дождь был три дня назад.

Судя по высохшим подтекам песка в кювете, он был прав.

— Грузовик, значит… — сказал я, срывая травинку. — Не попасть бы к черту в зубы.

— Все будет хорошо, Хай, — улыбнулся Коча. — Это будет наша охота. Тем более тебе нужны не те люди, которые приехали, а те, которые останутся.

С этой стороны на вопрос я не смотрел. Нет, как бы я ни злился временами на Кочу, но котелок у него варил. Совсем не как у нас, европейцев, совсем в другой плоскости. Но не хуже.

— Ты прав, мудрый Коча, — сказал я без всякой издевки.

Мы двинулись по обочине дороги в сторону развалин Рошана. Солнце быстро клонилось к закату, окрашивая воздух и пыль в янтарный оттенок. Иногда я срывал высокие травинки, росшие во влажном кювете, и жевал их в задумчивости, а Коча, как ребенок, честное слово, косил их кинжалом. В лесу раздавались вскрики птиц, готовящихся к ночлегу, и нарастающий звон цикад. Примерно на половине пути мы услышали впереди мощный взрыв.

— Торпеда, — сразу определил Коча, ничуть не изменившись в лице. — Средняя.

Мы с ним еще несколько месяцев назад решили классифицировать торпеды хотя бы по весу, потому что Коча уверил меня, что торпеды, в отличие от мин, не растут сколько можно. У них конечный вес зависит от типа и никогда этих границ не переходит. Поскольку каждую тварь взвесить трудно, тем более разглядывая их в бинокль с берега, мы окрестили торпеды маленькими, большими и средними, исходя из видимого размера и особенностей строения. Я бы предпочел более точную классификацию, присвоил бы каждой твари уникальный номер и тип, но не было у меня пока такой возможности, вот и приходилось пользоваться результатами дистанционных наблюдений.

— Да, — кивнул я. — Кажется, твои охотники за золотом пытаются выйти в море.

— У них ничего не получится, — с улыбкой заявил Коча.

— Я знаю.

Хорошо, если обойдется без жертв. Но, когда дело касается биотехов, никогда не обходится без жертв. Никогда. Хотя нет, мы с Кочей были счастливыми исключениями из этого правила. Но если честно, то в гораздо большей степени благодаря Коче, чем мне. Что же касается остальных, то всех мы спасти не могли. При всем желании. Точнее — нет, я не прав. Мы не могли спасать каждого, но конечной своей задачей я действительно ставил спасение всех. Спасти все человечество от биотехнологической опасности — вот какая задача казалась мне важной. Это и было моей мечтой с того самого дня, когда твари убили маму, отца и Киру.

Мечта созрела давно, но у меня никак не получалось приступить к ее исполнению, сделать первый значимый шаг. Я потратил много лет жизни на приобретение самых разных умений, но так и не продвинулся в направлении главной цели. Мы с Кочей даже убили десяток торпед, но это ничего не дало мне для понимания универсального метода борьбы с ними. Однако именно по дороге в разрушенный Рошан, когда воздух вздрогнул от взрыва, я ощутил, что наконец-то встал на нужный путь. Теперь каждый мой шаг будет неуклонно приближать меня к цели.

Чтобы попусту не рисковать, мы с Кочей свернули в лес. Джунгли для австралийца были родной стихией, он довольно принюхивался, прислушивался к чему-то, а я угрюмо брел следом, недовольный скорым наступлением темноты. К тому же вспугнутые нами птицы кружили над лесом, создавая удручающую демаскировку. Сделать с этим нельзя было ничего, поэтому я просто хмурил брови и время от времени вздыхал, глядя на пылающий в небе закат. Но Коча был хитер — не спешил. Поэтому на подходе к городу мы двигались уже в темноте, а на фоне темного неба птиц не видать. Крепко же сидит в Коче охотник! Нам же темнота была на руку — среди развалин мы без труда заметили хорошо освещенный лагерь, расположенный на условно безопасном расстоянии от берега.

— Много их, — удивился я, разглядев шесть крупнотоннажных грузовиков.

— Человек сто, — согласился Коча. — Ну так и золота много. А оно притягивает людей, как мух дерьмо.

Я усмехнулся образности сравнения.

— Ты сам говорил с этими дайверами?

— Нет. Не стали бы они говорить с чернокожим аборигеном. Я охотник, Хай. Я бросил приманку. Я пустил слух.

— Понятно. Значит, они ни тебя никогда не видели, ни меня.

— Да.

— Ну и как тогда мы с ними будем знакомиться? Представляешь их реакцию, если в лагерь вломятся два незнакомых мужика, один из которых чернее ночи?

— Мы не будем ломиться. Мы подождем утра.

— Что это изменит?

— До утра мы успеем поймать торпеду.

— Что? — Я вытаращился на него.

— Мы поймаем торпеду. Они увидят это, и сами захотят с нами познакомиться. Я все придумал.

— Понятно. Надеюсь, ты придумал и как торпеду поймать? Живую?

— Да. Это придумали мои предки. Очень-очень давно.

— Но тогда не было торпед, — усомнился я.

— Это не имеет значения, — широко улыбнулся Коча. — Мои предки-охотники могли поймать что угодно. Это у нас в крови. Мне нужно несколько часов на подготовку. Не мешай, пожалуйста.

— Это круто. Может, я могу тебе помочь?

— Нет, Хай, в этом не можешь.

Я вздохнул. Коча шагнул в темноту леса, оставив меня в одиночестве.

Я наблюдал за лагерем. Расстояние было велико, но фигурки людей различались отчетливо — освещение там было хорошее. Кроме палаток, людей, машин и многочисленных ящиков я заметил два переносных турбокомпрессора для забивки баллонов воздухом. Разумно. Кислородные аппараты на малых глубинах использовать смысла нет, это я знал из скудных литературных источников, которые мне удалось достать. А, забивая баллоны воздухом, можно обеспечить себе неограниченное количество погружений. Ну, пока хватит топлива на работу турбокомпрессоров, разумеется.

На стопке ящиков, высотой метра два, восседал часовой — то ли с ракетным ружьем, то ли с винтовкой. На таком расстоянии я не мог различить. Хотя нет, для винтовки ствол явно был коротковат, значит, ракетное ружье. В лагере, кроме мужчин, заметил я и нескольких женщин, при точном подсчете — трех. И мужчины и женщины были одеты в одинаковую униформу — бежевые брюки и майки, окрашенные перемежающимися белыми и темными полосами горизонтальными полосами. Такую окраску имела одежда моряков до войны. Грузовики марки «BRT», стоявшие у края лагеря, нельзя было назвать рухлядью, наоборот — первый класс. Похоже, охотники за деньгами, как называл их Коча, в своей охоте весьма преуспели. Но я подозревал почему — конкурентов у них почти не было.

Примерно через пару часов после наступления темноты, когда я уже начал клевать носом от безделья, активность в лагере дайверов поутихла. Все разбрелись по палаткам, и лишь часовые меняли друг друга минут через тридцать. Один из них, забравшись на ящики, отложил ракетное ружье в сторону и начал наигрывать на губной гармошке. Ситуация показалась мне заманчивой. Ходу до лагеря, если рысью, минут десять. Значит, когда я там буду, растяпа часовой смениться еще не успеет, и мы с Кочей, при хорошем стечении обстоятельств, можем без большого труда обзавестись ракетным ружьем, в котором лично я ощущал серьезную нехватку. В любом случае попробовать стоит.

— Коча! — позвал я.

Не дождавшись ответа с минуту, я выругался про себя и скользнул рысью в сторону лагеря. В крайнем случае, Коча не такой дурак, чтобы, потеряв меня, сразу начать бить тревогу и с криками «Хай, Хай!» бегать по лесу. Подождет.

Мне достаточно часто приходилось одному среди ночи шастать по джунглям южной Суматры, чтобы привыкнуть к звукам, которые они издавали, и научиться избегать опасностей, которые обитали в них. Но здесь и сейчас, я знал, одной опасностью было меньше, поскольку разбойники не будут шастать вокруг городских развалин, когда среди руин разбила лагерь сотня вооруженных людей. Разбойники редко сбивались в банды больше десятка, больше не прокормить, а нападали в основном на транспорт, движущийся по сети дорог и на окраины городов. Нападали, грабили и уходили в лес, где гоняться за ними было не просто трудно, а совершенно бессмысленно.

Когда лес поредел, двигаться стало труднее. Моя пестрая гавайка неплохо сливалась с растительностью, но на руинах городских улиц серьезно меня демаскировала. Переть же через искореженные бетонные конструкции и каменные завалы, чтобы оставаться невидимым, было затруднительно из-за грохочущих оползней и попадающих под ноги дребезжащих железок. Пришлось воспользоваться старым, ни разу не подводившим меня приемом, которому Грек Паршивый научил меня в пятнадцатилетнем возрасте. Старый ворюга преподал мне много наук, в том числе и умение маскироваться в ночном городе, среди старых военных развалин, где в основном и прошла моя бурная молодость. Методика преподавания у него, правда, была не очень приятной, но у меня не было возможности выбрать более мягкого педагога.

Стянув с себя гавайку и комом затолкав ее сзади под ремень, я хорошенько вывалялся во влажной от росы придорожной траве, а затем, осторожно протиснувшись в обгорелый дом, так же тщательно обмазался сажей. Понятно, что Коче с его цветом кожи достаточно было бы просто раздеться, но могут же у белых быть хоть какие-то недостатки!

После проделанной процедуры, на фоне закопченных стен, да еще в безлунную ночь, я выглядел не заметнее призрака из средневековой легенды. Надо было только не улыбаться до ушей, а то зубы блеснут, как любил говаривать Грек Паршивый. В таком виде уверенности во мне сильно прибавилось, несмотря на потерю пяти минут. Я опять перешел на бодрую рысь, растопырив согнутые в локтях руки, чтобы не сбивать дыхание, и так увлекся бегом, что едва успел заметить растяжку. Вот было бы смеху, если бы я налетел на нее!

Перескочив через тонкую, почти невидимую проволоку, я опустился на четвереньки и исследовал ловушку, чтобы составить мнение о навыках тех, кто ее устроил. Растяжка оказалась сигнальной, а не боевой — проволока вела не к детонатору мины, а к пусковому устройству светошумовой гранаты. Мирные ребята. Точнее, тупорылые. Оставлять шанс выжить лазутчику в джунглях — это равносильно вбиванию шершавого кола в собственную задницу. Непрофессиональненько. Дайверы, черт бы их всех побрал! На моем месте мог оказаться бандит с древним двуствольным ручным пулеметом, который не ружьишко собрался спереть, а переколошматить всю честную компанию в две пулеметные ленты.

А то и в одну, если длинная.

Уже окончательно воодушевленный недостаточным уровнем подготовки противника, я обогнул лагерь, аккуратно переступая через многочисленные, но бестолково установленные растяжки, и оказался, в конце концов, возле ящиков, восседая на которых незадачливый часовой давал свой унылый концерт. Осторожно подобравшись вплотную, я коротким ударом кулака в затылок утихомирил музыканта, тут же подхватил гармошку, лениво дунул в нее несколько раз, вроде как играть надоело, затем положил на ящики обмякшее тело, взял ружьецо, снял с оглушенного часового оба патронташа с ракетами, оставил гармошку и тихо удалился в ночь.

На обратном пути не имело смысла огибать лагерь по широкой дуге, как я вначале планировал — вдоль периметра было светлее, растяжки были видны хорошо, а народ, похоже, спал крепко. Пробираясь за грузовиками, я таки чуть не наступил на растяжку, вздрогнув от близкого женского вскрика. Этот звук в джунглях настолько редок, что к нему я не был готов. Тут же вскрик повторился снова, уже с другой интонацией, а потом перешел в размеренное ритмичное «О!», доносившееся из ближайшей палатки, полог которой так же ритмично покачивался.

«Весело у них тут, — подумал я, переступая через натянутую проволоку, — Так и разрыв сердца от неожиданности получить можно».

На само деле в моем мысленном бурчании было больше зависти, чем испуга. Я уже черте сколько не был с женщиной, а тут кто-то кому-то весьма качественно засадил. Ну и черт с ним. Зато ружьем обзавелся. И боеприпасами. И бесплатно.

В общем, вернулся я к нашей позиции в приподнятом настроении. Кочи по-прежнему не было ни видно, ни слышно. Устроившись в траве на пригорке и положив под бок трофейное ружьецо, я принялся с улыбочкой наблюдать за происходящим в лагере. Никто пока не бегал и не кричал. Похоже, что часовой, который должен был сменить музыканта, попросту проспал свою смену или не может оторваться от женской задницы. Эх, дайверы…

Наконец, минут через двадцать, из палатки выбрался мужчина с голым торсом и пошел отлить за палатку. По возвращении он глянул на ящики, потер глаза, вскарабкался наверх и принялся тормошить часового. Наконец ему удалось привести парня в чувство, и между ними началась, судя по жестам, ожесточенная перепалка. Звуки голосов до меня почти не долетали, только отдельные невнятные возгласы, но понятно было, что проснувшийся обвиняет музыканта в том, что он спал на посту. Наконец между ними наметилось взаимопонимание, и в лагере забили тревогу. Люди выскакивали из палаток, многие прыгали на одной ноге, на ходу натягивая штаны и роняя ракетные ружья. Впопыхах, как я того и ожидал, кто-то налетел на сигнальную растяжку, запустив в небо осветительную ракету и с оглушительным грохотом подорвав светошумовую гранату. У кого-то не выдержали нервы, и началась стрельба. Во время беготни и стрельбы дайверы налетели ещё на несколько своих растяжек, и стало совсем весело, так как некоторые ракеты были осветительными и долго висели в небе на парашютах, освещая пространство, как сцену в театре.

Если бы передо мной стояла задача проредить численность дайверов, я бы в такой обстановке уменьшил её ровно настолько, сколько бы у меня было патронов. Прямо как уточки в тире, честное слово.

Несмотря на шум фейерверка в лагере, я ощутил за спиной чуть слышный шорох. Коча улегся рядом со мной и глянул на позицию дайверов. Отблески выстрелов и сполохи осветительных ракет играли в его черных блестящих глазах.

— Разбойники напали? — тихо спросил он.

— Нет, — ответил я, показав ружье. — Это они празднуют потерю одной единицы вооружения.

— Хорошо, — улыбнулся Коча. — Ты, Хай, тоже когда-нибудь станешь великим охотником. У тебя есть способности. Этот переполох позволит дайверам завтра, когда мы будем знакомиться, отнестись к нам с большим почтением. И добычу ты принес достойную.

— Поглядим. Были бы еще трофеи другого рода, которые мы смогли бы им предъявить.

— Трофеи будут. — Коча подкинул на ладони большой шарик, скатанный из свежей травы, — Я приготовил ловушку.

— Вот эту мохнатку?

— Несколько. — Коча хихикнул с довольным видом. — Ты не веришь в силу моих предков и богов? Пойдем, покажу.

Мы направились к океану, все еще слыша со стороны лагеря взрывы и выстрелы ружей. Кажется, ребята заняли оборону всерьез и надолго. Минут через десять мы, хватаясь за лианы и пучки травы, спустились по трещине с обрыва на широкий пляж, куда бестолковая пальба доносилась значительно более глухо. Над океаном медленно всходила огромная полная луна, испещренная кратерами. В джунглях громко перекрикивались ночные звери. Издалека донёсся рык тигра, напоминающий рокот поршневого мотора на холостых оборотах.

— Тихо! — Коча прижал палец к губам и добавил чуть различимым шепотом: — Нельзя, чтобы торпеды услышали нас раньше времени.

Он присел на корточки и стал всматриваться в океан. Был почти полный штиль, и вода медленно дышала, напоминая огромного спящего зверя. Судя по отсутствию характерных кругов на воде, торпед в непосредственной близости не было, иначе они всплывали бы к поверхности, прощупывая пространство ультразвуком. Коча разложил на песке пару десятков своих травяных шариков и два из них начал активно разминать, работая двумя руками.

— Помоги, — прошептал он.

Я тоже взял два комка свежей травы и начал повторять движения австралийца. Трава резко пахла, точнее, тошнотворно воняла, меня через несколько секунд чуть не вывернуло наизнанку.

— А теперь бросаем в воду, — скомандовал Коча, — Как можно дальше.

Влажная трава имела вполне пригодное для броска соотношение объема и веса, так что свои шарики я закинул достаточно далеко, Черными точками они мелькнули в лунном свете и беззвучно плюхнулись в океан, распространяя круги по поверхности. Кочины колобки упали в стороне от моих.

— Теперь ждать. — Коча снова уселся на корточки и тихо, едва слышно запел.

Пение было монотонным и очень размеренным, слова непонятного мне языка широко ходили по нотному кругу, как бы возвращаясь каждый раз к одному месту. Это было похоже на вращение стрелки часов, и я сразу понял, что Коча не просто поет, а точно отсчитывает время, как делали это его предки много тысячелетий назад. Я подумал, что мне тоже неплохо было бы придумать что-то типа такой песни, или стиха, который если мысленно произнести, это займет четкий отрезок времени.

Продолжая петь, Коча медленно поднялся и сам начал кружиться под свою песню. Фигуры его танца делались все сложнее, и в свете луны Коча стал похож на древнего духа, танцующего в зыбких сумерках. Его тень кружила вместе с ним, но в то же время словно немного отдельно, заворожив меня окончательно. После полусотни движений Коча начал прихлопывать в ладони и ритмично бить пятками в песок.

«Торпеды приманивает… — без страха подумал я. — Точно так, наверное, как его предки приманивали из океана огромную хищную рыбу».

Древний мистический танец окончательно уверил меня в успехе нашего предприятия, поэтому, когда я услышал невдалеке громкий всплеск, то разумом остался холоден, хотя тело невольно сжалось в ужасе от близости биотеха. Тут же рядом всплыла вторая торпеда, за ней третья. Это были маленькие по нашей убогой классификации, а они, мы заметили это давно, обычно сбиваются в стаи по три и патрулируют акваторию радиусом от трех до пяти километров. Несмотря на то, что Коча продолжал танцевать, торпеды не двигались. Они продолжали колыхаться на волнах, поблескивая в свете луны мокрыми черными спинами.

— Всё. — Коча неожиданно остановился и перестал говорить шепотом. — Надо лезть в воду.

— Куда? — ужаснулся я.

— В океан. Надо притащить туши к берегу. Здесь все три, других рядом нету. Не бойся. Они не взорвутся.

Мне приходилось бывать в разных передрягах, часть из которых была крайне опасна для жизни. Но лезть в океан… На это моя нервная система, похоже, не была рассчитана.

— Заодно помоешься. — Коча широко улыбнулся . — А то весь в саже. На меня похож. Хай, да не бойся! Ты что, никогда не купался в океане? Это очень приятно. Как… — Он рассмеялся, разбежался и плюхнулся в воду, подняв в лунном свете сотни сверкающих брызг.

Я хмуро стянул штаны и мокасины, бросил на песок скомканную гавайку и осторожно вошел по колено в воду. Океан был теплым. Вокруг моих ног ярко вспыхивали и тут же гасли голубые созвездия планктона. Я зачерпнул эти искры, и они замерцали в ладони.

Это казалось мне настоящим волшебством.

«Как же люди смогли от этого отказаться?» - мелькнула в голове мысль.

— Хай, ну давай! — позвал Коча. — Мне одному трудно!

— Коча… — Мне стыдно было в этом признаться, но надо было сделать это прямо сейчас. — Коча, я не умею плавать!

— Что, Хай?

— Я не умею плавать. Меня никто не учил.

Коча ничего не ответил, но вскоре подтащил к берегу тушу торпеды. Она была похожа на чудовище из самого жуткого ночного кошмара — с ультразвуковой воронкой на морде, с двумя рядами щелевых жабер, похожих на акульи, каплевидная, скользкая, с обвисшей мантией водометов. Морда у нее была покрыта хитиновыми пластинами и напоминала скорее боеголовку снаряда, чем часть живого существа. Генные инженеры постарались, сказать нечего. Под воронкой виднелось слабо развитое ротовое отверстие с частым усом, приспособленным для отцеживания планктона.

— Тащи ее за жабры, в других местах не бери, — предупредил меня Коча. — Она еще живая, просто парализованная ядом травы. Тащи, тащи.

Я просунул ладонь в жаберную щель чудовища и выволок его на песок. Вид живой торпеды вызывал во мне одновременно и ужас, и невыразимое ликование от победы. Пока я её осматривал, Коча подтащил еще одну.

— Страшные, — сказал я.

— Да. Это чудовища, Хай. Настоящие чудовища, как из древних сказок. Вы их сделали.

— Не я.

— Нет, я имею в виду вообще вас, белых. Вам все время мало того, что находится вокруг вас, и вы стремитесь создавать больше нового, а не осваивать старое. Играться со старым вам быстро надоедает, вы как малые дети, Хай, и вы каждый раз стремитесь создать нечто большее, чем у вас есть, вместе с тем рождая новые проблемы.

— Это свойственно людям.

— Нет, только вам, белым. — Коча покачал головой и снова побрел к воде, за третьей торпедой.

Не выдержав, я тоже зашел в океан по колено. Кому скажи — не поверят. Два человека купались в соленой воде и остались живы. Невероятно. Этого впечатления, я уже понял, хватит мне очень надолго. Осторожно присев, я погрузился в воду по плечи, наблюдая за яркими голубыми искрами вспыхивающего планктона. Я опускал руки под воду и играл с этими нереальными огнями, погрузившись в какое-то запредельное психическое состояние.

— Хай! — Коча потянул меня за локоть. — Время вышло. Надо уходить в лес. Яд разжижается водой, и скоро его будет недостаточно, чтобы вызвать у торпеды паралич.

— Твои предки так ловили больших рыб?

— Да. Пойдем. Надо еще обезопасить торпеды.

Только теперь я понял, как Коче удалось убить столько тварей. До этого он лишь рассказывал о мудрости предков и нёс другие несуразные отговорки. То ли тайну хранил, то ли действительно нее понимал, насколько для меня важно знать подобные секреты. Впрочем, я бы не поверил. Это надо видеть и ощутить кожей, как солёную воду.

Вынув из ножен кинжал, Коча осторожно ощупал брюхо торпеды, наметил место на боку, где слой плоти был тоньше, и медленно вонзил туда лезвие. Раздалось шипение, и из раны начала сочиться белая струйка пара — это нитрожир в полости взаимодействовал с металлом клинка. Коча медленно вытянул кинжал из прорези, и тут же оттуда толчками полилась густая маслянистая жидкость.

Она кипела на песке, взвиваясь клубами пара. От едкого запаха у меня перехватило дыхание.

Полностью слив нитрожир поближе к воде, австралиец оттащил значительно облегчившуюся торпеду подальше, ловко вспорол ей брюхо и начал засыпать внутренности песком. Я уже понял, что это не первая торпеда, которую он так разделывает. Когда песок нейтрализовал остатки взрывчатки и азотной кислоты в железах, Коча высыпал его из брюха и несколькими ударами кинжала вырезал кислотные железы. Затем он повторил то же самое с оставшимися торпедами. На третьей я взялся ему помогать — уже понятно было, что именно надо делать и для чего.

— Все, теперь их можно таскать как угодно, — улыбнулся Коча. — Пойдем спать в лес, а то другие торпеды подойдут к берегу и взорвутся. Утром я опять накидаю травы, и будем ждать дайверов.

— Хороший план, — признал я.

— Рад, что тебе понравилось.

Взобравшись на обрыв, мы наши грот в корнях толстого дерева и устроились там на ночлег.

— Кажется, я нашёл смысл своей жизни, — произнёс я негромко.

— Нашёл? - Коча хихикнул у меня под боком. — Жизнь совершенно бессмысленна, в ней есть только тот смысл, который мы создаём для себя сами. Для кого-то это богатство, для кого-то слава, власть, дети, любовь, комфорт. Что угодно. Кто себе что создал, то у него и есть. Ничего больше.

Я промолчал, и вскоре погрузился в глубокий сон, наполненный дыханием океана, запахом соли, пересохших водорослей и вспыхивающими искорками планктона. Они были похожи на звёзды.

Глава 13

Утром я проснулся от того, что какая-то ошалевшая птица громко вскрикнула в ветвях у меня над головой. В это время мне как раз снилось, что я плыву в лодке по водной глади вдали от берега. И тут у самого борта вынырнула торпеда, набрала воду в полости ультразвуковой «дудки», и как заорёт в слышимом спектре. Я вскочил, ударился головой о корень дерева, птица тут же вспорхнула и скрылась среди крон.

— Черт бы тебя побрал! — Я проводил её взглядом, вытирая холодный пот со лба.

Туши торпед лежали рядом, они уже подсохли и начали морщиться. Кочи нигде видно не было, Вздохнув, я вскарабкался на дерево и глянул в сторону лагеря. Там вроде все было тихо, а это значит, никого вчера, скорее всего, не убили. Это радует. Правда, вместо одного из грузовиков виднелся только обуглившийся остов. Очевидно, кто-то все же залепил в машину ракетой.

Со стороны моря появилась гибкая фигура Кочи.

— Доброе утро, Хай, — сказал он. — Торпеды сохнут. Я бросил в воду траву, она отдает яд. Надо идти шуметь.

— Шуметь? — я поднял брови.

— Да, чтобы подманить дайверов. Заодно я научу тебя плавать.

Дохлые торпеды за ночь еще убавили в весе, и мы без труда дотащили их до кромки воды в один заход. Я нес по туше на каждом плече, повесив ракетное ружье на шею, а Коча тащил одну, держа ее на руках, словно женщину. Мы бросили добычу и оружие на песок, разделись и осторожно зашли в воду. Хотя нет, осторожно заходил я, а Коча разбежался и прыгнул щучкой, подняв фонтан брызг. Похоже, он никогда не отказывал себе в удовольствии поплавать. Ему достаточно для этого было просто нарвать в джунглях нужной травы.

Поутру вода показалась мне прохладнее, чем вчера. Низкое еще солнце отражалось в ней розоватым сиянием, делая поверхность океана похожей на створку перламутровой раковины.

— Ау! Вау! — громко закричал Коча и залился смехом. — Кричи, Хай, кричи. Надо, чтобы нас услышали. А отсюда до лагеря далеко. У меня еще есть трава, не бойся. Торпеды не смогут к нам подойти. Они не так умны, как ты думаешь, они руководствуются во многом инстинктами. Теми программами, которые вы, белые, вложили им в гены на ваших заводах.

Я зачерпнул воду и резко подбросил две горсти вверх. Вода на фоне неба рассыпалась перламутровым жемчугом брызг.

— Хей! — выкрикнул я как можно громче.

А потом, уже не в силах сдерживать нахлынувшие эмоции, бросился в океан всем телом. Я барахтался на мелководье и брызгал на Кочу, мы дурачились и кричали дурными голосами. Потом затащили в воду туши торпед, чтобы они немного отмокли и приняли более товарный вид. Как раз к этому времени на обрывчике у кромки леса появились дайверы. Пятеро мужчин и две женщины. Но винтовка была только у одного. Однако стрелять он явно не собирался — все семеро глядели на нас так, словно увидели призраков, либо неожиданно оказались свидетелями готовящегося самоубийства. Не было сомнений, что как раз на такой психологический эффект Коча и рассчитывал. Заметив внимание дайверов, он повернулся к ним спиной и выволок на песок одну из дохлых торпед. Похоже, ребят это добило окончательно.

Вытягивая вторую торпеду за хвостовые щупальца я присел возле ружья и ненавязчиво закинул его на сгиб локтя, как учил меня Копыто. Из этого положения можно моментально выстрелить в любом направлении. Чтобы не привлекать к оружию много внимания, я так и остался сидеть на корточках возле вновь заблестевшей туши.

— Эй! — окрикнул нас один из незнакомцев. — Вы что тут делаете?

— Купаемся, — ответил я как можно более беззаботно, — Биотехов ловим. У них шкура отменная, отлично идет на ботинки. Ну и взрывчатки хорошей можно сцедить. А что?

Я знал, что на это сложно ответить хоть что-нибудь вразумительное.

— Кто вы такие? — спросила одна из женщин.

— Люди, — ответил я, вставая во весь рост. Затем подумал и добавил: — Охотники.

— На кого?

— А вот на этих. — Я с удовольствием пнул торпеду, — Говорю же, шкура у них отменная.

— Погодите! — окончательно растерялась незнакомка. — Почему же они не взрываются, когда вы их ловите?

— А чего им взрываться? — пожал я плечами. — Коча знает волшебное слово. Его предки им акул на ходу останавливали. Он австралиец.

— И вы можете залезать в воду когда захотите?

— Нет. — Я вздохнул и покачал головой. — Когда луны совсем нет, не можем. Волшебное слово не действует.

Кажется, юмор ни до кого из них не дошел.

Я стоял и нарочито поигрывал ружьецом. Мне было интересно, когда же до них дойдет, что оно трофейное, что это именно из-за меня им пришлось немного поупражняться в стрельбе.

— Вам придется проследовать за нами в штаб, — не очень уверенно заявил старший.

Направить на нас винтовку он не решился. И хорошо, что не решился. Утро было замечательное, и у меня совершенно не было настроения кого-нибудь убивать.

— Что значит «придется»? — Я пристально глянул на них, удобнее уложив ружье на сгиб локтя. — Мы отдыхаем.

— Боюсь, что у вас нет выбора, — выдавил из себя дайвер.

Он прижал приклад винтовки к бедру, и я понял, что очень сильно противника недооценил. Этот парень умел обращаться с оружием.

— Ну ладно, — примирительно сказал я. — А кто туши торпед потащит?

— Никто, — сухо ответил стрелок. — Ничего тут с ними не станет. Давайте живо. У меня нет времени попусту сотрясать воздух. И ружьишко попрошу вас переломить.

Честно говоря, я представлял себе знакомство с дайверами несколько иначе. Как-то не очень мне понравилась наша позиция в диалоге. Слабой она оказалась, на мой взгляд. Я выразительно глянул на Кочу, всем своим видом показывая, что я думаю о его плане и методах его претворения в жизнь. Однако мне все же пришлось переломить ружье и извлечь ракету из казенника. Настроение быстро начало портиться.

Правда, под гавайкой лежал полностью готовый к бою «БМФ-400», но не так просто будет взять его незаметно. Не спеша, положив ружье на песок, я непринужденно поднял скомканную рубашку так, словно не пришлось поднимать вместе с ней двухкилограммовый автоматический пистолет. Помахивая ею в воздухе, я первым пошел в сторону леса, Коча за мной.

Наконец мне удалось незаметно просунуть указательный палец в предназначенную для него нишу, а остальными обхватить рукоять. Теперь я удерживал болтающуюся гавайку только большим пальцем, прижимая ткань к пистолету. При этом помахивать ею удавалось гораздо естественнее, чем минуту назад. Двумя легкими движениями я обмотал рубашку вокруг руки с оружием, и теперь она свободно болталась, надежно скрывая пистолет. В течение нескольких секунд я мог убить всех семерых дайверов, но пока не спешил. Конвоирование в лагерь неприятеля, в общем-то, было достаточным поводом для убийства, поскольку неизвестно, что у них на уме, но в то же время, перестреляв их тут, нам будет трудно потом договориться с оставшимися.

С другой стороны, если нас приведут в лагерь как коз на веревке, тоже особо не договоришься. Так что, как ни крути, оба варианта меня лично не очень устраивали. А Коче, судя по его беззаботности, было безразлично. Сильная психика у австралийских аборигенов, позавидовать можно.

В общем, я был уверен, что убивать дайверов ни к чему, а идти к ним под дулом винтовки тоже не имело особого смысла, так что я решил попросту слинять. Мой жизненный опыт подсказывал, что самое простое решение в экстренных ситуациях чаще всего оказывается самым продуктивным, так что особо тянуть с побегом не стоило. Поймав Кочин взгляд, я коротко мотнул подбородком в сторону зарослей. Коча так же коротко равнодушно пожал плечами.

Однако мне пришлось на секунду задержаться. Горошина рации у меня в ухе защекотала кожу сигналом вызова, и тут же я услышал голос старшего группы, по-русски передавшего кому-то информацию о том, что на берегу обнаружены выпотрошенные туши биотехов.

И тут случилось то, чего я лично ожидал меньше всего. Честно говоря, все произошло настолько неожиданно, что я не сразу отреагировал должным образом, оторопело глядя, как падает на спину вооруженный винтовкой дайвер, а из горла у него торчит блестящий стальной гарпун. Коротко прошелестела листва справа от меня, и еще один из оставшихся шестерых дайверов с криком схватился за торчащий из груди штырь, Только после этого я отшвырнул гавайку и дал по зарослям три коротких очереди из «БМФ-400». Две более или менее прицельно, туда, где еще колыхалась листва, пропустив сквозь себя гарпуны, а третью на удачу и на страх агрессору. Дайверы сдуру подумали, что гарпуны выпущены нашими с Кочей сообщниками, а потому и мои пули полетят туда же — все пятеро уцелевших рухнули в густую траву, чем сильно облегчили мне задачу. Присев на колено, я широким веером пустил две длинные очереди по кустам, оставляя мало шансов тем, кто там мог засесть. Короткий вскрик подтвердил верность выбранной мною тактики.

Я замер, держа оружие наготове. После стрельбы редко бывает полная тишина. Стонут раненые, убегают испугавшиеся или готовятся к бою отчаянные смельчаки. Но сейчас было тихо. Совершенно. Поднявшись во весь рост, я спокойно сунул пистолет в кобуру и решил посмотреть, сколько было разбойников, напавших на нас. То, что это были именно разбойники, у меня с первой секунды не вызывало сомнений. Дайверы лежали, все еще опасаясь подняться. Я на всякий случай прихватил их винтовочку, чтобы никому дурная мысль в голову не пришла.

За кустами, метрах в пятнадцати от поляны, я наткнулся на тело. Несмотря на то, что моя пуля почти полностью снесла ему голову, в погибшем безошибочно узнавался местный — смуглая кожа, старенькая, видавшая виды одежда. Рядом валялось допотопное пневматическое ружье для подводной охоты, с такими еще до войны развлекались на побережье богатенькие туристы. Меня удивило, что кому-то пришло в голову охотиться с ним на людей. По всей видимости, дайверы стояли тут лагерем не первую неделю, и разбойники отметили их привычку бродить по лесу с одной винтовкой на семерых.

Второе тело обнаружилось чуть в стороне. Этого я не глядя срезал очередью — целых три пули попали ему в обнаженную спину. В траве валялось точно такое же туристское ружьецо. Я вздохнул, присев на корточки рядом с трупом. При всей глупости подхода, мотивация разбойников была понятной — завладеть винтовкой, а потом, с ее помощью, выбивать одного дайвера за другим, отнимая у каждого что-то ценное. Подобная тактика не была для меня новостью. Таким образом разбойникам иногда удавалось завладевать небольшими деревеньками, сначала держа в страхе все население, а затем и вовсе заставляя оставшихся покидать нажитое место, бросив все имущество. Но я ни разу не сталкивался с шайками, состоящими менее чем из пяти человек, так что в любой момент нам могли преподнести еще какой-нибудь сюрприз.

Проверив боеготовность винтовки, я закинул ее на плечо и вернулся на поляну. Дайверы уже немного пришли в себя — молча стояли и смотрели на трупы товарищей.

— Надо двигать в лагерь, — хмуро произнес я. — А то, не ровен час, нас тут снова начнут отстреливать по одному. Мертвых не берем, они затруднят движение. Потом вернемся сюда с более подготовленным отрядом.

Никто мне перечить не стал, и мы с Кочей из конвоируемых превратились в предводителей группы. Настроение моё снова улучшилось.

Я пробивал путь через лес, стараясь избегать тропинок, на которых нам могли устроить засаду, и уж конечно не приближался к пробитой дайверами дороге. На самом деле мы с Кочей стали тем непредсказуемым фактором, который мог спутать все карты противнику. Разбойники наверняка несколько дней, а то и пару недель отслеживали все привычки дайверов, маршруты их перемещения и их манеру вести себя за пределами лагеря. Мы же были чужаками, и под нашим предводительством отряд действовал, с точки зрения противника, совершенно непредсказуемо.

Наши привычки никто изучить не успел, а если бы и попытался, то столкнулся бы с некоторыми трудностями. У нас с Кочей было мало привычек. Мы знали привычки друг друга, что позволило Коче, к примеру, найти меня в городе и вовремя прийти на помощь. Но если говорить о ком-то другом, то ему вряд ли бы обломилось, поскольку отсутствие явно выраженных привычек является важным качеством человека, ведущего жизнь, подобную нашей. Когда ни кола, ни двора, когда в череде каждодневных событий тяжело найти какой-либо смысл. Хотя, теперь я был согласен. Что смысл надо не искать, а создавать самому.

Пробираясь по лесу и ведя за собой отряд уцелевших дайверов, я вдруг понял, что смысл моей жизни не укладывается в обычные для понимания рамки. Честно говоря, я сам не знал, что мной движет. Месть за гибель близких? В какой-то мере да, но спустя многие годы после страшных событий на «Принцессе Регине» и эта боль сделалась не такой острой. К тому же понятие мести в отношении бездушных торпед не имело особого смысла.

Я пробирался через экваториальные джунгли, держа наготове винтовку и пытаясь разобраться в порывах собственной души. Говорят, что чужая душа — потемки, но иногда своя тоже представляет не меньшую загадку. Почему-то я вспомнил о трупах, оставшихся за спиной. Одни променяли жизнь на попытку обогащения, а другие заплатили наивысшую цену за собственную беспечность. Но результат один — черное ничто. То самое черное ничто, которое ждет каждого из нас, независимо от эффективности действий. Раньше или позже оно все равно поглотит нас.

Почему-то именно в этот миг я понял это с наивысшей отчетливостью. Но данное понимание не испугало меня. Холодным разумом я осознал, что человеческая жизнь — это попросту затянувшееся поражение. Как бы мы ни дрались, каких бы успехов ни достигали, в конце нас все равно ждет смерть. Именно сейчас я в полной мере осознал сказанное вчера Кочей перед сном. Да, наша жизнь совершенно бессмысленна, что бы мы ни оставили после себя. Она — лишь затянувшееся падение в пропасть. Единственный способ не сойти с ума от осознания этого — попытаться превратить падение в увлекательный аттракцион, разукрасить пропасть гирляндами, включить музыку погромче и получить максимальное удовольствие от самого ощущения полета. В общем, самому придать этому бессмысленному падению любой понравившийся тебе смысл.

— Коча, — негромко позвал я.

— Да, Хай.

Я видел, что он почти прочел мысли, копошащиеся у меня в голове. Чутье у него было практически звериным, я знал это, но сейчас удивился.

— Зачем ты ввязался в это? — напрямую спросил я. — Зачем ты рискуешь жизнью, убиваешь торпеды, ночуешь в дрянных отелях и ходишь в парусиновых штанах?

— Все просто, Хай, — ответил Коча, скосив кинжалом высокую травинку на пути. — Глаза Небесных Зверей глядят на нас из глубин мироздания. Это не звезды, нет, это глаза хищников, поджидающих нас на поворотах жизненной тропы. Глаза неустанных охотников, живущих во тьме. Невыносимо знать, что они всегда рядом, что они пялятся на тебя из темноты. Пялятся и терпеливо, бесстрастно ждут, когда настанет их черед. И чем-то надо закрыться от этих взглядов, просто надо спрятать от себя глаза Небесных Зверей, чтобы не думать о них каждую секунду. И я их закрыл. Я закрыл их телами торпед, понимаешь, Хай? Надо просто что-то делать, чтобы не видеть этих сверкающих глаз. Не важно, для себя делать или для других, потому что в любом случае ты все делаешь для себя. Но делать надо что-то очень яркое, нечто, способное хоть на какое-то время затмить глаза небесных зверей. Вот я и выбрал Большую Охоту.

— Что значит Большую Охоту? — Я даже не попытался скрыть удивления от того, что мысли Кочи так точно совпали с моими.

— Охоту, которой не будет конца. — Он пожал плечами. -- Охоту, которая будет продолжаться даже после моей смерти, потому что кто-то другой продолжит ее. Но для этого она должна быть очень яркой. Очень-очень, Хай.

— А почему ты говоришь, что любое дело — только для себя?

— Потому что ничего не имеет смысла. Все, что ты делаешь, ты делаешь лишь для того, чтобы затмить для себя глаза Небесных Зверей.

Я вздохнул и ускорил шаг. В груди было больно, так же больно, как тогда, когда я увидел смерть мамы. Сердце сжалось спазмом и отказывалось нормально гнать кровь по жилам.

«Вот оно как… — подумал я. — Просто закрыть глаза Небесных Зверей, чтобы не думать о них».

Вскоре мы вышли к лагерю. Тут не могли не слышать мою пальбу, поэтому переполох между палатками был вполне объясним. Вооружившиеся дайверы пытались собраться в большой отряд и выдвинуться в джунгли, но наше появление изменило их планы. Опустив оружие, они встретили нас удивленными взглядами. Поскольку все были вооружены и ни о какой эффективной перестрелке при таком численном превосходстве противника не могло быть речи, я демонстративно отложил винтовку.

Нас окружили, но агрессии особой не ощущалось — никто не понимал, что происходит. С удивлением я услышал, что дайверы и тут переговариваются между собой по-русски, а это говорило о том, что русских тут большинство. Это давало мне дополнительные преимущества — в послевоенном мире землячество приобрело какой-то дополнительный, пусть и не вполне понятный для меня, смысл. Ближайшая к нам группа расступилась, пропустив вперед крупного мужчину лет сорока на вид. Одет он был как все остальные — в форменные брюки и полосатую майку, но выделялся длинными черными волосами, стянутыми в хвост на затылке, и короткой густой бородой.

— Кто вы? — спросил бородач по-английски, не обращая на Кочу ни малейшего внимания.

— Андрей Вершинский, — ответил я ему на русском. — Мы тут с товарищем охотились на торпеды. Повстречали ваших на берегу. Они нас под конвоем вели сюда, но сами попали в засаду разбойников. Двое погибли, остальных мне пришлось выручать. Их тела и трупы разбойников в километре отсюда в сторону моря.

— Вот как? — Он тоже перешел на русский, но не смог скрыть удивления. — Выручать, говоришь?

— Да.

— А что в твоем понимании означает «охотиться на торпеды»?

— Да то и означает, — Я пожал плечами как можно беззаботнее. — Ловим с Кочей торпеды, снимаем с них шкуры и продаем. Это наша работа.

Дайвер задумался.

— Пойдем в штаб, — пригласил он. — Надо серьезно поговорить.

Он вздохнул и дал распоряжение группе выдвинуться в лес, чтобы доставить в лагерь тела погибших. Затем махнул нам рукой, приглашая следовать за собой.

Штаб оказался оборудован в небольшой палатке возле уцелевших после ночной стрельбы грузовиков. Видно было, что присутствие австралийца смущает бородача, но я решил никак на это не реагировать. В штабной палатке было душновато и никого, кроме нас троих, не было. Посреди стоял большой раскладной стол, на котором расположилось два более чем современных электронных планшета, какие использовались в полиции для навигации по сателлитам и вывода карт. Стульев было пять, кроме них я заметил в углу портативный кухонный блок и бесшумную водородную электростанцию.

— Садитесь. — Бородач указал на стулья. — Меня зовут Борис Кузнецов. Я начальник этого лагеря.

— Понятно. — Я кивнул, присаживаясь. — Это Коча, мой партнер по бизнесу. Австралийский абориген и очень хороший охотник.

— Русского он не знает?

— Нет. Поэтому лучше перейти на английский, в любом случае без него я не буду ни о чем говорить серьезно.

— Ладно. — Борис перешел на английский. — Можно я тогда тоже опущу церемонии и перейду к главному?

— Буду рад. — Я снова кивнул.

— Хорошо. Насчет торпед вы не врете. Мне передали, что на берегу вами оставлены выпотрошенные туши биотехов.

Я развел руками, демонстрируя легкое удивление его информированностью. Не хотелось показывать, что я без труда прослушиваю их эфир в пассивном режиме.

— Вы хотите купить шкуры? — заинтересованно спросил Коча.

Борис глянул на него с нескрываемым превосходством.

— Нет, мы хотим предложить вам сотрудничество. Не бесплатно. Думаю, что это позволит вам выручить значительно больше, чем стоят любые шкуры.

— Интересно. — Я сощурился.

— Мы дайверы, — объяснил Борис. — Ныряем под воду и выполняем там разные работы. Достаем потерянные когда-то грузы, ремонтируем погруженные конструкции. Понятно, что делать это мы можем только в озерах и реках, а там для нас не так уж много работы. Но вот в морях и океанах после войны осталась масса полезного груза. Но биотехи не дают нам нырять. Получи мы такую возможность, можно было бы очень значительно расширить поле своей деятельности. Вы бы стали нашими постоянными партнерами. На очень выгодных условиях.

— И что нам придется делать? — спросил Коча.

— Мы видели, как вы купались. Все ждали взрыва, но взрыва не было. Это означает, что вы владеете каким-то секретом и можете безопасно для себя заходить в воду. Дайте нам возможность нырять в бухте, и мы не останемся в долгу. Нам не нужен ваш секрет, нам необходимо только погрузиться около десяти раз в течение одного дня. Что скажете?

— Хотелось бы больше конкретики. — Я побарабанил пальцами по столу. — Насколько серьезным может быть вознаграждение?

— По килограмму золота каждому в руки вечером того дня, когда вы обеспечите нам погружение.

Коча улыбнулся и протяжно присвистнул, делая вид, что его впечатлила сумма.

— Годится. — Я многозначительно усмехнулся. — Тогда завтра и начнем. А то наш способ действует только в период полной луны.

— Тогда можно было бы и сегодня… — осторожно предложил Борис. — Мы и так тут задержались дольше, чем собирались.

— Нет, — Коча покачал головой. — Нам надо подготовиться.

— Что для этого нужно? Чем мы можем помочь?

— Выделите нам охрану, — ответил я. — Человек десять с винтовками и ружьями. Работать придется в джунглях, а пока вы тут стояли лагерем, разбойники из окрестностей начали подтягиваться сюда в надежде завладеть вашим имуществом. Скоро придется вести с ними серьезные боевые действия, а вы к этому не готовы морально.

— Зато ты готов, как я вижу, — произнес Борис по-русски.

— Было время получить нужные навыки, — ответил я, но по-английски, из уважения к Коче. — Но охрана нам не повредит. Я не склонен уходить от рискованных ситуаций только из-за их рискованности, но и не отношусь к тем, кто лезет на рожон только ради опьяняющего действия опасности.

— Понимаю, — с улыбкой ответил Борис. — Было время, когда опасность неотрывно следовала за мной. А теперь я без нее чувствую себя не в своей тарелке.

Судя по возрасту, он мог застать первые десятилетия после войны, и это интриговало. Меня всегда интересовало, каким был мир во время крушения цивилизации, и что стало причиной войны. Я глянул на него пристально, пытаясь вызвать на еще большую откровенность.

— И нечего так смотреть. — Он отмахнулся. — Я входил в союзный военно-морской контингент Метрополии, который после войны пытался ограничить экспансию биотехов. Нашему отряду одним из первых пришлось столкнуться с тварями в глубине, уже после того, как они полностью вышли из-под контроля.

— Вы собирались с ними драться? - Я вздёрнул брови.

— Нет. Нашей задачей была разведка, точнее изучение, поиск возможной тактики, попытка создать оружие, при помощи которого Метрополия намеревалась очистить от биотехов внутренние моря, заблокировав проливы. К тому времени генетические технологии уже попали под запрет, документация и производственные запасы мутагена уничтожены, готовился пакет законов, запрещающий любое взаимодействие людей с биотехами. По сути, все знания о них были утрачены. Первая же попытка разведки в Чёрном море закончилась трагично. Нас атаковали на отмели вблизи руин Одессы, едва мы попытались отойти от берега. Из десятерых мне одному удалось выжить. Чудом. Если захочешь, я тебе за бутылочкой водки потом расскажу, как все было. Но только после того, как провернем дело.

— Годится, — согласился я.

Сердце у меня забилось чаще. Я заподозрил, что жизнь столкнула меня со вторым после Кочи человеком, который играет с опасностью лишь для того, чтобы закрыть глаза Небесных Зверей. А если так, то идея Большой Охоты не оставит его равнодушным.

Выйдя из палатки, Коча достал кисет, с которым не расставался даже в больнице, свернул самокрутку и закурил.

— Я выделю вам двухместную палатку, — сообщил Борис. — На особые удобства не рассчитывайте, мы сами не в хоромах живем. Обед в полдень, ужин на закате. Я поставлю вас на довольствие. Помните, у нас морской регламент, а это означает довольно серьезную дисциплину, которой придется придерживаться и вам, чтобы не раздражать и не расхолаживать остальных. От нарядов вы избавлены, от караулов тоже, но без дела по лагерю лучше не шататься.

— Нам некогда будет шататься, — заверил я его. — Мы выдвинемся в лес сразу, как только вы приставите к нам охрану.

— Ладно. Против женщин ничего не имеете?

— В смысле? — Я удивился самой постановке вопроса и не нашёлся с ответом.

— Если я начальником отряда охраны назначу женщину?

— Мне без разницы. — Я махнул я рукой. — Лишь бы нами не пыталась командовать.

— Нет, она будет в вашем подчинении и станет выполнять только функции командира группы наших стрелков.

— Тогда все нормально. Но можно узнать, почему именно она?

— Катя очень хороший стрелок. Лучший. К тому же обстрелянный в реальных передрягах, а не в тире. Это важно, поскольку для меня ваша безопасность теперь не безразлична.

— Понятно.

— Тогда пойдемте, я покажу вам вашу палатку. А после обеда выделю отряд.

Глава 14

Судя по обеду, дайверы неплохо зарабатывали на погружениях в реках и озерах. Очевидно, они не были стеснены конкуренцией в этом бизнесе, а потому могли контролировать одним клубом весь рынок подводных работ. Так или иначе, несмотря на полевые условия, обед из четырех блюд показался мне сытным, вкусным и вполне ресторанного качества. Жилье, вопреки многочисленным извинениям со стороны Бориса, оказалось получше многих гостиничных номеров, в которых мне приходилось ночевать. Палатка была оборудована двумя раскладными койками, столом, двумя надувными креслами, компактным сетевым терминалом и мини-баром с охлаждающей камерой. Судя по отсутствию духоты, где-то внутри находился выход центральной кондиционерной сети, проложенной по всему лагерю. В этом плане мне показалась странной духота в штабе, но я списал ее частично на спартанские пристрастия Бориса, а частично на экономию ресурсов.

Столовую, размещенную в большой палатке, дайверы называли камбузом — на военно-морской манер. Я решил, что, коль уж председателем клуба является бывший боевой пловец, удивляться тут нечему. Зная, что представители субкультур очень ценят всяческий сленг, возникший в их среде, я счел за благо вписаться в эту традицию, чтобы никого не раздражать и не поддерживать репутацию сухопутной крысы, какую в таких сообществах неизменно приобретает любой чужак.

На камбузе я и познакомился с Катей. Коча не на шутку увлекся едой, а меня Борис подозвал за свой столик, где сидели двое незнакомых мужчин и одна женщина. Пожалуй, она была чуть старше меня, и не совсем в моем вкусе, если честно. Она больше походила на героиню боевиков конца двадцатого века, на какую-нибудь Линду Гамильтон, чем на девчонку, за которой можно весело и безответственно приударить, заночевав с ней в придорожном отеле. Я привык считать привлекательными тощих нимфеток помладше меня, а Катя обладала заметной мышечной массой, и весьма выразительной фигурой, рельефной, упругой, как у дикой кошки, постоянно готовой к прыжку. Повстречай я такую в одном из ресторанчиков Лубуклингау, поспешил бы отвести взгляд -- от нее исходило вполне отчётливое ощущение силы, даже опасности, если честно. Держала она себя, даже в присутствии Бориса, очень уж независимо -- плечи назад, спина ровно, подбородок чуть приподнят, и двигалась раскованно, можно сказать, по-мужски, что немного меня покоробило. Заметив мой взгляд, она усмехнулась, видимо, заподозрив, какие мысли вертелись у меня в голове, и представилась:

— Катя.

— Очень приятно. Андрей. — Я чуть поклонился.

— Присаживайся, — указал на свободное место Борис. — Коньяку хочешь?

— А как же морской регламент? — усмехнулся я.

— Офицерский состав должен чем-то отличаться от рядового, — спокойно пояснил Борис. — А то дисциплине сразу хана.

— Тогда выпью. Всегда мечтал принадлежать хоть к какой-то элите.

— Уважаю людей с чувством юмора. — Борис подмигнул мне.

— Я тоже, — согласился я.

Краем глаза я заметил, что Катя поглядывает на меня чуть пристальнее, чем можно было ожидать от малознакомого человека. Мне налили коньяку, завязалась беседа, в процессе которой Борис познакомил меня с двумя своими заместителями — Ильей и Сергеем. Из любопытства я расспросил про их клуб. Информацию мне выдали довольно поверхностную — ныряем, мол, зарабатываем, но есть и проблемы. Проблемами они делиться, понятно, не стали, да я этого и не ожидал.

Коньяк в бокале был на исходе, когда Катя сказала:

— Я видела трупы разбойников. И нашла гильзы на том месте, откуда ты стрелял. У тебя что, пули с системой самонаведения?

— В каком смысле? — удивился я.

— В самом прямом. Там же видимость была нулевая. Разбойники засели за плотной стеной подлеска, и видеть со своего места ты их не мог ни при каких обстоятельствах. Как же ты тогда пристрелил обоих? Ладно бы еще они стреляли из винтовок, но от пневматических гарпунных ружей нет ни грохота, ни пламени.

— Меня научили неплохо стрелять в свое время. — Я пожал плечами.

— Чтобы стрелять, надо видеть цель, — уверенно заявила Катя.

— Не всегда, — возразил я. — И даже слышать не всегда надо. Может, ты и лучший стрелок среди своих, но, видимо, существуют фокусы, о которых ты понятия не имеешь. Это уже вопрос другого порядка, скорее вопрос психологии и тактики огневого контакта, чем чисто стрелковых навыков. Понимаешь, люди в бою в значительной мере скованы обстоятельствами, а потому действуют, сами того не понимая, по жестким шаблонам. Зная эти шаблоны, можно с уверенностью предсказать, кто в какой момент боя где примерно окажется. Ну а дальше как раз и приобретают значение стрелковые навыки.

— Забавно, — сощурилась Катя. — Расскажешь?

— Так, Катерина, ты мне человека от дела не отвлекай, — осадил ее Борис. — У него задача обезвредить торпеды, а не повышать твое стрелковое мастерство. Оно и так выше всякой лестной оценки. Уяснила?

— Так точно, -- на уставной манер ответила Катя.

— Вот и прекрасно. И ты, Андрей, на ее чары не поддавайся.

Я молча усмехнулся и допил остатки коньяка, закусив их лаймом.

Мы выдвинулись в лес примерно через час после обеда. Под Катиным началом были двое стрелков с ракетными ружьями и пятеро с автоматическими штурмовыми винтовками, создающими очень плотный огонь. Такой отряд мог дать отпор любой, даже хорошо подготовленной банде разбойников.

На самом деле Борис переоценивал мою роль в обезвреживании торпед. Я понятия не имел, какую именно траву Коча использовал для своих парализующих шариков, да и не было ни малейшего желания тратить время на изучение того, чем прекрасно владеет напарник. Это было так же бессмысленно, как учить Кочу стрельбе, например.

Как бы то ни было, делать мне в джунглях оказалось совершенно нечего. К тому же я был уверен, что кто-то из стрелков получил задание разузнать, в чем именно заключается наш секрет обезвреживания торпед, а потому следовало занять собой все внимание группы, дав Коче возможность собрать траву в стороне от чужих глаз. Ситуация осложнялась тем, что разбойники наверняка начали подтягивать силы к лагерю, и ожидать нападения можно было в любую минуту, а потому далеко отпускать Кочу было нельзя — не далее чем на десять-пятнадцать метров от нас.

Решил я эту дилемму просто.

— Строгий у вас командир, — сказал я Кате, когда мы добрались до места, облюбованного Кочей.

— Нормальный, — скупо ответила она.

— Может, и нормальный, но нельзя запрещать лучшему стрелку использовать любую возможность для повышения квалификации. Вот он на тебя наехал, и ты всю дорогу молчала, а шли мы час, не меньше. За это время я мог бы рассказать тебе кое-что о тактике огневых стычек.

— Поздно теперь говорить. — Она вздохнула. — Работай.

Я поднял лицо к небу и прищурился на солнце. — В лесу вся работа для Кочи. А я так, с боку припека.

Все восемь стрелков заметно оживились при этих словах. Я понял, что всем им интересно меня послушать, а значит, Коче никто не будет мешать. Что же касается бдительности, то она у меня от работы языком не уменьшается — проверено долгой практикой.

Присев в траву, я закинул руки на затылок и сделал вид, что наслаждаюсь шумом океанского ветра в ветвях. Катя осторожно устроилась рядом, положив на колени винтовку. Ветер дул с ее стороны, точнее, со стороны океана, принося запах соли и водорослей, смешивая его с ароматами джунглей, а под конец вплетая в этот букет тонкий, едва ощутимый, теплый запах женских волос. Я ощутил в груди почти незнакомое щекотное ощущение от такой неожиданной близости женщины. То, что это была совсем не такая женщина, к каким я привык, остроту ощущения лишь усиливало.

Наверное, я был в таком состоянии, что взволновать меня могла почти любая женщина, ведь я не имел близких контактов с противоположным полом уже больше года. Катя была далека от моего идеала, но она была очень близко, до нее локтем можно было дотянуться, а мой идеал пребывал черт-те где, если вообще существовал на этом свете. Вечная проблема журавля и синицы повернулась для меня такой вот неожиданной стороной.

— Ты когда-нибудь вела ночной бой? — спросил я у Кати.

— Да, приходилось. — Он кивнула.

— Тогда тебе легче будет понять.

Вокруг нас расселись другие стрелки, внимательно прислушиваясь к каждому моему слову.

— Коча! — выкрикнул я. — Не уходи далеко! Будь на виду все время.

— Хорошо, Хай! — Он махнул мне.

— Почему он тебя называет, Хай? — спросила Катя.

— Да мне без разницы, — пожал я плечами. — Хоть горшком, только бы в печь не сажали. На самом деле Коча как-то спросил, что означает моя фамилия, ну, Вершинский. Я ему без затей перевел на английский смысл слова. И он почему-то решил, что смысл моей фамилии важнее звучания.

— Что-то я не поняла, — улыбнулась Катя. — И каков же смысл? Вершить? Вершок?

— Коча решил, что вершина, верх, высота, — развел я руками. -- Да и я так считаю.

— Не очень скромно.

— Скромность никогда не входила в число моих добродетелей.

Мы помолчали. Вечный океанский ветер шумел в густых ветвях над нашими головами. Несмотря на присутствие еще восьмерых стрелков, я вдруг ощутил себя с Катей наедине, поразившись такому яркому наваждению. Я глянул на нее искоса и поймал себя на том, что идеалы женской красоты не так уж важны, когда речь идет о реальной женщине. Нет, действительно, по-своему она была очень даже красива, и уж в любом случае очень мила, несмотря на явно мужскую манеру держаться. Я на секунду представил, что это она сладострастно вскрикнула в чьих-то объятиях, когда я ночью выбирался из лагеря. Это было не больше чем ни на чем не основанное предположение, но сердце забилось в груди чаще. Мысленно я увидел ее обнаженной, разгоряченной в чужих объятиях, возбужденной и отдающейся, с зажмуренными глазами и чуть приоткрытым ртом. Это видение было ярким, отчетливым и здорово возбудило меня. Я даже челюсти стиснул от напряжения.

Не знаю, но мне почему-то показалось, что, несмотря на налет грубоватости, Катя очень сексуальна и очень доступна. Настолько, что приложи я усилия — и можно было бы провести с ней ночь. Может быть, даже эту. Я несколько раз глубоко вздохнул, стараясь не разгонять себя нахлынувшими фантазиями, а затем твердо решил приложить усилия.

Честно говоря, никакого особого сексуального опыта в свои годы я так и не нажил. Бывали, конечно, контакты, но чаще всего о них было стыдно вспоминать, а один раз такой контакт даже повлек за собой весьма неприятное лечение ударными дозами антибиотиков, что надолго отбило у меня всяческое желание. По большому счету, я был очень стеснителен в общении с противоположным полом, а потому подсознательно остерегался малодоступных, по моему мнению, женщин, прекрасно понимая, что у меня не хватит умения их соблазнить. Получать отказ мне хотелось меньше всего, поскольку я знал, что он только усилит мою и без того значительную неловкость в межполовых отношениях.

В результате красавицы и приличные женщины оставались уделом моих фантазий, я с ними и заговорить не смел, а сталкиваться приходилось с женщинами попроще, помоложе, менее опытными, которые сами испытывали недостаток мужского внимания, а потому не были особенно щепетильны в выборе.

— Ночью, — начал я, — во время боя видны только вспышки выстрелов. Замечала?

— Конечно. — Она снова осторожно кивнула.

— Видеть вспышки очень важно. Каждая вспышка — это летящая в тебя пуля. Чей-то промах или чье-то попадание. Это суть любого огневого контакта — попадание или промах. Суть не в убийстве, поверь. Важно именно поражение цели.

— Никогда об этом не думала, — негромко сказала она.

— Агрессия хороша в рукопашном бою, — продолжал я. — При непосредственной стычке она подавляет противника морально и дает тебе возможность подавить его еще и физически. Но при огневом контакте агрессия не приносит ничего, кроме учащения пульса, от которого сильнее дрожит рука. Вспышки выстрелов означают рождение маленькой сверхзвуковой смерти, уносящейся в пространство. Но если ты именно так будешь их воспринимать, то в твоей душе поселится страх, и тебе потом очень трудно будет его выбить оттуда.

— Как же тогда быть?

— Все просто. Мы привыкли, что тело — это и есть мы сами. А все окружающее — вокруг нас. Но это не так. Это лишь обман чувств, ничего более. Мы не можем напрямую ощущать реальность, тебе надо это понять. Все, что происходит снаружи, никак не может быть воспринято разумом, кроме как посредством интерпретации сигналов, посылаемых нашими нервными окончаниями. Свет от глаз по нервам в мозг не проходит. Проходят только электрические импульсы, описывающие состояние сетчатки глаза в текущий момент. По сути, весь мир просто нарисован на серой стене внутренней поверхности нашего тела. Это карта. Символ. Обозначение.

— И что?

— А то, что вспышки выстрелов, как и все остальное, являются лишь условными сигналами, посылаемыми нашему мозгу. И рассматривать их лучше всего именно как сигналы, как схему, нарисованную на экране радара. То есть нет у тебя никакого противника. Есть только схема перемещения целей, которые тебе необходимо поразить. Типа игры на экране планшета.

— Но ведь смерть от пули совершенно реальна, — сказала Катя.

— Чушь собачья, — возразил я. — Смерть на самом деле наименее реальна из всего существующего. Реальны лишь наблюдаемые объекты или события, но когда ты умрешь, ты уже не сможешь ничего наблюдать и уже не получится сделать вывод, что ты умерла. Твой мозг не сможет обработать сигнал под названием «смерть», поскольку ничего уже не сможет обработать. Пока сознание в тебе теплится, в нем теплится и надежда выжить, а когда сознание угасает, ты уже не можешь осознать ничего. В результате каждый человек обладает личным бессмертием. Он сам не может зафиксировать свою смерть, а реально существует лишь то, что можно зафиксировать. Получается, что чужая смерть для тебя реальна, а твоя будет реальна лишь для того, кто ее увидит или узнает о ней. Но не для тебя.

— Интересная концепция… - Катя улыбнулась.

Я глянул в её глаза и понял, что ей действительно интересно.

— Мне об этом рассказал человек, учивший меня стрелять. Бандит по кличке Копыто. Он вообще был философом и, если так можно выразиться, учёным. У него было своё представление о физике, математике, он сам строил теории, совершенно безумные порой, и весьма успешно применял их на практике. О нем почти нечего сказать хорошего, он был отпетым негодяем, способным продать собственную мать на органы. Но когда дело касалось стрельбы, в его словах появлялась особенная философия. Как только он впервые протянул мне заряженный пистолет, я услышал от него то, что он считал самым важным. Когда человек берет в руки оружие, он должен быть готов не столько убить, сколько умереть.

— Но ты же говорил, что личной смерти нет. — Катя подняла взгляд.

— Конечно. В том-то и смысл. Самое главное во владении оружием — смерть. Но поскольку личную смерть человек не в состоянии зафиксировать, все теряет смысл. Владение оружием, бои, перестрелки превращаются просто в игру. В игру, где основным смыслом является поражение цели. Ошибиться в этой игре невозможно, поскольку ошибку нам зафиксировать не дано. Любой огневой контакт из-за этого превращается в беспроигрышную лотерею. Победить можно, а проиграть нет. Если ты проиграла, пуля тебя убивает раньше, чем ты понимаешь, что проиграла. Понимание этого позволяет сохранять разум холодным и ясным, а весь мир и его изменения воспринимать просто как схему на экране компьютера. Именно из этого рождается тактика огневых контактов. Например, ты знаешь, в чем смысл термина «прикрыться огнем»?

— Впервые слышу, — еще больше заинтересовалась Катя.

— Именно этот тактический ход позволил мне одержать победу в известной тебе стычке. Существует один удивительный фактор, который сложно объяснить рационально. В нем много мистики, но на практике он прекрасно работает. Запомни: в стреляющего человека очень сложно попасть. Чтобы поразить цель, ведущую непрерывный огонь, необходима очень крепкая воля. Потому что стреляют-то в тебя. И только осознание невозможности проигрыша может помочь тебе поразить цель. И, напротив, в убегающего человека попасть проще простого, он словно притягивает к себе пули. В результате получается, что, когда противник не виден, когда ты не можешь заметить вспышки выстрелов или направленное в тебя оружие, стрелять и поражать цели намного проще. Звучит противоречиво, но это факт. Надо только знать это. Когда не видишь противника, надо просто стрелять. Отправлять пули веером в том направлении, где противник теоретически может находиться. Пули сами найдут его.

— И все?

— Конечно, не все. Я же говорил, дальше вступают в силу чисто стрелковые навыки и выигрывает тот, у кого больше боевого опыта. Кто дышит правильно, кто не дергает спуск, кто правильно держит оружие. Это тоже важно, но нарабатывается все это на стрельбище, а не в бою.

Пока Коча ходил кругами вокруг поляны, выискивая и собирая нужную ему траву, я еще много чего рассказал рассевшимся рядом со мной стрелкам. Я сел на излюбленного конька, меня понесло и несло все сильнее, когда я видел огонь заинтересованности в Катиных глазах. Совершенно подсознательно и незаметно, неуловимыми движениями мы с ней приближались друг к другу, пока наши бедра не соприкоснулись. Касание меня обожгло. Я вздрогнул, поднял взгляд на Катю и увидел, что она смотрит на меня так же, как я на нее — с удивлением и легким испугом. А затем мы оба смутились, чуть отстранились и сделали вид, что ничего не произошло. Однако сердце мое молотило, как вал разогнанной до предела турбины, и я физически ощущал, что сердце Кати бьется в такт с моим. Её щёки чуть порозовели, и губы ярче прорисовались, и блеск глаз сделался более явным.

Когда небо пожелтело от близости вечера, Коча наконец сообщил, что закончил работу. На самом деле я заметил, что последний час он не занимался сбором, а тщательно сминал ногами траву, превращая ее в совершенно неузнаваемую массу. Затем он соорудил из жердей носилки, погрузил на них груду темно-зеленого месива и, довольный, уселся рядом.

— Ну вот, теперь появилась работа и для меня, — с притворным недовольством вздохнул я.

— Ты о чем? — не поняла Катя.

— Носилки надо тащить. Ценный груз.

Я поднял носилки спереди, Коча сзади, а стрелки двинулись в сторону лагеря по обе стороны от нас. Путь не был долгим, похоже, Кочина трава росла тут повсюду, и на километр от лагеря мы отошли лишь приличия ради. Во главе отряда двигалась Катя, держа винтовку на сгибе локтя, как когда-то учили меня. Двигалась она как кошка, точнее, как тигрица, крадущаяся сквозь джунгли. Ее полосатая майка только усиливала это ощущение.

Преодолев около трети пути, я ощутил какое-то неуловимое изменение в окружающем пространстве. Секунда у меня ушла на то, чтобы понять — перестали петь птицы. А произойти это вечером могло только в том случае, если их кто-то недавно спугнул и они скопом перелетели на другие деревья. Тут же и Коча рванул на себя носилки.

— К бою! — выкрикнул я, отпуская жерди и перекатываясь в траву.

Стрелки отреагировали, на мой взгляд, слишком вяло — я уже выхватил пистолет и привел его в состояние боеготовности, а они все еще двигались во весь рост, рискуя попасть под мои же пули.

— Ложись! — скомандовала Катя, вскидывая винтовку к плечу.

За густыми зарослями ничего не было видно, и я понятия не имел, в кого она собирается стрелять, но она все же шарахнула по кустам тремя короткими очередями. Грохот выстрелов вспугнул птиц в округе, но не успело эхо затихнуть, как вся наша группа уже заняла позиции. Кто залег за камнем, кто за кочкой, а кто плотно прижался к стволу дерева. Катя выстрелила еще три раза, и тут же метрах в двадцати за кустами раздалась сухая очередь из автоматического пистолета. Сверху посыпались сбитые ветки и листья лиан — пули противника ушли вверх, а это означало, что выпустил он их уже после Катиного попадания.

Кто-то из наших не мешкая пальнул из ружья. По барабанным перепонкам ударило сначала воем стартовавшей ракеты, а затем волной от близкого взрыва. В воздух взлетел фонтан бурой глины пополам с опавшими листьями. Я наугад послал веер пуль чуть в сторону, и, судя по вскрику, тоже попал. Тут уж и остальные стрелки решили применить мою науку на практике и принялись долбить очередями во все стороны поближе к земле. Ветви кустарника начали сыпаться на землю, словно их косили турбинным ножом, и в этой мешанине движения я заметил несколько удаляющихся силуэтов. «БМФ-400» дернулся у меня в руке, посылая каждому вслед по две-три пули. Катя подскочила ко мне короткой перебежкой, встала на одно колено и очень эффективно поддержала меня огнем.

— Дай вправо! — посоветовал я. — Туда мало стреляли!

Катя резко повернулась всем корпусом и принялась ритмично рассекать очередями пространство за кустами. Ее поддержали парой ракетных залпов, и вскоре все стихло. Только сверху еще секунд десять падала земляная труха. Из наших, насколько я сумел заметить, не пострадал никто. Коча выполз из рытвины между корнями деревьев, недовольно глядя на перемазанные штаны.

— Стирать придется, — вздохнул он. — Ненавижу разбойников.

Я усмехнулся. Из разогретого ствола моего пистолета еще сочился сизый масляный дым. Катя спокойно отстегнула пустой магазин винтовки и сменила его на снаряженный.

— Необходимо провести разведку, — сказала она и коротко клацнула затвором. — Мне показалось, что разбойников было много.

— Мне тоже, — согласился я.

Под прикрытием четырех стрелков мы с ней выдвинулись чуть вперед, в заросли, и почти сразу наткнулись на три трупа. Присев, я осмотрел одежду и оружие погибших.

— Эти из другой шайки, — уверенно заявил я.

— Мне тоже так кажется. — Она кивнула. — Похоже, нас тут обложили.

— Ну, силенок у нас пока достаточно, я думаю, да и финансовый перевес налицо. Но надолго в этих лесах задерживаться нельзя. Иначе придется занимать полномасштабную оборону. Мне приходилось сталкиваться с людьми, побывавшими в таких ситуациях.

Горошина рации щекотнула мне ухо — в эфире раздался голос Бориса:

— Катя! Что там у вас?

Девушка приложила палец к уху, активизировав рацию, и ответила:

— Разбойники. Напали менее чем в километре от лагеря. С нашей стороны потерь нет.

— Молодцы. Давайте возвращайтесь скорее.

Катя усмехнулась и перевела рацию в пассивный режим касанием пальца.

— Вечно он торопится. Как на войне. Я бы предпочла понять, с кем мы имеем дело и чего от противника можно ожидать в будущем.

Я кивнул. Эта банда явно была богаче той, которая напала на нас утром. И одежда была получше — оставшийся с войны тропический камуфляж, снаряжение, оружие. Ни о каких туристских плевалках тут уже речи не было — ребята были вооружены однотипными короткими пистолетами-пулеметами с удлиненными магазинами на сорок патронов. Застань они нас врасплох, потерь избежать бы точно не удалось. В этом стратегия разбойников и состояла — выбивать дайверов по одному, платя, может быть, тремя погибшими за одного, но прореживать и прореживать ряды обороняющихся, пока лагерь не сдастся. У самих разбойников недостатка в подкреплении быть не могло, поскольку по лесам в окрестностях крупных дорог всегда шаталось множество всяческого отребья. Им даже не надо было тратить усилия на согласование действий, ведь цель, в виде дорогостоящего имущества дайверов, была понятна и так, а дележка тоже не отличалась сложностью — кто больше урвет и выживет при этом, тот больше унесет.

Побродив в округе, мы нашли еще пять тел. Некоторые погибли, уже готовые дать нам отпор, с пальцами на спусковых крючках, другие, более трусоватые, получили по несколько пуль в спину. Судя по следам, троим удалось уйти, причем один из них был, похоже, ранен.

— Неплохой результат, — оценил я.

— Первый раз пришлось стрелять, не видя цели, — призналась Катя.

— Для первого раза более чем.

— Если бы ты не рассказал мне сегодня о философии огневых контактов, ничего бы не получилось. Во мне бы не хватило уверенности, что это возможно. А так я знала. Я была уверена.

— Ну, без уверенности в стрельбе вообще делать нечего. — Я улыбнулся и посмотрел на нее.

Наши взгляды встретились, и мы оба замерли в паре шагов друг от друга. За ее спиной, по расчерченному ветвями небу, начинал разливаться яркий экваториальный закат.

— Без уверенности вообще ни за что нельзя браться, — чуть сощурившись, сказала она.

Очень тихо сказала, мягким шепотом. Я шагнул вперед, и наши тела почти соприкоснулись. Катя опустила ствол винтовки, продолжая пристально смотреть на меня. Это ощущение трудно описать, но иногда между стрелком и тем, в кого он целится, возникает очень плотный контакт. Настолько плотный, что можно предугадать каждое движение жертвы. Особенно когда жертва испытывает гнев, ярость или сильный страх, в общем, когда эмоционально открыта. Между нами с Катей сейчас установился именно такой контакт — каждый из нас был одновременно стрелком и целью.

— Надо идти, Хай! — раздался из-за зарослей голос Кочи. — А то трава высохнет, и я с ней ничего не смогу сделать. И так комки всю ночь придется крутить!

Катя первой отвела взгляд и тихо сказала:

— Пойдем. Хай…

Я отправился за ней следом, отводя рукой от лица гибкие ветви кустов.

Глава 15

Когда мы вернулись, обстановка в лагере мне понравилась — дайверы уже не выглядели детьми, играющими в войну. Видимо, воля Бориса все же переломила всеобщую беспечность, а иначе чего бы стоило его прошлое боевого пловца? Но он доказал свое право руководить людьми и отвечать за их жизнь. Это еще больше подняло его в моих глазах.

Вместо малоэффективного часового на груде ящиков, которого можно было снять единственным метким выстрелом, теперь по периметру лагеря залегли два десятка бойцов с винтовками. Другие рыли небольшие окопы, третьи устанавливали систему растяжек. В общем, за ночную оборону я мог быть в какой-то мере спокоен. Если, конечно, в ход не пойдет портативная ракетная артиллерия противника. К такой атаке лагерь не был готов, к тому же мне приходилось слышать, что иногда разбойники использовали для таких операций не только ракетные ружья, но и компактные безоткатные орудия. Но не рыть же бункеры, в самом деле! В нашем случае нужно было быть готовыми выйти из-под огня, рассеяться по джунглям и вести прицельный винтовочный и ракетный огонь по огневым точкам противника. Но это уже вопрос стратегии, об этом надо говорить с командиром.

Я поискал глазами Бориса, но не увидел.

— Пойдем в штаб, — предложил я Кате.

— В штаб не ходят, в штаб вызывают. — Она пожала плечами.

— Не в нашем случае, — возразил я. — Или хотя бы свяжись с Борисом по рации.

Она кивнула и вышла в эфир. Оказалось, что Борис находится не в штабе, а на северном, самом дальнем от нас, крыле строящихся укреплений. Он готов был меня выслушать. Я поговорил с Кочей, он собирался до утра сидеть в нашей палатке, готовя парализующие шарики из собранной травы. Катя отпустила стрелков, и мы двинулись через лагерь в северном направлении.

По дороге меня осенило. Я вдруг понял, что разбойники могут оказаться гораздо большей угрозой, чем я думал вначале, что они способны не просто изводить нас осадой и стычками, а даже вложиться финансово в операцию против нас. Дело в том, что они могли знать о затопленном золоте. А соединить дайверов с подъемом драгоценного груза со дна — много ума не надо. Перед таким лакомым куском мало кто сможет устоять в наше тяжелое время.

Мы нашли Бориса на самом краю джунглей — он руководил бригадой дайверов, которые валили деревья водородными резаками, распускали бревна, а затем выкладывали из них брустверы, годные, пожалуй, и против ракетного натиска.

— Жарко у вас тут, — сказал я Борису, окинув взглядом строительную площадку.

Дым стоял столбом, концы спиленных бревен горели, и их приходилось тушить. Наверняка разбойники, наблюдавшие за нами в бинокли, мало что могли рассмотреть.

— У вас тоже, как я понял, было не холодно, — ответил он. — Что ты хотел сообщить?

— Разбойники могут знать про золото, — ответил я. — Все же полная баржа драгоценного металла — слишком весомая цель.

— А откуда ты знаешь, что там полная баржа? — Борис пристально глянул на меня.

— Ты лучше подумай, откуда вы сами о ней узнали. Но я могу сократить тебе время раздумий. Дело в том, что перед началом сезона дождей мы с Кочей сами собирались поднять этот груз.

— Вдвоем?

— Да. Почти.

В голове моей созрел план, частью которого должно было стать небольшое и безобидное враньё, чтобы лучше всё уложить в голове Бориса.

— Что значит "почти"? — удивился он.

Ну, я и начал заливать. Не хотелось рассказывать правду, как узнал о том, что какой-то черномазый убивает торпеды и помогает рыбакам ловить рыбу у берега. Я ничего не знал о золоте, ценностью для меня стал сам Коча -- человек, убивающий биотехов. Как это было объяснить Борису? Да и надо ли? Рассказывать о ситуации, в какой мы познакомились с Кочей, я тоже не хотел, мне неловко было рассказывать, как я в одиночку перебил бандитскую шайку Ворона, состоящую из сотни вооруженных головорезов, нашёл захваченного ими Кочу, которого пытали, подвесив за ноги, чтобы узнать, где находится баржа с золотом, освободил его и стал его единственным другом. Всё это казалось мне слишком интимным для ушей малознакомого человека. Проще было выдумать простую и понятную ложь.

— О золоте мы узнали от муниципальных властей Рошана, - принялся я вдохновенно врать. — Они слышали, что мы с Кочей охотимся на торпеды ради шкур и органов и решили, что мы может поднять золото. Договорились, что нам на двоих достанется десять процентов, плюс стартовое финансирование, необходимая техника для перевозки.

— Неплохой кусок должен был вам отвалиться…

— Да. Но у нас не было подводного снаряжения. В Рошане его не было тоже. Пока мы его искали, Рошан попал под обстрел и сгорел. Нет заказчика — нет финансирования. Но пока я страдал по этому поводу, Коча умудрился найти ваш клуб и пустить слушок насчет золота. Поэтому мы приехали сюда не просто так, поохотиться на торпеды, а именно с тем, чтобы войти с вами в контакт.

— Почему сразу не сказал?

— Ценю твое чувство юмора. — Я усмехнулся. — Приходят два оборванца в лагерь и предлагают помощь. Самому не смешно?

— Ладно, тут ты прав. — Борис кивнул. — Значит, с нас вы тоже потребуете десять процентов? Кто вы вообще такие, кстати? Я как дурак повелся на ваши россказни про шкуры торпед! Идиотизм…

— На самом деле… — Я призадумался, вспомнив о том, как размышлял о собственных мотивациях.

Вокруг кипела работа. Мы стояли втроем — я, Катя и Борис. Никто посторонний нас не мог услышать, а этим двоим у меня был повод доверять. Не столько повод, сколько чутье мое говорило, что с этими людьми можно побеседовать начистоту.

— На самом деле золото нас вообще мало интересует, — спокойно ответил я. — Лично меня больше интересуют люди. Такие, как вы. Как ты и как Катя.

— Нда… — Борис почесал макушку. — Ты так много о нас знаешь?

— Мне не надо о вас ничего знать. К тому же я могу ошибаться. Я просто вижу в вас то, что меня интересует. Может быть, и вас заинтересует то, что интересует меня. В любом случае золото для меня лишь инструмент, но никак не цель.

— Инструмент чего? — спросила Катя.

— Инструмент достижения цели. А сама цель… — Я сделал короткую паузу. — Сама цель состоит в том, чтобы избавить человечество от биотехов. Совсем. Чтобы снова дать возможность людям выходить в океан.

Я ожидал увидеть удивление на лицах новых знакомых, но они так напряглись, что я не мог прочесть никаких эмоций.

— Вот оно как… — первым нарушил молчание Борис. — И с чего в твоем возрасте такие идеи? Можно узнать?

— Можно, — ответил я и рассказал о «Принцессе Регине».

Мне нелегко было ворошить это в памяти, но я достаточно подробно поведал им о событиях страшного черного дня, о гибели самых близких для меня людей.

— Нда… Для мошенничества можно было придумать что-нибудь и попроще, — сказал Борис, выслушав меня до конца, — Так что я тебе верю. По крайней мере, отчасти. Дорого бы я отдал за возможность просмотреть тетради твоего отца.

— Мне ничего из них не удалось почерпнуть, - признался я.

— Ну, мне не десять лет. И даже не двадцать. К тому же я сталкивался с тварями. А вообще забавно получается…

— Что именно? — не понял я.

— Вы назвались охотниками. И действительно умеете убивать торпеды. И наш клуб называется «Deep Hunter», то есть «Подводный охотник». Получается, что в джунглях встретились две команды охотников.

— Только дичь у нас разная. У вас золото, у меня торпеды.

— Не делай поспешных выводов, — усмехнулся Борис. — Пойдемте в штаб. Мне надо тебе кое-что показать, раз уж такой откровенный пошел разговор.

— Мне тоже? — осторожно спросила Катя.

— Пожалуй, да, — кивнул Борис. — Каждый охотник желает знать…

— Что? — не понял я.

— Есть такой стишок, — объяснил Борис. — В наше время его учили в школе, чтобы запомнить цвета спектра. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Первые буквы каждого слова соответствуют первым буквам цветов спектра.

— Катя — хороший охотник. — Я решил поддержать тему. — В перестрелке с разбойниками она себя замечательно показала.

— Она себя много где замечательно показала. Пойдемте.

Когда мы вошли в штабную палатку, Борис запер вход изнутри на магнитную «молнию». Очевидно, ни с кем, кроме нас, он сейчас ничем не собирался делиться. Он присел возле небольшого композитного сейфа, открыл его и вынул прямоугольный приборчик, сильно напоминавший уменьшенный полицейский планшет. У приборчика тоже имелся экран и несколько управляющих клавиш, но от планшета он отличался более топорным, грубым видом. Такой штуковиной при нужде можно было и орехи колоть. Устройство было выкрашено в грязно-зеленый цвет, и я сразу понял, что оно каким-то образом связано с военным прошлым Бориса.

— Что это? — осторожно спросила Катя.

— Портативный биорадарный комплекс, — ответил Борис. — Ими нас снабдили, когда дали задание изучить возможности противодействия биотехам. Это, дорогие мои, ни что иное, как сохранившееся наследие биотехнологичеакого прогресса, охватившего человечество до войны. Один я сохранил, когда выжил.

— С его помощью можно узнать о приближении торпед? — заинтересовался я.

— Не только. По сути, это узкоспециализированный биолокатор, улавливающий гиперволновое излучение нейрочипов, объединенный с довольно продвинутым для тех времен вычислителем.

— Стоп! — попросил я. — Ни хрена не понимаю. Что значит биолокатор, о каких нейрочипах идёт речь?

— В башке каждого биотеха, любой мины, торпеды, платформы, или земноводной твари находится нейрочип, который является неотъемлемой частью мозгов. Это орган, способный излучать в гиперволновом режиме, то есть, на электромагнитных частотах, входящих в резонанс с молекулярными кластерами воды. В результате, в отличие от радиоволн, которые под водой практически не распространяются ввиду её электропроводности, гиперволна, наоборот, возбуждает кластерно-молекулярную структуру и превращает огромные водные массы в хорошо проходимый волновой канал, а так же в резонансно вибрирующую антенну. Это позволяет принимать сигнал как в воде, так и на суше, причём, на больших расстояниях, так как антенной выступает большая площадь акватории вокруг излучающего элемента.

— Что-то вроде телепатии, — прикинул я. - Вот как торпеды общаются с донными платформами.

— Именно так, — подтвердил Борис. — Так вот, внутри этого локатора стоит обычный элемент на колбе Марковича, улавливающий гиперволновое излучение нейрочипов. Он интерпретирует сигналы, создавая на экране устройства биотехнологические метки любых тварей, с указанием полярных координат, глубины, скорости, массы, а так же присвоенного на заводе типа.

Я предполагал, что во время войны должны были существовать подобные устройства, но никогда не думал, что доведется увидеть одно из них. У меня и в мыслях не было, что кто-то мог сохранить нечто такое, что было свидетелем попыток человечества управлять биотехами. Несколько дней назад я и мечтать о подобном не мог.

— Это рабочий образец? — спросил я, стараясь хоть немного совладать с охватившими меня чувствами.

— Вполне, — ответил Борис.

— Тогда завтра утром он может нам пригодиться для координации действий.

— Конечно. Я его затем и достал. Ведь каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

— Было бы еще ружье на такого фазана, — мечтательно вздохнула Катя.

— Вот ружья нет. Биотехов вылупилось столько, что тратить время на создание оружия было уже бессмысленно. Всех не перебить все равно.

— Сейчас их меньше не стало, — нахмурился я.

— Причем после шторма я иногда находил в Бенкулу на пляже живые икринки, — кивнул Борис. — Это говорит о том, что, кроме рабочих биотехов, в океане полно икринок и личинок, что надолго обеспечит нам бурное будущее. Но насколько я понял, у вас с Кочей есть оружие против торпед.

— Это не совсем оружие, — покачал я головой. — Точнее, оружие, но оборонительного характера. Им можно нейтрализовать торпеды в определенной, причем не очень большой, акватории. На большее Кочино средство не годится.

— Сейчас сойдет и оно, — ответил Борис. — Но если мы поднимем золото, то можно будет подумать и о создании специального оружия.

— А чем вы были вооружены? — поинтересовалась Катя.

— Винтовками со специальными удлиненными пулями для подводной стрельбы, устойчивость которых обеспечивалась кавитацией. Но огонь из них можно было вести только на расстоянии прямой видимости под водой, а это слишком маленькая дистанция, когда речь идет о снаряженных нитрожиром скоростных торпедах. Наши винтовки были предназначены для поражения боевых пловцов. Против биотехов они оказались совершенно неэффективными.

— А подводные ракеты против биотехов применять не пробовали? — поинтересовался я. — У них дальность поражения больше.

— Зато скорость поменьше. Биотехи легко уходили от любой ракеты, загодя сканируя пространство и определяя траекторию атаки. Ракета в водной стреде движется слишком медленно. К тому же, ак ни крути, а живая тварь в океане имеет преимущества перед железом в манёвренности. Железо для океана чужое.

— Но человек — тоже живая тварь, — возразил я, — И гораздо более умная. Знаешь, я много думал о том, каким может быть оружие против биотехов, и о том, какими должны быть подводные корабли, на которых можно установить такое оружие.

— И что? — Борис усмехнулся.

— Я не инженер, но кое-какие наработки у меня есть. Скорее всего, люди что-то придумали бы, но биотехов стало слишком много. Дешевле было отказаться от океана, чем пытаться бороться с ними. Я часто пытался предположить, что бы сделал на месте высшего командного состава военных флотов. Применить роботов, чтобы не рисковать людьми? Но живые торпеды и мины оказались куда более рентабельным видом оружия. Разработав технологию и модели биотехнологических вооружений, человечество получило возможность изготавливать военную биомассу почти бесплатно.

— Ну да, имея генетическую матрицу и мутаген, можно клепать икру и личинки на потоке почти даром, — согласился Борис. — А вскормятся и вырастут торпеды и мины сами. В том-то и беда. Теперь человечеству рано или поздно придется разработать технологию уничтожения биотехов. Причем уничтожать можно только массово, как тараканов.

— Странно, что никто даже не попытался разработать подобную технологию, — задумчиво сказала Катя.

— Потому что дело не в технологии, — спокойно ответил я.

— А в чем? — Борис покосился на меня.

— В людях. В тех людях, которые будут эффективно уничтожать торпеды и мины. Понимаешь, с точки зрения любого государства легче и дешевле лет на двести отказаться от океана, чем ввязываться в дорогостоящую и опасную операцию по ликвидации биотехов. Через двести, максимум через двести пятьдесят лет биотехи почти все передохнут сами, от старости. И вопрос будет решен. После войны, после эпидемии осталось слишком мало людей, чтобы на государственном уровне ставить их под ружье и заставлять умирать на благо всего человечества. На настоящий момент ввязаться в эту битву могут только добровольцы. Только те, кто не сможет не заниматься этим. Государство будет постоянно экономить, погрязать в бюрократической волоките, запутываться в им же созданных законах. А действовать надо жестко, быстро и верно.

— Но горстка людей не сможет противостоять всем биотехам, — произнесла Катя.

— Горстка не сможет, — кивнул я. — Поэтому надо собрать каким-то образом всех, кому это может быть интересно. Собрать по всему миру в единый отряд. Даже, скорее клан, потому что узы в нём должны быть на куда более тесном уровне, чем в отряде.

— Все равно будет мало, — произнес Борис. — Еще во время войны предлагалось колотить биотехов термоядерными глубинными бомбами. Но от этой идеи вовремя отказались, поскольку вместе с биотехами погибла бы вся без исключения океанская фауна. Проблема в том, что живые торпеды и мины внедрились в биосферу и даже заняли место в пищевой цепочке. По сути они ничем не отличаются от крупных рыб. Чтобы уничтожить биотехов, на них придется самым натуральным образом охотиться. Иначе никак.

— Я об этом и говорю. Поэтому люди важнее всего. Охотники. Но если мы за это возьмемся, нам понадобятся эффективное оружие и надежная техника. Без денег мы не справимся. Но если деньги будут, то мы сможем устроить Большую Охоту.

— Заманчиво звучит. — Катя улыбнулась.

— Осталось только достать деньги. — Борис развел руками.

— Достанем, — заявил я. — Главное, чтобы ваша техника не подвела. А Кочино средство мы уже опробовали.

Борис включил обнаружитель биотехов, запустил тестовую программу и показал, как все работает. Мне приборчик понравился. Несмотря на то, что в отличие от обычных сонаров изображение на экране не было голографическим, к каждому объекту был привязан ярлычок-подсказка, на котором, один за другим, отображались все необходимые показатели. Наличие данных о глубине вполне заменяло трехмерность экрана, а точные показатели скорости и массы давали возможность оценить, какая из целей наиболее опасна в данный момент.

— Надо бы считать данные с чипа, — прикинул я. — И сделать таких машинок побольше. На «Принцессе Регине» мы убивали торпеды из обычных ракетных ружей только потому, что точно знали, где они в данный момент находятся. Они подходили к спасательным ботикам, и мы их расстреливали, ориентируясь на ботик. К сожалению, сонары плохо справляются с обнаружением биотехов. Для сонара что рыба, что торпеда — все едино. Отличить можно только по поведению, а для этого у оператора должен быть опыт. К тому же на предельной мощности разрешение сонаров падает, так что для корректировки огня они вообще малопригодны. А твоя машинка как раз для того и сделана.

— Если подавать данные с этого вычислителя на орудийный компьютер, то можно в автоматическом режиме вести эффективную стрельбу по торпедам, — сказала Катя. — Причем прямо с берега.

— Мы пробовали, — добавил Борис, — но довести систему до ума не успели. После нескольких неудачных миссий, вроде нашей, все отпрянули в ужасе от океана и предпочли с биотехами не связываться. Дешевле было установить трансконтинентальное сообщение баллистическими транспортниками, чем ввязываться в затяжную битву с неизвестным исходом. Я вот, Андрей, до сих пор не уверен, что следует устраивать Большую Охоту, о которой ты говорил. Она может оказаться бессмысленной.

— А какой тебе нужен смысл? — Я пристально глянул на него.

— Ну, не знаю… — Борис чуть сконфузился. — В любой войне должна быть какая-то цель. Освобождение жизненного пространства, захват территории.

— А я не предлагаю войну, — с усмешкой ответил я. — Я предлагаю охоту. Какой смысл в охоте? Дичь? Глупость — еду можно добыть другим образом, а часть дичи вообще не съедобна. Смысл охоты чисто спортивный. Кто кого. Охота нужна лишь затем, чтобы хоть на время забыть о том, что все мы умрем.

— Нда… — Борис кашлянул и отвел взгляд. — В чем-то я тебя понимаю. Битва ради битвы. Просто чтобы не сидеть сложа руки и не ждать наступления старости. У нас в части у одного бойца на кристалле была записана очень старая песня, века двадцатого, насколько я понял. Язык, на котором пел исполнитель, был хоть и русским, но очень архаичным. А смысл был примерно таков: «Война — дело рук молодых, лекарство против морщин».

— Примерно так, — кивнул я. — Как ты говорил? Каждый охотник желает… Каждый охотник просто желает охотиться. А у Кочи, к примеру, несколько тысяч лет в роду были одни лишь охотники.

— А у тебя? — Катя с интересом глянула на меня.

— У меня отец до войны ловил рыбу.

Борис улыбнулся и велел расходиться.

Мы с Катей покинули палатку, когда было уже темно. Борис остался в штабе, ему тоже надо было приготовиться к завтрашнему дню. Громко звенели цикады, в джунглях время от времени вскрикивали ночные обитатели.

— Ты к себе? — спросила Катя.

— Даже не знаю, — ответил я без всякой уверенности. — Коча мнет из травы парализующие клубочки в палатке. Скорее всего, надо ему помочь. Завтра половину бухты придется засыпать этой травой.

— Хочешь, пойдем вместе, — предложила она. — У меня руки тоже вроде на месте. Втроем быстрее справимся.

Мы пересекли лагерь и вскоре вышли к западной окраине, где располагалась наша с Кочей палатка. Австралиец сидел у входа, в свете подвешенного на шесте электрического фонаря, и работал не покладая рук — гора травяной каши перед ним значительно уменьшилась, превратившись в несколько десятков темных мохнатых комков.

— Помощь нужна? — спросил я.

— Да, Хай. Работа простая, но ее много. Садись, смотри, как я делаю, и повторяй. На объяснения нет времени.

Мы с Катей подсели к нему, пригляделись к тому, как он сминает комочки и сколько набирает травы для каждого, а потом сами принялись за работу. Вскоре движения запомнились до автоматизма — пальцы сминали стебли и листья, а в голове продолжался анализ услышанного и увиденного за день. Катя сидела рядом, на корточках, тоже сминая траву и складывая клубочки в общую кучу. У меня мелькнула мысль, что этот день сблизил нас больше, чем некоторых людей сближает неделя, а то и месяц.

«Чем более бурно живешь, — подумал я, — тем длиннее получается жизнь, поскольку за короткий промежуток времени успеваешь сделать и изменить значительно больше».

Катя глянула на меня и улыбнулась. Я даже смутился от этого взгляда, хотя глупее смущения трудно было что-то придумать. Коча делал вид, что ничего не замечает. Он умел быть очень тактичным, но я понятия не имел, свойственно это ему лично или народу, сыном которого он являлся.

Небо было безоблачным. Чем больше сгущалась тьма, тем ярче разгорались над головой звезды — огромные, лохматые, сияющие глаза ночного южного неба. Медленно всходила над океаном луна, а живность в лесу сходила с ума от всего этого — кричала, визжала, ухала. Крупные летучие мыши то и дело проносились совсем низко, мелькая в свете электрических ламп.

Мы закончили обрабатывать гору травы лишь после полуночи, когда избитая оспинами кратеров луна поднялась в зенит.

— Надо руки помыть, — сообщил Коча, поднимаясь. — А то к утру кожа совсем онемеет от сока.

— Тут недалеко есть ручей, — сказала Катя. — Можно там отмыться, чтобы не тратить технический запас воды.

Вдоль периметра, то и дело натыкаясь на недавно возведенные укрепления, мы добрались до северной оконечности лагеря. Там, на самом краю освоенного пространства, была прорублена небольшая просека до ручья. Чтобы не тянуть к воде электрические провода, дайверы осветили водозаборную площадку тремя химическими светильниками, дающими ровный голубоватый свет. Мы хорошенько отмыли руки, кожа на которых действительно начала терять чувствительность, но Коча велел протереть их еще раз с песком.

— На теплокровных существ сок этой травы действует не так сильно, как на холоднокровных, к которым относятся все биотехи, но все же полезного в нем мало. Так что протрите их хорошенько.

— А ты? — покосился я на него.

— У меня иммунитет, — рассмеялся Коча. — Мои предки использовали эту траву для охоты несколько тысяч лет. Ладно, отмывайтесь, а я пойду спать.

На миг мне показалось, что в его глазах сверкнула веселая искорка, которой я раньше не замечал. Он отвернулся и тихо, как тень, скрылся за кустами на краю просеки.

Мы с Катей еще какое-то время оттирали руки песком, затем она села на камень и задумалась о чем-то своем. Мне тоже надоели водные процедуры, и я присел рядом. Честно говоря, я бы с удовольствием придвинулся ближе, но она, на мой взгляд, не давала к этому повода. Некоторое время мы сидели молча, наблюдая, как блики от светильников играют в прозрачной и быстрой воде ручья.

— О чем ты думаешь? — осторожно спросил я.

— Об охоте, которой мы решили заняться, — тихо ответила Катя. — О том, для чего она нужна каждому из нас. Наверное, ты прав. Она нужна, просто чтобы не думать о реальной бессмысленности жизни.

— Коча объяснил более поэтично, но смысл именно таков.

— А интересно, есть ли в жизни какой-то реальный смысл?

— Наверное, у кого-то есть, — пожал я плечами. — У каждого свой. Охота ведь тоже смысл, если рассматривать ее как цель, а не как средство.

— Все же странно… — Катя подобрала камушек и бросила его в воду. — Неужели весь смысл нашего существования — просто венчать пищевую пирамиду? Не верю. Не хочу верить в то, что мы просто еда для тех червей, которые возьмутся за нас после смерти.

— У тебя всегда такие мрачные мысли? — Я осторожно придвинулся к ней.

Она не отстранилась. Вода мерно журчала у наших ног, цикады звенели повсюду, заполняя звуком все окружающее пространство.

— Нет, не всегда. Но и убиваю я не каждый день.

— Но ты же стрелок, — с удивлением произнёс я. — Любой человек, взявший в руки оружие, должен быть готов к тому, что убьет кого-то. По большому счету, каждый стрелок стреляет сам в себя. Просто неизвестно, когда пуля настигнет цель и скольких поразит на своем пути до этого.

— Да. Ты прав. Но все равно не очень просто смириться с тем, что нет ничего вечного. Все же должен быть какой-то объективный смысл. Что-то должно отличать нас от насекомых.

— Нас многое отличает от насекомых. — Я пожал плечами.

— Многое? Но неужели обязательно рисковать собственной жизнью и убивать кого-то, чтобы придать существованию подобие смысла?

— Никогда особо об этом не думал. Но наверняка можно сделать нечто, что изменит жизнь многих людей. Или надолго останется в памяти поколений. Не обижайся, но для женщины таким смыслом может быть рождение ребенка.

— Тут не на что обижаться. — Катя вздохнула. — Но мне бы не хотелось делать этого, пока мир так плох. Интересно, долго еще продлится эта послевоенная разруха?

— Боюсь, что на наш век хватит.

Порыв свежего ветра пробежал по вершинам деревьев, лунные тени задрожали у нас под ногами.

— Ты любил кого-нибудь? — неожиданно спросила Катя.

— К чему это? — удивился я.

— Мне пришло в голову, что любовь тоже может быть смыслом. Лицо любимого человека рядом может затмить реальную бессмысленность жизни.

— Трудно сказать. В моей жизни было мало женщин. А любовь… Если она возможна в десять лет, то любил.

— В десять лет?

— Да. Та девчонка погибла. Она была очень смелой, и без нее мы не спаслись бы тогда на «Принцессе Регине». Ее звали Кира.

— Как она погибла?

— Не знаю. Скорее всего её размазало по переборкам во время взрыва одной из торпед. Но, возможно, она потеряла сознание и её в суматохе просто забыли на тонущем судне.

— Это страшно… — Катя поежилась.

— Иногда мне снится, как она приходит в себя на палубе и смотрит вслед улетающим гравилетам. Это самый страшный из моих кошмаров.

Катя как бы невзначай тронула мою руку. Я не шелохнулся — мне было приятно ее прикосновение. Честно говоря, мне даже показалось, что это какой-то знак. Знак симпатии. Или знак желания? Я не был уверен, но вдруг ощутил, что к этой женщине меня влечет с непреодолимой силой. Осмелев, я погладил ее ладонь, затем смелее, а потом наши пальцы слились, и я ощутил, как Катя дрожит. Не от холода — это было понятно.

Осмелев до крайности, я придвинулся и легонько коснулся губами ее кожи за ухом. Она не отстранилась, а, напротив, обняла меня за шею и крепко прижалась ко мне. Через майку я ощутил, как колышется от частого дыхания ее грудь.

— Я хочу тебя, — прошептала она.

Отвечать я не стал. Меня охватило такое желание, что сдерживаться не было сил. Я обнял Катю за талию, привлек к себе и принялся жарко целовать в губы, ощущая, как мы вместе проваливаемся в бездну нарастающего наслаждения.

— Пойдем лучше ко мне… — тихонько прошептала она. — Здесь неудобно.

— В палатку? — так же шепотом спросил я.

— Да. Только тихо.

Она стиснула мою руку и потянула меня прочь от ручья. Я задыхался от желания, глядя на нее, на то, как она двигается, и на ее фигуру в полутьме сильную, напористую, диковатую. В Кате не было ничего от журнальных красоток или от городских девчонок по вызову, но я сгорал от нетерпения, широко ступая за ней к лагерю. В ней была внутренняя сила, целеустремленность, говорящая о том, что она добьется успеха во всем, за что бы ни взялась. И это возбуждало меня до спазмов дыхания.

Ее палатка приткнулась недалеко от штабной — стандартная, двухместная, но я сразу понял, что Катя живет в ней одна. Мы распахнули полог, ввалились внутрь, на ходу срывая друг с друга одежду, обнялись и слились в совершенно безумном нескончаемом поцелуе. Я хотел подхватить ее на руки и бережно отнести на кровать, но сдержался, провел рукой по ее волосам.

Она снова обожгла меня настолько чувственным поцелуем, что я окончательно утратил контроль над собой. Помню лишь, что мы все же рухнули на кровать, свалив по дороге складной стул, а затем набросились друг на друга, как изголодавшиеся хищники набрасываются на добычу. Но в данном случае каждый из нас был хищником и добычей одновременно. Это было похоже не столько на танец, где один из партнеров все же играет ведущую роль, сколько на борьбу. Только, в отличие от борьбы, приз, в конце концов, достался нам обоим.

Мы лежали рядом на кровати, мокрые и уставшие, я пялился в брезентовый потолок и улыбался, как тихий умалишенный.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Катя, укладывая мне голову на грудь.

— Просто мне хорошо.

— Очень?

— Да.

— Мне тоже. Знаешь, я никогда не думала, что смогу подарить мужчине состояние, от которого он будет так улыбаться.

— Это не подарок, — ответил я. — Это приз.

— Ты действительно так считаешь?

— Да. Мне кажется, что мы оба в равной степени его заслужили.

Она поцеловала меня в шею и крепче прижалась всем телом. Мне было легко и на удивление хорошо — как никогда в жизни.

Глава 16

Я не понял, от чего проснулся, но пробуждение было до крайности неприятным и резким. Едва я ощутил себя в реальности, как начал задыхаться от того, что на меня рухнул тяжелый брезентовый полог палатки. Оттолкнув от лица грубую ткань, я тут же подумал о Кате, но она оказалась рядом — живая и невредимая. От неожиданности она вскрикнула, и в тот же миг воздух рвануло близким взрывом.

— На лагерь напали! — сообразил я.

— Черт! — Катя пришла в себя от первого испуга. — Разбойники?

— Больше некому.

Темнота была полной, светильник погас, но надо было как-то найти в первую очередь оружие, а во вторую, если получится, — одежду. Грохнули, один за одним, еще три ракетных взрыва, а следом началась плотная винтовочная стрельба. Я соскользнул под брезентом с кровати и на четвереньках пополз в сторону стула, на котором оставил брюки и пистолет. Стул валялся перевернутым, я обшарил все вокруг, пока не наткнулся на кобуру с пистолетом. Рядом с поясом лежали брюки. Я лежа натянул их на себя, вытащил из кобуры «БМФ-400» и привел его в боеспособное состояние. Позади клацнул затвор Катиной винтовки — она тоже добралась до оружия.

— Надо выбраться! — крикнула она. — Черт знает что происходит.

Со всех сторон раздавалась беспорядочная винтовочная стрельба, а это никому не сулило ничего хорошего — можно было запросто нарваться как на вражескую, так и на дружескую шальную пулю. В любом случае нечего было и думать о перемещении в полный рост.

— Только ползком! — предупредил я Катю на всякий случай. — А то попадем под пулю или под осколок.

Словно в подтверждение моих слов совсем рядом рванула ракета, здорово нас оглушив. Брезент вспыхнул, осветив наши лица и часть окружающего пространства. Пришлось спешно вылезать, пока пламя не разгорелось и не достало нас.

Снаружи оказалось светло, даже слишком. Во-первых, все еще работала часть электрических светильников, во-вторых, жарко полыхала штабная палатка, и несколько других, поменьше, включая нашу, в-третьих, горели почти все грузовики, а чуть в стороне огромным синим факелом рвался в небо горящий водород из электростанции. Шесть дайверов, используя ящики в качестве укрытия, заняли вполне пристойную, на мой взгляд, оборонительную позицию, другие беспорядочно бегали с винтовками, изредка стреляя в сторону леса. На периметре оборона была позначительнее — в отрытых окопах и за брустверами из бревен Борис сосредоточил значительные силы. Часовые были на посту в момент нападения, а потому оно не застало их врасплох. Со всех шести укрепленных огневых точек раздавались дружные винтовочные залпы и уханье ракетных ружей.

— На том грузовике установлен пулемет! — Катя показала на одну из двух уцелевших машин, натягивая майку.

— Почему из него никто не стреляет? — удивился я.

— Понятия не имею! Надо туда, а то что-то не нравится мне расстановка сил!

В один из окопов прямым попаданием угодила вражеская ракета. В яркой вспышке я увидел очень неприятную картину — несколько тел, выброшенных из укрытия ударной волной. О потерях я старался не думать, но данное зрелище все же направило ход мысли в эту сторону. При такой беспорядочной стрельбе потери с нашей стороны могли быть чудовищными.

Пока мы ползком пробирались с Катей к грузовику, вокруг непрерывно грохали взрывы, щелкали пули и надрывно визжали рикошеты. Честно говоря, под такой плотный огонь я попал впервые в жизни, и это меня несколько подавило в психическом плане. Не скажу, что я напугался до судорог, но все же тело свело таким спазмом, что из кожи обильно выделился холодный пот, а волосы встали дыбом. Одна пуля ударила в землю так близко, что разлетевшимися камнями мне оцарапало щеку. Казалось, что с каждой минутой огонь противника уплотняется, скоро каждый квадратный метр окажется под обстрелом и укрыться будет негде.

Когда мы добрались до грузовика, я пребывал в полной уверенности, что из дайверов мало кто уцелел, что вот-вот разбойники пойдут в атаку и сметут лагерь с лица земли. Я плохо понимал, зачем им это нужно, ведь золота тогда со дна не поднять, но, видимо, противник предпочел синицу в руках, чем журавля в небе — лучше уж поделить имеющееся в лагере оборудование, чем ждать неизвестно чего неизвестно когда.

Когда сверху осыпалась земля, поднятая очередным взрывом, Катя вскочила на ноги и распахнула задний погрузочный порт машины. Я забрался внутрь вместе с ней. Пули щелкали по металлу обшивки, но, по всей видимости, кузов был неплохо бронирован — даже винтовкам он оказался не по зубам.

— Фух… — Катя на несколько секунд присела, переводя дух. — Думала, не доползем.

— Испугалась?

— Не очень. Мне с тобой было так хорошо, что умирать уже не страшно.

— Ну ты даешь, — вырвалось у меня. — Я только во вкус вошел. Вот, думаю, жизнь налаживается, а тут эти разбойники идиотские.

— Не дрейфь, сейчас мы им зададим перцу!

— Что ты сказала?

— Не дрейфь. Ну, в смысле, не бойся. Это словечко Бориса, кажется, из военно-морского жаргона.

— А!

Катя распахнула объемистый ящик, привинченный изнутри к крыше грузового отсека, и я увидел продвинутый пульт управления пулеметным огнем. С такой техникой мне сталкиваться не приходилось, но я заподозрил, что перец будет весьма острым и многим придется не по вкусу. Два монитора, один инфракрасный, а другой в видимой части спектра, показывали сектор обстрела, а кольцевой целеуказатель находился в середине экрана, куда в данную секунду были направлены пулеметные стволы. Катя щелкнула тумблерами, и после короткого воя сервомоторов на индикаторе вспыхнула надпись: «Пулемет выдвинут. 760. 28»

— Что обозначают цифры? — спросил я.

— Первая — количество патронов, вторая — температуру стволов.

Она качнула ручку. Изображение на экране сместилось чуть вверх, а прицел лег на темную стену леса, чуть выше одного из наших окопов. На инфракрасном мониторе было видно, как за кустами мелькают размытые светлые силуэты. Поймав один из них в колечко целеуказателя, Катя нажала на пусковую кнопку. Грузовик содрогнулся так, что напомнил мне о землетрясении на острове, уши заложило от грохота короткой очереди. На инфракрасном мониторе я увидел светящуюся трассу пуль, попавшую точно в цель, а затем полоснувшую чуть по сторонам, выкашивая размытые силуэты словно косой. При каждом попадании от силуэтов разлетались во все стороны такие же размытые светящиеся лохмотья.

— Какой калибр? — с легким ужасом спросил я.

— Пятидесятый, — подтвердила она мои опасения. — И скорострельность высокая. Но патронов хватит надолго.

Заметив в лесу еще несколько светлых пятен, она перевела огонь туда, и снова грузовик содрогнулся лихорадочной дрожью. Пулями срезало довольно толстое деревце, а разбойников смело, словно напором цунами. Я представил, как крупнокалиберные пули вырывают из тел клочья плоти и отшибают конечности. Такого и врагу трудно было пожелать, поэтому я отвернулся от мониторов.

Вскоре нападение на лагерь было отбито. К концу боя оставалось около сотни патронов, а температура стволов превысила четыреста градусов. На качестве работы пулемета это, на мой взгляд, никак не сказалось. Никто из джунглей больше стрелять не решался. Кое-кто из разбойников вовремя догадался применить отступательную тактику, поэтому некоторым удалось выжить. Я видел, как несколько размытых силуэтов на мониторе скрылись за дальней стеной деревьев. Остальные остались лежать. Навскидку я насчитал со стороны противника трупов сорок, а раненых такие пули не оставляли. Не окажись у дайверов пулемета, наверняка бой завершился бы с совершенно иным результатом.

Мы с Катей выбрались из грузовика. Эфир молчал, что показалось мне до крайности подозрительным, потому что вечером Борис носил рацию в ухе и, в принципе, не должен был ее вынимать. Другое дело, что он мог держать ее в пассивном режиме и не успел переключить. Однако это объяснение не развеяло дурных предчувствий.

— Ты рацию из уха не вынимала ночью? — спросил я у Кати.

— Ты не дал мне такой возможности, — усмехнулась она. — Накинулся на меня, как зверь. А потом было не до того.

— Это кто на кого еще накинулся, — ответил я. — Вызови Бориса. Меня напрягает, что с ним нет связи.

Почти все палатки горели. От некоторых, считая Катину, остались только квадраты пепла на земле. Электростанция взорвалась — обломки были раскиданы на десятки метров. А может, в нее попросту угодила шальная ракета. Но больше всего меня расстроили три тела, лежавших неподалеку от грузовика. Три дайвера, ни одного из которых я не знал лично. Но на душе все равно остался осадок.

— Что-то сентиментальным я стал последнее время, — со вздохом сказал я.

— Это возрастное, — с серьёзным видом ответила Катя.

Она переключила рацию в активный режим и вызвала Бориса. К моему облегчению, он отозвался почти сразу.

— Где ты? — спросил он.

— Мы с Андреем возле грузовика, — ответила Катя.

— Так это вы из пулемета долбили?

— Вроде того.

— Молодец, Катька! Ну, молодец! Перебили бы нас тут, как цыплят, без тебя. Мужики сдрейфили, ты одна про пулемет вспомнила. А как вы друг друга с Андреем нашли в такой суматохе?

Катя задумалась, прежде чем ответить.

— Мы были вместе в момент нападения, — сказала она.

— Так. Понятно. Ну ты, Кать, выдала номер! Ладно. Хрен с ними, с личными отношениями. Я недалеко от вас. На том месте, где была штабная палатка. Жду.

Пока мы добирались до Бориса, я насчитал с десяток погибших дайверов. Это начинало действовать мне на нервы. Золото, если рассматривать его как наживу, не стоит таких потерь. Никаких оно не стоит потерь, если рассматривать его подобным образом. Но я и не рассматривал его как наживу. Для меня оно было инструментом. Важным инструментом расчистки пути в выбранном направлении. Пробираясь по разгромленному лагерю, я дал себе слово, что достану груз со дна или погибну в этом лесу. Третьего мне не дано, и цена не имеет значения. Я так решил.

Борис встретил нас хмуро. От штабной палатки не осталось ничего, кроме пепла, но сейфы и прочее штабное имущество не пострадали — не такая высокая температура у горящего брезента, чтобы повредить дорогостоящее оборудование.

— Плохо дело, — сказал Борис. — Потери человек двадцать. Сейчас уточняем. Трое раненых. Клубный совет склоняется к отказу от операции по поднятию золота. Боятся, что нападение повторится. А мы и так заплатили слишком высокую цену.

— Смотря за что, — сказал я.

Но Борис пропустил это мимо ушей, скорее всего, не понял, о чем я.

— А ты что решил? — спросила у него Катя.

— От моего решения почти ничего не зависит, ты же знаешь. Но я голосовал за продолжение операции. Даже с учетом трех принадлежащих мне голосов я остался в подавляющем меньшинстве.

— Ты один голосовал за продолжение?

— Да. Принято решение эвакуировать людей и часть наиболее ценного груза. Отдан приказ к погрузке.

— Быстро же у вас принимают решения, — пробурчал я.

— Обстоятельства вынуждают, — хмуро ответил Борис.

Что-то в его тоне меня напрягло. Я даже не совсем понял, какую именно эмоцию вызвал у меня этот тон — то ли настороженность, то ли надежду. Но, по большому счету, в лагере я был чужаком, так что в их дела мне не было смысла соваться.

— Ну, счастливого вам тогда пути, — развел я руками. — Извините, с погрузкой помочь не смогу, поскольку нам с Кочей надо еще успеть совершить несколько славных подвигов. А это нелегкая работенка.

Мой ернический тон от Кати не ускользнул.

— Ты с нами не поедешь? — удивилась она.

У меня сердце сжалось от ее взгляда. Я вдруг физически ощутил все, что всколыхнуло ее душу в эту секунду. Совсем недавно между нами возникла близость, только что мы вместе стояли у пулемета, отражая нападение на лагерь, и вдруг я с такой легкостью отказался от продолжения отношений. Мало кому подобное могло показаться приятным. Тем более женщине. И уж тем более женщине, доверившейся мне настолько.

— Я приеду позже, — честно пообещал я. — Обязательно тебя найду, не волнуйся. Веришь мне?

Наши глаза встретились. Слов мне казалось мало, ведь то, что я хотел донести до нее, было тоньше любых слов. Изреченная мысль — уже ложь, поэтому я хотел донести до нее бессловесное послание. Правдивое. И судя по блеску ее глаз, она поняла меня верно.

— Ладно, — мягко кивнула она. — Я верю. Держи. — Она достала из уха горошину рации и протянула мне ее на ладони. — В радиусе двух километров я обязательно услышу тебя.

— У меня уже есть, — постучал я по уху.

— Почему ты мне не сказал, что слышишь эфир? — удивилась она.

— Не придал этому значения.

— Зря. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя были от меня тайны.

— Их и не будет. Просто поверь мне.

— Верю. — Она кивнула и отвернулась, давая понять, что не задерживает меня больше.

Я вздохнул и быстрым шагом отправился к палатке, где оставил Кочу. Долгие проводы — лишние слезы. И хотя плакать я не собирался, как, впрочем, и Катя, скорее всего, но неприятный осадок на душе несомненно остался, и мне хотелось поскорее избавиться от него. Несмотря на разруху, оставленную разбойниками в этой части лагеря, наша палатка не пострадала. Кочу я застал за тем, что он собирал вокруг травяные шарики, разбросанные ногами дайверов, когда они метались тут, пытаясь отразить нападение. Кучу разметали как следует, но, зная упорство австралийца, я не сомневался, что соберет он почти все.

— Надо покидать лагерь, — сказал я ему. — Дайверы решили свернуть лавочку и смотаться.

— Жалко, — вздохнул Коча. — Выходит, что мы напрасно потратили несколько дней, стараясь войти с ними в контакт.

— Ну… — Я покачал головой. — Не совсем напрасно.

— Я говорю о пользе дела, а не о твоих подвигах на личном фронте.

— Не думал, что ты можешь быть таким язвительным.

— Я не язвительный, — спокойно ответил Коча. — Наоборот, ты кажешься мне достойным этой женщины.

— Ну, спасибо, — насупившись, произнёс я.

— Пожалуйста. Но к пользе дела это все равно не имеет отношения. Нам придется поднимать золото самим. Хотя бы часть. Причем угроза нападения остается, сам понимаешь.

— Понимаю. Вот, дьявол! Мне надо было попросить у Бориса аппарат для погружения.

— Они еще не уехали. Сходи, а я пока траву соберу.

Я поплелся обратно, хмуро пиная камушки под ногами. Постепенно светало, впереди с басовитым воем запустились турбины грузовика, распугав еще не проснувшихся птиц. У штабной палатки сборы подходили к концу — грузили только необходимое и самое ценное, не особо заботясь обо всем остальном. Десяток стрелков с винтовками держали под прицелом кромку джунглей, а на крыше грузовика время от времени поворачивалась выдвинутая автоматическая турель с многоствольным крупнокалиберным пулеметом.

Пока я добрался до того места, где недавно стояла штабная палатка, погрузка была закончена и оставшиеся в лагере начали спешно забираться в машину. Никого из знакомых в поле моего зрения не оказалось.

— Эй, ребята! — крикнул я. — Позовите Бориса, мне надо перекинуться с ним парой слов!

Никто на мой окрик не отреагировал. Скорее всего, его попросту не расслышали за воем турбин. Я невольно сделал шаг вперед и махнул рукой, но водитель грузовика, видимо, принял мою реакцию за прощание — махнул в ответ, включил задний ход и выкатил машину за пределы лагеря. Натужно взвыв турбинами, грузовик развернулся и скрылся за деревьями. Я остался совершенно один посреди разоренного лагеря, утренний ветер трепал края уцелевших палаток, а вспугнутые птицы кружили над головой в светлеющей голубизне небес.

Вздохнув, я поплелся обратно. Настроение было хуже некуда — все планы пошли прахом, и трудно даже предположить, что будет через час или завтра. Впрочем, как обычно. Но я надеялся, что с поднятием золота это «обычно» кончится, что навсегда уйдут в прошлое загаженные гостиничные номера, стычки с бандитами и бесконечные скитания с юга на север Суматры, а потом обратно. Я ведь надеялся, что мы с Кочей, Борисом и Катей сможем, наконец, устроить ту самую Большую Охоту. Но вот все изменилось — теперь ни Кати, ни Бориса. Хорошо хоть Коча остался жив. Это радовало, но не могло ничего изменить коренным образом, поскольку я прекрасно понимал: даже при наличии снаряжения для погружений мы вдвоем не сумеем поднять за короткий промежуток времени достаточное количество драгоценного металла.

Положение усугублялось тем, что нам с Кочей надо было покинуть лагерь как можно скорее, поскольку разбойники, добившись своего, не будут медлить с разграблением оставшегося имущества. Не очень умно нам оставаться у них на пути.

На самом деле нападение могло произойти в любой момент, но я уже просто устал бояться. Всему есть предел, в том числе страху. Осторожности, к сожалению, тоже, но это зависимые понятия. Осторожность порождается страхом, и когда от него не остается вообще ничего, человек рискует отдать жизнь ни за грош. Но мне в данный момент было все равно. Никогда еще мной не овладевало такое равнодушие к жизни и смерти, своей и чужой судьбе. Тело действовало на автомате, повинуясь куда больше инстинктам, чем моей собственной воле. Оно брело между сгоревших палаток, а мысли вяло проворачивались в голове.

При всем равнодушии одна из них все же показалась мне ярче других.

«Я просто никогда не любил, — лениво подумал я. — Я не привык к этому чувству, не знаю, что с ним делать, что в нем ценить, а чего остерегаться. У меня попросту сгорели катушки, вот и причина апатии. Не успел я повстречать единственную интересную для меня женщину, как пришлось с ней расстаться».

Нет, я верил, что если останусь жив, то непременно вернусь в Бенкулу и найду Катю, чего бы мне это ни стоило. Но я не был уверен, что это произойдет скоро. Когда только зародившееся чувство проходит проверку таким жестким методом, как разлука, ожидать можно чего угодно. Я не за себя беспокоился. Я волновался, что без меня в жизни Кати может появиться кто угодно, в том числе и тот, который окажется в чем-то лучше меня, лучше, по крайней мере, тем, что не бросит ее ради баржи, наполненной золотом.

Незаметно для себя самого я достал из кобуры пистолет. Простая предосторожность. Привычная и оправданная, ведь в любую секунду из леса могли грянуть выстрелы. И хоть пистолет против винтовки совсем не оружие, но как-то неловко погибать, не ответив ничем. Я вспомнил, что у древних викингов было поверье, что в Валгаллу может попасть только тот, кто погибает с мечом в руке. Религиозность не была мне свойственна, но в этом что-то было. Я вдруг поймал себя на желании смерти. Вот прямо сейчас. На желании точной пули, которая снесет мне голову и решит разом все накопившиеся проблемы. Я вдруг с ужасом осознал, что люди живут гораздо дольше, чем это хоть чем-то оправдано, живут и тянут непомерный груз прошлого, оставившего на сердце глубокие шрамы. Вот Борису, к примеру, было уже сорок лет. Вдвое больше, чем мне. Как он живет, интересно? Как умудряется не думать о боли в душе, о тех поступках, которые хотелось бы забыть, о тех людях, которых навсегда потерял? Его прошлое ничем не проще моего, может быть, даже намного труднее. Скольких друзей потерял Борис? Сколько любимых?

— Эй! — раздался вдруг из-за ближайшей палатки голос, которого я никак не ожидал тут услышать.

Голос Бориса.

Оглянувшись, я увидел его и Катю. Они, надрываясь, тащили три кислородных аппарата и ящик с порошковыми картриджами.

— Долго стоять будешь? — спросила Катя. — Надо сматываться отсюда скорее.

— Вы остались? — ошарашено спросил я.

— Как видишь, — улыбнулась она. — Мы так решили. Заразил ты нас идеей Большой Охоты. Помогай давай!

Я вцепился в свободную ручку ящика и потащил его, ощущая невиданный прилив сил.

Глава 17

Прихватив по дороге Кочу с его травяными шариками, которые он набил в сделанный из рубашки мешок, мы рванули из лагеря в сторону океана. В любом случае для нас это было самым безопасным направлением, хотя бы в силу того, что любой здравомыслящий человек всеми силами стремится избегать приближения к воде, где может попасть под ударную волну взорвавшегося биотеха. Мы с Борисом были уверены, что с этой стороны лагерь не окружали, а Катя подтвердила нашу догадку, вспомнив, какие секторы ей пришлось обстреливать из пулемета.

— Отсюда по лагерю не стреляли, — уверенно заявила она.

— Тогда вперед, — кивнул Борис. — Только шуметь надо поменьше. Стычки с превосходящими силами нам не выдержать, а потому мы должны попросту покинуть зону разбойничьих интересов. Пусть шарят и забирают все, что им надо. Если не будем мешать, то разбойникам станет не до нас. Дорогостоящего оборудования осталось более чем достаточно.

Сами мы почти ничего не взяли. Прихватили три винтовки, одно ракетное ружье, немного боеприпасов, нагрузив ими Кочу, но самым главным грузом были отрава, три дыхательных аппарата и ящик кислородных картриджей. Несмотря на отсутствие всякого опыта в дайверских делах, я прекрасно понимал, что глубины в бухте небольшие, а потому погружаться с кислородом нет ни малейшего смысла, только легкие портить. Но не могли же мы тащить с собой компрессор для забивки баллонов воздухом! Потому-то и придется воспользоваться кислородными аппаратами, что картриджи для них весят значительно меньше воздушного компрессора и баллонов. А мне, по большому счету, было все равно, с какого типа подводного снаряжения начинать учиться с ним обращаться. То, что учиться придется, у меня уже не оставалось сомнений — иначе бы мы тащили не три аппарата, а два. Честно говоря, одна эта мысль удваивала мои силы, не говоря уже о том, что рядом через лес пробиралась Катя. Это мои силы удесятеряло.

Несомненно, именно этот день можно считать началом Большой Охоты, которую мы решили затеять. Солнце вставало над джунглями, по вершинам деревьев шумел легкий бриз, а мы осторожно пробирались через подлесок в сторону океана, где нас ждала стычка с биотехнологическими чудовищами глубин. Никто из нас в тот момент не имел ни малейшего представления о том, что ждет впереди. Мы могли рассчитывать на то или иное развитие событий, однако никто не предполагал, какие именно приключения закрутят нас в круговороте грядущего. Этот манящий аромат неизвестности раздувал мою фантазию так же, как свежий морской ветер разжигает возникший в джунглях пожар. Я двигался вперед, навстречу этим приключениям, как двигается хищник по свежему кровавому следу. Да, в этот день началась наша Большая Охота. Но кто мог знать, во что она перерастет?

Оказалось, Борис прихватил кое-что из альпинистского снаряжения, чтобы проще было спуститься с обрыва, но к самому берегу мы приближаться не стали. Это было слишком опасно. Любая легкая торпеда могла, услышав нас, подобраться к самой кромке прибоя и рвануть там. Не говоря уже о том, что из воды могли выползти земноводные панцирники, зажав нас между водой и обрывом. Даже лёгкая торпеда -- это около четырех килограммов нитрожира. Мощности подобного взрыва вполне достаточно для того, чтобы сбить с ног человека в пятидесяти метрах от берега, а ведь в здешних поверхностных водах мы с Кочей видали торпеды массой до двадцати килограммов нитрожира.

— Пока мы тут стояли, — рассказал Борис, — чуть ли не каждый день какая-нибудь тварь взрывалась в зоне прибоя. Уж не знаю, по каким признакам они определяли наличие людей на таком удалении от воды, но факт остается фактом. Возможно, действия торпед каким-то образом корректируют шельфовые ракетные платформы. У них очень развитые органы чувств, рассчитанные именно на большие удаления.

— Вы их что, изучали? — удивился я.

— По мере возможности, — ответил Борис. — А возможностей было немного. Мы выяснили, что платформа в десяти километрах от берега прекрасно справлялась с поражением удаленных целей. Кроме того мы заметили, что у торпед с ней несомненно, существует некая связь, но не посредством ультразвука. Скорее всего, речь идет о гиперволновом спектре, но в точности это исследовать не удалось. Однако я думаю, что именно по биорадарам ракетных платформ торпеды с такой точностью наводятся на цели, расположенные в прибрежной зоне.

По совету австралийца мы устроили себе убежище между корнями огромного старого дерева. Коча и Борис немного углубили яму, взрыхлив почву ножами, а мы с Катей руками выгребли грунт. В результате появилось место не только для снаряжения, но и для нас самих. Осталось немного замаскировать убежище ветками, чтобы даже с нескольких шагов трудно было нас обнаружить.

— До ночи придется прятаться, — сказал Коча. — До этого времени разбойники вынесут все, что захотят. Потом пойдет дележ награбленного. Скорее всего, не здесь. Тогда мы сможем сделать все, что нам надо.

— Ночью? — Борис нахмурился.

— В полнолуние это не имеет большого значения. Света будет достаточно, если не соберутся тучи. — Коча глянул на небо. — А они не соберутся. Я знаю приметы. Со всех же других сторон ночью работать проще. Ночь — время охоты.

— Ладно, — кивнул Борис. — Андрей?

— Я еще ни разу не пожалел, когда слушался Кочу. Потому-то мы с ним партнеры.

— Хорошо. Тогда в укрытие.

Мы забрались в яму, тесно прижались друг к другу, прикрывшись ветками. Несмотря на тени деревьев, в углублении было душновато, пахло прелой органикой и свежей землей. Близость Кати меня волновала, подруга прижалась ко мне всем телом и дышала в ухо, но я сосредоточился на том, чтобы обращать на это поменьше внимания. Всему свое время и место.

— На таком удалении от берега можно попробовать мою машинку. — Борис достал коробочку своего гиперволнового радарного комплекса.

Борис включил прибор, повернув экран так, чтобы изображение было видно всем. Я увидел шесть искорок, над каждой из которых светился прямоугольник с бегущей строкой информации. Понятно, что это барражировал вдоль берега обычный торпедный патруль.

— Что обозначает буквенная маркировка? — спросил я. — Тип торпеды?

— Да, — ответил Борис. — Во время войны существовала условная классификация, причем разная в каждой стране. У нас торпеды классифицировали по глубинным характеристикам, по функции и зачетной массе боевого заряда после откорма. Стая, которую мы сейчас видим, состоит из торпед класса МГПТ-6 по нашей маркировке. Это означает малоглубинную патрульную торпеду с нормальной массой боевого заряда в шесть килограммов нитрожира. К сожалению, очень скоро оказалось, что существует очень много видов торпед, каждый из которых имеет свои повадки, свойства и уникальные боевые характеристики. Классифицировать и хоть как-то изучить удалось едва ли десятую часть этого многообразия, а потому на маркировку можно особо не обращать внимания, функцию по ней определить трудно, вычислитель попросту подставляет наиболее подходящую из известных маркировок. А вот вес, скорость и эшелон локатор определяет точно.

— Этого вполне достаточно, — удовлетворенно сказал я. — Так и подмывает приделать эту штуковину к какой-нибудь дальнобойной пушке.

— Были бы деньги, а электронику можно заказать любую, — сказал Борис. — Главное, чтобы нигде ничего не просочилось о ее применении.

Искорки торпед на экране казались очень доступными. И скорость известна, и глубина погружения, и точная локализация в координатной сетке. Меня так и подмывало попробовать долбануть по стае из ракетного ружья — если бы не разбойники, грабящие лагерь, я бы точно не удержался.

Чтобы зря не терять времени, Катя взялась объяснять мне устройство кислородного аппарата. В общих чертах я его и так знал, но одно дело почерпнуть информацию от торговца на черном рынке и совсем другое — получить её от дайверов, реально погружавшихся под воду.

За час Катя и Борис показали мне систему крепления аппарата к телу, а также научили обращаться с меню панели управления. Тут же обнаружились сложности, поскольку предустановленные параметры подачи кислорода и отбора выдыхаемого углекислого газа мало подходили к нашим задачам. Кроме того, оказалось, что дышать кислородом — совсем не то, что дышать воздухом, да и вообще газообмен между аппаратом и организмом значительно отличается от нормального физиологического дыхания.

Пока Катя объясняла мне, что кислород приходится не столько вдыхать, сколько пить, как бы высасывая через загубник, Коча предложил провести разведку. Борис хотел ему помочь, но тот от помощи отказался, сославшись на свои охотничьи навыки. Я за напарника совершенно не беспокоился, он много раз выходил сухим из воды, причем в таких ситуациях, в которых кто угодно прокололся бы. К тому же сейчас мы находились в джунглях, где Коча ощущал себя лучше, чем рыба в воде. Он выбрался из укрытия, снова прикрыв нас ветками, а мы втроем продолжали разбираться с кислородником, как называли аппарат Катя с Борисом. Катя рассказала, как регулировать частоту вдоха в зависимости от глубины погружения, а также показала некоторые тонкости перенастройки предустановленных параметров подачи газа.

— Попробовать бы, — предложил я.

— На суше бесполезно, — отмахнулся Борис. — Без давления, которое оказывает на грудную клетку вода, ничего не поймешь и не ощутишь.

— Хотите сказать, что я вот так сразу нырну?

— Придется, — спокойно ответил Борис. — Чем больше под водой будет рук, тем скорее мы управимся с подъемом золота.

— Много все равно не поднимем. — Я вздохнул.

— И хорошо. На дне оно сохранится лучше, чем в любом сейфе. Кто, кроме нас, сможет его достать?

— Кстати, а как вы общаетесь под водой? — спросил я.

— В смысле? — не понял Борис.

— Говорить-то не получится, когда загубник во рту, — пояснил я.

— А… Есть жесты, — ответила Катя. — Хорошо, что напомнил. Надо будет тебе показать. Вот смотри. Большой палец вверх означает команду к всплытию.

— Странно. — Я вспомнил тот язык жестов, которым мы общались в детстве, играя в трюмах полузатопленных кораблей. — Обычно поднятый вверх большой палец означает, что все в порядке.

— Нет. У дайверов для понятия «все в порядке» существует особый жест. Большой и указательный палец, сложенные в кольцо. Ну, в смысле "о'кей".

— Понятно. — Я кивнул.

По большому счету, мне было все равно. Опытные дайверы привыкли пользоваться определенными жестами, так что мне придется их выучить. Правда, на поверку оказалось, что их язык жестов на удивление скуден — не более десятка команд, тогда как системой слоговых знаков, которую мы придумали в детстве, можно было даже анекдоты рассказывать. Но я не видел смысла говорить об этом в данный момент.

Коча не вернулся ни через час, ни через два. Я не беспокоился, чего нельзя было сказать о Борисе и Кате. Они Кочу почти не знали и не понимали, как можно бродить по джунглям, полным разбойников, с одним лишь кинжалом. В конце концов, я свернулся у стенки ямы калачиком и уснул.

Отвесные лучи солнца, пробиваясь сквозь крону дерева, создавали в убежище неприятную духоту. Я потел и ворочался с боку на бок. Иногда со стороны лагеря слышалась громкая ругань, лязг металла, тарахтение проверяемого мотора. В состоянии между сном и бодрствованием эти звуки порождали блуждающие неясные грезы — мне привиделось погружение, скрип проржавевшего металла под водой, яркие солнечные блики на дне. Рядом со мной почти отвесно погружалась Катя в обтягивающем силиконе костюма, Крупные рыбы стайками проплывали мимо нас. Детали всплыли из памяти — в детстве я видел фильм о дайверах, фильм старый, снятый еще до войны, когда погружение было не смертельной опасностью, а просто приятным времяпрепровождением. Именно оттуда в мои грезы перекочевали колышущиеся водоросли, рыбы, блики и бархатистый песок на дне.

— Эй, Хай, хватит спать! — услышал я голос Кочи и открыл глаза.

Он с улыбающимся лицом склонился надо мной. Рядом сидели Катя с Борисом.

— Что случилось?

— Разбойники ушли, — сказал Коча. — Собрали что смогли, часть погрузили на несколько джипов и уехали. Я слушал их разговоры, они боятся, что отступившие дайверы могли сообщить в полицию и вскоре появятся гравилеты с ракетным вооружением. Тогда разбойникам трудно придется.

— Не будет никто в полицию сообщать. — Борис помотал головой.

— Но они об этом не знают, — ответил Коча.

— Так… — Я сел и потер ладонями лицо. — Ситуация складывается в нашу пользу. Грех не воспользоваться.

— Ты прав, — Катя кивнула. — Не стоит терять время. Надо только продумать технические тонкости операции. Например, сколько золота мы можем поднять и как его спрятать на берегу. Ведь много мы взять не сможем.

— Понятное дело, — кивнул Борис. — Взять надо лишь столько, сколько понадобится на аренду транспорта, может, даже воздушного. Остальное придется спрятать, причем не очень далеко от берега, чтобы меньше желающих было даже близко подходить к тайнику.

— Спрятать я могу хорошо, — улыбнулся Коча. — А вот нырять не буду.

— От тебя и не требуется. — Я потрепал его по плечу. — Главное, чтобы торпеды нас не тронули.

— В бухту зайти я им не дам. Все уснут. Но есть другая опасность. Если большие твари начнут взрываться даже за зоной действия отравы, то вам под водой придется туго.

— Да… — нахмурился Борис. — Взрывная компрессия под водой обладает серьезным поражающим действием. Глушануть нас может, попросту говоря.

— Торпеды не очень умные, — заявил Коча, — просто очень злые. Их как сделали, такие они есть. Они стараются подойти как можно ближе к цели. Особенно патрульные стаи. Торпеды не смогут сразу сделать иначе, будут заходить в отраву и засыпать. Я много за ними наблюдал. Чтобы поменять поведение, им нужно много проб и ошибок.

— Много или не много — это понятие относительное, — пробурчал я. — Когда мы на «Принцессе Регине» уходили от торпедной атаки, твари правда действовали путем проб и ошибок, но довольно эффективно и нельзя сказать, чтобы так уж медленно.

— Все равно они не могут сразу делать иначе, чем их научили люди, — ответил Коча. — Они не умеют представлять, как будет или может быть.

— И то хорошо, — Катя мрачно усмехнулась. — Хоть в чем-то у нас преимущество.

— Да. Особенно с учетом локатора. — Я кивнул. — Хотя бы видим мы их не хуже, чем они нас.

— Слабое утешение, когда у них есть чем нас поразить, а мы можем пользоваться только пассивной отравой, — сказал Борис.

— Любое оружие хорошо, если им можно охотиться, — ответил Коча. — Но стрелять многим интереснее.

Борис сощурился. Он понял, что это не просто констатация факта, а в некотором роде шпилька в его сторону. Я видел, что это ему не понравилось. Особенно не понравилось то, что шпильку воткнул австралиец. Возникла мысль как-то сгладить неловкость, но я сразу от этой идеи отказался. И Борис, и Коча уже не маленькие — пусть сами выясняют отношения. Тем более что Коча в значительной степени прав — зачастую помахать кулаками или пострелять из тяжелого вооружения представляется любому европейцу куда более привлекательным, чем подсыпать парализующий наркотик в систему водоподачи. Даже если стрельба во всех случаях окажется менее эффективной.

— Надо выдвигаться, — сказала Катя.

Она не хуже меня заметила возникшее между Борисом и Кочей напряжение и просто решила перевести внимание в более продуктивное русло. Хотя, чего уж греха таить, Коча кого угодно мог довести до точки кипения.

Мы вчетвером молча вытащили из укрытия снаряжение и понесли его в сторону океана. Борис время от времени посматривал на экран радара, чтобы определить, почуяли нас патрульные торпеды или нет. Мы старались шуметь как можно меньше, никому не хотелось попасть под удар раньше, чем Коча раскидает свою отраву. Но, по всей видимости, это действительно был наш день — торпеды не стали заходить в бухту, а продолжали двигаться параллельно береговой линии на север. Несомненно, вскоре появится другая стая, но поскольку на экране её еще не было, у нас возникал некоторый выигрыш по времени.

Глава 18

Борис задумался, всматриваясь в океанскую гладь.

— Разбойники отошли, — произнес он после долгой паузы. —Нет смысла вести себя слишком тихо.

— Ты о чём? — не поняла Катя.

— Без боязни демаскировать себя выстрелами, мы можем попытаться атаковать следующую стаю, если она возьмет курс на берег раньше, чем Коча успеет раскидать траву. Дальность поражения из ракетного ружья вполне достаточна для того, чтобы подорвать торпеду на более или менее безопасном удалении.

— У меня эта мысль из головы не выходит, — признался я. — Сразу, как я твой локатор увидел, так она у меня там и засела. Зная расстояние и направление, можно попробовать. В любом случае хуже не будет, поскольку если твари пойдут в атаку, то любые средства будут хороши, чтобы их остановить.

— Тогда будь наготове, — произнёс Борис. — Я тебя скорректирую.

Передав ручку ящика Коче, я забрал у него один из дыхательных аппаратов, закинул ракетное ружье на плечо и выдвинулся вперед, чтобы иметь больший сектор обстрела. У меня не было особого желания ввязываться в драку, но испробовать новый способ наведения в боевых условиях я бы при возможности не отказался. Судя по молчанию Бориса, пока опасности в зоне видимости локатора не было.

Используя снаряжение, мы без труда спустились к воде, и Коча, опустив ящик с картриджами, принялся доставать из импровизированного мешка травяные шарики. На этот раз, прежде чем кидать каждый из них в воду, он заворачивал внутрь комочка увесистый камень, чтобы увеличить дальность броска. Поняв, что надо делать, мы с Катей взялись ему помогать, а Борис присел у воды и не сводил взгляда с экрана локатора. В шесть рук работа пошла хорошо. Набросав десятка два шариков подальше от берега, мы кинули с десяток поближе уже без камней, чтобы плавали на поверхности, а затем, по команде Кочи, сместились в стороны.

— Тут нигде нет сильных течений, — объяснил Коча. — Поэтому, если вода вблизи дна насытится парализующим соком, он останется надолго. Ветер же сейчас от берега, а это значит, что комки, плавающие на поверхности, отнесет еще дальше, и это создаст парализующий барьер для торпед. Нам надо сделать этот барьер как можно более широким, иначе твари обойдут нас с флангов.

На самом деле, как я понял, барьер надо было делать шириной с бухту, а это метров восемьсот, никак не меньше. Трудно было прикинуть на глаз, хватит у нас на это травяных шариков или нет. Несмотря на то, что заготовлено их оказалось не мало, они и кончались с угрожающей быстротой, поскольку Коча кидал их с определенной плотностью, от которой напрямую зависела концентрация яда в воде. Я так увлекся этим процессом, что не сразу отреагировал на окрик Бориса.

— Андрей! — выкрикнул он. — Шесть торпед вошли в зону видимости! Дистанция три километра. Скорость колеблется в среднем около отметки в двадцать узлов.

Я сорвал с плеча ружье и бросился к Борису, поскольку не имел ни малейшего представления, каким образом он собирается указывать мне направление на цель. Дистанцию и скорость указать просто, но как выбрать вслепую направление для стрельбы — это было выше моего понимания. Проваливаясь в песок почти по щиколотку, я пробежал метров сорок, прежде чем Борис обернулся ко мне и огорошил совершенно непонятной фразой:

— Две тысячи семьсот метров на одиннадцать часов.

Понятно было, что две тысячи семьсот метров — это дистанция. Но при чем тут часы, до меня не дошло.

— Что? — недоуменно спросил я, подскакивая к Борису.

— Вот, дьявол! — Он показал мне экран радара. — У тебя часы электронные, а со стрелками когда-нибудь видел?

— Даже не знаю, что это такое, — признался я.

— Тьфу на тебя! Ладно, потом объясню. Тогда сам смотри, где эти твари.

Приглядевшись к изображению на локаторе, я понял, что торпеды движутся в сторону берега почти точно с юго-запада. И тут же у меня мелькнула мысль, что целеуказание по шкале компаса было бы куда лучше и понятнее, чем какие-то непонятные часы. Дистанция до торпед уменьшалась довольно быстро.

— Скоро войдут в зону стрельбы, — предупредил я. - Давай мне направление по азимуту, без всяких часов.

Понятно было, что твари нас обнаружили, а значит, пропал смысл в какой-либо маскировке. По крайней мере, смысла шептаться уже точно не было.

— Коча! — рявкнул я. — Яд уже сможет действовать?

— Что? — Коча отошел достаточно далеко, чтобы мои слова долетали до него невнятно.

— На нас идут торпеды! Мне стрелять или трава их остановит?

— Не стреляй! Не надо, Хай! — Коча изо всех сил замахал руками. — Если взрывы пойдут, то скоро тут соберутся твари со всей округи!

Он был прав, но слишком близко подпускать биотехов я не собирался. Ветер со стороны берега поддувал достаточно сильный, чтобы к тому времени отогнать плавающие травяные шарики на расстояние километра от берега. Если они достаточно насытили воду ядом, то торпеды в бухту не войдут. А если войдут, значит, яд не смог в достаточной мере сконцентрироваться в воде, тогда ничто не помешает им достигнуть полосы прибоя и рвануть прямо у нас под носом. Тогда лететь нашим ошметкам до самого леса. Как бы там ни было, я собирался воспрепятствовать приближению торпед ближе, чем на километр, поскольку и на таком расстоянии взрыв шести килограммов нитрожира представляет достаточную опасность. Сняв ружье с предохранителя, я выставил прицел для стрельбы с километра и вскинул приклад к плечу. Коча напрягся, но я жестом показал, что не буду стрелять без крайней необходимости. Только после этого он снова начал раскидывать отраву.

Я всматривался за полосу прибоя, но визуально никаких признаков биотехов увидеть не мог. Очевидно, все шесть торпед двигались на достаточной глубине, работая в режиме атаки. Скосив взгляд на экран локатора, я заметил, что расстояние до стаи снизилось до полутора километров.

— Скорость упала до десяти узлов, — сообщил Борис.

— Или осторожничают, или яд действует, — ответил я.

— Кажется, с ними беда, они останавливаются. — Он вынул из кармана портативный бинокль и глянул в направлении цели.

— Что там?

— Всплыли, — сообщил он. — Скорость ноль. Сработала ваша отрава.

Сложив бинокль, Борис окликнул Катю и помахал ей рукой — мол, Коча дальше справится сам, а нам нельзя терять времени даром.

— Готов? — глянул он на меня.

— К чему? — Я насторожился.

— К первому погружению в своей жизни.

Я прекрасно понимал, что это произойдет сегодня, сейчас, но все же не так легко было смириться с мыслью о погружении в боевых условиях, особенно когда еще ни разу не пользовался аппаратом.

— Готов, — без особой уверенности ответил я.

— Не дрейфь. — Борис подмигнул мне. — У каждого это случается впервые.

— Но не каждый для начала погружается в океан, где рыщут торпеды.

— Да, не всем везет как тебе.

Мне такое везение показалось весьма сомнительным, но не время было сетовать.

Борис аккуратно разложил на песке все три аппарата и принялся внимательно осматривать снаряжение. Удовлетворившись состоянием техники, он вскрыл ящик с картриджами.

— Это кислородные элементы, — объяснил он. — Внутри каждого патрона содержится порошок, выделяющий кислород при соединении с водой. Одного картриджа при нормальном режиме дыхания хватает на двадцать минут. Затем, как уже говорила Катерина, срабатывает физиологический индикатор окончания порошка. После этого дышать можно еще минут пять.

— Это я помню, — кивнул я.

Подошла Катя. С ее помощью Борис ловко облачился в гидрокостюм, на котором был смонтирован сам дыхательный аппарат. Больше всего меня поразили эластидовые ласты, которые он надел вместо обуви. Ласты напоминали лапы морских птиц, и я не представлял, как в них можно передвигаться по суше. Как ими работать в воде, я предполагал чисто теоретически, и это вызывало у меня беспокойство.

— Кать, помоги снарядиться Андрею, — сказал Борис, цепляя к поясу запасные кислородные картриджи. — Сама потом справишься?

— Обижаешь, — пробурчала она.

— Ладно. Тогда идем тройкой номер два. Я ведущий, вы оба ведомые. Андрей, с непривычки будет сложно ориентироваться под водой, поэтому поглядывай за мной внимательнее и следи за знаками. В баржу я войду один. Катерина будет меня страховать. Ты, Андрей, на подхвате. Если доступ к золоту ничем не ограничен, то я дам сигнал, и мы с Катей войдем внутрь уже вместе и начнем вытягивать груз наружу. Должно хватить пары ходок. Тебе, — Борис кинул взгляд в мою сторону, — внутрь разрешаю входить только в одном случае.

— В каком?

— Если нас еще не будет, а физиологический индикатор твоего аппарата уже сработает. Это будет означать, что по какой-то причине мы не можем выбраться самостоятельно и нам нужна помощь.

— И что же мне внутри делать, если такое случится? — испуганно спросил я.

— Разберешься, — ответила Катя, пристально посмотрев на меня.

Я понял, что действительно разберусь, что у меня, случись что, попросту не будет иного выхода. Потому что Катю я спас бы в любом случае, независимо от умений. Спас бы или погиб. Но без нее я выныривать не собирался, это уж точно. Я был знаком с ней всего ничего, но чувствовал, что она для меня важнее собственной жизни, важнее Большой Охоты. Я готов был не просто умереть ради неё, а провалить все дела на свете, даже если от них зависело бы спасение всего человечества. Потому что без неё человечество для меня потеряло бы всякий смысл.

Катя помогла мне надеть костюм с аппаратом дыхания, а затем облачилась сама, в то время как Борис не сводил взгляд с экрана локатора.

— Пока все чисто, — напряженно произнес он. — Везет нам.

— Не нравится мне такое везение в самом начале, — нахмурилась Катя. — Обычно если дело начинается с мелких неудач, то потом идет гладко. И наоборот. Вот как раз наоборот не хотелось бы.

— Не каркай, — одернул ее Борис. — Да и вообще, хватит болтать. Всем намочить картриджи!

Он свернул на одном из прикрепленных к поясу кислородных патронов защитную заглушку и макнул его в воду, после чего вставил в гнездо дыхательной системы аппарата, надел маску, взял зубами загубник и направился в океан. Когда я надел маску, Бориса уже не было видно, он скрылся в волнах. Катя махнула мне, мол, давай, не дрейфь, и бросилась в воду.

Я сделал два непривычных вдоха, словно пил безвкусный коктейль через трубку загубника. Такой способ дыхания показался мне неприятным, к тому же и сам кислород был очень сухим, словно ваты набили в рот. Но в боевой операции не до комфорта, я в тот момент хорошо это понял. Сделав несколько длинных шагов от берега и погрузившись по пояс, я рухнул вперед и с головой ушел под воду.

Первые несколько секунд меня окутывала полная тьма, пока я не сообразил, что погружаюсь с закрытыми глазами. Хоть на мне и была маска, но при контакте лица с водой веки рефлекторно сомкнулись. Привыкать надо к новым ощущениям.

Открыв глаза, я невольно вздрогнул от остроты нахлынувших ощущений. Я летел, как в детском сне, повиснув в нескольких метрах над песчаным дном, на котором иногда попадались качающиеся оазисы водорослей. Вода была очень прозрачной, я ее почти не замечал, лишь на расстоянии десятка метров пространство начинало размываться, а затем пропадать в пронизанной солнечными лучами голубизне. Впереди, без видимых усилий работая ластами, двигались Катя с Борисом. Их тела, привыкшие к погружениям, напоминали мне тела ловких морских животных. Время от времени из клапанов на их загубниках вырывались струи пузырьков выдыхаемой газовой смеси, Только увидев их, я вспомнил, что и мне надо дышать.

Сделав вдох, я преодолел короткий приступ головокружения и попробовал двигаться. Работать ластами оказалось не так уж просто — ноги преодолевали значительное сопротивление. Но как бы там ни было, каждое такое движение придавало моему телу куда большую скорость, чем я рассчитывал.

Вычислитель дыхательного аппарата с панелью управления располагался на запястье левой руки. В стандартном режиме экран показывал глубину, местное время и время, прошедшее с момента погружения. Оказалось, что под водой я уже три минуты, а толща надо мной составляет четыре метра. Маску ощутимо вдавило в лицо, что заставило меня вспомнить Катин совет и выдохнуть носом, чтобы уравнять давление внутри и снаружи. Это помогло.

В течение следующих пяти минут мы медленно погружались, удаляясь от берега. Становилось темнее, хотя солнце по-прежнему пробивалось через зеркальную поверхность океана. Возможно, вода с глубиной становилась менее прозрачной, чем и объяснялся подобный эффект. За это говорило и то, что фигуры моих товарищей впереди все более размывались и приобретали густой голубоватый оттенок. В толще воды висели крупные прозрачные медузы с ярко-красной окантовкой по краю купола, на дне виднелись яркие актинии и кораллы. Я ожидал увидеть стайки пестрых рыб, но ни одной не заметил.

В полутьме нарастающей глубины подводный мир выглядел очень красиво, но я не забывал и о стаях патрульных торпед, которые ринутся в бухту, если почуют человека.

Освоившись с ластами, я начал догонять товарищей и еще минуты через две заметил впереди внушительное темное пятно затонувшей баржи. Борис показал жест «о'кей», мол, все в порядке, идем по плану. У меня чаще забилось сердце — передо мной замаячила реальная возможность приблизиться к цели, к которой я стремился почти всю жизнь.

«Это полнолуние мне надолго запомнится, — подумал я. — Если все пройдет успешно, то окажется, что в течение двух дней я обрел любовь и исполнение главной мечты».

Несмотря на постоянную продувку, давление все равно меня беспокоило. Оно давило на уши, приходилось то и дело сглатывать, но это не всегда помогало, к тому же до предела сухой газ, выделявшийся картриджем, делал каждый глоток не то чтобы болезненным, но довольно неприятным. Лишь феерические картины подводного мира и важность предстоящей задачи скрадывали отрицательные факторы погружения.

Когда мы достигли баржи, глубиномер показал восемнадцать метров. Борта, палуба и надстройки затонувшего судна густо обросли моллюсками и травой, отчего баржа больше напоминала уснувшего зверя, чем испорченный механизм. Катя пристегнулась к лееру поясным карабином и показала, что я должен поступить так же, а не тратить силы на попытки держаться в одной точке пространства. Я тоже пристегнулся рядом с ней, а Борис тем временем внимательно осматривал палубу и ближайшую надстройку в поисках открытого люка. Его поиски не увенчались успехом, но мне в голову пришла мысль, что внутрь можно проникнуть через пробоину, которая стала причиной гибели судна. Поскольку не было ни малейших сомнений в том, что баржа пошла ко дну вследствие одного из первых нападений биотехов, то пробоин могло быть несколько, однако все они должны были быть расположены ниже ватерлинии. Но Борис об этом, похоже, не подумал. Я догадался, что у него попросту нет нужного опыта — с затопленными объектами, как и Катя, он работал в пресной воде, а там причины затоплений иные, поэтому пробоины чаще всего маленькие и не годятся для проникновения внутрь.

Я помахал рукой, привлекая к себе внимание, и попытался жестами показать, что надо искать пробоины ниже. Но Борис моих знаков не понял. Тут-то я и пожалел, что не было времени и возможности обучить их с Катей тому языку жестов, которым мы пользовались в детстве. На нем можно было довольно быстро объяснить что угодно, причем пользуясь только одной рукой.

Сообразив, что на расстоянии что-либо объяснить будет сложно, я отстегнул карабин и, подплыв к Борису вплотную, потянул его за руку. В полном непонимании он попытался меня оттолкнуть, но я его удержал, показав жестом другой руки, что все нормально. Видно было, как он нахмурился за стеклом маски. Я не стал обращать на это внимания.

В конце концов, он понял, что я хочу показать ему нечто важное, и мы с ним опустились вдоль покосившегося борта до самого дна. Песок был довольно зыбким, к тому же его покрывал слой ила толщиной в несколько сантиметров, поэтому, несмотря на плоское днище, баржа увязла довольно глубоко, да еще завалилась на бок. На заросшем борту без дополнительного освещения разглядеть что-либо было сложно, и в первый момент я подумал, что нам попросту не повезло, что пробоина оказалась с другой стороны. А если так, то воспользоваться ею из-за крена, скорее всего, было невозможно. К тому же Борис так и не понял, зачем я его сюда притащил, а на пальцах я ему этого объяснить не мог. Пришлось несколько раз ткнуть пальцем в борт и сложить руки кольцом, намекая на пробоину. Похоже, Борис понял, о чем речь, кивнул и медленно двинулся вдоль баржи, ощупывая руками проржавевший, густо заросший металл. Катя наблюдала за нами сверху.

Глава 19

Гидрокостюм под управлением вычислителя автоматически обеспечивал мне нулевую плавучесть, что давало мне возможность висеть у самого дна без опоры и наблюдать за действиями Бориса.

Наконец, в носовой части судна он остановился и показал знаком, что все в порядке. Я подплыл к нему, но в полутьме даже вблизи не сразу заметил пробоину, так сильно закрывали ее колышущиеся заросли морской травы. Прежде чем пролезть в дыру, Борис жестом велел мне подниматься наверх, к Кате. Я кивнул, заработал ластами и вскоре оказался рядом с ней.

Почти сразу, едва я пристегнул карабин к лееру, мне стало трудно дышать — сработал физиологический индикатор истощения кислородного картриджа. Каждый вдох теперь требовал вдвое большего усилия, чем прежде. У Кати все было в порядке, очевидно, ее богатый опыт в погружениях позволял ей расходовать значительно меньше кислорода, чем мне.

Сняв с пояса новый картридж, я потряс им перед лицом, давая Кате понять, что нуждаюсь в новом источнике кислорода. Она улыбнулась глазами сквозь стекло маски и взяла у меня порошковый патрон.

«Задержи дыхание», — вынув загубник, сказала она, выпустив при этом поток пузырьков изо рта.

Я сделал вдох и замер до тех пор, пока она не извлекла из гнезда старый картридж и не поставила на его место свежий, предварительно сняв заглушку. Когда замена была закончена, Катя хлопнула меня по плечу, мол, дыши давай. Взяв загубник, она продышалась и тоже заменила картридж, чтобы потом не возиться. Брошенные ею гильзы медленно пошли на дно, все еще испуская пузырьки газа.

Через несколько минут появился Борис. Первым делом он сунул мне в руки противоторпедный локатор, затем показал пальцем вниз, давая Кате понять, что все в порядке и пора погружаться. Она отстегнула карабин, махнула мне и, гибко согнувшись, скрылась за кромкой борта вслед за Борисом.

На экране локатора мерцали всё те же шесть искорок, правда, за время нашего погружения их снесло дальше от берега и чуть севернее. Я немного встревожился: учитывает ли Коча то, что растворенную в воде отраву значительно сносит течением? Правда, у меня еще ни разу не было повода заподозрить его в некомпетентности, когда речь шла о любых делах, за которые он брался со знанием и умением. Но все же ответственность в настоящий момент была значительно больше, чем при ловле рыбы с помощью той же отравы.

Время шло минута за минутой, а никаких известий от Бориса и Кати не было. Это никак не способствовало моему успокоению. Я вдруг как-то особенно остро почувствовал, что мы втроем на настоящий момент — единственные люди в океане. Единственные! И это при том, что три четверти нашей планеты покрыто именно океаном. Раньше я не раз поражался, какой пинок умудрилось отвесить себе человечество, выпустив из бутылки биотехнологического джинна, но в тот момент эта мысль вспыхнула в голове особенно ярко. Закрыть для себя весь океан! Надо же до такого додуматься! И ради чего? Ради наживы? Ради победы в очередной войне? Замечательно. Прилетели бы сейчас на Землю какие-нибудь братья по разуму, так обратно не улетели бы — со смеху бы полопались, оставив от себя лишь кляксы зеленой жижи.

Меня охватило смешанное чувство эйфории от необъятности пространства, в котором я оказался, и одиночества, вызванного необъятностью океана и малочисленностью нашей группы. Эти ощущения так мощно разгорелись во мне, что я не сразу заметил новую стаю торпед на экране локатора, а когда заметил, на спине под гидрокостюмом выступил холодный пот.

Стая была слишком большой для обычного патруля — целых пятнадцать тварей легкого веса, приближающихся именно к нам. В том, что они нас заметили, лично у меня не было ни малейших сомнений. Хотя бы потому, что, приблизившись ко входу в бухту, они начали перестраиваться в характерный полукруг. Еще с того страшного дня на «Принцессе Регине» я знал, что этот подковообразный строй является атакующим маневром.

Честно говоря, я впал в легкий ступор. Не от страха, ведь я за свою жизнь много раз оказывался один на один со смертью, а от непонимания своей роли в сложившейся ситуации. Проще говоря, я понятия не имел, что мне делать. Обычно, когда я оказывался в сложной ситуации вместе с напарником, я старался как можно скорее предупредить его о грозящей опасности. Но в данном случае весь мой опыт ломаного гроша не стоил. Предупреждать об опасности есть смысл в том случае, если этой угрозе можно хоть что-нибудь противопоставить. Но у нас был не тот вариант. Ну, допустим, ринусь я сейчас к пробоине, начну колотить чем-нибудь тяжелым по обшивке, заставлю их бросить все и смотреть на экран локатора. И что это даст? Какую реальную пользу может принести? Никакой. Потому что ни у кого из нас нет оружия, которым можно было бы отбиться от торпед. Единственная преграда, способная их остановить — Кочина отрава. Но она от наших действий никак не зависела. Мало того, если бы Коча узнал о приближении торпед, это никак не повлияло бы на правильность совершаемых им действий, а если бы и повлияло, то лишь в худшую сторону.

Выходило, что наилучшим вариантом для меня было полное бездействие. Такого в моей жизни еще ни разу не случалось.

Между тем два рога подковообразного торпедного строя вклинились в акваторию бухты, и я тут же заметил снижение скорости прорвавшихся тварей. Это говорило о том, что отрава сохранила свое действие. Но задние торпеды, заметив изменение в поведении передних, оперативно сбросили ход и, сформировав два рукава, резко изменили направление. Только четыре твари, две из правого рога и две из левого, оказались парализованными, а остальные взяли курс вдоль берега и не вошли в отравленную зону. Это была серьезная проблема, поскольку я не знал, что можно противопоставить подобной тактике. Однако и для торпед ситуация, скорее всего, оказалась неординарной. Не ощущая цели в радиусе надежного поражения, они не собирались взрываться, а приблизиться не могли, видя гибель собратьев, пусть и непонятную для них. Если верить словам Кочи об отсутствии у торпед воображения и следующем из этого методе проб и ошибок, ситуация в таком нестабильном виде могла сохраняться неопределенно долго. Стандартной программы для нее у торпед, понятное дело, не было, а для принятия осмысленного решения у них попросту не хватало ума.

В это время я заметил поднимающиеся из-за кромки борта пузыри. Перегнувшись через леер, я увидел Бориса и Катю, вытащивших на песок из пробоины по шесть слитков золота. Несмотря на чуть замутненную у дна воду, слитки сверкали в пробивающихся лучах солнца очень ярко. Весили они будь здоров, полностью исключая любую плавучесть ныряльщиков. Отстегнув карабин, я ринулся с борта к ним.

В данном случае не нужен был никакой язык жестов, чтобы объяснить ситуацию, — все было понятно из показаний локатора. Я видел, как нахмурился Борис, глядя на экран. Катя переводила взгляд с меня на него. Я попробовал объяснить жестами, что двенадцати слитков нам на первое время хватит, хотя совершенно не был в этом уверен. Ситуация могла сложиться так, что больше погрузиться под воду мы не сумеем, а тогда эти двенадцать слитков не будут стоить потраченных на них труда и человеческих жизней. Для начала Большой Охоты требовалось, по моим оценкам, несоизмеримо больше — нам как минимум необходимо построить подводное боевое судно с нужными характеристиками, а стоимость такого мероприятия я боялся себе даже представить. Поэтому сейчас, раз уж мы тут, под водой, нам надо было разгрузить баржу по максимуму и спрятать золото на берегу, откуда взять его в любой момент будет гораздо легче. Один пловец не мог взять больше шести слитков — даже с таким грузом придется не плыть, а брести по дну, что не очень удобно и займет много времени.

Решение необходимо было принять прямо сейчас: уходить с тем, что есть, или рискнуть продолжить разгрузку. Вот тут-то Борис и проявил свои боевые качества. Задумавшись лишь на пару десятков секунд, он посмотрел на меня и сделал жест, будто вскидывает к плечу приклад ракетного ружья. Потом показал на кучку из шести слитков и взмахом руки велел тащить их на берег. Я кивнул, с трудом скрывая, насколько ошарашен его решением. Стрелять по торпедам с берега? Уму непостижимо.

Но разве не этого я хотел?

Медлить было некогда. Я сунул локатор за пояс, сгреб слитки в охапку и побрел в сторону берега.

Оказалось, что золото весит даже больше, чем я думал, к тому же ходить в ластах — то еще удовольствие. Пришлось их скинуть — возвращаться ведь не придется. Но и без ласт идти было нелегко, ноги проваливались в ил и песок почти по колено. Еще хуже дело пошло, когда пришлось преодолевать протянувшуюся по дну гряду рифов, которую я даже не заметил, проплывая над ней. Перелезая через шершавые, поросшие кораллами камни, я в кровь разбил колено и в нескольких местах разодрал гидрокостюм. Под конец, уже почти у самого берега, истощился запас кислородного картриджа. Чтобы его заменить, следовало освободить руки от золота, но у меня не было уже ни сил, ни желания собирать потом слитки обратно. Так что я решил выбираться из воды на остатках дыхательной смеси, с уже бьющим тревогу физиологическим индикатором. Когда он подает сигнал о закончившемся порошке, вдох сделать примерно вдвое труднее, поскольку основной раздаточный клапан подает вдвое меньше кислорода в загубник. С учетом повышенной физической нагрузки это было в высшей степени неприятно, так что на берег я выбрался совершенно измученным.

Коча сидел у самой воды на корточках и напевал какую-то заунывную песню на своем языке.

— Ты похож на древнего зверя, выбравшегося из океана на сушу, — сказал он, когда я сдирал с себя маску и выплевывал изо рта загубник. — И как тебе было под водой?

— Бывало и лучше, — произнес я пересохшими губами. — Приятного мало, хотя и красиво там.

— Нельзя противоречить стихии, — вздохнул австралиец. — Нельзя дышать воздухом под водой, рыбы так не делают, значит, это неправильно. У тебя губы потрескались.

— Переживу.

На сваленные в песок слитки Коча почти не обратил внимания, а вот меня поразили выброшенные на берег рыбы. Их были дестки, они неподвижно лежали у кромки воды — яркие, полосатые, разноцветные.

— Сколько еще будет действовать отрава? — спросил я.

— Концентрация яда большая. Может, до вечера.

— Всю рыбу в бухте убили…

— Не всю. Только ту, что оказалась на берегу. Остальная проснется к вечеру.

— А торпеды? — насторожился я.

— Торпеды также, если их не выпотрошить. Это же не яд, а скорее наркотик, парализующий алкалоид. Мои предки применяли его именно потому, что вся рыба, которую не выловили, оживала.

Отдышавшись, я не без труда стянул с ободранной кожи измочаленный в лохмотья гидрокостюм, оставшись в одних плавках. Коча протянул мне одежду, но я отрицательно помотал головой — было жарко, а раздражать тканью свежие ссадины не хотелось. Глянув на экран локатора, я недосчитался пяти торпед — теперь только шесть тварей, разделившись на две тройки, барражировали на безопасном удалении от бухты. Парализованных не прибавилось, а это говорило о том, что часть торпед пропала из зоны действия локатора, скорее всего направившись за подмогой. По опыту атаки на «Принцессу Регину» я знал, что это не предвещало ничего хорошего.

Я взял ракетное ружье, патронташ, и положил локатор на песок рядом с собой. Все шесть торпед находились примерно в трех километрах от берега, то есть на предельной для стрельбы дальности. В принципе, поскольку местоположение каждой твари было известно в точности, я мог бы попытаться с нескольких выстрелов поразить хотя бы одну стаю, но пока не видел в этом необходимости. Если они так и будут болтаться за пределами бухты, не принимая никакого решения, то какой смысл ввязываться в драку и попусту сотрясать воду взрывами? Несмотря на то, что удаление от баржи до целей было приличным, а боевой вес торпед не очень велик, все же, как уверил меня Борис, компрессия от любого взрыва под водой может оказать серьезное поражающее действие. Поэтому рисковать без особых на то причин я считал неуместным. Максимум, что я мог сделать в создавшейся ситуации, — это ждать дальнейшего ее развития и открывать огонь лишь в том случае, если торпеды найдут какой-то способ подойти ближе к затонувшей барже.

Минут через десять из воды выбрался уставший и ободранный Борис с шестью слитками золота. В отличие от меня он не стал сбрасывать ласты, а просто снял их и закрепил на поясе, чтобы облегчить себе обратный путь.

— Проклятые рифы! — зло пробурчал он, выплюнув загубник и сняв маску с лица. На лбу и на скулах у него остались красные следы от прижатого давлением эластида.

— Где Катя? — сразу спросил я.

— Вытаскивает слитки из баржи.

— Ты ее что, одну там оставил?!

— А ты хотел, чтобы она перлась с двумя пудами золота через рифы? — остудил он меня.

В его словах был резон, но беспокойство меня все равно не оставило. Борис взял локатор и некоторое время молча смотрел на экран.

— Что они, по-твоему, задумали? — спросил он.

— Пять тварей ушли. Скорее всего, за подмогой.

— За какой?

— Не знаю.

— Но ты ведь сталкивался с ними в океане!

— Там у нас не было твоего локатора. — Я пожал плечами. — Мы наблюдали торпеды на предельной мощности обычного ходового сонара. Я понятия не имею, какие типы биотехов принимали участие в нападении на корабль вначале, а какие пришли на подмогу. Для меня тогда это были просто торпеды.

— Понятно. Ну а сам что думаешь по этому поводу?

— Не хочется каркать.

— А все же?

— Они могут вызвать из океана торпеды потяжелее и устроить нам тут кузькину мать, даже не заходя в бухту, а взрываясь в безопасной для себя зоне. Это в лучшем случае.

— А в худшем?

— Против худшего мы ничего не сможем предпринять, поэтому и говорить об этом бессмысленно.

— А все же?

— Худшее случится, если твари ушли не за другими торпедами, а для того, чтобы скорректировать огонь ближайшей ракетной платформы. Двух-трех ракет за глаза хватит, чтобы не оставить в бухте живого места. Сам видишь, что стало с Рошаном.

— Это серьезно, — напряженно сказал Борис. — От этого можно спастись только одним способом.

— Смотаться отсюда как можно скорее?

— Именно так. Сейчас у нас на берегу двенадцать слитков золота. Это около шестидесяти килограммов. За одну ходку мы с Катей сможем притащить еще шестьдесят. Получится сто двадцать килограммов. Это не так уж мало.

Я прикинул, что можно сделать на такую сумму. Она действительно получалось огромной, наверняка и корабль можно будет построить, и вооружить его.

— Нам нужно построить подводное судно! — выпалил я. — Уникальное судно с уникальными характеристиками и не менее уникальным вооружением. Для решения такой задачи понадобится около трёхсот килограммов золота, в два раза больше, чем ты назвал. Сколько там всего на борту?

— Точно намного больше тонны. Может, несколько тонн. А может весь трюм загружен золотом, мы не проверяли другие отсеки. Тогда там десятки тонн.

— Нужно вытаскивать, сколько сможем! — горячо заявил я. — Иначе операция не стоит затраченных усилий. Нам ведь не надо обеспечивать себе жизнь, понимаешь? Нам надо обеспечить себе Большую Охоту!

Борис молчал.

— Две ходки двух пловцов — сто килограммов золота, — наконец сказал он. — Пятьдесят килограммов уже на берегу. Значит, нам с Катей придется сделать пятнадцать ходок, чтобы вытащить тонну золота. Каждая ходка двадцать минут, значит, нам нужно пять часов.

— Отрава в воде продержится еще часа три-четыре, не больше, — предупредил нас Коча. — К тому же ее постепенно выносит ветром из бухты. Потом начнется прилив, вода перемешается, и действие яда станет слишком слабым.

Глава 20

Честно говоря, ситуация, описанная Кочей, не понравилась мне совершенно.

— Тогда мне нечего торчать на берегу! — вспылил я. — Все равно от меня тут ни малейшего толку!

— А это не тебе решать! — Борис зло посмотрел на меня. — Я и по возрасту, и по боевому опыту старше тебя!

— Начинается! — Я психанул.

— А ты как думал? Большая Охота, как ты ее называешь, — это война. А на войне не обойтись без командира.

— Я все же думал, что на нас четверых это не распространяется. Я считал, что у нас нечто вроде равноправного штаба, где решения принимаются сообща. Это когда к нам присоединятся другие…

— Они будут обижаться так же, как ты. Я почти вдвое старше тебя, сынок. И я почти всю жизнь руковожу людьми в более или менее экстремальных условиях. И я знаю, что ни при каких обстоятельствах подводную группу нельзя оставлять без берегового прикрытия! Ни при каких обстоятельствах, ты меня понимаешь? Потому что я не хочу выбраться из воды с золотом и увидеть на берегу разбойников, поджидающих нас с винтовками наготове. Хотя бы из этих соображений.

— Но тут бы справилась и Катя! Она хороший стрелок. А таскать тяжести — не женское дело.

— Стрелок она неплохой, — кивнул Борис. — Но у нее нет твоего опыта реальных огневых контактов и твоей психологической подготовки. Для меня это в данном случае имеет решающее значение. Что же касается переноски тяжестей, то за Катю ты тут зря беспокоишься, она еще тебя унесет. Короче, вопрос считаю исчерпанным. Вы с Кочей нас прикрываете, мы носим груз.

Он натянул маску, сунул в рот загубник и вскоре скрылся в воде.

— Он прав, — негромко сказал Коча.

— Не хватало еще, чтобы мой партнер встал на чужую сторону, — пробурчал я.

— Нет, Хай, я как раз на твоей стороне.

Я не стал вступать в дебаты, не было настроения. Взяв в руки локатор и положив у ног ружье, я уселся на песок и принялся тупо пялиться на экран. Коча же взялся за совершенно, на мой взгляд, бессмысленное занятие — собирать по берегу парализованную рыбу и швырять ее обратно в воду. Всех рыб он точно не спасет, так чего силы тратить? Но у него в этом плане были свои сдвиги в башке, и подобные его решения, как правило, тоже не подлежали обсуждению.

«Одни командиры кругом, — подумал я с утихающей неприязнью. — Скоро мне только и останется, что палубу драить без обсуждения».

Время потекло неприятно медленно. Торпеды на экране локатора барражировали у входа в бухту, стаи то сходились вместе, то расходились, не предпринимая ничего. Такое поведение тварей уже само по себе настораживало, поскольку во всех известных мне случаях торпеды попросту кидались на цель с остервенением и отчаянием камикадзе. Да они и были камикадзе. С рождения. Но нежелание погибать бессмысленно, без возможности произвести главный в своей жизни взрыв, говорило о том, что торпеды несколько умнее, чем Коча о них думал. Это не сулило ничего хорошего.

Через восемнадцать минут, судя по показанию часов на экране локатора, на берег выбрались Катя Борисом. Задерживаться не стали, я помог им грузить золото и начал складывать слитки. Еще не успел закончить, как они снова ушли под воду.

— Надо начинать прятать наше сокровище, — сказал я Коче. — А то потом тонну не перетащим разом. Это ты обещал взять на себя.

— Да, но тонны не будет. Не рассчитывай. Они не успеют.

— Сколько будет, столько и будет. Но ста килограммов точно мало.

— Лучшее — враг хорошего.

— У русских тоже есть такая поговорка. — Я улыбнулся.

— Иногда надо следовать мудрости, особенно когда она совпадает у настолько разных народов, как наши.

— Иногда да, — согласился я. — Но у русских есть и другая поговорка. Кто не рискует, тот не пьет хорошего вина. А сейчас рискнуть самое время. Тут уже или все, или ничего.

Коча ничего не ответил, взял четыре слитка и поплелся в сторону леса. Я знал, что спрятать золото он сумеет прекрасно, он ведь прирожденный охотник черте знает в каком поколении.

Еще через десять минут начала меняться обстановка на экране локатора. Сначала вернулись четыре из пяти ушедших торпед и образовали вместе с работающим патрулем две барражирующие пятерки. К этому времени вернулся Коча за новой партией слитков.

— Хорошее место нашел для тайника, — довольно заявил он. — Вроде нашего утреннего укрытия, только совсем рядом отсюда. Туда можно много упаковать, но лучше сделать хотя бы два тайника.

— Мне тоже так кажется. — Я кивнул.

Коча продолжил таскать золото, он подтаскивал слитки к обрыву, обвязывал их погрузочной лентой, цеплял к фалу, сам забирался наверх, затем поднимал груз. Всё это отнимало время, но Коча справлялся весьма ловко, особенно с перемещением вверх и вниз по верёвке. И так-то ночью в тумане от обезьяны не отличить, а тут и подавно.

Ветер переменился, теперь он дул с моря, и я забеспокоился, что это может ускорить перемешивание отравленной воды со свежей. На экране локатора появились две новые торпеды, судя по показаниям прибора, очень тяжелые — по двадцать килограммов боевого заряда в каждой. Это уже было серьезной заявкой. Какое действие они могли оказать в случае подводного взрыва, я боялся даже подумать.

Едва они подошли, одна из легких торпед направилась прямиком к барже, но ее исправно парализовало при входе в бухту. Наверняка это была именно разведка, проверка действенности установленной Кочей преграды

Глянув на часы, я прикинул, что, судя по времени, как раз сейчас Катя с Борисом должны появиться с очередной партией груза. Между тем легкие торпеды начали отходить от тяжелых на максимальной скорости, чего я и ожидал, ведь при такой мощности взрыва, которую создадут сорок килограммов нитрожира, все окружающие твари непременно детонируют. К счастью, нитрожир легко взрывается от удара или сильной компрессии, что давало мне возможность узнать о моменте взрыва заранее. Если легкие торпеды уходят, значит, тяжелые должны рвануть, иначе, если взорвутся и легкие, некому будет определить надежность поражения цели. А биотехи никогда не уходят, пока люди, которых они атакуют, еще живы. Они всегда оставляют резерв. Но в данном случае это их коварное качество оказалось мне на руку. А это, как говаривал вор Бакса, высшее мастерство — когда умеешь использовать не только слабости противника, но и его сильные стороны.

Легкие торпеды расходились все дальше, а Кати с Борисом до сих пор не было. Я нервно мерил шагами береговую линию, не в силах оторваться от экрана локатора. Если взрыв застанет моих новых партнеров в подводном положении, то спасти их будет, скорее всего, невозможно. А ведь Катя была мне уже гораздо больше, чем просто партнер.

Я уже готов был сам броситься в воду, когда мои товарищи выбрались на берег. Только они сбросили золото на песок и рухнули сами, чтобы отдышаться и отдохнуть, как я подскочил к ним с локатором.

— Смотрите! — показал я на экран.

Борис выругался.

— Легкие торпеды отошли за пределы действия локатора, — на всякий случай пояснил я. — Не хотят детонировать попусту. Наверняка подплывут только после взрыва, чтобы зафиксировать поражение цели.

— Резонно, — согласился Борис. — Но тяжелые не спешат взрываться.

— Понятное дело! — сказала Катя. — Они же нас чувствуют и прекрасно знают, что в воде нас нет.

Из леса показался Коча, легко соскользнул по верёвке с обрыва и мы ввели его в курс ситуации.

— Они будут ждать, пока кто-то сунется в воду, — высказал он свое мнение. — Но легкие торпеды не подойдут, пока не рванут эти.

— Тогда сейчас самое время по ним стрелять! — сказал я.

— Попробовать можно, — согласился Борис. — Только лучше нам всем залечь хоть в каком-то укрытии.

— Ну так укрывайтесь! — поторопил я их. — Я буду стрелять отсюда, мне каждый метр важен, и так торпеды на пределе дальности поражения.

Коча, Катя и Борис бросились к висящим с обрыва фалам, а я вскинул к плечу ракетное ружье. Сопоставить действительное местоположение тяжелых торпед с показаниями локатора оказалось не так-то просто. Хорошо, у меня неплохо наработался глазомер во время стрелкового обучения. Но все же, когда речь идет о дистанциях больше километра, глазомеру не стоит особенно доверять.

Сверху раздался шорох листвы и треск веток -- ребята уже были в лесу. Выбрав на поверхности океана точку, под которой в глубине должны были скрываться торпеды, я поднял ствол ружья, прицелился и выпустил ракету в направлении цели. Только она ушла, я моментально зарядил вторую ракету и отправил вслед первой для надежности. Я уже опустил ружье после второго выстрела, а обе ракеты все еще находились на траектории, оставляя в воздухе два дымных следа. И вот, наконец, первая коснулась воды, и через миг в небо поднялся фонтан белой пены. Слишком маленький для взрыва торпеды, что говорило об отсутствии детонации. Не дожидаясь, когда вторая ракета достигнет цели, я снова зарядил ружье. Но выстрелить мне не пришлось. Океан вздыбился огромным пенным столбом, расшвыривая во все стороны тонны водяной пыли.

Я не стал дожидаться, когда меня собьет ударной волной, отскочил подальше от берега, бросился на песок ногами к воде и прикрыл голову руками. Спрессованный воздух ударил по мне, затем по лесу, с треском ломая деревья, а еще через пару секунд меня накрыло другой волной, океанской, поднятой взрывом, подобно цунами. Обратным ходом волны меня закрутило и поволокло в воду, и сколько я ни пытался ухватиться пальцами за ускользающий песок, меня смыло метров на десять от берега. Вода бурлила вокруг, а я, не ощутив под ногами опоры, перепугался до ужаса. Уж лучше бы мне действительно было стрелять из леса! Я закричал и изо всех сил принялся барахтаться, пытаясь хоть как-то удержаться на плаву. Судорожно хватая ртом воздух и понимая, что тону, я закричал.

— Он не умеет плавать! — услышал я вопль Кочи.

Я не видел, как Борис соскользнул по верёвке с обрыва бросился в воду, поэтому решил, что никто меня не спасет, что я нахлебаюсь воды, пойду ко дну и умру. Ни под каким обстрелом я не испытывал такого дикого, животного ужаса. Именно ужас, неконтролируемый страх смерти мешал мне плыть, я вдруг ощутил это с полной ясностью. Собравшись не столько с силами, сколько с духом, я сделал несколько осмысленных гребков руками и толчков ногами. Это позволило мне удержаться на поверхности и даже, как мне показалось, продвинуться к берегу. Тут же сильные руки Бориса ухватили меня за плечо и потянули вперед. Я непроизвольно схватился за его шею, совершенно не думая о том, что могу придушить, но Борис тоже не растерялся, влепил мне кулаком в скулу с такой силой, что я с трудом удержался в сознании. Тут же он перехватил меня на удушающий прием, не давая возможности дёргаться, и снова потянул к берегу.

На песке меня подхватили Катя и Коча, распластали лицом вниз и начали сильно толкать в спину. От неожиданности и силы воздействия я закашлялся, извергнув из себя несколько глотков соленой воды.

— Ну, как ты? — спросила Катя, переворачивая меня на спину.

— Нормально, — ответил я, все еще отплевываясь.

— Вот ты даешь! — рассмеялся Борис. — Собрался на Большую Охоту, а сам плавать не выучился.

— Где же мне было учиться?

— Озер мало? Ладно, не очень сильно я тебя приложил?

— Бывало и хуже, — соврал я.

Тяжелую коробочку локатора мы нашли у самой кромки воды, а ружье так и вовсе волной почти не утащило. С одеждой все оказалось хуже, ее всю смыло довольно далеко от берега. Содержимое ящика тоже пострадало — с десяток картриджей валялось на песке, остальных видно не было. Глянув на экран локатора и убедившись, что легкие торпеды не смогут быстро подойти на опасное расстояние, Борис вместе с Катей бросились доставать из воды одежду. Я на всякий случай прикрывал их, держа ружье наготове.

Через несколько минут все собрались на берегу, а девять легких торпед как раз вошли в зону видимости локатора.

— Они не найдут живых в воде и успокоятся, — предположил Борис.

— Но не уйдут, — Коча покачал головой. — В патруль оставят. Взрывом воду перемешало, и я не уверен, что отрава теперь имеет нужную густоту.

— Проблемы, — заключил Борис. — На берегу у нас сто восемьдесят килограммов золота, и, скорее всего, нет возможности принести еще. Хорошо хоть эту атаку отбили без потерь. Предлагаю на часть уже имеющихся средств снарядить экспедицию, более подготовленную к местным условиям.

— Меня не оставляет ощущение, что за нами наблюдают разбойники, — призналась Катя. — Как бы не вышло, что вернемся мы к пустым тайникам.

— Чушь, — помотал головой Борис. — Они ведь жадные. Давно бы сняли Андрея из винтовки и забрали золото. Это нам ста двадцати килограммов может не хватить, но у разбойников не такие высокие цели. Кроме того, они уверены, что наши, оставив лагерь, обратятся в полицию, а тогда банальным прочесыванием джунглей дело не ограничится, могут и ракетоносные гравилеты пригнать.

Я хотел согласиться с Катей и предложить одному из нас отправиться на поиски транспорта, пока другие будут охранять тайники из засад, но сказать ничего не успел. Одна из торпед на экране локатора попробовала сунуться в бухту, но ее почти сразу парализовало.

— Яд еще действует! — радостно воскликнул я. — Надо попробовать сделать еще хоть одну ходку!

— Сумасшедший! — Катя глянула на меня с восхищением.

— Да уж… — улыбнулся Борис. — Таких конченых маньяков мне давно видеть не приходилось. Наш человек. Ладно, Андрей, надеемся на твое прикрытие. Если не облажаемся, будет у нас двести сорок килограммов золота. На большее пока не загадываю.

Они с Катей сменили кислородные картриджи, и ушли под воду за очередной партией золота. Пока тяжелых торпед на экране локатора не было, я за экспедицию не опасался, легкие торпеды не могли причинить им вреда на таком расстоянии. Время шло, а никаких изменений на экране локатора не происходило — патрульные торпеды спокойно барражировали параллельно берегу, не входя в бухту, словно не чуяли никаких людей. Но именно это спокойствие внушало мне усиливающуюся тревогу. Я прямо извелся, прохаживаясь по берегу с заряженным ружьем. Чтобы успокоиться хоть немного, я взялся собрать разбросанные волнами винтовки. Хоть они и бесполезны против биотехов, но в джунглях не пристало разбрасываться оружием. Нам ведь еще золото тащить в какой-нибудь цивилизованный город, а по пути наверняка найдутся желающие на нас напасть.

Пока я занимался этим, Коча припрятал изрядную часть слитков.

Через двадцать минут из воды вылезли Катя с Борисом, ободранные и уставшие до последней возможности. В этот раз, судя по всему, преодоление рифа далось им с особым трудом, правда, притащили они не по шесть слитков, как обычно, а семь Катя и восемь Борис.

— Торпеды не нападают, — показал я локатор Борису.

Он повернулся к Кате и спросил:

— Может, еще раз рискнем?

Она молча кивнула.

Они отдохнули немного и снова ушли в океан.

— Боюсь, отрава ослабеет, — поделился опасениями Коча.

— Не каркай, — устало отмахнулся я. — У самого нервы уже на пределе.

Проверить верность Кочиных опасений, на мой взгляд, можно было только в том случае, если торпеды снова попробуют зайти в бухту, но австралиец нашел другой способ. Я только теперь понял, зачем он кидал парализованных рыбок обратно в воду — посмотреть, не пришли ли они в себя.

— Пока действует, — сказал Коча, сосчитав плавающих кверху брюхом рыб.

Я глянул на экран локатора — там никаких дополнительных опасностей не было видно. Но именно в этот момент с запада донесся очень далекий, но громкий звук, похожий на рев баллистического лайнера при взлете. Однако никаких пассажирских воздушных портов поблизости не было, а уж в океане-то и подавно. Я недоуменно глянул на Кочу, и тут до меня дошло.

— Ракеты! — выкрикнул я изо всех сил.

Ракет еще не было видно, они, тяжелые, перли в направлении цели на дозвуковой скорости, как два майских жука, покрытых мощной хитиновой оболочкой. Но в отличие от майских жуков они были убийцами — беспощадными, не годными ни на что, кроме убийства. Реактивные струи от сжигаемой в их утробах нитроклетчатки толкали вперед их тела, толкали туда, где в полной беззащитности находилась под водой Катя — самый дорогой для меня человек.

Сказать, что мое состояние было шоковым, значит не сказать ничего. Я не просто ощущал неизбежность чужой гибели — нет, я чувствовал ее как свою собственную, и это не пустые слова.

Ракеты уже были видны, они надвигались из-за горизонта двумя стремительными сигарами, оставляя за собой густые дымные следы. Как мне хотелось их остановить! Чтобы они замерли, зависли, прекратили свое движение. Я готов был остановить их собственной волей, если бы она могла оказать подобное действие. Но одного желания было мало.

Скорее рефлекторно, чем обдуманно, я вскинул к плечу ракетное ружье и выстрелил. Дымная полоса из ствола ушла навстречу ракете, секунда — и они столкнулись на траектории. Я увидел вспышку от пущенного мною снаряда. Взрывом разворотило одну из лобовых хитиновых крышек ракеты, сорвало ее на бок, и ракета начала разваливаться от набегающего потока воздуха. Мягкие мышечные ткани лопнули, и поток нитрожира хлынул в море, смешиваясь с водой и испуская густые клубы пара.

Я не поверил своим глазам, я и подумать не мог никогда, что ракету можно остановить из какого-нибудь стрелкового оружия. Но первое попадание придало мне уверенности, я отбросил ружье, схватил заряженную винтовку, прицелился и нажал спусковой крючок. По глазам ударило короткой, нестерпимо яркой вспышкой, а потом наступили полная темнота и безмолвие.

Понятия не имею, сколько я пролежал без сознания. Минуту, две, три? Очнулся от того, что кто-то настойчиво бил меня по щекам. Открыл глаза и сразу увидел Катю, она склонилась надо мной и что-то горячо говорила, но я ничего не слышал. С огромным трудом приподнявшись, я увидел Бориса и Кочу. Коча лежал на песке не шевелясь, распластавшись как-то очень по-детски. И я сразу понял, что он умер.

Стало холодно, одиноко и очень тоскливо, я не удержался и снова рухнул на песок, Катя едва успела меня поддержать. Но мне в ту секунду было уже все равно. Мне не хотелось умереть, ведь рядом со мной была Катя, но мне хотелось уснуть, хоть на какое-то время.

— Что с ним? — спросил я, сам себя слыша с огромным трудом.

Катя что-то ответила, но я не расслышал.

— Громче! — взмолился я. — Я почти ничего не слышу!

— Его убило золотым слитком, — расслышал я, наконец, как через толстый слой ваты. — Отлетевшим при взрыве золотым слитком.

Вот так, счастливо избегнув ракетного удара в Рошане, погиб мой верный друг и партнер Коча. Погиб именно от ракетного удара и именно в Рошане.

— Он успел открыть, где устроил тайник, — добавила Катя. — Он не мог двигаться, но не мог и умереть, пока не скажет главного кому-то из нас.

Я закрыл глаза и расплакался. Не было ни сил, ни желания себя сдерживать.

Глава 21

Мы похоронили Кочу у самого края обрыва, где джунгли, которые он считал своим домом, обрывались в океан, над чудовищами которого он, единственный из людей, имел власть.

Несколько дней после этого для меня прошли, как в тумане. Я почти ничего не ел, почти не спал, не мог говорить о золоте, даже когда это было необходимо. В общем, о своей психологической устойчивости я был лучшего мнения, чем оказалось на поверку. Другими словами я скис, у меня началась самая настоящая депрессия, и лишь Катя рядом создавала хоть какой-то мостик между мной и реальностью.

Она не отходила от меня ни на шаг, ни в автобусе, когда мы ехали на юг, чтобы найти подходящую для вывоза золота технику, ни когда мы вынуждены были обосноваться в отеле, так как в Бенкулу, на базу дайверов, нам возвращаться было нельзя, слишком много там возникнет вопросов, на которые нечего отвечать.

Поисками грузовика занимался только Борис. Я пребывал в состоянии глубочайшей апатии, Катя меня, как могла, выхаживала. Удивительно, но тут ключевую роль сыграли те два килограмма золота, которые я выиграл на стрелковой дуэли. Именно они, в мелких слитках, давали возможность Борису оперативно решать вопросы, а не носиться с килограммовыми слитками в зоне интересов бандитов.

В конце концов, потратив пару недель, Борис приобрёл неплохой грузовичок, оснастил его и вооружил для работы в лесу. По сути, этот грузовичок стал первым инвестиционным проектом нашего нового предприятия. С клубом «Deep Hunt» Катя и Борис решили расстаться навсегда – нам предстояла совсем другая охота.

Грузовичок не корабль, но даже в состоянии апатии мне захотелось дать ему имя, но я решил не заикаться об этом по одной весьма банальной причине. Я не знал, кто из нас с Борисом главный. Кому принимать решения.

У нас с ним вообще были разные представления об Большой Охоте. Для него это была война, война против тварей за право обладания океаном. Но я эту концепцию внутренне принять не мог. Для меня это не было и не могло быть войной, потому что само представление о войне предполагало наличие такого же, как ты сам, противника, каких-то целей у него, какого-то ресурса. Ну, разве можно назвать войной избавление дома от тараканов? Для меня биотехи не были достойным противником, они были для меня сродни тараканам, занявшим часть человеческого дома и подлежащим уничтожению любыми способами и средствами, безопасными для проживающих в доме людей. Я не собирался с ними воевать, я хотел их уничтожить, извести под корень, чтобы их чучела демонстрировались в музеях, и дети могли тыкать в них пальцами, говоря: «Мама, гляди, какая страшная бяка».

Собственно, эти разногласия с Борисом и начали меня постепенно выводить из депрессии. Для меня устроить объявленную Борисом войну означало принять биотехов, как достойного противника и, тем самым, в какой-то мере, осквернить память Кочи, моего отца, мамы, храброй девочки Киры, узкоглазого Пака, доктора Ваксы и других значимых для меня людей.

В конце концов это стало для меня настолько важным, что я собрался с духом, покинул наш с Катей гостиничный номер и постучал в дверь Бориса. Катя неотступно следовала за мной.

Разговор с Борисом не заладился с самого начала. Я с трудом подбирал выражения, начал слишком резко, а у Бориса был пунктик по поводу его возрастного превосходства надо мной, так что он почти сразу перешёл на крик.

Тут-то и вступила в разговор Катя.

— Борис, остановись, — спокойно и твёрдо произнесла она. - В депрессия у нас Андрей, а бредишь ты.

— Что? — Борис аж побагровел.

— Ты в зеркало на себя посмотри, — посоветовала Катя. — На кого ты сейчас похож. Но дело не в этом. Успокойся, я объясню.

Борис промолчал, плеснул себе в стакан виски из бара, никому из нас выпить не предложил, плюхнулся на диван и лишь тогда пробурчал:

— Слушаю.

— Ты забываешь о нескольких очень важных обстоятельствах, — спокойным тоном произнесла Катя. — Ты привык быть командиром, привык принимать решения и нести ответственность, и это было оправданно, потому что именно ты, а не совет клуба, стоял за основанием всего предприятия. Более того, именно твой возраст, опыт, накопленные за жизнь знания и умения помогали всем нам процветать. Но сейчас ситуация иная. Сейчас наше новое предприятие стоит на другом фундаменте. Кирпичики этого фундамента, в первую очередь, золото из кармана Андрея, которое он выдаёт тебе, не считая, и не спрашивая отчёта. Золото, ради которого он рисковал жизнью на стрелковой дуэли. Что бы мы сейчас делали без него?

Борис насупился, но возразить ему было нечего.

— Но есть и более важные вещи, — продолжила Катя. — Вот, к примеру, скажи, весь твой опыт, авторитет, помогли тебе воспользоваться ресурсами клуба для поднятия золота с баржи? Нет. Они развернулись и уехали. Ну, а дальше ты бы что делал, не будь Андрея и Кочи? Скажи честно, не молчи!

— Я бы уехал вместе со всеми в той ситуации, — признался Борис. — Я остался только потому, что верил в способность Андрея и Кочи обеспечить нам с тобой погружение.

—Видишь? — Катя пристально глянула на него. — В данном случае компетенция Андрея оказалась выше, он сумел обеспечить то, что не смог обеспечить ты. У него оказалось то, чего не было у тебя и к чему ты даже не знал, с какой стороны подступиться. Если бы не он, нас бы вынесли разбойники, или вынудили бы отступить. Не было бы ни золота, ни Большой Охоты, которая целиком строится на этом ресурсе. Но и это не всё! Не твой друг, а друг Андрея погиб, добывая это золото. Заметь, я не сказала «помогая добыть», я сказала «добывая», потому что без его знаний и умений мы бы с тобой в воду не сунулись. Есть резон?

— Ну, допустим, — неохотно ответил Борис. — Мне не понятно, к чему ты клонишь.

— К тому, что ты уже не командир, — твёрдым тоном произнесла Катя. — Ты не командир, тебе в этом предприятии ничего не принадлежит, всё оно создано волей и деньгами Андрея, а мы с тобой не более, чем наёмные работники, которые за плату перетащили часть золота.

— Вот как? —Борис сощурился. — Хорошо. Только раз так, я тогда заберу свою долю золота, а это тридцать процентов, между прочим, и свалю к херам.

— Грузовик только сначала купи, чтобы отвезти свою долю. — Эти слова у меня вырвались неожиданно для себя самого. — Мы своё заберём, твоё оставим. Поехали, Катя.

У Бориса не выдержали нервы, он отставил стакан, вскочил и бросился на меня. Только двигался он очень уж медленно по моим меркам, я его вырубил прямым в челюсть раньше, чем он успел поднять руки. Секунд пятнадцать он пребывал в суровом нокауте, затем поднялся, взял стакан, плеснул себе ещё виски.

— Убирайтесь из моего номера, — произнёс он. — И поищите сохранившиеся биорадары в другом месте, моего вам не видать.Фундамент предприятия, говорите? Ну-ну.

— Вообще-то это мой номер. — Я усмехнулся, понимая, что терять уже нечего. — Я за него заплатил, поэтому убираться придётся тебе. И карточку от грузовика на стол. Спасибо за проведённые работы по тюнингу и вооружению. Сколько я тебе должен?

Борис махом выпил виски, молча накинул ветровку и покинул помещение. Я вдруг ощутил, как апатия и депрессия стремительно меня покидают, оставляя в душе лишь жажду действия. Я был готов начать Большую Охоту и в одиночку, а тут со мной была ещё Катя.

— Нет больше смысла тут прохлаждаться, — заявил я. — Едем за золотом.

Я не заметил у Кати и огонька сомнения. Она целиком была на моей стороне. Иногда только так и можно — выбрать сторону, а не искать, какая из них права, какая ошибается. С точки зрения Бориса, тут думать нечего, это было предательством, мол, столько лет вместе. С моей точки зрения это было весомой и важной поддержкой для меня, ведь жить прошлым— последнее дело, когда есть возможность изменить будущее.

Наверное, именно в это момент мы с Катей стали семьёй, даже не просто семьёй, а скорее кланом. Ядром того, что в будущем могло поменять историю развития человечества.

До тайника под Рошаном мы добрались без приключений. Первым делом я сходил на могилу к Коче, пока Катя сидела за ручками управления стрелковым комплексом на грузовике. Я достал трофейную флягу из тыквы, полил на могилу немного воды, чтобы моего друга в загробном мире Вечной Охоты не мучила жажда, заткнул флягу пробкой и оставил на могиле.

Золото мне пришлось таскать одному, нельзя было отрывать Катю от пулемётов. В моём распоряжении были весы, я точно высчитал долю Бориса и оставил её на месте. Затем, ходку за ходкой, принялся таскать слитки порциями по двадцать килограммов, чтобы не выбиваться из сил.

На третьей ходке у меня в ухе завибрировала рация и раздался голос Кати:

— Со мной по коммуникатору связался Борис,— сообщила она. — Сказал, что погорячился, просил забрать его долю тоже, готов отдать нам локатор.

— Хорошо,— пробурчал я.

Для меня это означало лишние ходки, но с другой стороны с локатором Большая Охота имела куда большие перспективы, чем без него. Да и расставаться друзьями лучше, чем наживать врагов.

Я много лет доверял своему банкиру, но в этот раз везти ему золото у меня не было идей — слишком много. Такие объемы можно хранить лишь у себя, обеспечив надёжную охрану. Впрочем, тут нужна не просто охрана, тут нужна крепость.

На самом деле, на побережье осталось достаточно много заброшенных довоенных крепостей, некогда они принадлежали военным, затем контингенты эвакуировали, забрав всё ценное. Некоторые базы располагались слишком близко к океану,можно сказать, под прицелом донных платформ, другие слишком далеко, поэтому стали логовищами бандитов, третьи на удалении от центров тлеющей цивилизации, и нам там нечего было делать.

По пути назад мы разговорились с Катей и она согласилась, что база нам необходима, там придётся держать не только золото, но и специфическую технику, вооружение, снаряжение. Причём, всё это было незаконно в куда большей степени, чем убийство, производство наркотиков, организация проституции и стрелковых дуэлей. На бандитов Метрополия, а с ней и муниципальные власти, смотрели сквозь пальцы, тогда как за попытки изучения биотехов грозила тюрьма, а то и смертная казнь. Слишком напугано было человечество, до судорог, которые ещё не окончились.

— Нам придётся устраиваться ближе к Ангарной Бухте, — прикинул я. —Т олько там есть инженеры достаточной квалификации и мастера, способные построить боевой подводный корабль.

— Ты хочешь начать сразу с корабля?

— Конечно.—У меня в этом не было сомнений. — При нынешней концентрации биотехов, одними боевыми пловцами мы ничего не сделаем, хоть какое оружие им дай. Нам в первую очередь нужно превосходство в скорости, и, мне кается, я знаю, как его добиться.

Я рассказал Кате об идее применения под водой реактивной тяги. Меня не покидало ощущение, что эта идея мне не принадлежит, что я её где-то услышал, или вычитал в какой-то из старых книг, кристаллов с которыми было полно на острове у дяди Эда. Но я не мог вспомнить, где именно, хотя там могли оказаться полезные подробности.

Кате идея понравилась, видать, она, как и я, представила несущийся через подводную тьму корабль в коконе пара. Было в этом нечто особенное, очень человеческое, ведь люди редко стремятся слиться со средой, чаще они ломают среду и заменяют её искусственной. В этом есть некий стиль оперирования с окружающим пространством, присущий именно людям. Значит, возможно именно в этой области лежало наше превосходство над тварями — в технологиях.

— Надо провести переговоры с людьми, принимающими решения в Ангарной Бухте, — прикинул я. — Думаю, есть смысл поселиться прямо там, ближе к цехам, если нам дадут такую возможность.

— С золотом могут возникнуть проблемы, — cо вздохом ответила Катя.— Это от него будет не отойти. Ты представляешь, какой контингент обитает в Ангарной Бухте?

— Приблизительно.

— А я там была, заказывали снаряжение, и грузовики наши тюниговали там. Место не из приятных, а женщине там вообще делать нечего. Могу предложить другой вариант. Недалеко от Бенкулу, к северу, есть заброшенная военная база.

— Как раз думал об этом, но не знал, что база есть рядышком.Обычно, если они в удобных местах, их занимают бандиты.

— Бандиты занимают, если сооружения не принадлежат муниципалитету. Причём, муниципалитету эта база не особо нужна, и при наших средствах её можно тупо выкупить вместе с землёй.

— Это интересная идея, — оценил я. — Но это официоз, я к нему не готов, к тому же я в розыске, мне с муниципалами не светит общаться.

— Попроси Бориса. У него там связи. И ему будет приятно быть нужным. Если ты командир, каким я тебя вижу, так будь им. Предложи подчиненным то, что им нужно, и они пойдут за тобой.

— Ты серьёзно? — Я поморщился. — Он меня нахрен пошлёт.

— Ну, тут всё зависит от того, что тебе важнее. Важнее быть не посланным, или важнее заполучить в команду Бориса.

Я задумался. Ответ не был для меня очевидным.Если Борис отдаёт локатор, то нужно ли брать в отряд человека, с которым неизбежно будут возникать конфликты дисциплинарного характера? С другой стороны, Борис имел богатый опыт погружений, опыт руководства людьми, опыт критических ситуаций и боевых столкновений. Он мог бы стать великолепным помощником.

— Ладно.— Я принял решение. — Поговорю с ним.

Оказалось, что Борис остался в том же номере, сам за него заплатил после нашего отъезда. Я решил поговорить с ним без Кати.

Поднявшись на третий этаж, я постучал в дверь и произнес по-русски:

— Это Вершинский.

— Заходи,— ответил Борис.

Я толкнул дверь и переступил порог. Борис за два дня зарос и явно не брился, на столе стояла бутылка виски, в которой оставалось не больше стакана. Рядом стоял недопитый стакан.

— Мне нужна твоя помощь, — без предисловий сообщил я.

— Вот как?

— Именно так. Мне нужен офицер, сильный, опытный, храбрый, умеющий управлять людьми, который мог бы стать моей правой рукой.

— Это, типа той, которой ты дрочишь? — не скрывая издёвки, уточнил Борис.

— Можешь пойти, забрать своё золото. — Я скривился. — Оно в грузовике. Но подумай, стоит ли крутизна твоих яиц того, чтобы прощёлкать, возможно, самое захватывающее приключение в твоей жизни. Я буду строить огромный подводный корабль, способный обгонять биотехов на реактивной тяге. Я хочу оснастить его невиданным ранее вооружением и уничтожать тварей, как тараканов. Я не собираюсь вести с ними войну, я начну охоту на них, потому что они твари, а не люди. Мне нужен помощник. Мудрый, побывавший в передрягах, способный дать хороший совет. Я тебе предлагаю войти в мою команду. Стать одним из первых настоящих охотников на биотехов.

— Я давно привык обходиться без начальства, — пробурчал Борис.

— Сам себе только не ври, — жёстко ответил я. — Если бы ты был настоящим командиром дайверов, они бы не сдристнули с побережья после первой атаки разбойников, они бы подчинились твоему приказу, остались бы, и толпой в одну ходку перенесли бы всё золото. Понимаешь? Коча бы остался жив. Твои игры в крутого командира уже стоили жизни близкому мне человеку. Играй дальше, если ты без этого не можешь.

Борис сжал губы. Я понимал, что он далеко не туп, видит мою правоту, но самолюбие, сильно окрепшее в отсутствии настоящей дисциплины, не позволяет ему сделать шаг. Вспомнились слова Кати, мол, если я настоящий командир и природный лидер, я смогу собрать людей под своё знамя. Но давить на Бориса не имело смысла, он кремень, и, сопротивляясь давлению, лишь крепче встанет на выбранную позицию. Просто из принципа. Тут нужна была другая тактика, и мне необходимо было её найти безошибочно, с первого следующего слова, иначе грош мне цена, как лидеру. Я подумал секунду и произнёс:

— Ладно, Борис. Выпустили пар, померились писюнами, пободались, как два альфа-самца, и хватит. Не самку делим, вроде бы. Или у тебя на Катю виды, и всё дело в банальной ревности?

Лицо Бориса вытянулось. Такого обвинения он явно не ожидал, оттого не сразу нашёлся с ответом, а затем выпалил:

— Ты нормальный вообще? Что за чушь? Я о другом совсем, а ты бабу зачем-то приплёл. При чём тут Катя?

— Ну, если она ни при чём, то нахрен мы собачимся? — Я пожал плечами. — Пойдём лучше строить корабль и убивать биотехов. Или ты собираешься до конца дней командовать дайверами в вечной охоте за деньгами? Ну, не пойдёшь ты со мной, имеешь право. А дальше что? Ну, построю я подводный корабль, возьму муниципальные контракты на расчистку акваторий от биотехов, ты об этом узнаешь, тебе будет пятьдесят лет, и что ты почувствуешь? Думал об этом? Как ты будешь смотреть новости с мной в главной роли, понимая, что в этом же кадре могла быть и твоя рожа?

— Ну ты и жук! — Борис неожиданно засмеялся и хлопнул меня по плечу. — Похоже, ты, правда, настоящий лидер. Опыта маловато, спеси с избытком, но ладно. При хорошем штабе справишься. Идём, дурило, пора, действительно, найти спецов для постройки корабля.

Тут уж я сам опешил, не понимая, то ли весь скандал был не более, чем проверкой меня на лидерские качества, то ли Борис решил сдаться, не теряя лица. Впрочем, это было не важно.

— У меня для тебя сразу есть важное задание, — попробовал я снова перехватить инициативу. — Нужно поговорить с муниципальными властями по поводу выкупа земли, Катя объяснит какой именно.

— Так, Андрей, давай я выскажу одну просьбу, а ты радостно с ней согласишься?

— Ну… — Я замялся.

— Прошу, дорогой мой, не считать меня ребёнком или дебилом, а из себя не строить высокое начальство. У нас у обоих найдётся кем покомандовать. Давай ты сам подумаешь, и найдёшь другую формулировку.

Я подумал. Наверное, результат этого обдумывания как раз и сделал меня лидером, которым я раньше не был. В моих глазах точно.

— Ну, короче, Катя вспомнила, что недалеко от Бенкулу есть старая военная база, которую можно выкупить у муниципалитета, — сказал я уже намного спокойнее. — Думаю, у тебя получится провести переговоры о покупке этого объекта вместе с землёй.

— Хорошо. — Борис улыбнулся. — Попробую. А ещё на окраине Бенкулу есть отличный ресторанчик. Доедем, надо будет пожрать по-человечески. Составишь компанию?

— Надеюсь, там мясное меню? — спросил я.

— О, да. Чисто для настоящих мужчин.

Борис подхватил заранее собранную сумку с вещами и мы спустились к грузовику. Меня не оставляла мысль, что режиссёром этого спектакля всё же был не я. И это побудило меня с куда большей серьёзностью относиться к Борису.

Пока мы переходили улицу, я окончательно понял, что мне нужен не штабной офицер, не правая рука, а попросту друг, мудрый и опытный. Похоже, я таким обзавёлся.

Глава 22

Начать мы решили с разведки. Катя рассказала нам, где расположена старая военная база, и я без затей подогнал туда грузовик. Ясно было, что хотя земля является собственностью муниципалитета, охрану тут держать не будут ввиду бессмысленности, но иногда сюда прибывает воздушный патруль, чтобы бандиты не заняли сооружения самовольно.

Фактически, муниципалитет тут выступал в роли классической собаки на сене, которая охраняет то, что не собирается есть. Впрочем, у властей был резон для подобной позиции – база была удобна для бандитов, и лишь жадность мешала им выкупить землю. Вот, муниципалитет терпеливо ждал, когда найдётся кто-то, кто пересилит жадность и купит прекрасный объект.

Но нам он нужен был больше, чем бандитам, и денег у нас теперь было завались. Без базы Большая Охота вообще не представлялась возможной, так как для столь масштабного предприятия требовалось место, где мы будем хранить имущество, технику, вооружения, где мы будем жить и, в случае необходимости, сможем занять оборону. Кроме того, я рассчитывал организовать полноценный научный центр, в котором, в тайне от властей Метрополии, нанятые мною учёные будут изучать биотехов. Хотя, тут и налететь на цугундер не сложно, так что с этим я пока решил не спешить.

Место всем нам сразу понравилось. И хотя база находилось, на мой взгляд, слишком близко к океану, километрах в десяти, то есть, на границе запретной зоны, но зато на высоком холме, с которого во все стороны разбегались джунгли. К океану вёл очень крутой склон, больше похожий на обрыв, что исключало появление тут земноводных тварей – им потребуется слишком много сил, если вздумают карабкаться, жабры пересохнут, а океан далековато.

Наземных сооружений видно не было, если не считать ровную бетонную площадку с несколькими стальными люками, уводящими вниз. Замков на люках видно не было, я поднял одну крышку и разглядел убегающий в темноту стальной трап.

— Тут есть въезд! — крикнул издалека Борис.

Я двинулся на голос и вскоре увидел, что бетонная площадка в южной части обрывается, превращаясь в вертикальную стену с внушительными стальными воротами высотой и шириной не меньше десяти метров. К этому месту с юга приходила неплохая дорога из бетонных плит, которая заканчивалась перед воротами наклонным пандусом.

— Грузовой док, — прокомментировал я. — Здоровенный. Интересно, что же сюда такого размера протаскивали?

— Представления не имею, — задрав голову, признался Борис.

Ворота, скорее всего, открывались при помощи внутренних гидравлических механизмов, так как ничего похожего на замки мы снаружи не нашли.

— Можно не стесняться с размерами подводного корабля, — наполовину в шутку, наполовину всерьёз сказал я.

Борис только хмыкнул, обошёл стену и забрался ко мне на площадку. Катя стояла на западном краю, подставив лицо океанскому ветру. Волосы её развевались, комбинезон плотно облегал фигуру.

— Катя, тебе лучше занять место в стрелковом комплексе, — заявил Борис. — Мы с Андреем спустимся вниз по трапу, надо глянуть, что там и к чему.

Я проводил Катю до грузовика, взял оттуда связку химических светильников и несколько пачек мясных концентратов, на случай, если в подземельях нам встретятся кошки. Обычно они охотноселились в подобных местах.

Яначал спускаться по трапу первым, обмотав трубку химического светильника вокруг предплечья, чтобы не занимать руки. Борис гремел подошвами ботинок у меня над головой. Пахло сыростью и ещё чем-то не очень понятным, отдалённо напоминающим запах турбинного масла.

Трап оказался длинным, спускался метров на десять, но когда он кончился, мы оказались в довольно большой штольне. Судя по компасу Бориса, вела она с юга на север.

— Судя по запаху, это как раз путь к воротам, —произнёс Борис.

— Тебе знаком этот запах? — Я удивился.

— Да. Гидрашка, амортизаторная жидкость, она применяется в гидравлических системах. Скорее всего, привод ворот потёк.

Мы двинулись на север и вскоре вышли к странному сооружению в виде большого подвижного круга на полу, диаметром не меньше ширины ворот. С этого места штольни разбегались ещё в две стороны, а перед нами высились тёмные створки ворот. Перед ними на полу блестела маслянистая лужа, источавшая запах, который привлёк моё внимание.

Борис обогнул лужу и осмотрел громоздкий гидравлический механизм, явно предназначенный для открывания ворот.Стоило ему повернуть ручку, как из-за металлической станины выскочило целое полчище крыс и бросилось врассыпную. Борис аж подпрыгнул от неожиданности, но взял себя в руки и сказал:

— Крысы — это очень плохо. Жрут всё подряд, включая эластид на снаряжении, кабели, даже картриджи с силиконовой смазкой. Придётся выводить. По системе всё ясно, сальники потекли. Ничего страшного. Заменить их, накачать масло, и всё будет работать.

Меня заинтересовали штольни, уходящие в стороны, и мы с Борисом решили осмотреть одну из них. Едва мы продвинулись метров на двадцать, стало ясно, что пол начал опускаться вниз и заворачиваться с левой циркуляцией.

—Винтовой пандус, — произнёс Борис. — А тот круг для поворота техники на девяноста градусов. Можно не маленькую платформу сюда загнать, развернуть без труда и скатить по пандусу. Тягач только должен быть соответствующий.

Сверяясь по компасу, мы определили, что сделали пять полных оборотов, на каждый из которых у меня уходило около сотни шагов. Это означало, что радиус поворота пандуса составляет не меньше пятнадцати метров, а диаметр петли все тридцать. Я поделился расчётами с Борисом.

— Внушительный масштаб, — произнёс он.

Когда пандус закончился, мы и вовсе челюсти отвесили. Тут штольни были не просто большими, они были огромными. Света наших светильников не хватало, чтобы увидеть потолок, а помещения по объёму вызывали ассоциации с терминалом баллистического порта.Военные увезли всё ценное, когда уходили отсюда, но многое и осталось— я заметил два мостовых крана, несколько годных на вид лебёдок, столы, верстаки, даже стеллаж с инструментом, видимо, не настолько ценным, чтобы его вывозить.

— Похоже на ремонтные боксы, —прикинул я.

— Да,— согласился Борис. — Или ангары для хранения техники. Внушительно, сказать нечего.

Под дальним столом сверкнула пара зелёных глаз, и я сразу понял, что не крысиные.

— Кошка, — сообщил я. — Самое совершенное устройство борьбы с крысами.

— Что-то она не очень преуспела, — пробурчал Борис. —Наверху меня крысы чуть с ног не сбили.

— Так то наверху, туда кошкам подниматься нет смысла, им и тут сытно.

Я достал пакетики с концентратом и выложил содержимое на пол. Зелёные искорки глаз следили за мной неотрывно, но знакомится со мной кошка не пожелала.

— Съест, когда уйдём, — пояснил я. — Совсем дикая.

Мы двинулись дальше и вскоре нашли целую систему трапов и подъёмников, при помощи которых тут происходило сообщение между уровнями. Подъёмники не работали, но Борис осмотрел всё и пришёл к выводу, что приводится тут почти всё от электричества, и если его подать, всё проверить, смазать, можно будет запустить большинство механизмов.

Уровней оказалось много. Мы с полчаса спускались по трапам, и уже хотели повернуть назад, опасаясь, что нам не хватит химических трубок для возвращения, когда Борис произнёс:

— Морем пахнет.

Я принюхался и действительно уловил едва ощутимый аромат йода, характерный для океанского берега.

— Тут может быть минный порт, — добавил Борис.

— Что это? — Я не постеснялся показаться невежей.

— Ну, это такая длинная штольня, заполненная водой, по ней биотехи с военных баз выбирались в океан для выполнения заданий.

Меня передёрнуло и по спине пробежали мурашки. Я представил длинный, наполовину затопленный коридор, в котором копошились и щёлкали хитиновыми конечностями сотни земноводных панцирников. Это могло объяснить, почему на сооружения до сих пор не нашлось покупателя.

— Не дрейфь. — Борис усмехнулся. — Если бы твари были поблизости, они бы нас учуяли намного раньше, чем мы их.

Меня его ответ не особо успокоил, но драпать наверх, оставив его тут, было как-то уж совсем не в моём стиле. Пришлось плестись следом. Вскоре широкая штольня вывела нас к площадке, окружённой массивными механизмами с насосами и патрубками. Край площадки полого спускался в воду, зажатую между стенами тоннеля.

— Это не минный порт, — уверенно заявил Борис. — Минные порты были целиком заполнены водой, в них можно было попасть только через шлюзы. Это больше похоже на подземный пирс для надводного корабля. Возможно, тут базировался минный тральщик. Из тех, что разбрасывали икру в океане.

Меня снова передёрнуло. Я глянул с края площадки и увидел ошвартованную полимерную лодку с двумя вёслами на дне.

— Судно, — произнёс я.

— Лодка, — поправил меня Борис. — Хотя, про сути да, маломерное судно. Полезешь, или тут меня подождёшь?

— А ты куда? — Я встревожился.

— Проверю, куда ведёт тоннель.

— Ясно же, в океан.

— Если бы он выходил в океан, нас бы твари тут уже на части порвали.

С этим было трудно спорить, но лезть в лодку мне не хотелось совершенно.

— Я пока осмотрю помещения вдоль главной штольни, — сообщил я. — Катя ждёт, нечего зря время терять.

Борис спрыгнул в лодку, установил вёсла в уключины и уверенно отчалил от стенки. Храбрости ему точно было не занимать.

Помещений вдоль штольни оказалось много, какие-то раньше использовались в качестве мастерских, какие-то в качестве складов, а дальше располагались, судя по оставленной мебели, лазареты, кубрики и каюты офицерского состава. Удивительно, но медицинский модуль с оборудованием почему-то эвакуировать не стали, просто законсервировали. То же самое касалось нескольких мастерских, где я нашёл с десяток неповреждённых на вид станков. Затем я понял логику — эвакуировали в первую очередь то, что находилось ближе к транспортному пандусу, а чем помещения были от него дальше, тем больше в них осталось ценного, на мой взгляд, имущества.

На обратном пути я встретил ещё одну кошку, менее пугливую, и почти с рук скормил ей оставшиеся мясные концентраты.

Вернулся я вовремя — Борис почти причалил, и я ему помог притянуть лодку.

— Там ворота, — сообщил он. — Такие же, как наверху, перед пандусом. Тоже с гидравлическим приводом, и они отделяют тоннель от океана. Готовый порт для твоего подводного корабля.

— Осталось тебе провести переговоры с муниципалитетом.

— С нашим количеством золота и с авторитетом дайвера, думаю, это не составит труда.

Поднявшись, мы рассказали об увиденном Кате и посоветовались, как поступить дальше.Уже ясно было, что оставлять такое место без присмотра не следует, поэтому мы довезли Бориса до отеля, чтобы он там переночевал, а сами вернулись к базе и решили с Катей дежурить посменно. Мне бы хотелось, конечно, просто и без затей завалиться с ней спать, но, во-первых, в грузовике было особо негде, а во-вторых, Катя сама распределила смены по четыре часа, меня отправила спать, а сама заняла место в стрелковом комплексе.

Я забрался в тесный отсек для отдыха, где едва мог уместиться один человек, закрыл глаза, но уснуть оказалось не так просто. Я представлял подземные сооружения снова и снова, думал, как они будут выглядеть после ремонта, когда мы наберём большую команду и примемся обживать уровни. Заодно я прикинул, что подводный корабль можно сделать даже больше, чем я поначалу рассчитывал, ворота и пандус позволяли внушительные габариты.

В полудрёме мне пришло в голову, что для такого корабля не подойдёт название «батискаф» или «субмарина». Нет, тут нужно что-то, что соединит глубину и свободу реактивного полёта.

«Батиплан»,— подумал я, представляя плоский обтекаемый корпус с реактивными дюзами на корме.

Постепенно фантазии и мечты превратились в сон, и он длился, пока Катя не растолкала меня и не отправила в стрелковый комплекс за ручки управления пулемётами.

Сон меня не отпускал, и я выбрался через люк на крышу грузовика, чтобы подставить лицо освежающему ветру с океана. Было почти темно, лишь убывающая луна серебрила кроны деревьев, отбрасывая на грузовик жесткие тени. Неугомонно звенели цикады, сильно пахло океаном, но для меня это был запах приключений и подвигов, ждущих меня впереди.

Утром, когда мы с Катей завтракали концентратами,на связь с ней вышел Борис и сообщил, что переговоры с властями вышли короткими, но продуктивными. Сумма в золотом эквиваленте сыграла ключевую роль, и уже к обеду власти избавились от совершенно ненужного им объекта, а Борис закончил оформление документов и заключил временный контракт на обеспечение охраны силами муниципальной полиции. Конечно, это не означало, что полиция будет дежурить у люков, но зато мы могли поставить всюду охранные датчики, при срабатывании которых на базу пожалует хорошо вооружённый гравилёт с десантом.

Борис вернулся вместе с бригадой муниципальных ремонтников на трёх фургонах, и на базе сразу закипела работа. Несколько человек занялись ремонтом гидравлических механизмов, другие монтажом четырёх водородных генераторов на нижних уровнях и небольшой солнечно-соляной электростанции снаружи на бетонной площадке,двое взялись за осмотр лифтов, один стал возиться с установкой охранной сигнализации. Ближе к вечеру подкатила бригада из столичной корпорации «Фортико» для установки новых люков взамен старых металлических. Новые, из армированной полимерной брони, могли выдержать попытку подрыва и сопротивляться взлому до прилёта полицейского патруля.

Менее чем за пять дней, используя серьёзный финансовый потенциал, мы значительно укрепили базу пассивными средствами защиты, починили привод ворот, провели электричество, запустили лифты, расконсервировали медицинский модуль и запустили часть оборудования на ремонтных площадках.

Когда, наконец, бригады монтажников и ремонтников покинули базу, я в полной мере осознал, что обзавёлся ни чем иным, как собственным домом. Первым собственным домом, и вторым настоящим домом, после отцовской хижины на острове. Это было странное ощущение – купить собственный дом за честно добытые деньги. Коча бы за меня точно порадовался. Это ведь тоже один из способов наполнения жизни смыслом – купить дом.

После проведения работ по фортификации базы, пришло время создавать и монтировать оборудование для Большой Охоты. Его мы никак не могли заказать у муниципалов, по целому ряду причин, тут нужны были весьма специфичные производственные мощности, в качестве которых идеально подходила Ангарная Бухта. Место это было достаточно закрытым, там двери открывались только одним ключом — золотом. Даже не самим золотом, а скорее заказами, которые это золото могли принести.

Ангарная Бухта возникла и развивалась как конгломерат инвесторов, мастеров, испытателей, менеджеров, способных обеспечивать технические нужды криминального мира. В первую очередь тут располагались заводы по производству и ремонту бронированной техники для бандитов. Впрочем, не только для бандитов. Борис давно уже протоптал туда тропу, и Катя бывала в Ангарной Бухте ещё до знакомства со мной, они заказывали там уникальное дайверское снаряжение, переделывали и оснащали оружием турбокары. Наш грузовик в боевую машину тоже переделывали здесь, пока я пребывал в депрессии по поводу гибели Кочи. В общем, Борис в Ангарной Бухте был если нее своим человеком, то желанным заказчиком.

Катя терпеть не могла Ангарную Бухту, поэтому осталась на базе, а мы с Борисом взяли грузовик и отправились на другой конец Бенкулу, где за окраиной располагалась Ангарная Бухта. Причём, располагалась она в запретной зоне, куда муниципалам соваться было нельзя по закону, её от океана отделяла полоса суши не больше полутора километров. При этом жители этого странного места меньше всего думали о биотехнологической угрозе, так как основные помещения располагались ниже уровня грунта, под толстым слоем прочнейшего строительного композита, армированного сталью. По описанию Бориса чем-то это было похоже на наш новый дом, и я примерно это ожидал увидеть, но сильно ошибся в масштабе.

Наша база мне казалась огромной, просторной внутри, но когда мы в сопровождении охраны спустились на жилые уровни Ангарной Бухты, я оторопел. Передо мной раскинулся самый настоящий подземный город. Трудно было понять, как такое вообще можно было выстроить под землёй, куда и как вывезли столько грунта, но факт оставался фактом — моему взору открылся невероятных размеров грот, внутри которого стояли многоэтажные дома, разбегались во все стороны улицы, ходил транспорт, в том числе и автобусы.

-- Я так же обалдел, когда тут впервые оказался, -- с усмешкой произнёс Борис. -- Но сильно головой не верти, а то шея не выдержит.

Четверо вооружённых охранников проводили нас до административного центра, мы встретились менеджером по работе с клиентами. Вроем, одеждой и манерами он больше мне напоминал прожжённого пиратского капитана, чем управленца в моём представлении, каких я видывал в муниципалитетах. Он хорошо держался, улыбался, шутил, пригласил в кабинет и предложил кофе. Я тем временем ждал момента, чтобы огорошить его.

Поставив перед нами чашечки с кофе, он в очередной раз улыбнулся и спросил:

-- По какому делу господа пожаловали в логово подземных жителей? Нужны новые дыхательные системы, или пора пополнить автопарк бронированными машинами?

Я отхлебнул кофе и ответил:

-- Нет. Теперь нам нужен боевой подводный корабль с тяжёлым вооружением, мощной бронёй и реактивным двигателем, способным делать не меньше восьмидесяти узлов под водой.

Конечно, я ожидал, что менеджер челюсть уронит на пол, но у него даже улыбочка с губ не пропала.

-- Интересный заказ, -- оценил менеджер. -- Надеюсь, вы представляете, в какую сумму это обойдётся?

-- У нас хватит, можете не сомневаться, -- спокойно ответил Борис.

-- Я не сомневаюсь, у нас хорошие источники информации, и мы в курсе, откуда у вас золото и примерно сколько. Могу я предложить господам переночевать в отеле, а мы пока продумаем варианты решения вашей задачи?

-- У нас есть дом, думаю, вы прекрасно об этом знаете, -- произнёс я. -- Переночуем мы там, а от вас будем ждать вестей на коммуникатор.

-- Не получится. -- Менеджер вздохнул. -- Заказ необычный, нам надо будет постоянно с вами коммуницировать,. Особенно в первые дни, пока создаются первичные эскизы. Думаю, уже через ару часов мы поймём, кто из инженеров возьмется за ваш проект, и вам придётся достаточно полно донести до него ваши идеи.

Я понял, что эту ночь снова не проведу с Катей.

Глава 23

Дела завертелись круче, чем я ожидал. Под наш проект выделили отдельный бокс с внушительным вычислителем, чертёжной доской, созданной лучшими кибернетиками Метрополии, а так же самым современным оборудованием для прототипирования. Борис тут ничем не мог нам помочь, кроме как оставить биолокатор для клонирования, поэтому я отправил его к Кате. Идея батиплана родилась и совершенствовалась в моей голове, хотя я уже знал, откуда растут её корни.

Когда я был совсем мальчишкой, дядя Эд дал мне кристалл с очень старой книгой, написанной, как я понял, ещё в середине двадцатого века. Многое в этой книге было мне непонятно, я пропускал целые страницы, когда речь шла о взаимоотношениях героев, о коварных планах шпионов, всё это не было мне интересным. Но когда описывалось главное для меня, я впитывал текст, как губка впитывает воду. Книга называлась «Тайна двух океанов», и рассказывалось в ней об океанах и удивительной субмарине с названием «Пионер», двигавшейся под водой на реактивной тяге в туннеле из пара, который сама создавала. Причём, двигатель на ней стоял прямоточный, он черпал забортную воду, разлагал её на водород и кислород посредством электричества, после чего сжигал в ходовых дюзах и форсунках для образования пара.

Пока я читал книгу, моя фантазия работала на полную мощность, к тому же одним из героев там был мальчишка, такой же, как я тогда. Иногда мне и сны снились с тем же сюжетом. Но после того, как биотехи напали на «Принцессу Регину» и убили всех близких для меня людей, у меня фантазий об океане убавилось. Потом детский дом, жизнь среди бандитов, и насущные проблемы стерли события книги из памяти.

Лишь тут, в Ангарной Бухте, сидя за чертёжной доской и накидывая эскизы подводного корабля, я вспомнил, как в моей голове возникла идея подобного судна, а затем, подключившись к сети Метрополии, я узнал и название книги, которое давно уже позабыл.

Конечно, наш корабль мне представлялся не таким огромным, как «Пионер», ведь нас было всего трое, и вряд ли мы в скором времени наберём большую команду. Два и задачи у нашего корабля должны быть другими. В любом случае мне приходилось отталкиваться от расхожих инженерных стереотипов – обтекаемый корпус в виде веретена, рулевые плоскости для управления в водной стихии, балластные цистерны.

Топливом, конечно, должен был стать водород, но я не знал пока, как лучше, хранить его в стандартных ячейках, или выделять из воды, как в книге.

Так или иначе, через три дня у меня уже накопилось достаточно файлов на накопителях чертёжной доски, чтобы инженеры могли заняться созданием модели прототипа для первичных гидродинамических испытаний.

Распечатывать прототип пока не имело смысла, для начала достаточно было погонять виртуальный образ в виртуальной водной среде. На создание математической модели ушло ещё двое суток, и сутки на вычисление результатов. К сожалению эти математические испытания дали настолько плохой результат, что у меня чуть было ни опустились руки. Корпус показал отвратительную гидродинамику в режиме жидкой среды и ещё худшие показатели в виртуальном тоннеле из пара. Аппарат не летел, как мне представлялось, а клевал носом и черпал воду за пределами тоннеля, едва переходил в маршевый режим.

При этом инженеры лишь разводили руками -- никому из них не приходилось проектировать подводные аппараты или вообще что-то способное держаться на плаву. Но всем хотелось денег, поэтому менеджер отпустил меня домой, выдав служебный турбокар, а инженеры решили самостоятельно оптимизировать корпус под заявленные мною задачи.

Понятное дело, что на базу я вернулся не в лучшем расположении духа. Единственное, чем я мог порадовать Бориса и Катю – успешное клонирование чипа, на котором работал локатор обнаружения биотехов. С обвязкой тоже не возникло проблем, так что я привёз с собой пять новеньких, отлично работающих экземпляра.

Ближе к вечеру, чтобы вывести меня из уныния, Борис предложил сгонять в город, посидеть втроём в ресторанчике «Хоспитал». Название мне не понравилось, не лучшей идеей показалось именовать заведение общепита больницей, но Борис так рассыпался в восторженных отзывах, что я сдался. Катя же встала на его сторону, решила, что мне надо развеяться, так как Ангарная Бухта плохо действует на нервную систему.

Честно говоря, я и сам ощущал потребность переключить голову с размышлений о возможной конструкции батиплана на что-то менее сложное для вычислительных способностей моего мозга – сначала на еду, затем на секс. Как правило, это позволяло перезагрузить систему и найти ответы, которых раньше не замечал. К тому же еда в Ангарной Бухте не отличалась разнообразием, да и вообще была не в моём вкусе.

В общем, я не стал противиться, оделся в привычную гавайку и штаны, сунул «БМФ-400» в кобуру, мы уселись в грузовик, я занял место в кресле водителя и погнал в город. Катя же меня удивила, надела эффектный клубный комбинезон, обтягивающий фигуру не хуже гидрокостюма, открытым порядком повесила легкий пистолет «Бэйсик Ви» на пояс и нанесла не броский, но весьма подчёркивающий её красоту макияж. Я от неё таких «женских штучек» не ожидал, мне казалось, что это не её стиль, но именно поэтому, наверное, такое преображение зацепило меня не слабо, и ещё до прибытия в ресторан заняло как мысли, так и инстинкты. Она сидела сзади, в грузовом отсеке, побуждая меня то и дело поглядывать на экран внутреннего обзора.

– На дорогу лучше смотри, – пробурчал Борис. – Тоже мне, Ромео.

– Для Ромео я староват, – отшутился я.

– По поведению не заметно, – парировал Борис.

Оказалось, что ресторанчик располагался почти на западной окраине, что было странным само по себе – тут, вдалеке от зоны влияния муниципальной полиции, трудно было организовать и держать бизнес. Лично мне это многое говорило о владельце заведения, это был не простой богатей-инвестор, тот бы вложился в менее рискованное предприятие.

Я поделился мыслями с Борисом, и тот меня огорошил:

– Владелец заведения, парень твоего возраста по прозвищу Док, не только держит ресторан на окраине, но и сам работает на кухне. Он владелец, он же и шеф, да и клиентов сам обслуживает.

– Шутишь? – удивлённо переспросил я.

– Сам увидишь. Он как-то раз пришёл к нам на базу и заявил, что хочет вступить в клуб. Будь моя воля, я бы его взял. Но совет не одобрил совершенно постороннего человека. Думаю, зря.

– Это намёк, что ли? – Я вздёрнул брови.

Борис не ответил, но мне показалось, что поездка наша куда менее случайна, я решил вначале, и главный её смысл не в том, чтобы накормить меня мясом на гриле. Пришла даже в голову идиотская мысль, что Катя разоделась не ради меня, а чтобы эффективнее поработать в качестве наживки. С другой стороны, чего удивляться? Если дайверы заработали кучу денег и спокойно бросили баржу с золотом, а Борис всё это время входил в систему их руководства, от него можно ожидать весьма эффективного подхода во многих делах, включая набор персонала.

– Места тут неспокойные, – напомнил мне Борис. – Оставь машину так, чтобы она была в полной боевой готовности. И поближе к двери.

Я фыркнул, но спорить не стал, припарковал грузовик так, чтобы в случае надобности можно было выскочить из-за стола, запрыгнуть в стрелковый комплекс и вынести вероятного противника из пулемётов по всей длине улицы в обе стороны.

Закрыв машину, я поспешил за Борисом и Катей, открыл ей дверь, пропустил вперёд, показывая почёрпнутые из книжек манеры, и переступил порог заведения. Честно говоря, с больницей тут ассоциаций не было никаких – приглушенный свет, стены с панелями по дерево, весьма, кстати, реалистичные, и, похоже, настоящие деревянные столы и стулья. Лампы накаливания под абажурами были выполнены в стиле ретро, их нити трели красноватым светом древних угольных ламп.

На стенах висели какие-то предметы в рамках, я пригляделся, и понял, что это не что иное, как инструменты для лоботомии. Через миг ассоциативные ряды в моей голове перевернулись и я понял, что в обстановке всё связано с больницей. Просто я не ту больницу имел ввиду, я ожидал стены из кафеля, металлические столы, а увидел место приёма пищи, как собирательный образ столовых из старинных ужастиков про психлечебницы, устроенные в старинных особняках или замках.

Честно говоря, меня это впечатлило. Я бы никогда не обиделся, если бы меня назвали психом с наглухо отбитой башкой, скорее воспринял бы в качестве комплимента, и мне понравилось, что есть кто-то, выставляющий своё сумасшествие на показ.

Заведение не пустовало, за столиками сидело в разных концах зала человек семь, из них трое мужчин отдельно и две пары, парни с девушками, одетыми тоже в клубном стиле, как Катя. Ясно, что она тут тоже не в первый раз.

Посередине зала возвышалась стойка бара, а в углу горел самый настоящий камин, скорее всего метаноловый, живое желтоватое пламя заворожило меня с первых секунд.

-- Я забронировал у камина, – произнес Борис, заметив мой взгляд.

Я кивнул, и мы втроём заняли место за четырёхместным столиком. Здесь было приятно, с одной стороны тянуло прохладой от кондиционера, с другой шло тепло от огня. Я вспомнил, что теперь у меня есть собственный дом, и меня начало отпускать. Как бы ни сложилось будущее, мы всё равно сможем в каком-то виде устроить Большую Охоту, которая для всех нас важна.

Борис включил экран меню на столе, я а коснулся пальцами Катиной руки. Из двери рядом со стойкой бара вышел парень примерно моего возраста, одетый в зелёный медицинский халат. Из под врачебной шапочки выбивались волосы ярко-оранжевого цвета. Я сразу понял, что это и есть Док, ну хотя бы по его маскарадному костюму. Он направился прямиком к нам с хитрой улыбочкой.

– Привет, Борис, привет Катя, очень рад снова видеть вас в моём заведении, – сказал он на весьма приличном английском, какой можно поставить, мне кажется, только в колледжах Метрополии.

– Привет, Док, – ответил Борис. – Это Андрей Вершинский.

– Тоже русский? Наслышан о его подвигах на севере. Набираешь команду по национальному признаку?

– На самом деле не он в моей команде, а я вошёл в его, – спокойно произнёс Борис.

В глазах Дока мелькнул огонёк любопытства.

– Привет. – Я сдержанно кивнул.

– То-то, думаю, чего такой переполох среди дайверов? – Док сощурился. – А у вас, выходит, тёрки.

– Нет никаких тёрок, – ответила Катя. – Просто мы с руководством не сошлись в представлениях относительно перспектив клуба и мирно расстались.

– Мирно? – Док развернул свободный стул спинкой вперёд и оседлал его. – Это у тебя, Борис, недостаточно информации. Поделиться?

– Смотря сколько она стоит. – Борис напрягся.

– Информация за информацию, – с улыбкой ответил Док. – Я с тобой делюсь, ты мне рассказываешь, что у вас не заладилось с дайверами и какие планы у тебя на уме. Явно ведь в авантюру вписался. Нет?

– Давай лучше нам всем по твоему фирменному стейку. Кате с овощами, мне и Андрею с картофелем.

Дока такой поворот, похоже, не озадачил.

– А из отравы что? – спросил он.

– Катя не пьёт, – ответил за неё Борис. – Так что она поведёт грузовик обратно, а мы с Андреем накатим по сорок граммов кальвадоса, для начала.

– Возьмите сыра к нему, – посоветовал Док. – У меня второй день всё меню со скидкой. В отпуск, думаю, смотаться, распродаю остатки, чтобы не пропало.

– Да, спасибо. Закрываешься, значит?

– На время. Вышли у меня тёрки с ребятами Беззубого Мака, по поводу дани. Заломили негуманно и я их послал. Они мне в ответ посоветовали взять отпуск и подумать. Спорить с ними у меня возможности нет, платить не хочу. Поищу место поспокойнее, может, на Шри-Ланке.

Я вспомнил свои тёрки с Плоским и вздохнул, но никто ничего говорить не стал. Док поднялся со стула и скрылся за дверью служебного помещения.

– Не понял твоего хода, Борис, – пробурчал я. – Тот ты говоришь, что пожалел, когда Дока не приняли в клуб, то теперь тайны разводишь. К тому же мне показалось, он что-то знает о планах дайверов.

– Об их планах не надо знать, они очевидны, – ответил Борис. – Хотят собрать сил и поднять остатки золота с баржи. Нам до этого пока дела нет. Мы взяли, сколько смогли, и про баржу можем забыть. Пусть лезут, если найдут способ отбить бухту у биотехов. Так что ничего ценного Док сказать не мог. Это, понимаешь, ли, обесценивает нашу тайну, а мне этого не хочется. Я неплохо знаю Дока, он весьма не прост, учился и работал где-то в Метрополии, инженером в большой производственной корпорации. Потом набедокурил, пришлось бежать от тамошних властей.

– Набедокурил? – Я заинтересовался. – Убил начальника, трахнул школьницу?

Катя прыснула смехом.

– Это ты у него спроси, – посоветовал Борис. – Может расскажет. Но я считаю, что чем больше будет интрига, тем сильнее вырастет интерес Дока к нашей кампании.

– Тебе виднее, – ответил я. – Но лично у меня создалось впечатление, что Док ищет тёплое местечко. Не особо он хочет перебираться на Шри-Ланку.

– Я рад твоей прозорливости, – с усмешкой произнёс Борис. – Надеюсь, она тебя так же навела на мысль, что мы сегодня не случайно ужинаем именно здесь. Пока ты сидел в Ангарной Бухте, я разнюхал о проблемах Дока.

– Не понимаю. – Я нахмурился. – Ты знаешь, что у Дока проблемы, почему бы ему просто не предложить с нами сотрудничать?

– Потому что Док весьма меркантилен, и чуть более того, – объяснила Катя. – Предложи ему сотрудничество, он заломит ценник.

– У нас есть чем платить. – Я пожал плечами.

– С таким подходом скоро будет нечем, – одёрнул меня Борис. – Но дело даже не в этом. Ты сам говорил, что не в наших интересах нанимать людей за деньги. Нам нужны идейные психи, желательно буйные.

– То есть, по антуражу ресторана про Дока этого не скажешь? – Я рассмеялся.

– Дело не в этом. Если мы Дока наймём, это будет одна песня, если он сам к нам примкнёт, считая это выгодным для себя, это песня совсем другая.

– Я вижу, что ты плетёшь интригу, но не понимаю, какую, – признался я.

– А ты не спеши. Стейк покушаем, будет видно. Но ушки держать на макушке, не расслабляться. Надеюсь, нас ждёт добрая драка.

До меня начало доходить.

–Ты узнал о планах Беззубого Мака? – предположил я.

– Дошло, как до жирафа, на третьи сутки, – пробурчал Борис. – Тут узнавать было особо нечего. Беззубый сегодня лично и публично расправился с переговорщиком, который вчера наезжал на Дока и дал слабину, дал возможность слить бизнес и слинять. Беззубому дань нужна, а не отправка Дока в отпуск. Ну, или показательная порка, чтобы другим неповадно было. В общем, Беззубый привязал переговорщика за ноги к внедорожнику, и таскал по городу, пока переговорщик не откинул копыта. Затем стал наводить справки, кто прикрывает Дока. К настоящему моменту, уверен, он уже собрал шайку для нападения на ресторан, но стейки мы поесть ещё успеем, они тут отличные.

Минут через пятнадцать Док принёс три порции стейков, и вернулся на кухню. Мы с Борисом выпили по глотку кальвадоса, закусили ароматным сыром и налегли на стейки, которые оказались выше всяких похвал. Но не успели мы доесть, как в ресторанчик ввалился Зевс Корявый, которого я знал прекрасно. Похоже, представление начиналось.

– Привет, Хай. – Корявый небрежно махнул мне. – Ты чисто поужинать, или Док тебя нанял сторожевой собачкой?

– Если я скажу, что поужинать, поверишь? Я даже с дамой.

Корявый картинно поклонился в сторону Кати. В дверях кухни возник Док. Вид у него, надо признать, сделался растерянным.

– О! – Корявый развёл руками. – Тебя-то, Док, мне и надо. Ты же с Шершавым вчера разговаривал?

– Было дело. – Док взял себя в руки, а посетители ресторанчика поспешили оставить трапезу, один за другим оставили купюры на столе и покинули ресторанчик.

– Богатеешь, – констатировал Корявый. – От клиентов отбоя нет.

– У меня гости, а не клиенты, – поправил его Док, всё больше набираясь храбрости.

Мне показалось, он сообразил, что мы не слиняем вслед за другими.

– Ещё скажи пациенты! – Корявый заржал. – Гони бабло, иначе ребята тут камня на камне не оставят, а тебя привяжут за ноги к бамперу и будут таскать по городу.

Его последнее слово слилось с хлестким хлопком – Катя выстрелила не целясь, прямо из под стола. Малокалиберная пуля прошила дерево, деформировалась, закувыркалась, попала Корявому точно в передние зубы и вынесла всю заднюю часть башки.

Док крякнул. Корявый рухнул на пол, заливая его кровью.

-- У меня есть винтовки на кухне, – сообщил Док. – С пистолетами точно не справимся.

– Вряд ли они понадобятся, – спокойно ответил Борис. – У нас у двери броневик с пулемётным комплексом. Но бери и винтовки, нечего добром раскидываться. Катя и Андрей, живо за пульт!

Док скрылся на кухне, а мы с Катей выскочили из двери, ожидая, что по нам тут же откроют огонь. Но обошлось – бандиты, вставшие на шести внедорожниках по обе стороны улицы, были уверены в своей силе, а нас приняли за тормознутых посетителей ресторана. Мы прыгнули в грузовик, Катя заняла место в стрелковом комплексе, я за ручкой управления, и тут же дал пуск турбине.

Дорога была заблокирована, машины её преграждали тяжёлые, так что на скорости нам точно не прорваться. Ясно, что придётся принять бой, надеяться на крепость брони и огневую мощь. Ни в том, ни другом, у нас не было недостатка.

– Хай, мы выходим, готовься прикрыть, – раздалось у меня в ухе из горошины рации.

– Принял, – ответил я и наступил на педаль акселератора.

Грузовик рванул с места, и я заложил ручку таким образом, чтобы после остановки он прикрыл собой выход. Катя открыла дверь грузового отсека, выдвинула пулемёт, и шарахнула очередью по внедорожникам на северном перекрёстке. Бандиты такого огневого натиска явно не ожидали и залегли. От грохота заложило уши -- все же не малокалиберный пистолет.

Борис и Док выскочили из ресторанчика прямо в дверь отсека. Борис тащил четыре отличных винтовки, а Док половину говяжьей туши.

– Не бросать же хорошее мясо. – он грохнул тушу на пол и пожал плечами.

– Надо мангал купить, – произнес я и дал задний ход.

Борис тем временем схватил из крепления на стене ракетное ружьё и спросил меня:

– Сможешь сделать на ходу боевой разворот?

– Как нефиг делать, – ответил я по-русски.

– Тогда гони на север, затем по команде разворот с правой циркуляцией. Катя, жги на все деньги.

Её не надо было упрашивать, она вдавила спусковую педаль, раздался оглушительный грохот, грузовик затрясло от суровой отдачи, а бандитские внедорожники были не очень хорошо приспособлены против крупного калибра. Из них во все стороны полетели плохо закрепленные детали. На стёкла тут же опустились бронированные жалюзи.

Я дал турбине форсаж и рванул грузовик с места, оставив за собой густое облако резиновой гари.

Борис тем временем открыл правую амбразуру и крикнул:

– Разворот!

Я заблокировал задний мост, вывернул руль, и машину занесло юзом. Как только она повернулась правым бортом на север, Борис вскинул ракетное ружьё и шарахнул кумулятивным снарядом. Ракета дымной стрелой пронзила пространство, прожгла дыру в броневых жалюзи, влетела в салон и так там рванула, что бронекапсулу разнесло изнутри по сварным швам, и на дороге остались лишь колёса, фрагменты рамы и куски развороченной подвески.

Пока бандиты не очухались, я поддал ходу и, протаранив пылающие останки внедорожника, вырвался на оперативный простор. Катя развернула пулемёты и ударила по бандитам с тыла, выкосив всю живую силу, не прикрытую бронёй.

Борис спокойно зарядил вторую ракету в ствол, поднялся по короткой лесенке к люку и раздвинул створки, похожие на диафрагму древнего фотоаппарата. Там он пристегнулся к боевому каркасу, компенсирующему тряску и стал ждать погони.

– Ну вы даёте! – произнёс Док. – Реально отбитые на всю башку.

– Это ты ещё наш домик не видел, – с довольным видом заметил я.