Штука литературы

Повод для работы

Формальным поводом для появления этой книги послужило следующее событие. Со своей женой я обсуждал проблемы оценки качества неизданного художественного текста. Вернее, пытался обсуждать…

Она — издатель, выпустила в свет уже более сотни разнообразных книг. Владея интернетом на уровне опытного пользователя, не программиста, берёт деньги с досужих, слабее владеющих навыками работы в сети авторов, которые хотят увидеть свою виртуальную книгу на каких-нибудь книготорговых сайтах. Вот это сомнительное удовольствие им и обеспечивается. Кроме того, если автор захочет и бумажный вариант книги получить, то моя благоверная договаривается с местной типографией, отсылает туда файл и забирает небольшой тираж, изготовленный за авторские же деньги — и наш семейный бюджет не забывая при этом пополнить. А я воображаю себя редактором, и — когда ей дают в работу рукопись, — вычитываю текст, потому что никакой уважающий себя книготорговый сайт не захочет получить текст, изобилующий грамматическими, стилистическими и пунктуационными ошибками. Но от официальной должности в её издательстве, я наотрез отказываюсь, как и от всякого упоминания моего имени в тексте будущей книги. Мне стыдно. И того, что приходится отказывать любимой жене, работая исподтишка лишь из одолжения к ней; и того, что приходится иметь дело с отвратительными, корявыми, косноязычными текстами, подогреваемыми только авторским тщеславием. Некоторые образчики этих текстов вы найдёте в конце книги, в «Приложении». Можно посмеяться — конечно, только тем, кто такой жанр любит.

И вот мы обсуждали проблемы оценки качества неизданного художественного теста. Вернее, я пытался об этом говорить…

Ей накануне позвонила какая-то тётка; судя по слышанным мной репликам — потенциальная клиентка. Так и оказалось — клиентка. Тётка сказала, что пришлёт фрагменты своих произведений, чтобы «издатель мог оценить их». Примерно так сказала. И, когда телефон умолк, и моя рассказала мне, в чём дело, я заметил, что присылать фрагменты излишне. Гораздо продуктивнее сразу прислать все произведения и передать деньги заодно. Что же касается тёткиных текстов, то продать их, безусловно, нельзя, и художественной ценности они не представляют; а книгу издать, безусловно, можно. И что клиентка не владеет техникой художественного письма. Потому что ни один здравомыслящий и уважающий свой труд литератор не станет издавать свою книгу за свой же счёт. Единственное исключение — когда этот литератор находится на тропе войны: либо с равными противниками, и тогда он за свой счёт издаёт памфлеты, либо с государством — и тогда он за свой счёт изготавливает самиздат. А в завлекающие и доящие клиентов издательства продуктивный и умелый автор не пойдёт, как не пойдёт счастливый человек в публичный дом. Если он счастлив, то у него дома есть свободный секс, объединённый с любовью, и тогда продажный ему попросту не нужен. Так и писатель: если он мастеровит, удачлив и творчески состоятелен, то у него есть площади для публикаций, и даже с гонораром. А если таких площадок нет, то он всё равно в достаточной мере ценит свой труд и раздавать его результаты бесплатно не станет.

На это моя жена сказала, что «мы с нею очень разные», и что она «не теряет надежды получить что-нибудь интересное». Я в ответ только хмыкнул. Конечно, мы очень разные. У меня — борода и длинные волосы, а она стрижётся коротко и очки носит. Я работаю на маленьком заводе прислугой за всё — шесть дней в неделю, и устаю очень. А в свободное время редактирую, или вот, пишу. А она работает в крохотном книжном магазине, открывая его, когда захочется, и ещё книжки издаёт. Мы сошлись в зрелом возрасте, за пятьдесят уже каждому, и поэтому стараемся беречь друг дружку. Во всяком случае, я. Как она бы добавила: «во всяком случае, ты так утверждаешь. А как на самом деле — посмотрим». И это верно.

Но проблема оценки качества неизданного текста всё равно осталась. И вот в свой выходной на кухне я опять вернулся к этой проблеме. Чтобы сочинить текст, привлекающий незнакомого автору постороннего читателя, необходимо… Чёрт подери, что же необходимо?! Знаю: необходима необходимость! В мире существует огромное количество зафиксированных текстов, каждый из них кто-то зачем-то написал. Следовательно, у автора был некий импульс, побуждение, стремление, стимул. Стимул — это острая палочка, которой в Древнем Риме подталкивали вола, чтобы он интенсивней тянул плуг по пашне. Вот и всякого автора что-то куда-то укололо. О том, что и куда — будет разговор отдельно. А пока вопрос: обязательно ли получаем ли мы, современные читатели, Великие Оценивающие всего, именно те слова и в той последовательности, которую задумал автор? Нет, разумеется, не обязательно. На автора и на текст, прежде чем мы с ним ознакомимся, могут быть оказаны различные влияния — от уговоров, физического воздействия и избиения по морде до вычёркивания, вынужденного редактирования и внесения опечаток. Таким образом, итоговый получаемый читателем текст — это суммарный результат устремлений автора и внешних обстоятельств, как его, так и читательских. Например, если моя жена прочитает этот мой текст, то она может обидеться. И либо я сам его поправлю прежде, чем ей покажу; либо она потребует поправить, но только после того, как прочитает (а я для этого и пишу, потому что изустных слов моих она слушать не захотела). И тогда у меня возникнет дилемма: потребовать от неё оставить текст в неприкосновенности и издавать как есть («ты же хотела издать — вот и издавай!») или согласиться и поправить — и тогда вы, читатели, не узнаете того, на что я хочу вам пожаловаться.

Я всё-таки попытался выяснить, как же она сама оценивает тексты, с которыми работает. По каким критериям? Уже сотню электронных книг выпустила с помощью интернет-распространителей, шестьдесят две из них — помогла отпечатать на бумаге. И желающие ещё остались. Вот, звонят. Интересно, что же ими движет? Но на эти вопросы моя половина отвечать отказалась, гневно заявив: «Мне это не интересно! Абсолютно не интересно! Отстань, отвяжись!» И рассердилась. И я понял: лжёт. Обычно моя жена обманывает меня так, что я этого совсем не замечаю. А тут неправду говорит прямо в глаза, с вызовом. Интерес у неё, очевидно, есть. Чтобы это установить, достаточно послушать, как она с клиентами разговаривает. Уважительно, вежливо, полностью подавляя раздражение. С учётом мнения и взглядов плательщика. А я приношу в дом больше денег, чем десяток заказчиков, да и ближе нахожусь, чем все они, вместе взятые — и она радостно может позволить себе раздражения не сдерживать, взглядов не учитывать, да и мнения своего не формулировать. Но проблема-то осталась! Даже если мы расплюёмся, я окочурюсь или овдовею — проблема оценки качества неизданного текста останется. И не только художественного. Но неопубликованный нехудожественный (технический, научный) текст обычно рассматривают специалисты в соответствующей области, и именно они определяют полезность, уместность, новизну и прочие качества текста. Художественный же опус оценивают посторонние читатели, Великие Оценщики всего, и именно они голосуют за успешность труда автора рублём или хотя бы отзывами. Конечно, и специалисты оценивают художественный текст. В первую очередь это подлинные издатели, то есть те, кто рискует своими деньгами, выпуская книги, то есть пачкая листки бумаги типографской краской или заполняя сайты текстовыми файлами — а потом, в воздаяние за эти усилия, возвращая себе деньги от читателей сам-пять, сам-двадцать или даже стократно. Когда рискуешь своими деньгами и своим временем — профессионализм вырабатывается. Когда денег оказывается больше, чем можно потратить за всю пенсионерскую жизнь — профессионализм утрачивается. К сожалению, эту максиму я не могу проверить на себе.

Вот так родилась эта книга. Я составил её из различных литературных историй, пространных цитат, поясняющих и иллюстрирующих мои собственные мысли, и своих статей, написанных в разное время для различных изданий. Написанных — и опубликованных, замечу я; и хотя во многих случаях публикации были безгонорарными, но доплачивать за них мне ещё не приходилось. И, даст Бог, не придётся. Потому что на тропу войны пожилой еврей выходит только в случае крайней необходимости, — а вся моя молитва к Господу как раз в том, чтобы такой необходимости не возникло до самого момента угасания сознания.

Причина работы

Любая достаточно большая сумма знаний превращается в науку, если знания систематизированы.

Виктор Суворов, «Самоубийство».

То, о чём говорилось — только повод. Не причина. Но работая много лет с каким-то предметом или явлением, нельзя не думать о нём. Хоть изредка. А обдумывая, замечаешь некоторые особенности, закономерности, последовательности, правила. Мне довелось в жизни много работать с литературой. Литературные объединения, литературные тусовки, Литературный институт, редакции, издательства… Я там был, я там ел, я там деньги получал. Потом тринадцать лет я продавал русские книги на центральной автобусной станции Тель-Авива, — и продал их, наверное, большой железнодорожный вагон. Или два вагона. Тысячу евро в месяц получал я, и тысячу евро в месяц получал мой начальник, владелец магазина (это не считая всяких накладных расходов: оплаты заказываемых книг, оплаты арендованного помещения и счетов). На ежемесячную тысячу евро в Израиле можно прожить — пусть не шикарно, но и не очень скудно. Потом у толстого начальника появились другие интересы, другие аферы — и он презрел мои усилия, бежал в Америку, завещав магазин своей брошенной туповатой жене. Мы с ним рассорились, и теперь каждый день, когда мы не видимся, я смело могу помечать в календаре красным цветом — и весь календарь прекрасен уже шесть лет. Теперь в этом магазине подвизается моя нынешняя жена — да послужит эта книга удачной рекламой ей и всем её начинаниям.

Что же такое литература? То, что вы понимаете под этим словом. Пока не дана более или менее точная формулировка понятия — это понятие не определено и расплывчато, и всякий Великий Оценивающий может трактовать его по своему вкусу. Это явление окружающей всех нас действительности, которое сохраняется даже после исчезновения личности меня, Великого Оценивающего. В первом приближении — это совокупность всех существующих различных текстов. Можно посмотреть в словаре. Особенность ситуации в том, что сочиняя словесную формулу для определения некоего понятия, определяющий невольно сообщает и некие свойства этого самого понятия. К примеру, он говорит о своём отношении к описываемому явлению или феномену, о его внутренней организации, о его возможном будущем, ну — и о чём угодно ещё. О чём угодно — но чуть конкретнее, чем до определения. У Достоевского, помнится, в одной из книг я увидел фразу о Невском проспекте «вся литература ходит». Стало быть, в его восприятии литература в какой-то момент была понятием одушевлённым.

В Интернете публиковались данные опроса «Что такое современная литература?» Этот опрос проводила профессор Мария Черняк, сотрудница РГПУ им. А. И. Герцена (Санкт-Петербург). Вот любопытные ответы: «Современная литература — это попытка автора описать нашу сумбурную действительность, сдобрить нетривиальными героями с породистыми тараканами и приправить всё это извечными проблемами». «Современная литература — это краеугольный камень непрофессионализма со скороспелостью, жаждой наживы». «Современная литература больше разобщает, чем воспитывает; чтиво на один раз». «Это большая помойка, но и на ней иногда удаётся найти гениальные цветы жизни».

У меня есть добрая знакомая, Сима Крейнин, которая училась в семинаре Генриха Альтшуллера. Для тех, кто его имени пока не знает — да будет стыдно его не знать, он — автор системы ТРИЗ (техника решения изобретательских задач). Писал и публиковал фантастические рассказы под псевдонимом Генрих Альтов. Умер он в 1998 году в Петрозаводске. Да вы посмотрите в «Википедию», там есть. Так вот, моя знакомая принесла мне однажды неопубликованный текст Альтшуллера о литературе. И в этом тексте Альтшуллер первым делом утверждает, что произведения писателя-фантаста Александра Казанцева к литературе отношения не имеют. А далее он пытается разработать критерии для оценки качества идей для фантастических рассказов. Не знать Казанцева, на мой взгляд, непрофессионалам простительно, но всё-таки посмотрите в «Википедию», там есть. Уж как я уважаю Альтшуллера, но этот текст для меня мгновенно умер. Умелый литератор не допускает таких ошибок начинающего — отрицать присутствие в литературе любого другого автора, фамилия которого стоит на обложках нескольких книг. Генрих Альтов — писатель вполне умелый, значит, он просто не любил Казанцева. А применённый им в тексте приём показывает, что в его социуме и сознании литература предполагается делом почтенным, и что в этом деле он усматривает иерархию, и личных недругов своих помещает на самые нижние ступени этой иерархии. Или вовсе исключает из неё. Во всяком случае, считает их ниже друзей и людей, которые нравятся.

Возможно, и мою жену разговор о литературе разозлил по схожей причине. По одному не отражённому в сознании определению, литература — обширное и общедоступное пространство, в котором есть место всем; столь же не требующее состязательности, как физиологические отправления. И в таком случае моя супруга делает почтенное и полезное дело, вводя в эту сферу новых авторов, и получая вознаграждение за это вполне заслуженно. Но по другому, столь же внесознательному определению, литература — продуктивная область человеческой деятельности, в которой уместен профессионализм, существуют критерии качественной работы, существует иерархия достижений — а стало быть, вводя в эту сферу новых тщеславных авторов, она лишь поддерживает их самообман и обманывает их, проституируя литературу и за деньги имитируя интерес к их неловкому художественному слову. О таком эффекте когда-то хорошо сказал Станислав Ежи Лец: «Вы думаете, этот автор мало чего достиг? Да ведь он снизил общий уровень».

Литература выполняет многие различные функции, перечислить которые полностью невозможно: обучение, развлечение (относя сюда более или менее приятное проведение времени), утешение друзей и огорчение врагов, сбор и хранение информации. И далее, и далее. Пришлось бы разграничить журналистику и литературу, если бы темой настоящего размышления было именно это. Пока же укажу на то, что это два различных понятия, но в настоящем случае буду рассматривать всякий текст как крупицу именно литературы. Всё идёт отлично — до тех пор, пока не возникает необходимость в качественной оценке текста.

Сочиняя эту работу, я почувствовал себя так, как, наверное, мог бы почувствовать себя инженер, изобретший некий трансформатор электротока и вдруг обнаруживший, что промышленное использование электричества в современном ему обществе пока неизвестно и не применяется. Или как математик, пытающийся внести мелкое дополнение в решение теоремы… ну, скажем, теоремы Гильберта о нулях, но обнаруживший с ужасом, что он живёт в те времена, когда Давид Гильберт ещё не родился, да и Христиан Гольдбах тоже нет. Так что самому придётся и формулировать понятия, и уточнять формулировки уже принятых, и записывать теоремы, и доказывать их. Благодарю покорно!

Область человеческого знания, о которой мне необходимо с вами поговорить, относится к литературе. К литературе как к обобщённому массиву сохраняемых текстов. Так сложилась моя жизнь, что я по образованию — строго гуманитарий, а жена моя — математик. Она в вузе пять видов математики изучала. То есть изучала она гораздо больше, но по пяти видам математики имелись кафедры в том институте, где она… Ну, вы поняли. И эти изученные ею виды математики, и сданные экзамены, и инженерная работа в прошлом не помогают стать счастливой, разбогатеть или хотя бы избежать жизненных ошибок.

Я же занимаюсь литературоведением. Сначала — в теории, потом и на практике. Насколько мне известно, практически во всех филологических, да и многих прочих гуманитарных институтах есть кафедры литературы и/или литературоведения. Их научная продукция на русском языке… Обширна их научная продукция на русском языке. Мало полезна мне как читателю и литератору вся их научная продукция на русском языке. Вот наберите в поисковике («погуглите») слова «кафедра литературы, научная продукция» — и вы получите многие тысячи результатов, вроде такого: «Исследования по русской литературе, опубликованные учеными нашего вуза в советский и постсоветский периоды, затрагивают разные аспекты литературного процесса». К моему сожалению, чтобы пристроиться на кафедре литературоведения и получать там хотя бы мизерное жалование, нужно иметь знакомых на этой кафедре, в ректорате, а ещё выгоднее — в министерстве. Увы, увы… Знакомых нет, а литература — есть.

Почему я вспомнил о математике, говоря о литературе? Потому что математика как область познания, процесс и результат, в общем — едина. И выводы одной из математических кафедр в какой-либо области изучения дополняют и развивают выводы и положения другой аналогичной кафедры. Во всяком случае, все они — складываются в суммарную копилку математической науки.

С литературой дела обстоят хуже. Не только единой копилки литературной науки не просматривается, но и самый предмет изучения неоднозначен и неоднороден. Литературу рассматривают то как общую абстрактную совокупность всех существующих текстов, то как конкретную совокупность дошедших до рассматривающего официальными путями выбранных типографских изданий; то как утверждённую иерархию, то как систему и спектр мировоззренческих систем. Короче: рассматривают, как хотят. На жаловании и я так же бы рассматривал. Но жалования нет и не предвидится, поэтому буду рассматривать литературу с позиций той практической пользы, которую она как область человеческого познания, процесс и результат, может принести мне и вам.

Литературу можно рассматривать с разных сторон. Как процесс. Как систему. Как множество. Как иерархию. Как средство прокормления. Как предмет торговли. Как материальную ценность Как документ эпохи. И как угодно ещё. Но рассматривая, желательно понимать, в каком именно качестве принимается к рассмотрению в конкретный момент в данных обстоятельствах эта чёртова литература.

Нередко встречаются особенности такого рассмотрения с позиции удобства рассматривающего. Особенно это характерно в обсуждениях и фиксированных размышлениях о литературе. Как только в результате рассмотрения это удобство нарушается, рассматривающий без всякого объявления переходит к рассмотрению предмета с иных позиций, обеспечивающих возвращение удобства. К примеру, определяя качества художественного текста — буде таковые покажутся недостаточными для рассматривающего — он незаметно переключается на полезность данного текста либо на возможные последствия его публикации. Постараюсь такого не делать.

Вот пример: история публикации и успеха романа Н. Чернышевского «Что делать?».

Роман Чернышевского был написан в 1863 году. Впечатление он производил с тех пор такое, что ещё в 1990 году входил в российскую школьную программу по литературе. То есть: в школьную программу по изучению литературы много лет входил косноязычный, неряшливо с текстологических позиций написанный текст — на примере которого школьники внесознательно обучались приоритету того, что именно написано, над тем, как это изложено.

Значит, «литературная слабость»? И при этом несомненный успех? Оказывается, можно и так.

Отступление: литература как персональное пособие по технике решения этических задач

Можно — и нужно в данном случае — рассмотреть доступный нам массив мировой литературы как возможное пособие по технике решения этических задач.

Что это значит?

Российский изобретатель и писатель-фантаст Генрих Альтшуллер (писал под псевдонимом Генрих Альтов) во второй половине ХХ века придумал ТРИЗ — теорию решения изобретательских задач. Её легко найти в Интернете, причём большинство выдаваемых результатов — не сама теория, а курсы, которые за различную оплату пытаются этой теории обучить.

В отличие от изобретательских, этические задачи имеют непосредственное отношение к большинству ныне живущих людей. Вернее: большинство ныне живущих людей имеет непосредственное отношение к постоянно возникающим перед ними этическим задачам.

Можно ли неправильно решить изобретательскую задачу? Очевидно, можно. Если техническая задача поставлена изобретателю, то отсутствие её успешной практической реализации и есть неверное, неправильное решение. И наоборот, правильным решением будет внедрение полезного изобретения.

Можно ли неправильно решить этическую задачу? Очевидно, можно. О правильности решения этических задач судят как сами решающие такую задачу, так и те, кто хотя бы приблизительно ознакомился с ситуацией, в которой такая задача возникла. Причём различные мнения о правильности решения этической задачи или совокупности одновременно возникших задач у разных людей могут не совпадать — от частных отклонений в спектре возможных решений до утверждения правильности действий, прямо противоположных тем, которые предпринял решавший.

Одним из основных критериев правильности решения этической задачи служит психическое состояние и настроение решавшего после осуществления решения. Но этот критерий — не единственный. Возможны ещё критерии, приводимые для определения правильности решения этической задачи — от действительно значимых для решателя до незначительных либо непроверяемых эмпирическим опытом. Эти критерии может использовать как сам решавший этическую задачу на практике, так и те, кто встретился с чужой этической задачей в информационном поле — в литературе либо в другом виде информационного искусства, например, в кино или театре. Учитывая, что у информационных искусств, как правило, есть литературная основа (и даже у музыки есть нотная запись), — в отличие от искусств ремесленных, — можно уверенно сказать, что литература переводит этические задачи в информационное поле.

Попробую этот тезис пояснить. Информацию о возможностях, правилах, методах, событиях и способах проведения ежедневной жизни мы — люди, читатели, писатели и прочие человеки — можем почерпнуть только из собственного опыта либо из информационного поля, в которое входят сообщения лично знакомых окружающих нас людей и опосредованные сообщения от людей незнакомых. Сообщения могут быть переданы потребителю непосредственно — устно или иными способами, либо опосредованно — с помощью носителей информации, одним из которых выступает в общем случае литература. Информационное поле окружает человека на протяжении всей жизни — от момента рождения до смертного мига. (Мне довелось готовить к изданию книжку доктора А. Альтшулера «Родители-Акулы», в которой автор, детский психиатр, работающий в Израиле, обоснованно утверждал, что младенцы, ещё не владеющие речью, активно интерпретируют любую поступающую к ним физическую информацию — начиная с того, как именно их берут на руки, до температуры и вкуса поступающей пищи и нераспознанных звуков, сопровождающих эти процессы. Увы, этот доктор — не родственник Генриха Альтова и даже не однофамилец: настоящая фамилия писателя-фантаста Альтова пишется с двумя «л»).

Допустим, существует или существовал когда-либо человек (или люди), проживший всю свою долгую, увлекательную и достойную уважения жизнь абсолютно счастливо и в любой момент своей жизни решавший возникавшие перед ним этические задачи совершенно правильно, верно и непогрешимо. Могу ли я на основании только этого допущения объявить себя точно таким человеком? Очевидно, нет, не смогу, не погрешив против истины. То есть: объявить могу, быть таким человеком — нет. И никто из живущих не сможет. Если я являлся бы таким человеком, у меня не возникло бы нужды в трудоёмком и напряжённом процессе письменного формулирования своих мыслей — не было бы стимула. Стимул, знаете ли, как правило, заострён, и его укол не радует того, к кому этот стимул применяется. А у других людей существуют и другие обстоятельства, в связи с которыми они не смогут объявить себя абсолютно счастливыми и совершенно этически непогрешимыми, не погрешив против истины. То есть: объявить себя могут кем угодно, но быть — нет, не могут. Тогда откуда же эти люди узнали о существовании такого человека, как описано в допущении? Ведь из личного жизненного опыта они не могли этого узнать, не являясь таковыми сами. Стало быть, они узнали о таком человеке из информационного поля. Обработанный сознанием материал доступного информационного поля, реализованный в собственных мнениях и воззрениях, превращается в жизненный опыт.

Обратите внимание: люди религиозные в качестве человека, описанного в допущении, упоминают основателя своей религии; например, Моисея, Христа, Магомета или Будду. Но информацию о нём они, разумеется, получили не лично, а из информационного поля, через Тору, Евангелие, хадисы, свитки или иероглифические записи, которые в общем случае относятся к литературе. Замечу, что оценка качества текста (объявление его «хорошим», «плохим», «полезным», «ничтожным», «талантливым» или даже «священным») есть решение этической задачи. Одной из огромного множества разнородных и разнообразных этических задач, возникающих перед людьми в их жизни.

Тут ещё следует дать дефиницию, разделение между терминами «этическая задача» и «этическая проблема». В первом приближении обозначу как «задачу» — ситуацию в частном, конкретном, описанном, учтённом случае; «задачу», возникающую перед конкретным человеком, на предполагаемое место которого решающий может поставить себя; а как «проблему» — ситуацию в общем виде; обстоятельства, которые обусловливают в социуме появление множества повседневных этических задач. Так вот литература может служить очевидным пособием по решению этических задач и вероятным пособием при решении некоторых этических проблем. В том же приближении поставленную этическую задачу можно рассматривать как частный случай решения сформулированной либо пока не сформулированной проблемы.

Как же приспособить литературу к такому предназначению? Для этого зададим вопрос: а каким образом, каким способом может быть решена этическая задача в общем виде? Это не попытка выбирать именно правильное решение, а попытка учесть весь спектр возможных решений, среди которых неизбежно должно оказаться и какое-либо конкретное решение, принимаемое живущим решателем. Попробуем математизировать описание, предложив составить таблицу. По оси абсцисс отложим вид (или род) проблемы. По оси ординат — направление усилий (действий) решающего. Вероятно, при учёте направленных действий, возможных для решающего, придётся учесть и интенсивность таких действий, хотя бы схематично — от минимальной до максимальной.

Ещё следует отметить, что я в состоянии приводить примеры только из литературы, известной мне на русском языке, и хотя, как мне кажется, я знаком с изрядной частью литературы — это, конечно же, заблуждение: незнакомых мне книг на русском языке многократно больше, чем знакомых; не переведенных на русский книг в мире тысячекратно больше, чем переведенных; и количество публикаций, существующих в иной форме, нежели печатная книга, превосходит количество печатных книг. И каждый читатель может быть ознакомлен с иными произведениями, неизвестными мне. Именно поэтому я не смею претендовать на исчерпывающее описание, и единственная моя серьёзная надежда как автора — что читатель задумается над сутью, смыслом изложенного, а не над полнотой охвата описываемых вариантов. Любые соображения, дополнения и замечания по сути вопроса и по уточнению содержимого как таблицы, так и всей данной работы будут приняты автором с благодарностью.

Таким образом, литературу можно рассматривать как индивидуальное, персональное пособие по технике решения этических задач. При этом не обязательно учитывать качества художественного текста и его популярность у читателей.

Начну с оси абсцисс: пока могу выделить шесть основных вариантов природы этических проблем. Разумеется, те, кто сталкивается с чужими этическими задачами ежедневно, смогут указать на неполноту охвата, но основные роды проблем я попытался отметить:

Материальные (в том числе и финансовые), духовные (в их числе мировоззренческие), телесные (всё, относящееся к здоровью, физиологии и физическим возможностям), временные или темпоральные (проблемы, связанные с течением времени, с наступлением неизбежного будущего, с обязательностью событий), социальные (связанные с другими людьми, к которым решающий не испытывает личных и интимных чувств) и межличностные (в том числе любовные и семейные).

По оси ординат — направление действий и усилий человека, решающего вставшую перед ним этическую задачу. Их я вижу пять основных вариантов:

Действия (от предупредительности до агрессии), обращённые на себя самого.

Действия, обращённые к выбранному инициатору (носителю, виновнику) конкретной проблемы (Пример: «в гневе начал царь чудесить и гонца велел повесить»).

Действия, обращённые к лично не знакомым решателю представителям общества, социума (от благотворительности до террора).

Действия, обращённые к традиции, предубеждению, воспитанию, авторитету, а также к олицетворению власти — к тому, что Фрейд обозначил как «суперэго».

Действия, направленные на изменение информационного поля (от посильного распространения до уничтожения информации).

При этом бездействие определяется как действие с нулевым импульсом (примирение), а одна и та же этическая проблема может быть отмечена как в одной, так и в двух и более ячейках таблицы. Искусственный перевод задачи из одной колонки или строки таблицы в другую также можно считать действием по решению этой задачи. Вся таблица имеет смысл только в том случае, когда решающий осознаёт существование этической задачи и интересуется возможными вариантами её решения. Произведения литературы, независимо от качества их текстов, не изменятся от того, что какой-либо их фрагмент будет внесён в ту или иную часть любой условной таблицы. Задача этой таблицы — подсказать читателю, какие варианты выбирали различные персонажи информационного поля (другие люди), находясь при этом в ситуациях, напоминающих жизненную ситуацию решающего. Но только лишь «напоминающих» — поскольку любой решающий этические задачи ощущает, хотя бы на короткое время, их уникальность в контексте собственной жизни.

Животные (и вообще живая природа) этических задач не осознают, не принимают, не ставят и не решают. Они просто совершают действия, последовательность которых предусматривается непосредственно перед совершением. Этика, как и речь — человеческая привилегия.

В таблице, как нетрудно подсчитать, — тридцать ячеек. Это никак не означает существования только тридцати основных видов решений возникающих в жизни этических задач — их, по-видимому, больше. И это не означает, что мне как автору необходимо немедленно заполнить все тридцать ячеек равномерно. Охотно признаю, что до некоторой степени сама попытка составления такой таблицы есть профанация литературы, избыточное упрощение, при котором суждение о качествах текстов остаётся вне обсуждения. Но такова и всякая попытка математизации, устраняющая индивидуальные качества предметов в пользу абстракции, которая, тем не менее, способна подсказать конструктивные решения. Разумеется, каждый читатель может составить для себя собственную, персональную таблицу. В крайнем случае такая таблица будет состоять из одной ячейки, с формулируемым в ней условным вопросом: «На какого из литературных героев ты хотел бы быть похожим, и хотел бы поступать так же, как он?»

Теперь — две крупных цитаты. Они имеют весьма косвенное отношение друг к другу. Тем не менее, полагаю их приведение уместным. Первая: решение моральных задач по Ю. А. Шрейдеру. Обратите дополнительное внимание на вопрос №4.

На вопрос №4 (точнее, на его вторую часть) имеется подробный ответ в литературе: воспоминания заместителя главного инженера ЧАЭС Дятлова («Чернобыль. Как это было». Цитирую по сайту:

http://www.e-reading.club/chapter.php/21253/9/Dyatlov_-Chernobyl%27._Kak_eto_bylo.html)

Ну вот, какой уж там моральный выбор?! Не было у работников ЧАЭС морального выбора. А руководство СССР находилось в состоянии давно сделанного морального выбора.

Обращаясь к вышестоящим, мы взываем к совести тех, кто уже успел ею поступиться.

Лихо до дна, а там дорога одна…

Математическая база литературы. Глава 5

В младших классах средней школы у нас было два основных предмета: «математика» и «родной язык и литература». Были, разумеется, и другие уроки, в том числе природоведение (по сей день не знаю, что это за наука, хотя числился вполне успевающим учеником), рисование, пение и физкультура. Но эти два — математика и литература — считались «основными». Очевидной связи между ними не просматривалось никакой. Конечно, их объединяло то, что преподавались они в одном и том же здании, а нередко — и в одной и той же комнате. А более — ничто. Во всяком случае, мы, дети, глубинных связей между этими разделами школьной науки не замечали. И только сильно постарев и многое повидав, подходя уже к пенсионному порогу, я приметил глубокие внутренние связи, незримые на первый взгляд, но весьма прочные, между обоими предметами. Ещё точнее: между изучаемыми дисциплинами. На всех познавательных уровнях. И эти связи я попытаюсь нащупать и предъявить. Они важны, эти связи, они во многом определяют изучаемый предмет. Как говорили нам в школе хорошие преподаватели математики: «Математика — это универсальный язык науки». Мы кивали необразованными головами и могли даже повторить это утверждение, но пользоваться этим языком не умели, да, пожалуй, недостаточно умеем и сегодня.

По внутреннему предпочтению, выказываемому каждым школьником одному из этих предметов, можно было условно разделить весь контингент на детей с «гуманитарным» или «техническим» складом ума. Не обязательно каждая подрастающая личность немедленно укладывалась в это разделение: были отличники, равно получавшие высшие оценки по всем предметам, были и двоечники, равно все уроки не любившие. Конечно, впоследствии прибавлялись ещё науки, школьники увлекались какими-то областями знаний или охладевали к ним, но это основное разделение на «физиков» и «лириков», на «технарей» и «гуманитариев» сохранялось. Собственно говоря, и вузы делились по этой градации на гуманитарные и технические. В качестве промежуточной сферы между науками «точными» и «гуманитарными» фигурировали науки «естественные» — но в каждом конкретном случае молодой человек со временем сам определял, к каким области и роду относится его деятельность. Например, нынешнюю медицину никак нельзя охарактеризовать как точную науку, хотя она и стремится к точности; вместе с тем педагогика — деятельность явно гуманитарная, так что молодой человек, окончивший математический факультет педагогического института и преподающий в школе математику, вполне вправе считать себя по роду деятельности таким же гуманитарием, как преподаватель литературы, хотя область его знаний остаётся «технической».

Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчете, дело в мировом законе.

Я это почему пишу: потому что сам — «гуманитарий» с детства по складу характера и особенностям восприятия. Так была отмечена моя жизнь вне зависимости от того, что с преподавателями математики мне и моим одноклассникам в отрочестве в основном везло, а с преподавателями литературы — не очень. В других школах бывало и наоборот, но это дела не меняло (отсылку на один из таких случаев у замечательного профессионального писателя смотрите в «Пояснениях» после статьи). Это не влияло на саму суть изучаемого предмета. Это могло повлиять лишь на дальнейшие судьбы учащихся: преподаватель оказывал на них некое влияние; соединяясь с другими влияниями, иногда намного более сильными, оно обретало результат в поступках: например, при выборе работы из имеющихся вакансий или при выборе дальнейшего учебного заведения. Или хотя бы при фиксировании воспоминаний.

При обсуждении какого-либо вопроса среди «гуманитариев» привлечение математического аппарата и использование математических понятий для прояснения темы считались неудобным, неприличным, вызывающим и бессмысленным. В частности, важная для сути вопроса теорема: «в полном массиве текстов любой развитой литературы можно найти произведения, иллюстрирующие различные, в том числе диаметрально противоположные точки зрения на один и тот же предмет» была недоказуема априори. Во-первых, потому что жрецы властвовавшей тогда идеологии методом усечения сокращали массив дозволенной к рассмотрению литературы; во-вторых, потому что вместо самого предмета литературы повсеместно преподавались «избранные главы истории литературы», а они никак не предусматривают учёт «полного массива текстов». И если первая причина была в России в 90-х годах ХХ века устранена (или частично устранена), то вторая — практически не переменилась: до сих пор и в школах, и в вузах вместо предмета литературы преподают избранные главы её истории. Между тем доказательство этой теоремы помогает разрешить идеологические сомнения: если какая-либо книга, содержащая утверждения или идеи, прямо противоположные разбираемой, не представлена в изучаемой программе — это вовсе не значит, что она не существует; это всего лишь значит, что она не упоминается: сознательно ли, по незнанию, по недосмотру либо по иным соображениям. В переводе этой словесной формулы для эмоционального восприятия школьниками: литература так же не виновата в том, что её подают с неудобоваримой стороны, как зарезанная корова не виновата в том, что вместо бифштекса вам достались кости.

Была различной методика познания излагаемых дисциплин. Математика подавалась как предмет, где ранее изложенные знания не опровергают последующие. И доказанные ранее теоремы принимаются как соответствующие истине, о каком бы дальнейшем разделе математики мы бы ни говорили. Справедливость теоремы Пифагора не опровергалась алгебраическими формулами сокращённого умножения, тригонометрическими функциями или дифференциальным исчислением. В изложении же литературы всячески устранялась универсальность математического подхода: словесные формулы изучали только в соответствии с их авторами, и правильными полагались те действия, которые совершал изучаемый автор в некоей ситуации прошлого, мало знакомой учащимся; либо правильными полагались некоторые действия персонажа в тех обстоятельствах, которые были изложены автором изучаемого произведения. То, что учащиеся находились совсем в других обстоятельствах, не беспокоило преподавателей. Теорем в литературе не существовало вовсе: разрешались только качественные оценки. При изучении языка действовали уроки грамматики и пунктуации, содержавшие четко определённые правила, известные каждому корректору, но при изучении литературы об её правилах и законах нам не говорили никогда.

При изучении математики (да и других «точных» наук, например, физики или химии) история становления самой науки занимала в учебном году сравнительно небольшое место. Мы узнавали несколько имён в связи с результатами их трудов; подробности их жизни были не обязательны к запоминанию, и сделанные ими откровения впредь входили в общую сумму знаний без указания, как правило, конкретного автора. При изучении же литературы именно подробности жизни и особенности конкретных произведений тех авторов, которые описаны в учебнике, считались основным содержанием предмета. По-видимому, это происходило в связи с отсутствием аксиоматической системы, теорем, понятий о словесных формулах и о формульных приёмах. Речь шла не о спектре человеческих взглядов и общественных идей, а о конкретных текстах, утверждённых вышестоящими инстанциями в качестве классических; не о возможных стилях изложения мысли, а о неотрывности «прогрессивной» мысли автора от его произведений; не о возможностях техники использования текстовых приёмов и создания словесных формул, а о непосредственном результате применения этой техники конкретным автором.

В четвертом, кажется, классе (это значит, по 10—11 лет нам было) на уроках мы читали «Песнь о купце Калашникове» Лермонтова. К счастью, детский мозг устроен таким образом, что пропускал мимо всё непонятное и необъяснённое, чтобы разобраться позже. Иначе я задал бы вопрос: какого чёрта мы это делаем? И получил бы ответ вопросом на вопрос (в таком стиле любит изъясняться моя жена): а какого рожна тебе надо? Так предусмотрено школьной программой. Возможно, составители программы полагали, что история кулачного боя добра молодца с опричником (очень нам было дело до вашего опричника!) послужит смягчению нравов. Увы, насколько я знаю, этот текст не предотвратил ни одной детской драки, никого не отвратил от жестокости. А позже разбираться в скрытых смыслах этого текста у моих одноклассников не было ни желания, ни повода. В девятом, кажется, классе мы читали роман Чернышевского «Что делать?» Уже тогда я удивился косноязычию и путаности этого текста, но высказать учителям сомнение в его качестве и уместности для нас, молодых людей, не посмел. И мне понадобилось ещё тридцать пять лет, чтобы в одной из литературоведческих книг найти подтверждение своей интуитивной догадке: грамотные современники Чернышевского отмечали косноязычие и путаность романа, но одобряли его из-за тех отважных социальных идей, которые автор позволил себе высказать. Однако читали мы его не на уроке истории, а на уроках литературы. Вот вспомнился ещё один родственный гуманитарный предмет — история. «Россия — это страна с непредсказуемой историей», — этот афоризм я узнал уже после школы.

Курс математики предусматривал постоянное решение неких задач и примеров. Эти задачи могли быть почёрпнуты дома из учебника, могли быть заданы учителем в классе, их условия имитировали реальные события или были совершенно от этих событий оторваны — важно, что задачи и примеры имели конкретное решение и единственный правильный ответ, обозначенный в учебнике. Курс литературы решения задач не предусматривал. В младших классах в качестве задания бывало дословное запоминание какого-либо куска текста, чаще рифмованного, но иногда и прозаического. В старших же классах проверочным заданием бывали сочинения, в которых наиболее желательным для педагогов результатом было воспроизведение иными словами изложенного на уроке или в учебнике. То есть литературные задачи, возникающие практически перед каждым человеком в течение жизни, из уроков фактически были устранены. Никогда педагоги не ставили перед учеником задачу рассказать одноклассникам интересную историю — хотя в повседневной жизни некоторые самостоятельно эту задачу и ставили себе, и решали. В частности, те, кто бывал в пионерских лагерях, помнят рассказываемые после «отбоя» ужастики или фантастические приключения. А те, кто бывал в местах заключения, знают, что такое «тискать романы». Никогда педагоги не ставили задачи отобрать из незнакомого массива книг те, которые способны заинтересовать целевую аудиторию (да и само понятие целевой аудитории не вводилось). А мне впоследствии в жизни пришлось зарабатывать именно этим умением (об этом в «Пояснениях»). Никогда наши педагоги не ставили ученику задачи рассмешить или растрогать слушателей. Такое случалось, но происходило оно стихийно, спонтанно, вне намерения обучающего. И никакие уроки литературы не помогали и не мешали девочкам заводить «откровенники», то есть тетрадки, в которых записывали не имеющие отношения к урокам, но важные для души стихотворения и афоризмы, или переписывать от руки сентиментальные рассказы (в нашем классе ходила по рукам рукописная душещипательная новелла, приписываемая Константину Симонову). А мальчикам те же уроки не мешали и не помогали переписывать рассказы порнографические (у нас ходил рассказ, приписываемый Толстому, причём Алексею или Льву — несущественно; переписчик ставил обычно имя Льва — оно короче). Ученики могли писать заметки в так называемую «стенную газету» — но лишь те, кому это было специально поручено. Школьная премудрость имела только ту связь с предстоящей после школы деятельностью, что служила экзаменационным предметом, твёрдое знание которого даёт право на обучение этой самой деятельности. При таком методе обучения очень многие молодые люди покидают школы с полным неумением составлять словесные формулы, выбирать адекватный стиль изложения, использовать тропы, драматургические ходы и литературные приёмы в повседневной жизни, точно описывать свои переживания или сочинять деловые письма. Разумеется, они делают это при нужде — жизнь того требует, но такие с усилиями обретённые умения никак не находятся в связи с той премудростью, которой их угощали учителя. Литература (как и во многих случаях школьная математика) оказывается неприменимой в повседневной жизни. Чтобы подсчитать и распределить скудные доходы, достаточно арифметики; чтобы коряво изложить скудные мысли, достаточно знания основ родного языка и нецензурной лексики.

Появление магнитофонов, компьютеров, ксероксов и прочих средств умножения и хранения информации изменило техническую сторону вопроса, но не изменило его сути. По умолчанию предполагалось, что школьный курс обучения любой науке служит не только для освоения азов этой науки, но и для удержания в учебное время в стенах школы всех пришедших в неё детей. В противном случае дети оказались бы предоставлены самим себе и любым случайным влияниям дома и на улице. Это предположение по умолчанию превосходно выполняется из года в год. А если умолчание озвучить? Предположим, и учитель, и ученики идеальны, то есть во всё отпущенное время в школе стараются научить и обучиться именно тому, что предусматривает курс науки. Полностью освоившие школьную программу по математике ученики смогут сдать экзамен, необходимый для дальнейшего обучения «точным» наукам, в какой бы отрасли те ни применялись. То же самое и с полностью освоившими курс языка и литературы: они научатся грамотно писать на родном языке и пройдут экзамены в «гуманитарный» вуз любой специализации. А дальше? Радикальное отличие между двумя курсами науки (математики и литературы) заключено в том, что математика, предлагая задачу, ставила перед учащимся вопрос: каким образом эта задача может быть решена вообще? Когда жизнь ставит перед окончившим курс такую задачу, специалист находит решение, исходя из своих знаний и разумения, учитывая все известные ему способы решений, использованных его названными или безымянными предшественниками, либо изобретая свои. Литература же специальных задач не ставила и даже не формулировала, но когда такие задачи благодаря жизни неизбежно возникали, то перед учащимся ставился вопрос: каким образом решил данную задачу автор или персонаж конкретного произведения? Ни разу не возникал вопрос: какими способами данная задача (если когда-нибудь она для начала окажется чётко сформулированной) может быть решена вообще? Требовалось лишь знание того, как решили некую творческую проблему упомянутые в школьной программе классики. Польза такого подхода в его безобидности, вред — в его бесполезности.

Применение некоторых средств и мыслительных ходов, которым обучает математика, к области литературы, позволяет точнее понять особенности предмета, сформулировать некоторые его правила и законы хотя бы для личного использования, и найти возможные, традиционные или нетривиальные решения возникающих задач. Формула или теорема есть всего лишь отражение существующей в природе закономерности, выраженное условными обозначениями, понятными для других исследователей. Из того, что какая-либо теорема литературы (да и любой другой области творческого познания) до сих пор не сформулирована, вовсе не следует, что её нет и быть не может. Право любого изучающего предмет: такую закономерность подметить и отразить в формулировке, и если такое отражение соответствует действительности, то другие исследователи поймут, поддержат и продолжат дело. О, как бы мне хотелось опереться на систему аксиом, чётко разработанную для данного случая! Однократная точная формулировка того, что мы договоримся считать текстом — как структурной единицей литературы, словесной формулой — как единицей фрагмента текста, контекстом — как условием существования текста, аудиторией — как условием восприятия данного текста… О, как это облегчило бы мою нынешнюю задачу: рассказать о возможных теоремах литературы! Увы, при попытке вычислить хотя бы приблизительные значения употреблённых слов с помощью сети Интернет, я немедленно наталкиваюсь на применяемые для этого гораздо более сложные понятия, вроде парадигмы, семантического поля или психофизиологической лингвистики. И немедленно же вспоминаю правило Оккама, подхваченное памятью Бог весть где уже после школы: «не умножай сущностей». Не следует пояснять сравнительно простые термины при помощи более сложных, если мы действительно собираемся что-либо понять. Десять лет (а ныне и одиннадцать) в школе ничего не говорят о психолингвистике, но часто говорят о литературе, причём все — и преподаватели, и ученики — делают вид, что понимают, о чём именно они говорят. Неужели для прояснения вопроса им не обойтись без дополнительного сверхшкольного, вузовского курса семантики или психолингвистки? Разумеется, и сложные термины, и новые науки необходимы. Но развитие знаний осуществляется последовательно, от простого к сложному. А тут, в отличие от математики, даже первичные понятия (вроде точки, линии или фигуры) не зафиксированы. Но оставим эту работу для будущего, и по умолчанию примем, что первичные понятия и аксиомы литературы существуют, хотя и не обозначены.

Насколько я понимаю, именно контекст позволяет отождествить тест как таковой, обозначив его применимость и границы. Попытаюсь пояснить это анекдотом, автор которого мне лично известен:

«Еврей из России впервые прибыл в израильский аэропорт.

— Ой, смотри, какой оригинальный национальный орнамент!

— Это не орнамент. Это надпись «Брухим абаим!» (на иврите «Добро пожаловать!»)»

Тезис о роли контекста в ситуации попробую подкрепить цитатой из книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» (том 2): «И что будет, если истина „сумма углов треугольника равна ста восьмидесяти градусам“ заденет их особняки, чины и заграничные командировки? Да ведь за чертёж треугольника будут отрубливать голову! Треугольные фронтоны с домов будут сшибать! Издадут декрет измерять углы только в радианах!»

Одна из первых закономерностей, которую удалось подметить в процессе жизни и работы в данной сфере, касается оценочного восприятия литературы. Иными словами, знака, который выставляет излагающий при оценке некоего обсуждаемого им текста или автора. Такая постановка знака возрождает в памяти урок математики, где нам рассказывали о числовой оси. Учитель нарисовал на доске линию, изобразил на правом её конце стрелку, пометил произвольно некую точку, надписав над ней 0, и разъяснил, что это — числовая ось. Справа от нуля идут числа положительные, натуральные; слева — отрицательные. Существует бесконечное множество натуральных чисел; для любого натурального числа найдётся другое натуральное число, большее его. Учитель не рассказал нам тогда ни о Джузеппе Пиано, сформулировавшем аксиомы на эту тему, ни о его предтече Грассмане; да нам это было и не нужно. Достаточно было увидеть числовую ось и понять, что на ней располагаются натуральные числа, причём отрицательные числа — не натуральные. На уроке литературы такой оси учительница не рисовала и не собиралась рисовать, а если бы мы, ученики, в том числе и отличники, попросили бы такую ось для нас изобразить, впала бы в глубокую задумчивость. В изучаемом нами предмете использовалось в привычном значении понятие «книга» — как элемент литературы и совокупность текстов, собранных под одной обложкой. В самом деле: как обозначить нулевую точку такой оси? Что она должна означать по сути? Справа от нуля располагается множество уже написанных книг, включающих и все те, о которых рисующему ось ничего не известно? А что обозначать в левой части оси? Множество ненаписанных или неизданных книг, — и тогда натуральными будут все книги, уже опубликованные? Либо пойти по иному пути, и изобразить ось временной, и тогда литература на ней будет располагаться по мере создания и обнародования? Именно так и поступают иногда при изучении этого предмета: начинают с древнейшей литературы — и до авторов, современных изучающему. А может, никакая ось не послужит аналогией в данном случае, и вместо линии пришлось бы изображать сферу, вмещающую весь спектр человеческих идей? Легко можно найти книгу, отрицающую что-либо, но существуют ли вообще книги отрицательные? Ведь каждая из них на временной оси неизбежно занимает некоторое место.

Но если отрицательных книг, предположительно, не существует, то «плохих» книг сколько угодно. Оценку «плохая книга» и, соответственно, как противоположность — «хорошая книга» можно видеть и слушать весьма часто. Равно как и оценку «хороший писатель» — как производитель «хороших» книг, и «плохой писатель» — как производитель «плохих». Предполагается, что может существовать некая «средняя», то есть не хорошая и не плохая книга, причём те, книги, которые «хуже» её, должны быть признаны плохими, а те, которые «лучше» — хорошими. Эта постановка знака практически не даёт представления об особенностях оцениваемого конкретного текста, но позволяет по контексту судить об оценивающем его субъекте. В частности, о том, что у этого субъекта возникла необходимость разделить массив (ось, сферу, поле, множество) литературных произведений по декларируемому качеству. Такая необходимость возникает, как правило, у людей, ощущающих свою причастность к данному рынку.

В большинстве случаев основным критерием оценки произведения служит художественный вкус оценивающего. Индивидуальный вкус поддаётся формированию. Общественный вкус поддаётся давлению. Художественный вкус человека, назначенного на некую связанную с предметом оценки должность, становится, при отсутствии других более весомых факторов, результирующим для выставления знака «хорошего» или «плохого». Так, например, Никите Хрущёву понравился текст Александра Солженицына «Щ-854», опубликованный позже как «Один день Ивана Денисовича», и не понравились картины некоторых современных ему художников. Это помогло публикации книги и помешало выставке художников, но не повлияло на словесные формулы текста или на расположение мазков красок на холсте. До оценки влиятельным лицом и после неё оцениваемый предмет остаётся неизменённым, но его дальнейшая судьба во многом определяется этой оценкой. Иными словами, индивидуальный художественный вкус влиятельного лица оказывает давление на общественный вкус. Предлагаемая в связи с этим теорема: чем меньше такое давление, тем полнее массив (множество, содержимое сферы или поля) оцениваемого предмета и тем выше суммарное качество такого наполнения. Короче говоря: чем реже любым начальникам социума приходится оценивать литературу, тем лучше для литературы. Не их это дело, даже если они его по недомыслию любят. И даже в том случае, когда они оценивают какое бы то ни было произведение лишь положительно, директивная оценка сокращает спектр и снижает суммарное качество всего массива литературы по шкале общественного вкуса.

В мире существует громадное количество предметов и явлений, глядя на которые людям не приходит в голову требовать, чтобы эти явления были не такими, каковы они есть, или предпринимать действия для изменений этих явлений к лучшему. Вне оценки остается подавляющее большинство жизненных происшествий и повседневных событий — только потому, что в такой оценке не возникло нужды, для нее не было повода. Вынужденность оценки качества жизни свидетельствует о низком качестве жизни самого оценивающего по избранной им шкале. Так, живущие хорошо задумываются об этом реже, чем живущие плохо об этом говорят. Уж если пришлось задуматься о том, как мы живем — значит, мы живем не так хорошо, как хотелось бы. В случае литературы: оценка «Мне нравится эта книга (статья, текст)» заменяется оценкой «Это хорошая книга (статья, текст)». В первом случае оценивающий говорит о собственном мнении, во втором — об общем, неизбежно совпадающем с его собственным. Появление в статье, заметке либо обзоре эпитета, в превосходной степени описывающего качество некоей литературы, свидетельствует о недостаточном отображении этой самой литературой явлений жизни, важных для применившего эпитет. Кроме того, общий объем и величие литературы не обеспечивает качества отдельных произведений, точно так же как общие размеры страны не обеспечивают качества жизни ее обитателей. То, и другое мы хорошо помним и по Советскому Союзу, и по нынешней России.

Коммерчески успешная книга вполне может быть оценена неквалифицированным читателем как плохая. Собственная книга (написанная им самим или хотя бы ему принадлежащая) может быть оценена им как безусловно хорошая. С ростом квалификации читателя слова «плохая» или «хорошая» (оценка по качественному показателю) заменяются словами «мне нравится» или «мне не нравится эта книга» (оценка вкусовая). И здесь возникают вопросы, которые читателю следует адресовать самому себе: «Может ли мне понравиться плохая книга? И может ли не понравиться хорошая?» С утвердительными ответами на такие вопросы растёт понимание читателем литературы.

Еще одна теорема связана с обучением восприятию самого изучаемого предмета. В школе нам внушали, что литература — это структурированная система, иерархическая, пирамидальная, вертикально выстроенная, имеющая условный «верх» и «низ», причём чем выше по уровню пирамиды находится автор, тем более «хорошими» следует считать его произведения, и тем меньше авторов оказывается на данном уровне. На вершине пирамиды было место лишь для одного автора, и там учителя располагали Александра Пушкина. А если педагоги допускали (как правило, в старших классах) разделение литературных умений по жанрам, то на вершину допускался ещё один автор — Лев Толстой (и не потому, что его имя коротко). Так что выходило: поэт — Пушкин, прозаик — Толстой. Все изучаемые в программе произведения следовало считать безусловно «хорошими», поскольку они централизованно выбраны для изучения и внесены в учебник. Литературные же достоинства самого текста учебника никак не оценивались, но предполагались достаточными для скромной ему похвалы.

Такое восприятие вполне успешно прививалось учащимся, которые не беспокоились ни о судьбах литературы, ни о методах ее преподавания, ни о литературном процессе. С таким восприятием школьники уходили в дальнейшую повседневную жизнь, и те, кому не приходилось в жизни непосредственно сталкиваться с литературными задачами, сохранили его незыблемым до самой смерти. Для тех же, кому пришлось подобные задачи решать (компилировать словесные формулы, изготавливать новые тексты, размещать их в информационных ресурсах или хотя бы давать им оценку), возникла некоторая сложность: в жизни они столкнулись с ситуацией «ровного поля»; с положением, в котором неприменим изученный в школе пирамидальный масштаб и не действует иерархия. Когда приходится оценивать конкретный текст по соответствию его словесных формул не обозначенной, но ощутимой задаче, либо когда приходится иметь дело с пока живым автором и реальным материалом, величие Пушкина помогает мало. С вершины огромной пирамиды чрезвычайно трудно сравнить размеры объектов, находящихся у подножия, даже если одни из этих объектов в несколько раз крупнее других. А сравнивая объекты, находящиеся на одном условном уровне, крайне неудобно всякий раз измерять расстояние от них до вершины пирамиды, тем более что погрешность измерения превышает размеры этих объектов. Оказываясь в столь сложном положении, неквалифицированные оценщики, не умеющие перейти в структуру «ровного поля», используют подвижную, растяжимую шкалу, на которой ими нанесены три деления: вкус самого оценивающего (по умолчанию считается достаточным для решения любой литературной задачи), оцениваемый предмет или автор и точка литературной пирамиды, расположенная на одном из верхних уровней. Вместо оценки произведения по соответствию задаче и фиксируемым критериям возникает сравнительная оценка, сопровождаемая поиском соответствий оцениваемого текста или автора с верхней точкой шкалы. Наглядные примеры этого можно видеть довольно часто. Например, в любительских литературных объединениях, в соответствующих тусовках или в критических отзывах, как журнальных, так и частных, приватных. Текст, написанный для того только, чтобы автор имел возможность огласить его в литературном объединении или разместить на интернет-ресурсе, оценивается не по соответствию своей задаче (которую он полностью выполнил и тем самым исчерпал), а в качестве попытки потрафить общественному вкусу. В результате такой операции оценивающие создают новые словесные формулы, столь же осмысленные, как и послуживший поводом для обсуждения текст, и столь же продуктивные. Как сказал бы учитель математики, в подобном случае функция стремится к нулю. А теорема литературы, которую, как мне представляется, можно вывести из изложенного, такова: «Всякая литературная ситуация, представленная в пирамидальной структуре, может быть равно достоверно представлена в структуре ровного поля».

Изучение векторной алгебры также может помочь пониманию литературы, — если этого пожелать, конечно. Итоговый текст доходит до аудитории как неподвижный и неизменяемый (скалярный) объект, фиксированный в словесных формулах, определённый в жанре и теме, изготовленный способом, удобным для ознакомления, и на том носителе, который адекватен технологическому уровню общества: будь то покрытые воском таблички, пергамент, бумага или экран электронного устройства. Но при его изготовлении и в процессе «доведения» до аудитории на текст действовало множество направленных (векторных) влияний. Некоторые из них непосредственно связаны с автором, другие совершенно от него не зависят. Следует учитывать и особенности контекста, в котором данный текст существует. Векторные влияния контекстуальных обстоятельств способны изменить любые параметры текста. В первом приближении можно утверждать, что итоговый, дошедший до стороннего непредвзятого читателя текст есть результат многочисленных направленных воздействий, остающихся для него неизвестными (поскольку он сторонний и непредвзятый). Точные словесные формулы, описывающие общий или частные случаи связи контекста с текстом, ещё ждут своих составителей. Как образец подобной частной формулы напомню афористичное описание метода социалистического реализма: «Соцреализм есть воспевание деятельности руководителей коммунистической партии понятным им способом». К счастью, актуальность метода соцреализма уже лет двадцать как утрачена; но литература-то осталась.

Автор, создавая и фиксируя произведение, находится под влиянием двух несовпадающих поведенческих импульсов. Первый из них стимулирует его собственное желание создавать словесные формулы и записывать текст, вне зависимости от того, каким образом эта запись скажется на его личной судьбе. Второй же импульс есть формализованный либо обоснованный внутренне социальный заказ на создание именно такого текста. Обнуление первого импульса можно видеть на примере значительного количества «заказных» литературных произведений. Обнуление второго импульса можно видеть на примерах уничтоженных добровольно или принудительно текстов, которые оказались недоступны даже для самой любознательной аудитории. О существовании таких текстов исследователи иногда узнают, но обнаружить сами материалы удаётся только после кропотливого поиска, если удаётся вообще. Максимальное значение первого импульса проявляется, когда угроза обнаружения фиксированного текста грозит стоить жизни автору. Максимальное значение второго импульса проявляется в успешной работе неискренних публицистов или «литературных негров». Эти импульсы, как правило, разнятся по силе и направлению, а при сложении их векторов образуют некий суммарный текстовый итог, вышедший из-под пера автора в литературное поле прочих влияний.

Один из частных примеров: ни в школе, ни в вузе (а я учился в Московском Литературном институте) никто из преподавателей ни слова не говорил нам о «методе собаки» (подробнее о нём смотри далее). Между тем такой приём, предусматривающий предварительное внесение удаляемого элемента, иногда применяется. Если выполненный по этой методике трюк пройдёт успешно, аудитория получит именно то, что задумано автором первоначально. А если нет? В этом случае аудитория рискует получить либо текст с «собакой», которая станет интегральной частью произведения, либо вовсе остаться без текста, если «собака» окажется слишком «жирной». И риска этого совершенно не осознаёт.

Но это — начала алгебры. А сколь упоительна арифметика предмета, особенно арифметика экономики литературы! Если бы за эту работу был предусмотрен хоть какой-либо гонорар, я постарался бы гораздо подробнее развить данный раздел. Увы, за всё время литературной деятельности в эмиграции (более двадцати лет) я не сумел отыскать такой печатный орган или интернет-ресурс, который платил бы незнакомому автору за присланный «самотёком» текст. Говорят, такое случается в англоязычной среде. Возможно. Но в русскоязычной — увы, не встречал.

Арифметические задачи в неявном виде присутствуют не только в экономике литературного рынка, но и в других его сферах. Именно арифметика поможет лучше понять литературный афоризм «Если в книге 80% правды, то она на 100% лжива». К счастью, не изобретён ещё правдометр, подобный спиртометру для содержащих алкоголь жидкостей. Опустил прибор в книгу — и получил коэффициент правды. В роли такого прибора обычно выступает художественный вкус. И он градуирован не универсально, а по личности оценивающего.

Но применение хотя бы арифметики очень полезно литературе. К примеру, видел я недавно знакомого израильтянина, говорящего по-русски, который позиционирует себя как писателя. Несколько книг он напечатал в местных типографиях за свой счёт, а позже благодаря определённым политическим связям сумел обеспечить публикацию своих опусов в России, правда, не в Москве, а в провинциальных издательствах. «У меня уже одиннадцать книг вышло!» — похвастался он. Число я запомнил и вскоре после того встретил другого говорящего по-русски израильтянина, тоже позиционирующего себя как писателя. Остановились переброситься двумя-тремя словами о литературе. «Знаешь, у этого одиннадцать книг уже вышло, — сказал я, — а как-то отражения на литературном процессе совсем незаметно». «Это чепуха! — ответил мой собеседник. — У меня уже шестнадцать книг вышло!» Я поздравил его и ушёл, радуясь, что никакая сила не заставит меня их читать. Но подумал, уходя: каким чудесным аргументом в пользу эмиграции такая арифметика служить может. В России, откуда родом один, и в Украине, откуда приехал другой, вряд ли они за двадцать лет выпустили бы больше трёх книг. Ну, в крайнем случае — пяти. Не по средствам было бы. Но одиннадцать! Но шестнадцать! Вот какова польза эмиграции, которую в данном случае для этих авторов я не смею назвать репатриацией, потому что все свои книги они выпустили на языке той страны, из которой уехали. Их тщеславие потешено, а отражение этих книг на литературном процессе я по слабости зрения заметить не в состоянии. Как сказал бы уже упомянутый учитель математики: в этом случае функция стремится к нулю.

В иерархической системе 16 выпущенных в свет книг, безусловно, лучше 11, а 11 лучше 3 уже только потому, что больше. В системе «ровного поля» 16 по-прежнему остаётся больше 11, но качественной или сравнительной оценки нельзя вынести, не видя самого предмета обсуждения: все эти кажущиеся на первый взгляд однородными предметы (книги) при рассмотрении оказываются разнородными и несопоставимыми. И несчастье некоторых авторов в том, что они пытаются совместить во времени и месте обе системы. Это понуждает их к высоким расходам, а ситуацию приводит к забавным казусам. Мне довелось лично присутствовать при беседе одного «плохого» писателя с сотрудником эмигрантской газеты на русском языке, освещавшим вопросы местной культурной жизни. Писатель впрямую пообещал журналисту деньги за то, что тот разместит с интересантом интервью в местной прессе, поставит хвалебные отзывы на нескольких интернет-ресурсах, а также даст наилучший отзыв о книгах этого писателя в радио или телепрограммах, в которых журналисту приходится иногда участвовать. Журналист согласился, и впоследствии я даже случайно услышал по радио его отзыв о «хорошей» книге писателя, которого точно знал как плохого, потому что имел неосторожность ознакомиться с одним из его текстов. Примечательно, что я до сих пор не знаю, заплатил ли писатель обещанную сумму, а зная его лично, могу заподозрить, что и не собирается платить. Таким образом, этому журналисту в качестве компенсации останется возможность либо избить писателя, если сил хватит, либо объявить в тех же средствах массовой информации его книги «плохими». Можно, конечно, сделать и то, и другое; а можно и ничего не предпринимать.

Глава 7

***

Удивительный в своей простоте и доступности пример словесной формулы из книги Юрия Сухих «Русская литература для всех»:

Всё утверждение было бы с трудом мною терпимо, если бы не возвратный глагол. Некие прошедшие «отбор» произведения «считаются» классикой! Если происходит отбор, то есть и отбирающий. Природа производит естественный отбор (если верить современному учению дарвинизма), стало быть, вымерший вид отбора не прошёл. Значит ли, что сознательно уничтожая некий существующий биологический вид, человек делает благое дело, уподобляясь самой природе? Нет, конечно. Но при преподавании литературы именно так и делается. Декларируется, что сначала следует тщательно изучить «классику», а уж затем «не классику»; после чего декларируется, что «отбор произведений классики производится не отдельными людьми», а историей. Благодаря этим двум формулам время изучения «неклассики» не наступает никогда, потому что и десяти или одиннадцати школьных лет не хватит, чтобы изучить хотя бы малую часть «классики». Благодаря им же остаются неизвестными имена людей, производящих отбор «классики». Но здравый смысл позволяет установить их категорию, так сказать — производственную принадлежность. Это серединного уровня помощники и сподвижники правителей, уполномоченные власть предержащими на деятельность в данной сфере производства.

Глава 8

***

По поводу доступности книг для читателей и многих частных вопросов насильственного усечения литературы рекомендую книги Арлена Блюма, например «От неолита до Главлита». Эти книги можно найти в Интернете, в частности на сайте http://romanbook.ru/author/314402/. Почитайте. К огромному прискорбию, Арлен Викторович Блюм умер в 2011 году.

Приведу несколько цитат о «плохих» книгах, «плохих» писателях, арифметике и математическом подходе.

В книге Льва Копелева и Раисы Орловой «Мы жили в Москве» Орлова пишет:

Не правда ли, какое занятное столкновение подходов профессионального физика и профессионального литератора.

Ещё фрагмент — из книги Сергея Довлатова «Филиал»:

О «методе собаки» и влиянии руководящего мнения на текст:

Приятно пояснить, каким образом умение выбрать из обширного разрозненного массива книг именно те, которые способны заинтересовать целевую аудиторию, помогло мне немножко подзаработать и кое-чему научиться. В 1981—1989 годах, кто помнит, была развёрнута в СССР, в частности, в Киеве, где я тогда жил, массовая кампания по сбору макулатуры. В обмен на сданную бумагу можно было на приёмном пункте получить талон на приобретение в книжном магазине какой-либо дефицитной книги (так называемые «макулатурные» книги. Перечень таких книг можно найти в Интернете, например, на сайте: http://yablor.ru/blogs/makulaturnie-knigi/4483792. Как утверждает сайт о ленинградской милиции http://lenmilitia.jimdo.com/2013/03/03, эта система действовала с 1974 года. Но мы с приятелем подключились к ней в 1982-м). Сами определяемые талонами книги нас нисколько не интересовали, а интересовали книги, сданные в макулатуру. Мой приятель работал тогда расклейщиком афиш, и суммарная площадь выдаваемых ему афиш в 12 раз превышала суммарную площадь щитов, на которые надлежало их клеить. Мы приходили на пункт приёма макулатуры, отдавали увязанные в тяжёлые пачки афиши, бутылку водки и три-пять рублей смотрителю пункта, за что были допущены внутрь с правом быстренько вынести оттуда около двадцати килограммов книжатины. Попадались удивительные находки — от справочников «для служебного пользования», детских красочных книг или книг по философии, «распространяемых по особому списку» и нумерованных, до дореволюционных изданий или малотиражных поэтических сборников. Выбор был гораздо обширней, чем в тогдашнем книжном магазине. Неудобство же заключалось в том, что по правилам макулатурного пункта переплёты были сорваны с книг и увязаны отдельными пачками (картон и бумага принимались порознь), а сами книги без всяких правил были развёрнуты на середине и перемешаны самым причудливым образом. Целевой аудиторией были мы сами, те знакомые, которые интересовались книгами, и приёмщики букинистических магазинов. Приходилось в считанные секунды определять жанр, название, автора и прочие параметры книги по одной виднеющейся странице, извлекать книгу из вязанки, а в совсем другой вязанке отыскивать к ней обложку. Дома мы их склеивали и несли друзьям или букинистам. По приблизительному подсчёту, килограмм выносимой в каждый поход добычи мог быть продан в среднем за три рубля, и реализационные возможности составляли 75% выносимого. При трёх походах в месяц к бюджету добавлялась почти полная зарплата мелкого служащего, и домашняя библиотека приятно пополнялась. Основой для этой приятности было как раз умение мгновенно определить особенности и рыночную стоимость издания. Уезжая, я подарил несколько старинных книг музею истории Киева. Не знаю, поступил ли я теперь бы так же.

Подобное умение пригодилось и впоследствии, уже в эмиграции, когда в течение тринадцати лет мне пришлось работать в «русском» книжном магазине. Владелец, жулик и пройдоха, сам в книгах не разбирался и читать не любил. Чтобы получить максимальный доход, ему пришлось организовать некие поставки из России, так как одни лишь букинистические книги серьезной выручки не обеспечивали. В предлагаемых крупными издательствами списках от тысячи до сорока тысяч наименований, самих издательств более полутора десятков. Деньги они берут сразу; не продал — твои проблемы. Целевая аудитория — говорящие по-русски посетители тель-авивского магазина. Непростая, но увлекательная задача: просмотреть списки (хотя бы наиболее эффективные), чтобы выбрать максимально «ходовые» книги с учётом предложенной цены поставки и предполагаемой цены продажи. Если книгу не купят — она останется в магазине, нереализованная, немым укором тому, кто её заказал. Именно из-за этого книжная продукция столь дорогая: покупатель оплачивает не только то, что он купил, но и ошибки торговца, заказавшего весь ассортимент. Изо всех сил я старался снижать цены на всю подведомственную бумагу, испачканную типографской краской, — и потому торговая точка давала приличный доход (в худшие времена чистая прибыль составляла тысячу евро в месяц, в лучшие — две тысячи). Не обходилось и без курьезов. К примеру, в списке примерно из 30 тысяч позиций книготорговой и издательской фирмы «Книжный клуб 36,6» в течение года стояла строка «О. Генри. Стихи и рассказы о Родине». Опечатка? А вдруг нет?! Но здравый смысл победил, эту книгу я не заказывал. Потом жулик разорился на других аферах и сбежал в Америку, подарив действующий магазин своей бывшей жене в качестве компенсации алиментов. Я в состав алиментов никак не входил, на чём моя торговая карьера и прервалась. На литературу это никак не повлияло.

Существует множество книг, адресованных начинающим писателям. Есть также немало работ, адресованных тем, кто интересуется литературой как потребитель. Но мне пока не доводилось встречать тексты, посвящённые предмету нынешнего обсуждения: математическим основаниям возможных базисных теорем литературы. Как одно из пособий могу предложить книгу Айн Рэнд «Искусство беллетристики» (её можно прочитать бесплатно на сайте: http://www.litmir.me/br/?b=170195&p=1). Вот фрагмент из предисловия к ней:

Касается эта книга только беллетристики. Тогда как базисные теоремы литературы должны сохранять справедливость для любой категории текстов, так же, как математические теоремы справедливы при любых вычислениях.

О преподавании литературы в школе ещё до переворотов 1917 года писал замечательный автор Влас Дорошевич. Его тексты, конечно, лучше читать полностью (например, на этом сайте: http://4itaem.com/book/335827/reader?page=1).

С тех пор школьные программы изменились, но система восприятия литературы осталась незыблемой.

Сочинения сочинителей

Лучшее школьное сочинение, которое я читал в своей жизни, было совсем коротким. Я жил в Киеве, учился в обыкновенной средней школе, где нам преподавали не только русскую, но и украинскую литературу. Вот её-то урок как раз и шёл. В классе было 42 человека; это был девятый класс обыкновенной школы с десятилетним — тогда — обучением, и вот утомлённая учительница задала нам написать в классе сочинение, уж не помню, то ли на тему произведения Ивана Нечуя-Левицкого «Кайдашева сiм’я», то ли на тему Панаса Мирного «Хіба ревуть воли, як ясла повні». Если встретите моих однокашников, спросите их об этих произведениях — надеюсь, немало посмеётесь их нынешним ответам; но тогда нам, пятнадцатилетним, было не до смеха. За одной партой со мною сидел замечательный, очень мужественный и честный юноша, Ян Осадчий, уже тогда силач и спортсмен, впоследствии ставший мастером спорта по фехтованию и вымахавший за два метра ростом. Я бодро усеивал тетрадку какими-то необязательными словами, а потом скосил глаза в тетрадь Яна и увидел его чудесное сочинение, всю прелесть которого смог оценить, только став взрослым и всерьёз занимаясь литературой. Оно было точно и лапидарно: «Я не знаю, що писати». И всё!

Полагаю, Ян не хотел писать на уроке сочинение. Возможно, и многие из нас этого не хотели. Но сорок два молодых разума — и это только в нашем классе, а параллельных классов в нашей школе было пять, а номера киевских школ тогда перевалили за двести пятьдесят, — были обязаны напрягаться, собирая необязательные и неточные слова в обязательные фразы, чтобы продемонстрировать учительнице и всем, кто над нею начальствовал, что школьная программа усвоена. А уж как она усвоена и насколько она помогла ученикам в дальнейшей жизни? — спросите моих однокашников, если встретите их; полагаю, будет, чему посмеяться. И Ян оказался для меня единственным знакомым, который решился ввести в сочиняемый текст критерий актуальной правды. Он написал о том, что было для него актуально, что он хотел сказать — и сказал. Вернее, он совсем не хотел говорить о своём незнании, а охотнее поговорил бы о чём-нибудь другом, причём устно, а не на бумаге — что и он, и мы все делали после урока. Но от него требовалось написать какие-то слова на тему, очень далёкую от его интересов как тогда, так и сегодня. И он нашёл свои слова.

Забавно, что просматривая просторы Интернета сегодня, я обнаруживаю множество людей, находящихся в обратной ситуации, говоря проще: в положении с точностью наоборот. От нас, школьников, на уроке требовали написанный текст, но мы нигде, кроме своей тетради, его не размещали. От подавляющего большинства размещающих свои тексты в Интернете этого размещения совершенно не требуется, задачи написания текста им никто не ставил, их мнение никто не востребовал — кроме них самих.

О мысленном, умозрительном компенсировании автором житейских неурядиц и проблем в текстовое настроение — приведу цитату.

Вот выписка из книги Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой. Том третий»:

Особенности восприятия литературы

Самая выгодная с рыночной точки зрения типографская продукция — деньги. Ассигнации. На них огромный спрос, а расход на краску и бумагу невелик по сравнению с ценой товара. Конечно, их довольно сложно печатать. И бумага требуется специальная, и процесс особый. Печатать типографской краской обычные тексты на обычной бумаге гораздо проще. Обрезать страницы, пришлепнуть обложку — и готова книга. Зато потом трудно бывает превратить книги в деньги. Вот я как раз и был тем человеком, который этим трудным процессом превращения занимался. Я торговал книгами. В розницу. Это унизительная для художественного вкуса и тяжелая для исполнителя работа. Но она позволяет узнать кое-что новое о литературе и выявить некоторые её закономерности, ранее скрытые от стороннего взгляда. Возможно, большая часть этих закономерностей в повседневной жизни неприменима.

Что ж, в мире существует огромное количество бесполезного знания. Один из первых уроков такого знания преподал мне полублатной мелкоуголовный человек Володя. Он сказал: «Ну, вот представь себе: приезжаешь ты в Кировоград, выходишь на вокзале, подходит к тебе девушка и говорит „Давай, забей косячок, пыхнем вместе“, а ты не знаешь как, не умеешь. Что ты тогда будешь делать?!» Действительно, ситуация, в которой я оказался бы в Кировограде, озадачила меня. Хочется помочь незнакомой, но милой девушке, а я не умею. О каком развитии отношений с ней можно говорить после этого? И только лет через двадцать пять я понял: наверное, это хорошо, что Господь уберег меня от такого знания.

Тут попутно стоит объяснить, почему приезжать следовало именно в Кировоград. В этом городе была расположена довольно известная специалистам в мире пеньковая фабрика. В прошлом лучшие веревки и канаты делали из натуральной пеньки. Пенька в старину была стратегическим товаром и всегда служила предметом гордости российского экспорта (ныне эта фабрика находится в Украине). Пенька изготавливается из трепаной моченой конопли. Конопля растет на специальных охраняемых полях, а треплют ее на особом току. Ток в Кировограде стал местом паломничества мелкооптовых торговцев и страстных потребителей растительного зелья. Побочный продукт — шелуха и пыль, оседающая на току при трепании конопли, стоит на черном рынке по весу не дешевле продукта основного, самой пеньки. Из этой пыли при протирании ее через прозрачную ткань или мелкое сито получается темная масса, вручную формуемая в круглые плотные шайбы. Это вещество при курении дает эффект легкой эйфории. Советские потребители набивали таким веществом папиросы, смешивая его с вытряхнутым табаком, а когда папиросы из розничной продажи почти исчезли, потребители ту же операцию стали проделывать с сигаретами. Операция смешивания и набивки требует некоторых навыков и аккуратности. Вот эту-то операцию я до сих пор и не умею делать.

Другой мой знакомый, работавший на колбасной фабрике, говорил: «Если бы вы знали, как делают колбасу, вы никогда бы не стали ее есть». Ничего, не знаем и едим. А третий приятель, переселившийся в США в то время, когда его знакомые оставались в Советском Союзе, подкинул такое бесполезное знание: «Какие вы счастливые, что вы не знаете, какие вы несчастные!» Что ж нам после этого, головою о стену биться? Ничего, были счастливы, как умели.

Знание, кажущееся бесполезным для меня, может оказаться полезным для кого-либо другого, ничуть не худшего. В конечном итоге все человеческие знания служат лишь основой для дальнейших умозаключений или личного счастья. Знания и умения врача могут спасти от смерти пациента, но никакие знания и умения врача не могут спасти от смерти рано или поздно самого этого врача.

Почему я рассказываю о бесполезном знании? Ну, во-первых, надо же с чего-то начать. А во-вторых и главных: многим процессам, с которыми сталкивает людей жизнь, присущи специфические закономерности, и постепенное открытие этих закономерностей и их особенностей пополняет общую копилку человеческого познания. Так что сведения, которые поначалу могут показаться бесполезными, со временем окажутся ценным элементом мозаики восприятия мира. Жизнь долго тащила меня голой мордой по обширному, жесткому и занозистому процессу создания и реализации разнообразных текстов для пользы и удовольствия — этот процесс часто называют «литературным процессом». В нем самом, а еще вернее — в его восприятии производителями и потребителями, обнаружились некоторые закономерности, о которых я и попытаюсь теперь сообщить.

Первая забавная особенность проявляется в сужении определения понятия при производстве оценки. Литература — предмет столь же обширный, как… Ну, скажем, как любое другое понятие, для четкого определения которого необходимо прибегать к словарям и энциклопедиям. Как цивилизация, просвещение или животноводство. Запросив точное определение, получим: «Литература — письменная форма искусства слова. Различают научную, публицистическую, справочную, эпистолярную и др. литературу» — так сообщает интернет-справочник «Глоссарий.ру». Либо определяющий предложит сразу три понятия: «1) деятельность, связанная с сочинением текстов; 2) продукт такой деятельности, письменные или устные текстовые произведения; и 3) совокупность публикаций по какой-либо специальной теме» — так говорит сетевая энциклопедия «Википедия». Другие источники дают определения сходные и подобные.

По-видимому, в неспециальном тексте бесполезно учитывать разнообразие вкусов и художественных потребностей огромного множества разных людей. В литературе это успешнее всего делает освобожденный от цензуры рынок. Потребителю требуется некий текст: это может быть анекдот, инструкция для пользования бытовой техникой, детективный роман, статья, песня, поздравительное стихотворение или кулинарный рецепт, — словом, что угодно. Авторы этот текст составляют, издатели или публикаторы доводят его до читателя, который платит деньгами за газеты, журналы и книги, или хотя бы своим временем и вниманием — при бесплатном обращении к тексту. Все довольны. Если же потребитель не предъявляет конкретного требования к желаемому словесному товару, издатели и публикаторы предлагают текст к рыночной реализации, исходя из своих собственных соображений о читательских потребностях и спросе. К примеру, большинство текстов в газете размещено по инициативе авторов и редакторов, а не читателей, — и прекрасно, газетное дело от этого не страдает.

Людям, не участвующим в процессе, безразлично, к какому по специальной классификации виду, роду и жанру литературы относится потребляемый текст. Несведущему человеку, далекому от медицины, очень трудно, да и незачем оценивать качество статей в журнале «Проктология», даже если какая-то из этих статей толкует о процессах, происходящих в его собственной заднице. Но потребителей специализированных медицинских текстов в социуме гораздо меньше, чем потребителей текстов пояснительных или развлекательных. Заинтересованные же потребители строят свои определения литературы таким образом, чтобы нравящиеся им конкретные произведения, жанры, роды и виды литературы оставались в пределах обсуждаемого понятия, а не нравящиеся — выпадали за пределы этого понятия. Отсюда первая формула приблизительной оценки: если оценивающий отрицает принадлежность какого-либо текстового произведения, жанра или вида текстов к литературе, значит, у него есть некий собственный интерес в литературной деятельности. Определение дает представление не столько о качестве определяемого предмета, сколько об амбициях определяющего.

Вот несколько примеров по этому поводу.

Первый из них выработан практикой продажи книг с лотка. Если досужий клиент на предложение книг отзывается: «Ну это же не литература!» («Губерман — это не поэзия», «Нудельман — это не литература», «Местные литературные журналы — это же не серьезная проза» и подобное тому), то следует заподозрить в нем неудачливого литератора, осторожно задать ему вопрос о «жанре, в котором он работает»; возможно, даже выслушать некоторое количество рифмованных фраз его сочинения — и тогда почти наверняка удастся побудить его расстаться с небольшой суммой денег за книгу, которая ему никак не поможет, но и не повредит. (Тот же приём продемонстрировал, — напомню, — Г. Альтов, попытавшийся отрицать принадлежность рассказа А. Казанцева к литературе).

Другой пример: просматривая Интернет по своим делам, я обнаружил однажды в выставленной для всеобщего обозрения частной переписке (вроде «блогов» или «живого журнала») фразы типа «в местных говняшках была информация…» или «в израильской говняшке говорилось…». Заинтересовавшись, что же именно подразумевается под столь неаппетитным словом, почитал еще — и выяснил: речь шла о газетах, причем именно на русском языке. Ни израильские газеты на иврите, ни местное русскоязычное телевидение, ни радио под такое определение почему-то не подпали. Навел некоторые справки — и убедился: авторы открытых писем сами пытались в Израиле подзаработать денег именно в газетах на русском языке, у них не получилось, и они перебрались в Москву. По счастью, в Москве дела пошли успешно, так что теперь они же через Интернет ищут себе личного секретаря и домработницу, которым готовы платить из собственного кармана. Tempora mutantur.

Вторая забавная особенность в том, что массив литературы воспринимается как структура пирамидальная, иерархическая, ориентированная (векторная), и в то же самое время он совершенно очевидно выглядит аморфным, общедоступным, лишенным четкого членения и направленности (скалярным). Такое двойственное восприятие напоминает двойственное восприятие физиками света. Один из вопросов, освещенных в курсе физики для средней школы, таков: современный взгляд на природу света, корпускулярно-волновая теория. Иными словами: свет — это волна или частица? Как объяснил мне приятель, работающий в технической отрасли: «Об этом единого мнения нет. Когда ставишь эксперимент, проверяющий волновые свойства света — находишь волновые свойства, когда ищешь корпускулярные — убеждаешься, что фотон — это частица». Мне-то как потребителю, собственно говоря, не очень важны споры о физической природе света, мне важны бесперебойная подача электроэнергии и качество лампочек. Но для физиков такое знание небесполезно.

Подобная ситуация возникает при попытке вынести суждение о литературе. Возникает вопрос: литература, отображенная в сознании оценивающего, воспринимается как иерархия или как ровное поле, на котором поместится любое произведение? Обязательна ли в этом процессе восприятия борьба, состязание, противостояние, единоборство, и необходимо ли описывать воспринимаемую структуру в терминах борьбы?

Литература — предмет обучения детей и подростков, появляющийся в школьных программах раньше химии, физики или астрономии. В школах сведения о литературе подаются как иерархия; само включение автора в школьную программу и упоминание его в учебнике по предмету «Литература» есть свидетельство его принадлежности к иерархии, при этом — чем больше времени отводится в классе на его изучение, тем выше автор стоит в иерархии литературы. Такое воззрение сохраняется у многих людей и после окончания школы. Самый факт опубликования текста делает сведения, содержащиеся в этом тексте, достоверными в сознании читателя. Так теологи, комментируя священные для них понятия, произносят: «Сказано…» Правота и достоверность сказанного гарантирована причислением создателя цитируемого текста к списку авторов, рекомендованных для цитирования. Если же сведения и оценки, предоставляемые изучаемой литературой, противоречат итогам жизненного опыта, педагоги относят это расхождение на счет малого жизненного опыта, но никак не на счет тенденциозности изучаемого автора.

Это существенно вот почему: чтобы прояснить словами какое-либо гуманитарное, нетехническое дело, приходится приводить примеры. Их можно позаимствовать либо из собственных воспоминаний, из личного опыта, либо из литературы, из совокупности известных одновременно сочинителю и читателям текстов. Во втором случае значение имеет не только сам текст примера, но и фамилия автора. Иными словами, значение примера умножается на коэффициент, который человек, воспринимающий текст, придает правоте автора. Людям старше тридцати пяти, читающим на русском, этого долго объяснять не нужно: многие предисловия к литературным произведениям в советское время содержали цитаты из Ленина, в крайнем случае — из Маркса, в качестве иллюстрации полезности и социальной значимости последующего текста. Цитата Ленина «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» использовалась для дополнительной идеологической подпорки (надеюсь, вы улыбнетесь своим воспоминаниям об этом времени). Примерно с 1989 года коэффициент правоты Ленина и Маркса сильно снизился, да и количество предисловий к книгам сократилось. Исчез указываемый публикаторами символ абсолютной истины, не требующей размышлений. Между тем, при помощи умело подобранных цитат из различных литературных произведений можно доказывать что угодно, подтверждая любую практически точку зрения. Массив мировой литературы на русском языке достаточно велик для этого. Та формула, в правильности которой я пытаюсь убедить: «Всякая литературная ситуация, представленная в пирамидальной структуре, может быть равно достоверно представлена в структуре ровного поля». Всегда можно предположить, что некие пока незнакомые нам авторы художественных текстов утверждали нечто другое, чем рассматриваемый нами автор, но от этого на практике ничего не изменилось.

Чтобы ощутить эту ситуацию на уровне чувств, попробуйте совершить небольшой эксперимент. Выберите ясный нежаркий день и погуляйте немного в пейзаже: в лесу, в поле, в холмах — где не видно строений, созданных руками человека. Осмотритесь: вот деревья, они разной высоты, но вместе создают впечатление рощи, а трава представляется единым сплошным некошеным ковром. А теперь — прилягте на эту самую траву и поднимите глаза к небу. Вы обнаружите, как переменилась картина перед глазами: глубокое бездонное небо, в котором ничего не растет, кроме облаков; отдельные травинки стали крупными, объемными — они у вас перед лицом, а множества деревьев просто не заметно. Но изменился не мир, изменился взгляд, изменился угол зрения.

Подобное происходит в литературе. В общую массу мировой «письменной формы» или «совокупности публикаций» каждое отдельное следующее и даже предыдущее произведение, каким бы оно ни было, добавляет весьма небольшой объем. Камушек к горе. Но расположите этот камушек перед глазами — и он заслонит гору. А если он попадет прямо в глаз — станет больно.

Занимательно, что даже одно упоминание имени человека в печатном издании или промельк его лица на телеэкране вызывает у него самого гордое и самодовольное чувство. Вот пример из личного опыта. В Израиле мне, прежде торговли книгами, довелось служить в небольшой газете на русском литправщиком, вычитывая и исправляя тексты, поступавшие для публикации на ее страницах. Жалованье было крохотное, трудной работы много. Другие сотрудники, кроме выпускающих редакторов, старались появляться в помещении редакции как можно реже. Тем не менее, я застал там коллегу, немолодого и не очень счастливого в личной жизни политического обозревателя, буквально колдующего над исчерканными листочками пресс-релизов, присланных секретарями нескольких политических партий. То какие-то фамилии вычеркнет, то другие — впишет. Потом вписанные снова вычеркнет и другие поставит. «В чём проблема?» — спросил я, и он ответил быстро и гордо: «Решаю, кто из них заслуживает упоминания!»

Напомню условия: зарплата нищенская. Работа трудная, и её много. Личная жизнь не задалась. Упомянутые за упоминание не платят. И тем не менее упоминание фамилии в маленькой местной газете представляет собой некую ценность, распределять которую мой горемычный коллега почитал за приятный труд.

В советских газетах мне нередко доводилось возле кроссвордов или ребусов встречать фразу «Фамилии читателей, первыми приславших правильные ответы, будут опубликованы». Приза за решение не предусмотрено, только публикация фамилии. И присылали ведь читатели ответы. Ближайший по смыслу пример не из личного опыта, а из литературы — рассказ А. Чехова «Радость» о попавшем под лошадь юноше. Вот цитата: «…Вы живёте, как дикие звери, газет не читаете, не обращаете никакого внимания на гласность, а в газетах так много замечательного! Как я счастлив!.. Ведь только про знаменитых людей в газетах печатают, а тут взяли да про меня напечатали!»

Восславим то, что доставляет людям радость. Нашедшим в газете свою фамилию — исполать! Если кто-либо завидует упомянутым, желаю ему в следующем же выпуске найти и свою фамилию. Теперь же обращу внимание на одно только: оценка ситуации чеховским героем иерархична. В картине общества, которая мысленно возникает пред его взором при знакомстве с газетой, есть верх и низ. Причем верх — это положение, к которому следует стремиться.

Третья забавная особенность проявляется при оценке качества литературных произведений. Еще точнее — при возникновении необходимости такой оценки. В мире существует громадное количество предметов и явлений, глядя на которые людям не приходит в голову требовать, чтобы эти явления были не такими, каковы они есть, или предпринимать действия для изменений этих явлений к лучшему. Вне оценки остается подавляющее большинство жизненных происшествий и повседневных событий — только потому, что в такой оценке не возникло нужды, для нее не было повода. Вынужденность оценки качества жизни свидетельствует о низком качестве жизни самого оценивающего по избранной им шкале. Так, живущие хорошо задумываются об этом реже, чем живущие плохо об этом говорят. Уж если пришлось задуматься о том, как мы живем — значит, мы живем не так хорошо, как хотелось бы.

Для литературы наиболее, пожалуй, распространенный пример: оценка «Мне нравится эта книга (статья, текст)» заменяется оценкой «Это хорошая книга (статья, текст)». В первом случае оценивающий говорит о собственном мнении, во втором — об общем, неизбежно совпадающем с его собственным. Появление в статье, заметке либо обзоре эпитета, в превосходной степени описывающего качество некоей литературы, свидетельствует о недостаточном отображении этой самой литературой явлений жизни, важных для применившего эпитет. Кроме того, общий объем и величие литературы не обеспечивает качества отдельных произведений, точно так же как общие размеры страны не обеспечивают качества жизни ее обитателей. То, и другое мы хорошо помним и по Советскому Союзу, и по нынешней России.

Выигрывает читатель, рассчитывавший получить от книги, статьи или текста нужную ему информацию, развлечение или поучение — и получивший их. И столько же проигрывает читатель, тайно или явно провозглашающий: «Как я хочу, чтобы все, что мне нравится, было признано хорошим! А что не нравится — соответственно плохим».

Литература как явление размещается на умозрительной грани между идеологией, мировоззрением и рынком. Об этом хорошо знают все, прикосновенные к ней и заинтересованные в ее движении. Тема эта неисчерпаема, но в пример соотношения литературы, мировоззрения и рынка приведу несколько ситуаций. Первым предлагаю текст писателя ныне сравнительно малоизвестного. Вот что сообщил Иван Уксусов:

Вот, господа, как надо писать…

О том времени полагаю нужным привести ещё цитатку:

Другой случай прозаичнее. Однажды, ещё не торгуя книгами, зашёл я в израильский магазин, увидел книгу А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», поинтересовался ценой. Оказалось — более 30 долларов. Далее — цитата:

Тут ведь что меня поразило: это письмо было отправлено 30 августа 1974 года в редакции израильских газет «Наша страна» и «Джерузалем пост», а затем приведено в книге «Угодило зернышко промеж двух жерновов». С тех пор прошло более сорока лет. Уже и газеты с тех пор закрывались, и издательства переменились. И Солженицына уже в живых нет. А заставить израильских торговцев «отказаться от постыдной наживы» всё ещё некому. Как израильский читатель, хотел я «подвергнуть этих книготорговцев моральному осуждению и общественными методами заставить», но посмотрел на их лица — и тихо вышел прочь из магазина.

Ещё отступление: к технике решения этических задач

Теория решения изобретательских задач (ТРИЗ) — дисциплина, придуманная Генрихом Сауловичем Альтшуллером. Как сообщает «Википедия»: «Теория решения изобретательских задач, или ТРИЗ — область знаний о механизмах развития технических систем и методах решения изобретательских задач. ТРИЗ не является строгой научной теорией, а представляет собой обобщённый опыт изобретательства и изучения законов развития науки и техники». Две мелочи смутили меня, а одна — порадовала. Во-первых, «Википедия» как суммарное уточнённое знание пользователей Интернета объявила, что ТРИЗ «не является строгой научной теорией». Во-вторых, этому заявлению, когда я его читал, предпослана отметка: «Эта страница требует существенной переработки». То есть вопрос: строго ли научная теория ТРИЗ или не строго, — остался пока открытым. Во всяком случае, сам Генрих Альтшуллер написал книгу под названием «Творчество как точная наука» (впервые издана в Москве, издательство «Советское радио», 1979 год), так что исключить «точную научность» предлагаемых им принципов — по крайней мере, в его восприятии — нельзя. И третья, уже более радостная мелочь — Альтшуллер был родившимся в СССР евреем, как и я, многогрешный. Он жил в Баку, я — в Киеве; он в «перестроечные времена» для сохранения и улучшения своей жизни перебрался в Петрозаводск, я поступил более радикально, удрав в Израиль; некоторая, пусть даже призрачная, общность судьбы с хорошим человеком радует. Правда, к глубокому прискорбию, Альтшуллер умер в 1988 году; а я пока ещё неприскорбно жив, но пусть читателей это не смущает.

Альтшуллер утверждал, что мыслительные процессы, которые осуществляют инженеры при решении изобретательских задач, аналогичны независимо от сферы приложения этих задач. Причём речь идёт не о биохимических и прочих физиологических процессах, сопровождающих мышление, а об алгоритмах решения задач, о продуктивности мышления. В повседневной жизни изобретательские задачи встречаются сравнительно редко; для их решения требуются соответствующие материалы и технологии, разработанные задолго до того, как конкретный человек решится задуматься над конкретной проблемой, причём обязательным условием решения изобретательской задачи выступает принципиальная возможность и необходимость её решения. У человека, не занимающегося проблемами мобильной телефонной связи или обогащения добытого урана, нет ни нужды, ни предварительной информации, чтобы задумываться над решением конкретных изобретательских задач в этих сферах деятельности. Но человек, обеспокоенный проблемами необременительной половой связи или собственного материального обогащения располагает и необходимостью задуматься над этими вопросами, и принципиальной возможностью решить их (не обязательно это решение позднее покажется ему самому успешным), и технологиями для решения.

Этические задачи (то есть задачи, возникающие в результате отношений и взаимодействий между людьми) встречаются в повседневной жизни гораздо чаще изобретательских. Технику, алгоритмы и методы их решений люди изучают самостоятельно под влиянием семьи, близкого окружения и социума — это и называется воспитанием. Кроме того, идеи и примеры решения этических задач люди черпают из наследия предыдущих поколений и старших современников; это наследие фиксировано в качестве текстов, составляющих мировую литературу. Литература, и особенно художественная литература, так называемая беллетристика, может рассматриваться, в частности, как суммарное пособие по решению этических задач.

Всякая задача — и этическая, и изобретательская, и математическая, и любая прочая — имеет и решение, то есть систему рассуждений, движение мысли от условий к результату, и ответ, то есть краткое итоговое выражение полученного результата. Подавляющему большинству людей моего поколения приходилось сталкиваться с задачами в течение десяти лет (ныне — уже одиннадцати) школьного обучения. Нам, школьникам, как правило, предлагались задачи, соответствующие тем разделам знаний, которые приходилось изучать по программе, уже решённые, хотя само это решение школьникам ещё не было известно, и нередко снабжённые ответом, напечатанным в конце задачника. Отсюда я и вывел для себя первое действие при решении задач: заглянуть в ответ.

Вот цитата, которая мне здесь поможет. Это фрагмент книги А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», часть шестая, глава 6: «Ссыльное благоденствие. Как меня взяли преподавателем».

Вот. Дочитали? На что я тут прошу обратить особое внимание… (На всё! На всё следует обращать внимание!) На то, что описание решения одной математической задачи одним преподавателем связано с более значительным числом возникших и незаметно решённых разными людьми конкретных этических задач («поперчить змеистой», «укрепить школу», «совпадение привело в праздничное настроение», «звонят из аулов в район») и столь же значительным количеством этических и общественных проблем («за бесстыдной подписью», «рисковал политически», «эти преподаватели и сами-то»). Причём самой задачи по геометрии с тригонометрией Солженицын не приводит — незачем. И он полностью прав: желающие могут найти любую задачу по этим предметам для себя в соответствующих сборниках и решить её самостоятельно. Проблема наверняка не в задаче, а в… В чём же? В руководстве страной? В традиции принуждения? В презрении к чужой человеческой жизни? В существовании ГУЛАГа? В русском языке?

Независимо от ответов на эти вопросы, вы выигрываете, если всё это — не ваши проблемы, и вам не нужно решать конкретную математическую или этическую задачу, условий которой вы не понимаете, а ответа не знаете.

Я пишу эти строки на русском языке, на котором говорили и Альтшуллер, и Солженицын, и Пушкин, и многие другие уже умершие люди, а ныне этим языком владеют примерно миллионов сто пятьдесят, или двести миллионов человек во всём мире. Страна, государственным языком которой служит русский, кажется мне несчастной. В ней глубокие традиции борьбы за власть и за удержание этой власти, массовый алкоголизм с соответствующими изменениями психики людей, включая привычное состояние пьяного куража, слабая нравственность, предпочтение насилия праву и малое осознание общественной пользы. Вот, к примеру, в ней у власти в течение уже двадцати лет подряд остаётся один и тот же человек, правящий фактически самодержавно, и мысль о необходимости политических сдержек и противовесов никак не может быть принята ни им, ни его командой. В качестве развлечения представляю, как Владимир Путин удивился бы, если бы такая мысль вдруг его посетила. «Сдержек и противовесов — мне?! Ограничений и рамок — для меня?! И чтобы я сам это обеспечил? Да ты смеёшься!!» Похожим образом гневался царь Николай II Романов, когда заходила речь об ограничении самодержавия и необходимости сдержек и противовесов. А его супруга, Александра Фёдоровна, настаивала на более жёстких мерах по отношению к тем, кто пытается этого добиться. И чем это закончилось? Плохо это закончилось. Лично для него это закончилось плохо — и это его персональная проблема. А вот для социума, для общества это закончилось печально — и это уже коснулось даже меня. Для улучшения единственной собственной жизни пришлось выбрать эмиграцию.

Лично я ни с царём, ни с Путиным не встречался; но всякий ниже стоящий в социальной иерархии человек ведёт себя по примеру стоящего выше. Об этом писал в воспоминаниях о временах другого царя, Николая I Романова, любимый мной литератор Николай Шелгунов:

О принадлежности к писателям. О причислении к писателям. О самопричислении к писателям

В Советском Союзе членство в союзе писателей почиталось выгодным и престижным. Ах, «сытая жирная жизнь» — она же гораздо приятнее той обыденной жизни, которую вели мои родители, я сам или все известные мне в юности родственники и знакомые. Наша жизнь была самой обыкновенной, но «сытой и жирной» её уж никак не назовёшь, не погрешив против истины. Впрочем, если бы стало гораздо хуже, то и та, прошедшая жизнь показалась бы райской. Но пока было терпимо, всего лишь терпимо, и потому казалось, что именно писательство сможет обеспечить сытую, жирную, желанную и весёлую жизнь. Ну рассудите: советско-партийная деятельность была молодым еврейчикам недоступна, служебная карьера немыслима, а в воинскую службу мешала идти некоторая интеллигентность. Оставались так называемые творческие профессии, причём тем, у кого было развито словесное мышление и обнаруживалась способность именно к составлению фраз, приходилось надеяться только на литературу. И совершенно неважно, что именно следует написать. Пожалуй, большинство знакомых мне людей согласились бы, чтобы под обложкой, на которой значится их фамилия, вышла книжка с девственно белыми страницами — лишь бы считаться автором книги, получить за неё соответствующий гонорар и членство, дающее разнообразные льготы. Мало того, многие — к счастью, не все, — согласились бы, чтобы в печатном издании, над которым значится их почтенная фамилия, были опубликованы славословия вождям, восхваление бандитизма или косноязычные инвективы в адрес внешних и внутренних врагов. Лишь бы числиться автором, быть писателем. А если для этого нужно что-либо написать, — что ж, значит, придётся с этой задачей справиться. «Он печатается», — звучало как похвала, как признание неких заслуг, как знак избранности. Отметим этот поведенческий импульс и условно назовём его… так, как вы пожелаете его назвать. К примеру, назовём его «социальным».

Наряду с этим импульсом у окружающих меня людей можно было отметить существование и другого импульса. Он проявлялся, как правило, в текстах без подписи, в текстах, авторство которых анонимно (напр., в листовках), и даже в надписях и граффити.

Экономические хвори русской литературы. (статья из журнала «Артикль»). Глава 13

Дед, незадолго до болезни бродя со мной по Переделкину, сказал: «Хорошо бы написать роман о судьбах здешних писателей под названием: „Разложение“. Одних расстреливали или загоняли в гроб, других разлагали. Никто из нас не уцелел».

Из книги Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой» (том 2). «Дедом» Лидия Корнеевна называла своего отца Корнея Ивановича Чуковского.

— Где вы взяли этот журнал?! Бесплатно небось получили?! Сейчас же заплатите за него!

Вот такой истошный крик рвётся из груди моей всякий раз, как представлю себе читателя, пробегающего глазами по строкам «Артикля», да и на этот мой текст обратившего внимание. Пусть то будет бумажный экземпляр в руках, пусть — электронный на экране компьютера или смартфона, — неважно. Подозрение, что кто-то пользуется моим трудом, не заплатив за это, сосёт и гложет душу. Писать вообще трудно; сделать излагаемое интересным для читателя ещё труднее; подготовить книгу или журнал в приемлемой для публикации форме — тоже нелегко. А результат всех этих трудов может быть использован любым потребителем без всяких затрат и практически без усилий. Обидно… «Аж зла не хватает!» — как говорила покойная соседка.

Почему-то в уме застряла мысль, что литературный труд, пусть даже добровольный, без заказа, должен быть вознаграждён. Времена меняются. Представления о них меняются медленнее. Предубеждения не меняются вовсе. Было время, когда автор опубликованного романа, независимо от качества текста этого романа, получал солидный гонорар и мог с семьёй прожить на эту сумму годы. Правда, в те же времена автор романа, опубликованного за границей, мог годы провести в тюрьме. Зато в наши дни уголовный суд автору не грозит — создателя разоблачительной книги заинтересованные персоны просто убивают. Но если книга не разоблачительная?

Я ведь при советской власти жил. Я ещё помню, что такое внутренняя рецензия. Ну как же! В журнал присылали рукописи, журнал их, разумеется, не печатал, но на прочитанные рукописи составлялись отзывы, и за каждый такой отзыв рецензент получал небольшие деньги. Больше отзывов — больше денег. Автор не получал ничего, а читавший его рукопись — получал! Теперь окололитературный труд обесценился. Теперь ничего не получают оба. В наши дни литераторам приходится искать другие, свежие финансовые источники. Как написала израильский автор Дина Рубина от лица своего персонажа, профессиональной редакторши, разговаривающей с Господом («Во вратах твоих»):

Очень верно отражено побуждение. Из повести трудно узнать, дал ли всё-таки Господь персонажу впредь зарабатывать именно литературой. Наверное, сколько-то дал, иначе и повести бы не было.

По этому поводу вспомнились мне такая история. В Израиле трудился я в одной из местных газет на русском языке; а в другой, конкурирующей газете работала журналистка, очень активно писавшая на всякие темы, от политики до культуры и рукоделия. И однажды в нашу газету пришло письмо-жалоба. Автор письма сообщал, что он наскоро написал роман, разумеется — из жизни недавних репатриантов, по знакомству разыскал телефон активной журналистки и позвонил ей, чтобы она роман прочитала, и, если возможно, дала какой-либо отзыв, желательно — положительный. А та ответила, что только за одно прочтение опуса она берёт с авторов четыреста шекелей (около двухсот долларов по тем временам), а уж своего мнения не станет скрывать и за пятьсот, так что если роман ей не понравится — она без обиняков об этом автору и скажет. И вот бедолага-автор пожаловался конкурентам: разве можно так с писателем поступать? Но денег пожалел, и роман его до сих пор остаётся в безвестности. Жалобное письмо тоже не опубликовали, и обиженный выставил его где-то в Интернете. А когда возник схожий случай уже в нашей газете: другой автор принёс повесть, сунул её мне, и я из-за ложно понятого служебного долга бесплатно потратил несколько часов, чтобы ознакомиться с текстом и письменно обосновать, почему он не будет напечатан, и в какие местные журналы его можно предложить при соответствующей правке, — старший коллега подошёл ко мне, постучал пальцем по компьютеру и гневно сказал: «Сбиваешь цену!».

Мощное развитие Интернета сбило цены издателям и редакторам бумажных книг гораздо эффективнее меня, грешного. Теперь писатели, располагающие досугом, могут выставить результаты своих трудов на всеобщее обозрение или поругание безвозмездно, не прибегая к редактированию. Появились новые способы — не литературного заработка, нет — мечтаний о заработке. Те, у кого есть средства, выпускают книги за собственный счёт и распространяют их даром или безуспешно пытаются продать. Один знакомый мне прозаик и драматург, прекрасно зарабатывающий в Израиле нелитературным трудом, позволил себе даже пригласить целый театр из страны исхода, поставивший его пьесу. Пьеса от этого лучше не стала, но поскольку вход был бесплатным, свистеть и шикать ни я, ни соседние со мною зрители не посмели. Те же, у кого средств нет… Да что о них говорить? Средств нет — сидят тихо.

Экономика серьёзно влияет на литературу. Эту взаимную зависимость можно заметить не только по тому, что встреченные знакомые писатели говорят в основном о своих экономических неурядицах, а о тенденциях литературного процесса или о книжных новинках не говорят вовсе. Это можно заметить также и на примере немногих вполне успешных, преуспевающих авторов, говорящих именно о книжных новинках и писательском мастерстве. Современная русская литература болеет. Конечно, болезнь не столь тяжела, как это было при советской власти, и не столь запущена. Но хвороба всё-таки очевидна. Наверное, панариций можно считать заболеванием легче сифилиса, и всё-таки даже такой диагноз — не свидетельство здоровья. Литература страдает финансовой дистрофией, центростремительной показательной эйфорией и отгниванием жанров. Об этом, сами того не желая, рассказали мне два прекрасных человека и литературных деятеля: руководитель концерна «БСГ-Пресс» и издательства ОГИ (Объединённое Гуманитарное Издательство) Дмитрий Ицкович и главный редактор этого издательства Максим Амелин. Они приехали в Иерусалим на Международную книжную ярмарку и почему-то решили, что в Тель-Авиве им тоже надлежит выступить. Или организаторы поездки решили это за них.

Что ж, в Российском культурном центре всё прошло обычным порядком. Я ожидал, что слушателей соберётся больше — но увы! — пятнадцать человек в зале, двое на сцене. Один из них — поэт, лауреат нескольких престижных конкурсов, другой — организатор различных литературных инициатив и культурологических проектов. И привезли они в Тель-Авив две книги, на каждой из которых было написано одно и то же слово «Поэзия». Одна — обычного книжного формата, но весьма толстая, другая — фолиант, и ещё толще. Казалось бы — прекрасно? Верно, и для меня всё выглядело прекрасным, пока не рассказали историю создания этих книг.

Фолиант полностью называется «Современная литература народов России. Поэзия», и состоит он из стихотворений 229 авторов 57 национальностей — сперва напечатанных на родном для автора языке, затем — в переводе на русский. «Всего над книгой работали около восьмисот специалистов», — с гордостью сообщил Дмитрий Ицкович. Тираж книги — полторы тысячи экземпляров. Книга выпущена благодаря гранту Комитета по поддержке литературы, книгоиздания и чтения, в рамках госпрограммы поддержки национальных литератур народов Российской Федерации 2016—2017 годов. В этой книге нет идиша, хотя Биробиджан ещё числится Еврейской автономной областью. Зато есть предисловие Владимира Путина, от имени которого говорится: «…Сегодня в России немало талантливых авторов, пишущих на своих родных языках. Важно, чтобы их поэтические строки были услышаны, нашли свой путь к сердцам людей. Уверен, что „Антология поэзии народов России“, в которой содержатся как оригинальные тексты современных российских поэтов, так и их переводы на русский язык, внесет значимый вклад в сохранение и развитие национальных литератур России, будет интересна самому широкому кругу читателей». Интересно, автор предисловия сам о талантливости прочих поэтов догадался, или подписал то, что положили ему на стол?..

Но призадумался я о другом: восемьсот работников, «самый широкий круг читателей» — и полторы тысячи экземпляров? На «Озоне» такая книжка — 3259 рублей, в интернет-магазине «Армада» — 4331 рубль, в «Лабиринте» — 3248 рублей. То есть как минимум 56 долларов штука. Дороговато кажется по российским ценам. При этом, даже если мгновенно продать весь тираж, — не хватит, чтобы окупить расходы на печать и сунуть хотя бы крохотное по московским меркам вознаграждение десятерым участникам проекта. А тут — более восьмисот специалистов, и никто не ушёл обиженным. И весь тираж никак не распродан — интернет-магазины показывают его устойчивое наличие на складе. Если бы составители действительно хотели, чтобы слово местных поэтов дошло до своих читателей, то и выпустили бы 57 — или больше — книжек на пятидесяти семи языках в пятидесяти семи провинциальных городах России. А если бы не смогли это сделать сами (потому что владеют они только общим русским), то передали бы средства тем, кто призван, может и должен это делать — местным издательствам. Но удастся ли тогда обеспечить заработком московских переводчиков, редакторов, издателей? Главное же: можно ли будет наглядно доказать, что в наше время российская литература переживает очередной расцвет? Да и как это язык у меня поворачивается и клавиатура не загорается при словах «передали бы средства»?!

Трое работавших в Москве бизнесменов, не сговариваясь, в один голос рассказывали мне, что экономика России в наши дни действует по системе РОЗ. И вовсе не от названия цветка это красивое слово происходит, а составлено оно по первым буквам слов «распил, откат, занос». Для совсем отвыкших от современных реалий проясню: выделенные бюджетные средства следует «распилить» в свою пользу, «откатить» положенную их часть тому чиновнику, который их выделил, и строго конфиденциально занести ему в конвертике. Извините за подробность, если вы знали всё это и без меня. При советской власти (может, помнит ещё кто-нибудь) все российские издательства, типографии, журналы и газеты были государственными — или подпольными. И тем, и другим было наплевать на экономическую составляющую литературной работы. От государственных требовалась политическая правоверность, от подпольных — полная безвестность. Нарушителей наказывали. Потом обстановка довольно резко изменилась. Прошли «лихие девяностые», прошли «нулевые», которые называют по-разному: и «стабильные нулевые», и «промытые», и «нефтяные», и даже «путинские». Теперь идут «десятые», окончательно называть их ещё рано, но ситуация в русскоязычной экономике явственно продвигается от «прихватизации» к огосударствлению. В ту же сторону медленно подталкивается и литературный процесс.

Так горестно размышлял я примерно в течение часа, пока московские гости хвалили своё издание, — и в самом деле трудоёмкое, красочное и успешное. Потом они вкратце рассказали об известной им литературной жизни Москвы. «Критика умерла, — сказал поэт Максим Амелин. — Современной серьёзной литературной критики больше нет». Её не видно ни в «толстых» журналах, ни в издательствах. Есть информация о книгах, которую заказывают, чтобы книги продавались. А серьёзную критику никто не заказывает и не оплачивает. Так что с жанром пока придётся проститься. Тут я поверил сразу и безоговорочно. Удивился лишь: почему, если уж литературную критику хочется видеть представленной на журнальных или книжных страницах, для неё не выделяют дотации, и критические статьи не вознаграждают столь же щедро, как прочие грантоёмкие жанры? Впрочем, ответить на такие вопросы легко может всякий читатель, а прояснить истину способен только чиновник, специально на то уполномоченный. Конечно, я лелею тайную, но стойкую уверенность, что есть неизвестные пока авторы, пишущие ныне серьёзные аналитические статьи о современной литературе, эссе, обзоры и даже трактаты — есть они на русскоязычном пространстве, — не могут не быть, не оскудела талантами земля! Но боюсь, что им, как и мне, обидно трудиться безвозмездно, и потому не оканчивают они своих статей, не доводят до логического завершения цепочки мыслей, не оттачивают стиль умелыми правками, огорчаются от социальной невостребованности, прекращают поиск единомышленников. «И так сойдёт», — приходит им обманчиво приятная, но страшная мысль, погубившая многих талантливых писателей задолго до выхода их трудов к читателю.

Как раз для талантов, нуждающихся в развитии, и выпущена в Москве ещё одна «Поэзия» — учебник, написанный группой сравнительно молодых кандидатов филологических наук под руководством доктора этих же наук. В руках издателя подробно рассмотреть книгу не удалось, но выяснилось, что в Интернете есть посвящённый ей специальный сайт: http://www.poesia.ru. И если содержимое книги «Современная литература народов России. Поэзия» в Интернете отыскать пока невозможно, сколь бы ни было оно желанно российским читателям, пишущим не по-русски, то избранные главы восьмисотстраничного учебника «Поэзии» — в свободном доступе. Для меня как любителя поэзии было огорчительным, что это понятие трактуется в учебнике в самом узком смысле: то есть поэзия суть только стихи. Но и это бы не беда, а вот то, что авторы учебника выдают свою точку зрения за универсальную, пытаясь упростить сложнейшие понятия, относительно которых даже у профессионалов нет согласия, удручило меня гораздо больше. «Непонимание поэтического текста продуктивно», — полагают авторы «Поэзии». Так вот какова подлинная продуктивность литературы! Разумеется, по одной цитате судить о всей книге нельзя, но сайт-то существует, иногда пополняется — и благодаря Интернету всякий любознательный читатель сам может ознакомиться с результатами труда остепенённых литературоведов.

Но Интернету доверять следует с осторожностью. К примеру, на российском сайте «Год литературы» (https://godliteratury.ru/events/rossiya-predstavila-v-izraile-bolee-500-k) вскоре после Иерусалимской книжной ярмарки появился краткий отчёт о проходившем в Российском Культурном Центре собрании. И если бы я на этом событии не побывал, если бы своими глазами не видел там руководителей Союза русскоязычных писателей Израиля, не слышал бы их реплик и вопросов, обращённых к выступавшим, то решил бы, что я по ошибке забрёл в какое-то другое место. Их всех не заметили в упор! Молчавшие представлены говорившими, а говоривших и в помине не было. O tempora, o mores.

Впрочем, вектор суммарного движения литературного процесса не зависит от конкретных, отдельных персон, выступают они или молчат. Отслеживая процесс, я заглянул в статистические данные. Только за 2016 год, по сведениям Российской книжной палаты, выпущено 117076 (сто семнадцать тысяч семьдесят шесть) наименований книг общим тиражом 446 миллионов 274 тысячи экземпляров. Это не включая 19,7 тысяч брошюр. Причём число наименований постоянно растёт: два года назад их было 94 тысячи, год назад — 97 тысяч. Из нынешних ста семнадцати тысяч — 99411 (девяносто девять тысяч четыреста одиннадцать) новинок, то есть авторов и наименований книг, не публиковавшихся прежде. Совокупный тираж российских книжных новинок составил в минувшем году 288 миллионов 268 тысяч экземпляров. Израильские книги на русском языке, как и другие заграничные для России издания в этот счёт не включены, но доля их сравнительно несущественна. Почувствуйте себя автором и попробуйте-ка не затеряться в этом бумажном море. И при таком обилии книг некоторые жанры упорно вымирают, а литературная деятельность на русском вновь концентрируется в Москве.

Какой же тираж у книги, размещённой в Интернете? На торговых площадках ещё можно его подсчитать: там, как правило, доступен только ознакомительный фрагмент, и удаётся установить, сколько читателей заплатило, чтобы скачать к себе в компьютер книгу целиком. А уж в бесплатных библиотеках и на частных сайтах — дело швах, посчитать невозможно, так что тираж книги можно полагать условно равным количеству виртуальных посетителей. Интернет породил не просто новый способ распространения книг, но и новые схемы литературного дохода, о котором тоскуем и я, и персонаж повести Дины Рубиной, и многие издатели. Преуспевающий литературный менеджер Дмитрий Ицкович на встрече с израильской публикой старался в экономические проблемы не вдаваться, но в Интернете раскрылся. И вот что он заявил:

Неужели мы дождёмся такого времени, когда автор вроде меня будет вынужден обратиться к читателю со словами: «Умоляю, почитай мои заметки, голубчик. Я так старался. Мечтал, что тебя заинтересую. Ну хочешь — я тебе заплачу?»

Что ж, кто платит, тот и музыку заказывает. Эта жестокая, но справедливая ресторанная истина учитывает труды, но не учитывает качества той музыки, которую способен исполнить наёмный лабух. Если российская литература страдает финансовой дистрофией, то израильская русскоязычная уже находится в стадии финансовой кахексии. И тем не менее нынешние болезни отрасли не смертельны. Осознать и прочувствовать это помог мне отысканный в Интернете очерк Елены Толстой «Под сенью дедушек в цвету», посвящённый проходившему на рубеже 2000-х годов в Израиле, в Рамат-Эфале, семинару «Геополитика культуры и литературный быт».

Только взаимная поддержка… Читают нас или нет — но центр здесь. По крайней мере, в это следует верить.

Работёнка с двойным дном. (О мирном сожительстве творчества и рынка)

Литературная работа — не самый тяжёлый вид деятельности. Честное слово, бывают работы хуже. Тяжелее. Убирать мусор, грузить тяжёлое, мыть испачканных экскрементами пациентов. Выслушивать речи дураков и зануд. Вручную копать ямы в земле. Короче говоря, право на литературную работу приходится заслуживать, за него приходится бороться. При этом право на литературный труд — общедоступное, бесплатное, добровольное. Разница в том, что работа предусматривает и подразумевает должность, условия и вознаграждение. Для труда должность не обязательна.

Имея дело с литературой, я постоянно сталкиваюсь с ситуациями парадоксальными, двойственными. Эти ситуации способны вызвать удивление у тех, кто интересуется предметом и готов удивляться. Конечно, можно и не удивляться, и парадоксов не замечать. Те, кому всё равно, — выигрывают. Напоминает это женскую борьбу в грязи — есть такая разновидность эротического шоу. Некоторые любят на это смотреть, меньшее число — участвует, но если зритель одет в дорогое и модное, то лучше ему находиться подальше от бассейна, в котором шоу происходит. Так и литература: ещё в школе внушали нам, что литературный труд — дело чистое, важное, почтенное и полезное, а оказалось, что такова лишь литературная работа.

Кроме прочих достоинств, литература обладает ещё одним милым качеством: она способна развеселить. Поэтому здесь приводятся фрагменты написанных в Израиле (на русском языке) текстов различных авторов, содержащие фразы, которые способны позабавить внимательного читателя.

«Он понимал, что Всевышний молится за него». (Из газетной статьи. Автор в последующем — депутат Кнессета.)

«Свирепствовало полное отсутствие чувства реальности». (Из статьи в Интернете. Автор — известный в Израиле писатель.)

«Палестинские женщины и дети уже давно утратили невинность». (Автор — выпускающий редактор одной из израильских газет.)

«Не стоит бояться запоров — запоры приходят и уходят». (Автор — израильский врач-диетолог, автор нескольких книг.)

«Корсантия издал звук, присущий только ему одному». (Автор — музыкальный обозреватель другой израильской газеты.)

Писателем может стать каждый. Ещё легче — числить себя писателем. Для этого даже не обязательно выпустить из типографии свои сочинения, достаточно заявить о желании их создавать. А вот стать литератором, то есть человеком, зарабатывающим на жизнь литературой, можно только в стране первичного языкового пребывания. Мой приятель, в Израиле заведующий крохотным промышленным складом, на вопросы о его работе отвечает: «Там бы вы мне завидовали, а здесь будете смеяться». То же можно отнести и к писательскому делу на русском языке за пределами России.

Обратите внимание, как удачно в тексте распределены звания.

Как же классифицировать авторов? Смею предложить условную пятиуровневую шкалу.

1 уровень. Канонизированные авторы. Внесены в хрестоматии. До сотни имен, известных даже ленивым и нелюбопытным. Их работы пользуются спросом и входят в индексы цитирования вне зависимости от сроков жизни авторов.

2 уровень. Успешные авторы. При жизни создают труды, вызывающие к писателю внеличностный общественный интерес читателей. Со смертью авторов их труды постепенно забываются, но специалистам они все же известны. Более тысячи имен в каждом социальном поколении.

3 уровень. Продуктивные авторы. Писатели, книги которых вызвали читательский интерес, но не стали для подавляющего большинства читателей настольными. Эти авторы обслуживают повседневные интересы художественной литературы, создавая произведения, которые в литературном процессе служат обрамлением работ успешных авторов; например, соседствуют с ними в литературных журналах. Более десяти тысяч имен.

4 уровень. Местные авторы, посещающие региональные литобъединения и кружки. Знакомство с их произведениями, как правило, становится результатом личного знакомства. Их количество для русского языка — более сотни тысяч в каждом социальном поколении.

5 уровень. Домашние авторы. Разово публикуются в различной прессе. До пенсии, а зачастую и после нее посещают местные литературные объединения, где числятся в слабых авторах. Их очень много, более пятисот тысяч, а в русскоязычной среде всего мира — пожалуй, более миллиона. По предварительной оценке, к таким авторам относится один из двухсот пятидесяти произвольно взятых граждан, считая детей, стариков и умалишенных.

Чем хороша эта условная шкала? Хотя бы тем, что она отражает литературную ситуацию ничуть не хуже другой произвольной литературной шкалы.

Вот ещё один парадокс — предварительный, если можно так выразиться, парадокс созидательно-психологический: двойственность писательского импульса. Для того чтобы текст появился в печати, нужно, чтобы его предварительно кто-то сочинил. Составил слова во фразы, а фразы наполнил мыслью. Сочинителем руководят два основных творческих импульса: 1) желание сказать аудитории то, что, по мнению сочинителя, высказать следует, что рвётся из сердца, и 2) стремление отразить то, что заказано, или то, что, по мнению заказчика или самого автора, требуется аудитории. Назовём условно первый импульс побудительным, а второй — рыночным. Эти два импульса иногда могут совпадать по целям, но гораздо чаще они разнонаправлены. К примеру, громадное большинство стихотворных книжек, изданных в Израиле на русском языке, обусловлены первым импульсом при резком подавлении второго, а большинство газетных публикаций, технических пособий или детективных романов определены вторым импульсом. Но читатель, получающий в итоге текст, узнает об авторских импульсах лишь в том случае, если ему об этом расскажут — или он догадается сам. Вот, к примеру, текст, который вы сейчас читаете. Мне, автору, более всего хочется пожаловаться на свою жизнь, на своего бессовестного начальника, на свою жену, на черствых детей, на бездушную по отношению ко мне машину государства, на мозоли в конце концов. Вместо этого я пытаюсь рассказать о парадоксах, связанных с литературой — потому что обещался представить статью вовремя, потому что действительно замечаю эти парадоксы, и ещё потому, что не вижу другого способа добиться литературной известности, кроме как писать и публиковаться. И при всём этом, обратите внимание, я умудрился только что прямо на ваших глазах пожаловаться на то, на что хотел.

Отношение к аудитории — вот ещё одна удивительная особенность литературной работы. Литературный труд аудитории не требует, но может подразумевать её. Работе же аудитория необходима. Причём двойственность отношения автора с воспринимающей социальной группой характерно возникает на любом качественном уровне работы, да и для любого её жанра. Вот пример — цитата из книги Ольги Ивинской «Годы с Борисом Пастернаком»:

Аналогичный случай я наблюдал в Тель-Авиве, но на другом материале. Зашла ко мне в книжный магазин супружеская пара, немолодые оба, ему лет пятьдесят пять, она несколько моложе. Через четыре минуты беседы выяснилось, что он сочинитель. Разумеется, стихи. Книжечку свою вручил. Увы, столбиком строчки, вялые и слегка рифмованные. Вполне может поступить в местный союз писателей. Издал за свой счёт, конечно. И тут его жена говорит: «Вы напрасно не верите: он гений!» Уверенно так говорит. Я обошёл её со всех сторон — нет, не шутит. И он в лице не изменился, и никак слова её не опровергает. Несомненно, повезло мужику с женой. Но к литературному успеху её мнение отношения практически не имеет. Литературной работы этот сочинитель не получит, несмотря на весь свой труд. Догадываетесь почему? Эта наша встреча произошла лет шесть назад: а много ли гениев вы с тех пор узнали?

Ещё о том же: попалась мне случайно в руки книжка очерков Марка Алданова. Он писал о французской революции, о временах Парижской коммуны, но параллели с русской революцией прослеживаются вполне чётко. Так вот, он вспоминает историю художника Фрагонара. Во времена коммуны популярность Фрагонара резко иссякла, картин его долго никто не покупал, но он бодрился и ходил на прогулки со своим другом, художником Юбером Робером. Робер брал с собой материалы для этюдов, а Фрагонар — не брал. «К чему рисовать? — приводит Алданов мнение Фрагонара. — Или я дурак, или все — дураки?»

Видите, как социуму удалось погасить первый, побудительный импульс подавлением второго, рыночного. А сегодня картина работы Фрагонара стоит столько, сколько я за десять лет не заработаю. И Фрагонар оказался не дурак, да и все — пожалуй, себе на уме.

Гений и талант в данном, социальном, смысле — это должности, на которые понравившегося автора неявным совместным заочным голосованием назначают функционеры творческой работы. «Психологический словарь» (его вы легко можете найти, например, в Интернете на сайте dic.academic.ru) обозначает слова «гений» и «талант» как синонимы. Другие словари разделяют эти понятия даже в творческом смысле: талант есть способность к некоей деятельности, предусматривающая владение навыками и опытом; гений же — высшая степень творческой одарённости, открывающая новые пути в своей области. Для сведения приведу всё-таки информацию, сколько весит истинный талант. «В Римской империи талант соответствовал массе воды, по объёму равной одной стандартной амфоре, то есть одному кубическому римскому футу, или 26,027 литра, — сообщают интернет-энциклопедии. — Талант был наивысшей весовой единицей в таблице греческих мер. Как определённая весовая единица, талант упоминается уже у Гомера, причём везде взвешиваемым предметом является золото. По выводам метрологов, масса таланта равнялась массе семитического шекеля (сигля, сикля), а именно тяжёлого золотого вавилонского шекеля, равного 16,8 кг.». Видите, как меняются времена. Если сегодня сказать моему литературному знакомому: «Твой талант двухшекелевый. Или даже трёхшекелевый!», — так он же почти наверняка обидится. Даже если сказана чистая правда.

Следующая особенность литературы: итоговый текст, дошедший до читателя, есть зачастую результат не только писательского труда, но и многих других обстоятельств. Редакторские вкусы, издательские предпочтения, цензурные ограничения, гонорарные ставки, типографские ошибки… Только на собственной интернет-страничке или в отпечатанной на собственные деньги книжке может автор следовать исключительно первому своему импульсу, побудительному. Да и там, случается, всплывёт в сознании автора внутренний редактор, «суперэго» текста, и вымарает наиболее острые образы или самые интересные читателю моменты.

Вот пример: попался мне в руки старый израильский альманах. И в нем воспоминания члена правления и неизменного участника работы Союза писателей Израиля Зеева Гительмана. Как собиратель, интересующийся экономикой здешней литературы, я немедленно набросился на них — и вот что вычитал. По подсчётам одного из основателей организации, доктора Ицхака Цейтлина, за первые шесть лет существования Союза русскоязычных писателей Израиля удалось получить из официальных учреждений на различного рода поддержку местных русскоязычных литераторов около ста тысяч долларов. Причём одному из литераторов была назначена даже годичная стипендия. И я вдруг страшно захотел узнать — кому? И из текста было ясно, что автор знает — кому именно. Но не говорит. Неужели ему перед другими неловко? Короче, тогдашний стипендиат остался неузнанным. Мало того: и сколько-нибудь выдающихся произведений, созданных в тот памятный год облагодетельствованным автором, тоже не видно. Просто помогли человеку. Завидую я тому человеку? Конечно, завидую. Есть слабая мечта: получить стипендию — и ничего не сочинять!

Был такой шахматист Вильгельм Стейниц. Еврей, между прочим. Так вот, в одной книжке говорилось, что в старости он заболел психически, и, изредка играя в шахматы, не передвигал фигуры на доске, но, тем не менее, утверждал, что фигуры двигаются сами, причём делают лучшие ходы, и что он неизбежно побеждает. Не знаю, лгала ли та книга, но больная мысль воображаемого Стейница кажется мне понятной: все ходы уже содержатся в расстановке фигур и правилах игры, как все слова содержатся в словарях и других книгах. Сложно лишь найти конкретный наилучший ход в определённой на доске позиции — в этом и состоит искусство шахматиста. Стейниц утратил это искусство, но горше для него было не отсутствие умения, а его потеря. Множество людей, не умеющих играть в шахматы, совершенно не огорчаются из-за этого. А гроссмейстеры, утратившие так называемое «шахматное зрение», огорчаются сильно. Возможно, так же страдают люди, посвятившие свои досуги литературному труду и обнаружившие, что их литературная работа не востребована.

А о парадоксах в отношениях между литературой как созидательным процессом и литературным рынком можно толстую книгу написать. В качестве же творческого задела вновь приведу цитату. Автор её писатель-фантаст Олег Дивов в своём предназначенном для всеобщего чтения «Живом журнале» коснулся этой темы, получив несколько любопытных и проясняющих дело комментариев от читателей. Вот что пишет Дивов:

Литература помогает объяснить увиденное в жизни тем людям, которые к этим увиденным явлениям в общем-то безразличны. Вот, к примеру, в детстве попалась мне книжка индийского писателя (Прем Чанд, «Жертвенная корова»), в которой был такой эпизод: бедной индийской семье прислали в подарок небольшой горшочек сладостей. Редкость для них, случайность. У каждого персонажа было собственное мнение о том, что следует делать с полученным подарком, но лучше всех знала это самая маленькая девочка: «горшочек со сладостями следовало поставить перед ней, и она бы лакомилась ими, приплясывая от удовольствия». Это приплясывание от нехитрого удовольствия запомнилось мне так надолго, что вот теперь я его и вам сообщаю.

У каждого из нас есть свои собственные подобные цитаты. А если нет цитат из книг, если не запомнились книги — то уж наверняка есть цитаты из пережитого. Для того-то и нужна литература.

Вы думаете: получила индийская девочка свой горшочек со сладостями? Нет, конечно. Пусть будет благодарна за то, что хоть как-то кормят.

Из интервью со мной, опубликованного в израильской русскоязычной газете и в Интернете

— Довольны ли вы ситуацией на книжном рынке?

— Ситуацией на книжном рынке я доволен примерно так же, как… Как вы — своей жизнью. Разумеется, хорошо, что она, жизнь эта, пока есть, но из уважения мира к вам она могла бы быть и получше. Видите, сколько у меня здесь книг? (Кстати, обратите внимание на мою еврейскую манеру отвечать вопросом на вопрос). Так вот, книг у меня здесь — около тридцати тысяч штук, больше поставить некуда. Периодически удаётся заказывать новые. В России в год выпускается примерно сто четырнадцать тысяч наименований различных книг, из которых около сорока тысяч — переиздания. В Израиле на русском языке печатается около четырехсот книг в год. И каждую из книг, попадающих ко мне, желательно продать. Задача невыполнимая, но вдохновляющая. А есть ещё открытки, журналы, газеты. Никто не может объять необъятное, но при такой попытке жест получается широким.

— Кто они — ваши покупатели?

— Мои покупатели — это вы. И вы, и вы, и вы. Не отказываю в книге никому из протягивающих мне шекели. Надеюсь, что быть моим покупателем приятно. Пожалуй, здесь, на четвёртом этаже центральной автостанции Тель-Авива, находится одна из немногих точек Израиля, в которой к обыкновенным прохожим людям, говорящим по-русски, относятся с глубоким уважением, считаются с их интересами и прислушиваются к их мнению. После трудной работы с не очень гуманным начальником (а другие породы начальников встречаются очень редко), после безразличия чиновников, хамства соседей, хапужества торговцев, после домашних проблем и житейского неустройства человек приходит в оазис словесной культуры и получает книгу — чудесную историю, увлекательное приключение и свод полезных знаний на понятном языке. И всё это — за несколько шекелей. Я полагаю, сделка удачная.

— Как и что покупают люди?

— Люди покупают то, что они захотят, выбирая это из того, что есть в продаже. Вот, например, я хотел бы купить подробную, документальную книгу обо мне с указанием на долгую счастливую жизнь, полную гениальных свершений. Увы, такая книга пока не написана. Попробуем почитать что-нибудь другое.

— За время вашей работы (и — жизни!) в этом магазине, что изменилось? Люди? Страна? Книги?

— На центральной автостанции Тель-Авива я работаю уже девять лет. Ни люди, ни книги за это время существенно не изменились. В стране лишь переменилось несколько составов правительства, что на моей работе пока никак не отразилось. Разве что одно изменение заметно: на центральном автовокзале стало больше попрошаек. Восемь лет назад собиранием мелких денег от лавки к лавке занимались преимущественно люди, одетые как ортодоксальные евреи, и державшие в руках квитанционные книжки для списывания с налогов взноса на благотворительность. В последние года три с просьбой о деньгах подходят также и молодые люди, даже подростки, пристойно и не без кокетства одетые. Просят в основном на «доехать до Сдерота». Думаю, что не все они — наркоманы, но почти все никуда ехать не собираются. Их влечёт очевидное удобство приобретения средств при помощи нескольких нехитрых фраз. Моя жена в таких случаях говорит: «Постеснялись бы». Люди её поколения и воспитания ещё стеснялись, подходящие ныне за деньгами подростки со стеснением незнакомы и просто рассмеялись бы ей в лицо.

— Что вас раздражает, заботит, заставляет страдать на вашем рабочем месте?

— Вы всерьёз спрашиваете? Вам это действительно интересно? Эти вопросы напоминают мне вопрос «Как дела?», заданный человеком, успевающим уйти прежде, чем успеешь открыть рот для ответа. Но вот сейчас удивительная для меня ситуация — вы спросили меня о наболевшем и выразили готовность это опубликовать.

Идёт активная, отчаянная подспудная борьба за деньги. Вы знаете, как достаются деньги? Нет, не вам. Как вообще они достаются обычным людям, не отмеченным печатью богемы, не трудящимся в средствах массовой информации, не обладающим способностью нравиться человеку, которого назначили руководить. Деньги достаются трудом — унылым, утомительным, огорчительным, повседневным. Многие люди считают этот труд унизительным и оскорбительным для себя, но не могут его прекратить — нужны деньги. И потому мне не смешно, когда добытые таким трудом шекели им приходится тратить на куски резаной бумаги, испачканные типографской краской. Вспомните Пушкина: «Мне не смешно, когда фигляр презренный мне пачкает мадонну Рафаэля»… Вот и мне не смешно. И потому горжусь, когда удаётся добиться для книги минимальной цены. В частности, практикуя обмен книг. Можно принести мне книгу, которую, по вашему мнению, вы уже не будете читать, и обменять её на другую, — с небольшой доплатой, разумеется. Это позволяет не платить лишних денег за удовольствие чтения. Увы, цены на книги в Израиле существенно завышены. В Израиле дорогая бумага — своей не делают, вся она привозная, дорого стоят типографские работы. В России всё это гораздо дешевле.

— «Люди самой читающей страны» — так ли это? Справедливы ли эти слова? Или — просто агитка, пиар?

— Откуда вы позаимствовали эту цитату: «Люди самой читающей страны»? Боюсь, вы даже не вспомните, откуда такая цитата влетела в голову. Но влетела — и осталась, запомнилась.

Мне очень приятно ваше предположение, что я могу взвешенно и полноправно судить о том, можно ли считать Израиль самой читающей в мире страной. Если бы я торговал мобильными телефонами, была бы уместна цитата «люди самой говорящей в мире страны», если бы торговал водкой, сказал бы — «люди самой пьющей в мире страны». Работа с книгами позволяет найти любую цитату. Милостиво повелеваю: считать Израиль самой читающей в мире страной. Оно и мне не без выгоды.

— Различаются ли вкусы женщин, мужчин, людей разных социальных слоев, выходцев из разных городов, регионов?

— Конечно, различаются. При этом я отказываюсь определять качества вкусов. Для меня как для работника всякий вкус почтен. Это один из парадоксов книгопродажи. Вот ещё парадоксы.

Деньги, полученные за проданную книгу, которая вам очень нравится, выглядят так же, как деньги за книгу, которая вам совсем не нравится.

«Хорошая книга» или «интересная книга» — это та книга, которая кажется покупателю хорошей или интересной, и то только в то время, пока она таковой кажется. Император Павел, помнится из книг, говорил: «В России знатен тот, с кем я говорю, и пока я с ним говорю». Так вот, каждый покупатель — император своей книги.

Книги, утверждающие различные, иногда прямо противоположные взгляды, и отрицающие в своём содержании право на существование неприятелей, стоят рядом совершенно мирно, обложка к обложке, и никак не проявляют своих взглядов, хотя их авторы рядом спокойно стоять никак бы не стали.

— Чтение — это потребность души, опиум, повод для счастья, привычка, атавизм?..

— Да. Всё, что вам угодно. Ни в чём себе не отказывайте. Читайте на здоровье. Для меня иной вариант — что вы читать не захотите — плох, неприемлем. Чем же я тогда буду зарабатывать? А вы ведь знаете, как сложно в Израиле найти хоть сколько-нибудь квалифицированную работу на русском языке.

— Кто и что формирует вкус читателя? Рынок, время, образ жизни, стратегия книжных продюсеров?

— Конечно. Всё, что вы пожелаете внести в этот список.

— О чём вы жалеете?

— О том, что впервые увидел компьютер, когда мне было тридцать лет. О том, что не стал программистом. Я жил в Советском Союзе, на Украине, и впервые увидел компьютер, когда в Киев приехала передвижная выставка «Компьютеры в США». И тогда я понял, прочувствовал, что среднестатистический житель нищей страны проигрывает такому же жителю страны богатой и свободной без состязания — по определению, априори.

— Но вы уехали в Израиль, не в самую богатую страну…

— До начала так называемой «большой алии», создавшей аудиторию этому книжному лотку, многие евреи, покинувшие СССР, направлялись в США. Пока Штаты квоты на въезд не сократили. У меня был одноклассник. Мы с ним девять лет за одной партой просидели — создающий близость стаж всё-таки. Так вот он рассказывал мне, как в последние дни открытых квот он провёл сутки на ногах возле американского посольства в Москве. В день пропускали за визами двести человек, желающих приходило две тысячи. По всем правилам советской очереди её участники сначала «отмечались», потом выстоявшие и не вычеркнутые вносились в список, номера писали на руках. Мой друг оказался сто двадцатым. Он сцепился руками с такими же бедолагами из очереди, и они стояли живой цепью, чтобы не пропустить тех, у кого не было номера. За сутки, как он рассказывает, он отошёл лишь один раз по малой нужде, а большую пришлось перетерпеть до того часа, как он вышел из посольства с визой в документе. Теперь он в Нью-Йорке, редактирует маленькую газету на русском языке. И я могу только пожалеть, что не наделён такой, как у него, оголтелой силой страсти. Я не хотел ехать туда, куда меня не приглашают.

— Какие смешные случаи бывали с вами в вашей книжной работе?

— О нет, нет! Формулирование словами обстоятельств смешных случаев отложим до книги, которая, может быть, когда-нибудь напишется. Пока же предложу вам смешной фрагмент из «Живого журнала» вдумчивой читательницы (http://drevo-z.livejournal.com). Он как раз по теме:

— Обижают ли вас те, кто приходит к вам?

— Увы, некоторые из приходящих смеют уйти, ничего не купив.

— Можно ли заработать себе на жизнь, продавая книги?

— Можно. Но трудно. Гораздо выгоднее продавать книги оптом, но это требует особого умения и сноровки, да ещё необходимо оказаться в правильном месте в правильное время. Как рассказывал мне бывший торговец книгами, занимавшийся этим в середине девяностых: «За первый год работы я сделал себе приличную квартиру, за второй — нормальную машину купил. А потом вышел из бизнеса. Но тогда время было другое…» Я ему верю.

— На центральной автостанции Тель-Авива есть один ларек с книгами на иврите — и море магазинов на русском. Почему это так?

— На центральной автостанции Тель-Авива в настоящее время, насколько мне известно, нет ни одного лотка или магазина с книгами на иврите. И пять магазинов с книгами на русском языке. Я не знаю, почему это так. Но слышал, например, что компания «Стеймацки», арендуя помещение в каком-либо торговом центре, заключает с администрацией этого центра договор о том, что никаких других книжных магазинов в этом здании не будет. На центральной автостанции Тель-Авива был магазин сети «Стеймацки», но он закрылся года четыре назад.

— Что такое интеллигент? На ваш взгляд? Связано ли это понятие — для вас! — с интересом к чтению?

— Для меня — связано лишь аллюзиями. Заимствованное из латинского языка слово интеллигент (от intelligens — «сведущий, понимающий») в русском языке отмечается со второй половины XVIII века, когда писатель П. Д. Боборыкин стал употреблять его в прессе. Боборыкин объявил, что заимствовал этот термин из немецкой культуры, где слово использовалось для обозначения слоя общества, представители которого занимаются интеллектуальной деятельностью. А в нынешнем интернет-энциклопедическом словаре «Википедии» слово «интеллигент» кроме «лицо, относящееся к интеллигенции», имеет ещё значение: «человек, социальное поведение которого характеризуется безволием, колебаниями, сомнениями». Например, моя жена не считает меня «подлинным интеллигентом», и я не знаю, радоваться мне по этому поводу или огорчаться.

— Ваш магазин очень популярен. Вас знают в лицо и по имени сотни, тысячи людей. Как вы себя с этим чувствуете?

— Я чувствовал бы себя ещё лучше, если бы этот магазин был ещё более популярен.

— Чем в своей работе вы особенно гордитесь?

— Возможностью обеспечить недорогое, но высококачественное чтиво людям и честный заработок — себе.

Из интервью, взятого мною у редактора журнала «Артикль» Якова Шехтера. («Артикль» для определения литературы») и опубликованного в израильской газете «Вести» и в самом журнале «Артикль»):

«…Про оплаченные авторами публикации мне вспомнилась история, которую мне когда-то рассказала Люда Неизвестная, сестра знаменитого скульптора.

«Брата пригласили в мастерскую Томина, лепить сапоги для памятника какому-то вождю или генералу. Обещали хорошо заплатить. Эрнст отказался.

— Эрик, — спросила его наша мама, — ну почему бы тебе не заработать денег, а после несколько месяцев заниматься своим творчеством?

— Мама, — ответил Эрик, — это то же самое, что сказать Людке: выйди, доченька один вечер на панель, заработай денег, а со следующего утра снова стань честной девушкой».

Из статьи: «В неравной борьбе за качество литературы»

В советское время между читателями и писателем стояла могучая, идеологически поддерживаемая редакторская перегородка. Все средства массовой информации принадлежали государству, типографии были режимными предприятиями, за изготовление собственной множительной техники можно было угодить в лапы Комитета госбезопасности, а частную издательскую деятельность тогдашний Уголовный кодекс прямо относил к категории «запрещённых промыслов». Тем не менее, какая-то литература существовала.

Грянула перестройка, идеологические скрепы рухнули, и был даже период, когда основным сдерживающим фактором для востребованных тиражей в России оказывался дефицит бумаги. Литература умножилась, но принципиально не улучшилась; социум просто стал притискивать её с другой стороны — вместо идеологического диктата появился коммерческий. Особенные, «краевые», изысканные, требующие тонких ценителей жанры и произведения при советской власти были в загоне, потому что не могли пройти издательское сито; после её свержения они же мелькнули и исчезли, поскольку не обеспечивали прочного коммерческого успеха.

Но вот благодаря массовой компьютеризации литература начала смещение к Интернету. Казалось бы, теперь-то и найдётся свободная площадка для процветания самых удивительных и изысканных жанров: ведь Интернет плевать хотел на всяческую идеологическую цензуру, а дефицит серверного пространства ему пока не угрожает. И тут взыскательных читателей подстерегла новая напасть: качественные особенности литературы нивелируются её громадным количеством; причём массив столь огромен, что среднее качество произведений значительно ухудшилось — разумеется, если допустить, что таковое среднее качество существует и может быть определено. Положение любящего литературу читателя сравнимо с положением удильщика: прежде он ловил рыбку в стоячем болоте, потом ему пришлось закидывать удочку с утлой лодочки в бурную реку, ныне ему приходится рыбачить в водопаде.

Верующий человек иногда размышляет о том, как познать Божью волю. При достаточно длительном и продуктивном размышлении он приходит к выводу, что Божья воля непознаваема. Неверующий человек, наверное, размышляет о том же, превращая этот вопрос в более ему понятный: «почему происходит то, что происходит?», или «в чём смысл моего личного существования?» В итоге, при достаточно длительном и продуктивном размышлении, можно приблизиться к ответу — если не на этот вопрос, то на какой-нибудь другой, подобный.

Мне, как человеку верующему, но не религиозному, бывает трудно понять ход мысли неверующего человека при размышлении о природных законах и повседневных событиях. Тем не менее события происходят, а законы природы действуют.

Текст функционален. Это значит, что автор, создавая текст, хотя бы приблизительно представлял себе, каким образом, в каком печатном органе или из какого источника его текст дойдёт до предполагаемого читателя.

Литература есть совокупность текстов, пригодных для нефункционального применения. Текст, оторванный, отторгнутый от функционального применения, и каким-либо способом опубликованный, оказывается введённым в литературу.

Первичные понятия:

Слово — как единица словесной формулы. Слова объединены в словарях.

Словесная формула — как структурный элемент текста.

Стиль — как техника составления словесных формул и изложения содержащихся в тексте мыслей.

Текст — как структурный элемент литературы.

Текст имеет атрибуты: имя автора, название текста, время написания и издания, особенности оформления, особенности стиля.

Аудитория (читатели) — как совокупность людей, ознакомившихся или имевших возможность ознакомиться с конкретным текстом.

Целевая аудитория — как подмножество совокупности читателей; круг людей, на которых сознательно или безотчётно рассчитывал тот человек (или те люди), которые ввели текст в литературу и довели до аудитории.

В Киеве к 9 мая баннер с поздравлением: «Привет защитникам Киева от немецко-фашистких захватчиков!»

Вот история, рассказанная Михаилом Рабиновичем в книге «Воспоминания о долгой жизни» (Фонд регион. развития С.-Петербурга, Европ. ун-т С.-Петербурга. — СПб.: Европейский дом, 1996. — 368 с., ил.) о Кертту Александровне Нуортева.

Чудесный мотив для возвращения (разумеется, в пересказе Рабиновича).

Из книги Исая Львовича Абрамовича «Воспоминания и взгляды» в 2-х книгах, М., «КРУК-Престиж», 2004.

Новый клип Леди Гаги смотрел?

— Нет, книга лучше.

— Какая книга?

— Любая.

(Из Интернета)

Джонатан Кэрролл. «Страна смеха», Издано в Нью-Йорке в 1980 г. Изд-во Viking Penguin». В России: Москва. «Эксмо», С.-Петербург. «Домино». 2004 г.

Стокгольм, Швеция, Общество русских писателей. Корреспондент одной из центральных газет Стокгольма получил задание написать статью о жизни русских писателей в Швеции и их творчестве. Утро выходного дня. Небольшая комнатка. За столом одинокая молоденькая секретарша.

— Простите, я хотел бы сделать репортаж о жизни русских писателей, где я могу их найти?

— Извините, но сегодня суббота и все русские писатели ушли в синагогу.

(Из Интернета)

У людей, годами занимающихся литературой, возникает ощущение причастности к её истории. Вот, к примеру, фрагмент из книги А. Солженицына «Бодался теленок с дубом»:

Вопрос: где же делается подлинная история литературы в те месяцы, когда она не делается в «Новом мире»?

Растление развращённых. (О некоторых тенденциях местной литературы)

Современная литературная ситуация, сложившаяся в русскоязычном Израиле, развращает писателей. Растлевает. Портит. Обычному читателю характерные следы этой порчи не видны. И даже если он заметит их, — потому что во многих различных книгах местного издания они рассеяны в изобилии и не заметить эти следы трудно, — то сочтёт их не следами порчи, а просто особенностями конкретного произведения. Но читатель взыскательный и придирчивый, знакомый со многими произведениями, — а таковыми должны быть литературные критики — эту порчу приметит и ущерб от неё оценит.

Возможно, другие литературные ситуации — в другое время, в других местах и на других языках — растлевали и портили авторов сильнее. Вполне может быть. Я даже уверен — так и было. Например, в Советском Союзе, который литераторы старшего поколения ещё помнят, ситуация была просто ужасающей. От написания книги до её публикации проходило зачастую от пяти до десяти лет, причём лишь в том случае, если книга была идеологически приемлема. Зато и гонорары платили такие, что член Союза писателей мог позволить себе нигде более не работать. Это и было его основной работой — членство в Союзе писателей. Для наглядности и солидности: фрагмент повести Сергея Довлатова «Ремесло», эпизод встречи автора с известным писателем Даниилом Граниным:

Эта пауза длится с семидесятых годов прошлого века. Тогда литератор должен был публиковаться не в ущерб своему таланту, и при этом проникать в щель между совестью и подлостью. С тех пор помянутая щель значительно расширилась: границы подлости практически не изменились, но границы совести сильно подвинулись.

Но зачем же было протискиваться в узенькую щель? У каждого литератора побуждения свои, персональные и индивидуальные. Но в общем виде они сводятся — тогда, как и теперь — к двум крайним импульсам. Первый: «Я хочу, я должен, я обязан, я считаю необходимым рассказать людям о том, что знаю или что сочинил». Второй: «Мне требуются материальные и социальные результаты публикации сочинённого мной». Это крайности, схематичные линии, между которыми можно разместить весь спектр авторских побуждений.

Для иллюстрации приведу цитату, на сей раз — из книги Кирилла Косцинского «В тени Большого дома»:

Декларирование импульса ещё не является свидетельством его силы. Оба писателя «были причастны к литературе», а стало быть — их творчество каким-то образом стимулировалось. Несмотря на внешнее кажущееся противоречие между собою, писательские импульсы (позволительно их назвать стимулами к творчеству) не противоречат друг другу, они могут присутствовать в сознании автора в самых различных сочетаниях. Читатель, потребляющий в итоге результаты авторского труда с неким коэффициентом искажения, вносимым редакторами, если таковые предусмотрены, и прочими публикаторами, не имеет чёткого представления ни о силе бушевавших в сознании автора импульсов, ни о степени искажений — ему просто неоткуда получить эту информацию. Критик, вынужденный разбираться в произведении, может высказать догадку или даже кулуарные сведения обо всём этом. Как пример таких сведений, приведу два высказывания Корнея Чуковского. Первое из них опубликовано в его «Дневниках» (запись от 24 ноября 1931 года):

«Похоже, что в Москве всех писaтелей повысили в чине. Все зaвели себе стильные квaртиры, обзaвелись шубaми, любовницaми, полюбили сытую жирную жизнь».

Второе, относящееся к семидесятым годам — из трёхтомного труда Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой» (том 2. «Дедом» Лидия Корнеевна называла своего отца Корнея Ивановича Чуковского):

«Дед, незадолго до болезни бродя со мной по Переделкину, сказал: „Хорошо бы написать роман о судьбах здешних писателей под названием: „Разложение“. Одних расстреливали или загоняли в гроб, других разлагали. Никто из нас не уцелел“».

В Советском Союзе звание литератора почиталось выгодным и престижным. Ах, «сытая жирная жизнь» — она же гораздо приятнее той обыденной жизни, которую вели мои родители, я сам или все известные мне в юности родственники и знакомые. Наша жизнь была самой обыкновенной, но «сытой и жирной» её уж никак не назовёшь, не погрешив против истины. Впрочем, если бы стало гораздо хуже, то и та, прошедшая жизнь показалась бы райской. Но пока было терпимо, всего лишь терпимо, и потому казалось, что именно писательство сможет обеспечить сытую, жирную, желанную и весёлую жизнь. Ну рассудите: советско-партийная деятельность была молодым еврейчикам практически недоступна, служебная карьера для беспартийных немыслима, а в воинскую службу мешала идти некоторая интеллигентность. Оставались так называемые творческие профессии, причём тем, у кого было развито словесное мышление и обнаруживалась способность именно к составлению фраз, приходилось надеяться только на литературу. И совершенно неважно, что именно следует написать. Пожалуй, большинство знакомых мне людей согласились бы, чтобы под обложкой, на которой значится их фамилия, вышла книжка с девственно белыми страницами — лишь бы считаться автором книги, получить за неё соответствующий гонорар и членство, дающее разнообразные льготы. Мало того, многие — к счастью, не все, — согласились бы, чтобы в печатном издании, над которым значится их почтенная фамилия, были опубликованы славословия вождям, восхваление государственного бандитизма или косноязычные инвективы в адрес внешних и внутренних врагов. Лишь бы числиться автором, быть писателем. А если для этого нужно что-либо написать, — что ж, значит, придётся с этой задачей справиться. То есть второй импульс существенно превалировал над первым, а коэффициент искажения мог оказаться весьма значительным. «Он печатается», — звучало как похвала, как признание неких заслуг, как знак избранности.

С переездом в Израиль и особенно с изменением российского книжного рынка ситуация для авторов также сильно переменилась. И не только в быту. Второй импульс угас и принял отрицательное значение, а первый, оставшийся без противовеса, перекосило. Сравнение тогдашней российской литературной ситуации с нынешней русскоязычной израильской столь же обоснованно и наглядно, как сравнение инфаркта миокарда с геморроем. И то, и другое обусловлено патологическими процессами в кровеносных сосудах. Но из того, что инфаркт миокарда переносится пациентами значительно тяжелее геморроя, вовсе не следует, будто геморрой не нужно лечить.

Израильские издательства, работающие на русском языке, выпускают книги исключительно за счёт автора. Кажется, одного этого сведения достаточно, чтобы оценить общий, суммарный уровень издаваемых книг. Я не смею здесь привести ни одного имени современных израильских русскоязычных писателей, ни одного названия книги — чтобы лично не обиделись ни упомянутые, ни тем более позабытые авторы. Но явление существует, и я охотно опишу его, и пусть сочинители узнают себя сами.

Кто платит, тот и заказывает музыку. Поэтому многие авторы, оказывающиеся хозяевами положения, позволяют себе не церемониться. Это не значит, что они открывают душевные глубины, решают важные философские вопросы или отправляют персонажей в экзотические путешествия. Это всего лишь значит, что собственная литературная репутация кажется им безусловно растущей при популяризации любой написанной ими строки. Даже если такая строка содержит неточные, наспех изложенные слова и приблизительные словесные формулировки, более всего напоминающие автопародию. Такие писатели, как правило, пишут без черновых вариантов, практически сразу — набело. И никаких других авторов не читают, кроме себя, любимого, и — иногда — произведений популярных работников того жанра, в котором намереваются подвизаться. Так, неудачливые израильские авторы детективов изредка читают переведенные на русский романы Чейза или Стаута, а наивные сочинительницы романов о любви — Даниэлу Стил и Сандру Браун, причём внесознательно принимают такую массовую, выверенную, аккуратно причёсанную и «тщательно заточенную под среднего потребителя» продукцию за образец успеха. А повторить этот успех или хотя бы приблизиться к нему — не получается, да и получиться не может. В изготовление книг популярных жанров вложен многодневный труд множества людей — литагентов и рекламщиков, верстальщиков, корректоров, технических редакторов и стилистов, и прочих, и прочих, включая типографских рабочих, книжных продавцов и грузчиков на оптовых складах, — хотя на обложке книги крупными буквами написано только одно имя автора, по милости и коммерческому расчёту издателя ставшее торговой маркой, брендом. А наивный самодеятельный автор пытается добиться того же результата лишь собственными силами и за собственный же счёт. Написать крупными буквами на обложке своё имя он, конечно, может… Но это, пожалуй, и все элементы успеха, которые ему доступны.

В качестве компенсации за отсутствие эффекта будущей публикации авторы, оставшиеся без идеологических ориентиров, пытаются ощутить приятность писательского труда немедленно. Для этого задача поиска наиболее точной словесной формулы неосознанно заменяется задачей поиска наиболее приятного сочинителю слова, а действительность преображается в соответствии с невысказанной мечтой. Приведу примеры; все они изданы.

Один автор решил написать о Второй Мировой войне, в которой участвовал его отец. Он, этот отец, увёл всех своих односельчан в глухой лес, построил там новую деревню, а охранять её поставил молодёжь, которая вооружилась самодельными арбалетами. И из этих арбалетов, сидя на деревьях, они перестреляли не менее тысячи фашистов. И всякий раз фашисты, заезжавшие в этот лес, находили там свою смерть, и ни один из этих проклятых врагов при жизни не поинтересовался — куда же подевались предыдущие фашисты?

Другой автор описал суперсовременный, необыкновенно богатый и роскошный музей, оснащённый самой современной электроникой и усиленной охраной, который расположен в недостижимой сибирской глуши, вдали от всех автомобильных трасс и железных дорог, в непроходимом лесу. В витрине этого музея хранится супердорогое украшение, которое нужно украсть. Доблестные воры с боем похищают заказанное, но, поскольку заказчик им не платит, смазывают украшение особым ядом, от которого гад-заказчик мгновенно подыхает в муках. Вопросы: что кушали, где спали и как лечились предполагаемые охранники музея? — автора почему-то не волнуют.

Третий автор описал многочасовую поездку по казахской пустыне без дороги, без единого встречного или попутного автобуса, — и вдруг среди этой пустыни возник многоэтажный роскошнейший отель, в котором персонажи и поселились. Ни проблема доставки строительных материалов в сердце пустыни, ни водоснабжение такого отеля, ни неизбежное и полное отсутствие рентабельности автора не беспокоят.

Четвёртый автор — женщина, написала повесть о футбольном вратаре, таком удачливом и знаменитом, что его узнают на улице в лицо буквально все, в том числе старики и дети. Он остаётся кумиром болельщиков десятки лет, футбол сделал его богатым, но написана о нём только одна-единственная книга, и её автор — журналистка, которая и обретает в нём свою любовь. При этом в довольно толстой книге ни слова не сказано ни о спортивном режиме, ни о ежедневных тренировках, ни о каком-либо матче, ни о какой-нибудь ещё публикации жаждущей любви журналистки, ни даже о том, в какой стране происходит действие и в каком клубе он играет.

Пятый сочинил повесть о том, как он под собственным именем живёт в провинциальном российском городе, где якобы существует крупное доходное издательство, заключившее с ним договор и с нетерпением ждущее его новых романов. Дело происходит в наши дни, но этот автор пишет от руки и носит редактору свои рукописи на бумаге. И вот, чтобы стимулировать творческую активность, главный редактор нанимает людей, разыгрывающих перед писателем различные лживые роли. За обман автор сурово наказывает отрицательных персонажей, а помогает ему в этом школьная дружба. Однокашники писателя в итоге оказываются преуспевающими, а все, кто отнёсся к нему без должного почтения, — битыми и обобранными.

Шестой написал роман о высотном многоквартирном доме в Израиле. На тридцатый этаж этого дома он поселил бразильского миллионера, подруга и секретарша которого оказывается старой знакомой и любовницей управдома, презревшего бразильских женщин в пользу репатриантки из России. И вот у миллионера — сердечный приступ, а в доме ломается лифт, и израильская скорая помощь просто не в состоянии добраться до пациента по лестнице — доктор, видите ли, пожилая, ей тяжело. Миллионер так и умирает, завещав все свои деньги подруге, а с ней — и управдому.

Вы полагаете, я окончил этот мартиролог? Ничуть не бывало. Вот ещё пример: израильский русскоязычный писатель рисует женское общежитие. Цитата: «Девушки целовались с парнями, некоторые даже спали с ними, а самые отъявленные тут же выходили замуж». Ещё пример: другой писатель рассказывает о легкомысленной женщине. Цитата: «Кроме одежды, на ней ничего не было».

Не отстают от прозаиков и поэты. Вот прелестная строфа из новой книги:

Я гонял, спорил сам с собой

Насчёт жизни своей задрипанной.

Я всё хотел завершить и начать с тобой,

А ты взяла из окна и выпала.

Действительно, такой жизни не позавидуешь.

Но что особенно пикантно: ни один из этих авторов не испытывает не то что стыда, но даже смущения по поводу ими написанного. И сюжеты, и приводимые цитаты кажутся авторам нормальными, обоснованными, художественными, «не хуже, чем у других». И если бы издатель предложил что-то подобное исправить, или отложить публикацию до момента, пока не будет написано нечто действительно интересующее предполагаемую аудиторию, он добился бы лишь недоумения автора, а тот незамедлительно обратился бы в другое русскоязычное издательство, умеющее эффективнее ласкать авторское самолюбие.

Интерес издателя понятен и легко объясним. Но в чём же интерес писателя, подставляющегося под критические перья и читательские насмешки? Возможно, здесь действуют два мотива. Первый, пришедший ещё из времён существования СССР: фамилия на обложке дошедшей до читателя книги есть наглядное свидетельство преуспеяния этого автора. Наглядное для всех, и в том числе для него самого. Книги не преуспевающих авторов до читателя просто не доходили. Так что книга как артефакт, даже непродаваемая, становится веским элементом воображаемой популярности. Второй момент связан с жанром, в котором текст написан. Я имею в виду истинный жанр подобных опусов, а не то жанровое разнообразие, о котором заявляют сами незадачливые писатели. Этот жанр можно условно назвать «сказка для себя». Вот живёт-себе-поживает человек, в жизни которого приятных событий и побед гораздо меньше, чем ему бы хотелось. Но если описать такие события и победы, то это значит, что в виртуальном пространстве описываемого они фактически произошли. И стало быть, работа над описанием таких событий и побед становится приятной и выглядит лёгкой, независимо от технического, словесного её результата.

Отсюда же — значительное количество стихотворных книг в продукции практически любого израильского издательства на русском языке. Примерно половина всех выпускаемых. Стихотворение выбирается как жанр, потому что выглядит складнее прозы и кажется, что его написать легче. При этом рифма связывает начинающего автора по рукам и ногам. Внутренний, умозрительный поиск рифмы настолько труден, что выбирается первая пришедшая на ум. Ведь важен не образ, который хотел создать поэт, не чувство, которое он (или, чаще, она) хотел передать, а набранные типографским шрифтом слова и главное — фамилия на обложке. На такие случаи могу предложить поэтам незатейливое испытание — ответить на простой вопрос: вложили бы вы в распространение данного стихотворения хотя бы пять шекелей, если бы на обложке книги, в которое оно включено, вовсе не стояло бы никакой фамилии?

Писать увлекательно — это труд. Вызвать читательский интерес — это тяжёлый труд. В Израиле на русском языке создать произведение, которое заинтересует многих читателей — это невостребованный труд. И всякому работнику своего труда жалко, даже приятного. Вот и мне тоже…

В Советском Союзе у среднестатистического писателя было два условных недруга, два противника, две препоны: редактор и критик. Пока книга не издана, редактор мог измываться над ней по своему разумению, но терял всякую власть над текстом произведения в момент, когда книга была подписана в печать. И как только книга выходила из типографии, она рисковала попасть в лапы другого тигра — критика. В кровавые времена критик мог привести автора к гибели, а книгу — к физическому уничтожению тиража. Во времена вегетарианские критик был в состоянии надолго испортить автору настроение и изгадить будущее. Разумеется, с переменой обстановки русскоязычные авторы напрочь отказываются от обоих рыкающих тигров, хотя в процветающих литературах и редактор, и критик — надёжные помощники писателя, представляющие при его царственной особе подлинных властителей рынка — будущих и настоящих читателей.

В Израиле с литературной критикой на русском языке дела обстоят очень хорошо. Вернее, по мнению других экспертов, эти дела обстоят очень плохо. Но все оценивающие сходятся в одном: настоящей литературной критики на русском языке в Израиле нет.

Почему же сложилось именно так? Следует ли предпринимать какие-либо шаги, чтобы такая критика появилась, и может ли она появиться? Мне показалось, что я заметил причины, благодаря которым сложилось такое положение в здешней литературе — причины физические, психологические, демографические и юридические. С глубочайшим удивлением заметил я и то, что эти объективные и очевидные на первый взгляд причины оказались скрытыми от пристального взгляда писателей. Во всяком случае, руководители писательского союза в один голос сказали мне: «Русскоязычной литературной критики в Израиле практически нет. И это плохо. А она требуется! Вот написал бы ты об этом…». И хотя они не добавили: «Во всяком случае, критика требуется конкретно нам, чтобы о наших книгах почаще говорили», — это прозвучало во мне так же явственно, как эхо в пустой бочке.

Рассмотрим причины отсутствия того немногого, что требуется писателям.

Причины физические. Что есть литературная критика? В сухом остатке; для людей, далёких от обсуждаемого предмета? Фактически это — тексты о других текстах. Критика может служить путеводителем, классификатором, рекламой, полем брани — но во всяком случае она есть созидание текстов и книг о других текстах и книгах. И если этих самых «других текстов», сколько-нибудь заметных и выдающихся, не видно, то не видно и критики. В Израиле живут и работают два-три профессиональных писателя, снискавших популярность ещё до репатриации. Но не ради же двоих-троих критику заводить… А бегущие из русскоязычного пространства более молодые (точнее, менее старые) писатели, оказавшись в Израиле, выпадают из здешнего писательского круга, и литературные работы свои обращают в страны исхода, словно и не уезжали никуда. Бледна литература — слаба и критика.

Причины психологические. Войдите в положение критика: откровенно говорить о том, что ему нравится, а что не нравится — попросту опасно. Израиль — страна маленькая, русскоязычный круг — и того меньше. Сегодня ты высмеешь нелепости и ошибки в произведениях какого-либо автора, а назавтра выяснится, что этот автор (или его супруга, например) состоит на государственной службе и имеет отношение к распределению благ, к приглашениям на бесплатные банкеты или к поездкам за рубеж. И вот злой критик остаётся без дарового ужина и ездит только за свой счёт. Обидно, да?

Кроме того, пишущие люди в маленькой стране либо знакомы лично, либо знакомы с личными знакомыми другого писателя. До выхода в свет книги или сборника ещё позволительно было бы указать автору на несообразности или упущения в тексте, — так ведь он текста не показывает, не советуется. Авторское чувство вынуждает торопливо издавать своё произведение, и только тут-то оно и попадает в лапы критика. Поздно! И ругать нельзя доброго знакомого, и хвалить вроде неловко. Но хвалим. Делаем вид, что не читали (или в самом деле только бегло просматриваем), — и хвалим.

Причины демографические. Местный Союз русскоязычных писателей насчитывает более двухсот членов, и примерно втрое больше имеющих право, но не спешащих в него поступать. Добавим ещё периферические литературные объединения, а также затаившихся у своих компьютеров безвестных одиночек — и получим примерно тысячу израильских авторов, выпустивших в свет хотя бы одну книжку на русском языке. Хотя бы одну… Но у наиболее продуктивных авторов счёт собственным книгам идёт на десятки, у среднестатистических — тройками и пятёрками. Чтобы добиться таких свершений, нужно время. И незаметно большинство писателей оказывается в том возрасте, который в России называется пенсионным, а в Израиле — золотым. Уже хочется почивать на лаврах, а не на терниях. И неважными выглядят чужие, пусть и плохо оправданные творческие усилия. Тем актуальнее кажутся усилия собственные, пусть даже оправданные столь же плохо. Для этих усилий высвобождается свободное время, которое у пенсионеров и без того не занято. И вот парадокс: есть некоторое, довольно значительное количество писателей, жалеющих о том, что в Израиле не существует русскоязычной литературной критики; у них есть писательский опыт и свободное время на пенсии; у них есть информация о местных изданиях и даже возможность инициировать новые; у них, как они полагают, есть понимание литературы; у них есть доступ к Интернету — и при этом в Израиле всё ещё нет русскоязычной литературной критики!

Причины экономические. В израильских русскоязычных средствах массовой информации рецензии на новые книги иногда появляются. Как правило, они выполнены в жанре мягкой похвалы, какова бы оцениваемая книга ни была. И это естественно: какой же автор пожелает, чтобы его ругали? Тем более что рецензирование, как правило, осуществляется подобно издательскому процессу — за счёт средств автора. Ну, это как если бы в суде жалование судье шло бы из средств подсудимого.

Разумеется, критик — не судья, и автор не виноват в своём желании прославиться или хотя бы остаться в памяти народной. А где же читатель, выносящий вердикт о том, есть у нас критика или нет её, может ознакомиться с этой самой критикой? Только в СМИ — в газетах и журналах, изредка по радио или телеканалу на понятном языке. И ещё — в Интернете. Но если в русскоязычных бумажных газетах и журналах, которых с каждым годом становится всё меньше, произведение критика имеет хотя бы вид, облик и содержание статьи, то в Интернете вместо статей появляются отзывы — зачастую лишь из нескольких фраз. Если над газетой и журналом трудится маленький коллектив на жаловании, то в Интернете у большинства сайтов даже правописание отзыва редко модерируется, а уж о содержании и говорить нечего — мели, Емеля, твоя неделя! И уходят доморощенные горе-критики в социальные сети, имея там возможность резвиться — к счастью, почти всегда незаметно и безответно. К сонму экономических причин можно отнести ещё и то, что в Израиле нет таких печатных изданий, которые бы платили гонорары своим авторам, не состоящим в штате редакции. Написать статью — всё-таки труд. Даже такую, как эта. Как говорил один персонаж поэмы Некрасова, священник: «…За требу воздаяние не брать — так нечем жить…». Невольно приходится искать гонорара у заинтересованного автора. Какая уж тут критика? — только мягкая похвала.

Причины юридические. Представьте себе, что к вам подошёл отдалённо знакомый вам человек и попросил: «Послушай, пожалуйста, моё стихотворение». И даже если вы торопились, то решили уделить этому человеку несколько минут и стихотворение выслушали. Через месяц после этого вы вновь встречаете того же автора, и он вдруг заявляет: «А теперь заплати мне, да побольше!» Вы, естественно, спросите: «За что?» «Ну как же, — отвечает автор, — ты нарушил мои авторские права. Целый месяц моё стихотворение было у тебя в памяти, за это время ты мог Бог весть как им распорядиться, поэтому плати, а то в суд подам!»

Возможно, вы решите, что ваш собеседник сошёл с ума. Или, во всяком случае, сильно обнаглел. И разумеется, его претензии находятся скорее в сфере психиатрии или нищенства, а не нормального человеческого общежития. И это было бы даже смешно, если бы Союзу русскоязычных писателей Израиля не попытались всерьёз предъявить подобные требования.

Подробности дела таковы: в 2015 году в Правлении СРПИ возникла плодотворная идея издавать сборники произведений израильских авторов. В 2017 году первый из них, сборник небольших рассказов, вышел в формате электронной книги, то есть файла, размещённого в Интернете. За три последних года было выпущено ещё шесть сборников: фантастики, поэзии, прозы, мемуаров и два юмористических. Они вышли как в электронном виде, так и в типографской версии. И авторы, и читатели претензий не предъявляли.

Но вернёмся к первому сборнику. В нём участвовало двадцать восемь человек. В марте 2020-го составителю сборника (назовём его М., потому что надо же его как-то назвать) позвонил один из авторов (назовём его Б.) и потребовал немедленной материальной компенсации за «использование его произведения». И пригрозил «подать в суд!»

До всякого суда настроение составителю на один вечер он испортил. Экстренно проведенное расследование того, как рассказ этого Б. попал в сборник, показало: текст этого рассказа прислал составителю тогдашний Председатель СРПИ, который получил все присланные тексты непосредственно от авторов, и ни одного рассказа без ведома его автора прислать для сборника просто не мог. Текст как текст — бывают лучше, бывают хуже. Претензий к качеству текста Б. не предъявлял, он предъявил претензии к самому факту опубликования предоставленного им же рассказа.

Администратор сайта СРПИ, прежде чем удалить сборник из общего доступа, направила Б. электронное письмо. Вот оно: «Уважаемый господин Б.! Ко мне обратился М., составитель сборника рассказов. В этом сборнике, составленном по инициативе и под покровительством Союза русскоязычных писателей Израиля с 2015-го и размещённом в Интернете в 2017 году, есть среди 28 произведений других авторов и Ваш короткий рассказ. М. сообщил мне, что Вы недовольны этой публикацией, причём Ваше недовольство достигает такой степени, что Вы пригрозили ему судебным преследованием, хотя он так и не смог внятно объяснить мне, за что же именно. Ваш опубликованный в сборнике рассказ в числе прочих был прислан М. писателем, который занимал в то время пост Председателя СРПИ. Лично знакомый с Вами, он категорически подтвердил тот факт, что не брал ни одного произведения и ни единого файла без разрешений их авторов.

Мне очень приятно, что тщательно исследуя результаты собственного творчества в Интернете, Вы обнаружили именно этот сборник, хотя с момента его выпуска прошло уже три года. Я вспоминаю Ваше выступление перед членами СРПИ на Центральной автостанции Тель-Авива, где Вы щедро ознакомили присутствовавших с другими своими короткими произведениями — и никому не пригрозили за это судом.

Теперь давайте вместе попытаемся разрешить возникший конфликт. Разумеется, я могу потребовать от наиболее популярных распространительских площадок Интернета удаления этого сборника — и они безусловно сделают это. К моему сожалению, невозможно удалить из уже размещённого файла электронной книги только одно Ваше произведение, и придётся удалять весь файл. Это вызовет законное огорчение двадцати семи авторов, тексты которых размещены в сборнике вместе с Вашим. Я не смогу скрыть от них, что причиной исчезновения сборника (кстати, весьма удачного с литературной точки зрения) стал простой каприз одного из авторов. Таким образом, Вы рискуете нажить двадцать семь недоброжелателей, а это может отрицательно сказаться не только на Вашей литературной репутации в настоящем, но и на судьбе творческого наследия в грядущем. Всерьёз надеюсь, что Вы найдёте в себе силы вспомнить о том, что сами прислали свой текст Председателю СРПИ, и отказаться от претензий к М. и в его лице — ко всему СРПИ. Это позволит и нашему издательству продолжить медленно идущие переговоры с издательствами российскими о возможной типографской публикации в России материалов, предоставляемых СРПИ, в том числе — и указанного сборника. Всех авторов, публикации которых нам удаётся обеспечить, я немедленно ставлю в известность об этом. И конечно, мне было бы намного радостнее сообщить Вам об открывающихся возможностях, нежели — как сейчас — убеждать Вас сохранить свою репутацию писателя-сатирика, а никак не сутяги и кляузника. В ожидании Вашего ответа, с наилучшими пожеланиями…»

И ответ поступил. Вернее, поступило четыре ответа, сразу четыре письма от Б. одно за другим. Вот что в них, в частности, говорилось (орфография и пунктуация строго Б.):

«…Я давно ищу повода создать судебный прецедент в Израиле… Поэтому предлагаю мудрое решение. Издателем сборника числится М. Пусть он мне переведет на моей счет 5 тыс шек, а я ему подпишу официальный отказ от ведения процесса о нарушении авторского права. В противном случае, я буду действовать по принципу „размахнись плечо, разудись рука“. Тем более, что деньги на такой судебный процесс у меня есть. И желание тоже. Я согласен на рассрочку в течение года, хай М. пришлет мне копию указания своему банку ораат кева — о переводе мне ежемесячно 417 шек. в течение года. В противном случае, я начну судебный процесс как только закончится карантин. Деньги мне не нужны, деньги у меня есть. Моя задача — создание судебного прецедента в Израиле, дабы никому не повадно было. И вот такой случай подвернулся. Но лучше пусть он передаст вам наличные. Русскоязычного адвоката по авторским правам в Тель-Авиве я уже нашел, он ждет указаний. Арифметика простая. Либо 5 тыс. без суда, либо сто тыс. по суду, плюс судебные издержки, плюс закрытие выезда за границу, плюс раскрутка вердикта в СМИ».

Через несколько минут после получения этого ответа сборник был удалён из Интернета. Из книги (в целом литературно удачной) был выброшен текст Б., и без этого рассказа она возвращена через некоторое время на прежние позиции. Огорчает предубеждение, сложившееся как у Б., так, возможно, у его немногочисленных единомышленников, по поводу израильского судопроизводства: истец, по их мнению, всегда прав, с каким бы абсурдным иском он ни выступил. Этот нехороший человек почему-то полагает, что стоит ему обратиться в суд — и он немедленно выиграет дело. И ведь заранее знает приговор: «…сто тыс. по суду». Но адвокат — не цепная собака, а суд — не вышибала и не пугало. И вряд ли попытки решения чисто литературной проблемы при помощи суда можно считать признаком психического здоровья. Эти опасения не напрасны — в четвёртом письме Б. прислал отрывок из своего «романа», которым, вероятно, пытался подчеркнуть своё воображаемое могущество, но выказал совсем другие качества. Вот фрагмент (орфография и пунктуация опять Б.):

Похоже, что этот бесплатно размещённый на периферии Интернета роман написан в том же жанре «сказки для себя». Но перечисленные учреждения отнюдь не сказочные. Что ж, это урок на будущее всем составителям сборников: не включайте произведения кляузных авторов, как бы они о том ни просили — потому что вы рискуете оказаться ответчиками по делу, в котором нисколько не виноваты. И это урок всем завлитам театров — стоит вам только принять к постановке пьесу или перевод скандалиста, как вы оказываетесь заложниками обильного производителя жалоб. И это урок критикам: не упоминайте фамилий возможных жалобщиков, не заручившись поддержкой знакомого судьи. Человек, который «10 лет тому был пожилым инвалидом», за это время вряд ли помолодел и исцелился. А узнать, какого рода инвалидность Б., помог один из израильских русскоязычных журналистов: в своём архиве он отыскал старый номер приложения «Здоровье» к газете «Вести», в котором помещён большой очерк о буднях иерусалимской психиатрической клиники. Тогда газета «Вести» ещё не имела интернет-версии и выходила на бумаге. Странно, что сутяга обошёл своим вниманием прессу и пока не подал ни одного иска к газетам или телевидению: за то, что его публикуют, или за то, что не публикуют — всё равно.

Вот ещё история также юридическая, экономическая и связанная с литературной критикой. Одна дама в Израиле, полагающая себя искусствоведом, выпустила в свет за свой счёт книгу об искусстве, содержащую некоторое количество нелепостей, стилистических и фактических погрешностей. Эта книга попала в руки двум другим дамам, профессиональным и грамотным искусствоведам. И они написали отзыв о книге, приведя точные из неё цитаты. И отправили его на культурологический сайт, который спонсировала крупная израильская компания, а его администратором на жаловании служила местная журналистка. Она поместила в сети этот отзыв, поскольку он был написан увлекательно и не содержал никакой лжи. Дама-автор книги осерчала и обратилась к адвокату. Этот адвокат был известен тем, что выступал однажды на местном телеканале, и какой-то молодой репатриант весьма нелестно отозвался о его выступлении в «Фейсбуке», — так адвокат разыскал его, подал против него судебный иск и отсудил много шекелей (я слышал о 20 тысячах). Уж не знаю, получил ли он их, но молодой человек навеки зарёкся писать что-либо даже в «Фейсбуке». Так вот, авторесса и адвокат сочинили иск и открыли дело о том, что критический отзыв препятствует распространению книги, а стало быть — наносит серьёзный экономический ущерб. Официальная бумага поступила в крупную фирму — спонсор сайта, а её руководство сделало что? — немедленно уволило журналистку. И хотя она наскоро удалила с сайта спорный материал — не помогло. (Я читал этот материал до его удаления; свидетельствую: в нём не было ничего подсудного. Кроме цитат, разумеется). Двум искусствоведам-критикам пришлось тоже обратиться к адвокату. По счастью, этот адвокат, автор дельного пособия для репатриантов, взял за защиту недорого и, насколько мне известно, сумел погасить кляузное дело. Ну, а журналистке пришлось искать пропитания в другом месте. Дороговато может обойтись критика.

Устранимы ли все эти причины? В философском смысле — разумеется, нет. Всегда будут стареть писатели (они стареют и болеют, как все прочие люди — только лучшие их произведения остаются бессмертными). Всегда писателям будет не хватать денег. Как сказал один мудрый американский автор: «Если бы писатели были хорошими бизнесменами, они не были бы писателями». Всегда будет легче написать первое, что в голову придёт, — и немедленно опубликовать, чем тщательно продумывать свои мысли, облекая их в чёткие словесные формулы, — и в итоге воздержаться от публикации многих из них. Всегда будет легче развлекаться, чем развлекать.

А в практическом смысле — некоторые из причин можно устранить, влияние иных — смягчить. Если требуется русскоязычная литературная критика в Израиле — создать или хотя бы имитировать её сравнительно нетрудно. Для этого нужны лишь усилия заинтересованных лиц. Придётся убедить редакторов печатных изданий выделить для этого жанра хотя бы небольшие площади, а модераторов сайтов — немного места на сетевом ресурсе. Придётся подыскать людей, готовых оказать писательскому сообществу такую услугу, и авторов, которым такая услуга требуется. Возможно, эта персональная критика поначалу будет платной — что ж, существует и платная медицина. Парадокс здесь в том, что создавать или хотя бы имитировать критику будут совсем не те люди, которым она требуется. Но это вполне естественно: врачом следует назначать того, кто обучен лечить, а не того, у кого заболевание тяжелее.

Отступление: снова об этических проблемах и задачах

Пробле́ма (др.-греч. πρόβλημα) в широком смысле — сложный теоретический или практический вопрос, требующий изучения, разрешения; в науке — противоречивая ситуация, выступающая в виде противоположных позиций в объяснении каких-либо явлений, объектов, процессов и требующая адекватной теории для её разрешения; в жизни проблема формулируется в понятном для людей виде «знаю что, не знаю как», то есть известно, что нужно получить, но не известно, как это сделать.

Важной предпосылкой успешного решения проблемы служит её правильная постановка.

Неверно поставленная проблема, или псевдопроблема, уводят в сторону от разрешения подлинных проблем. В системологии алгоритм системно-организационной деятельности начинается с этапа «Проблема», который характеризуется как побуждающий фактор действия (недостаток или проявление чего-либо).

Сущность проблемы для человека такова, что требует анализа, оценки, формирования идеи, концепции для поиска ответа (решение проблемы) с проверкой и подтверждением в опыте.

Проблемой преимущественно называется вопрос, не имеющий однозначного решения (со степенью неопределённости). Наличием неопределённости проблема отличается от задачи.

Совокупность возможных вопросов, взаимосвязанных объектом рассмотрения, называется проблематикой.

Зада́ча — проблемная ситуация с явно заданной целью, которую необходимо достичь; в более узком смысле задачей также называют саму эту цель, данную в рамках проблемной ситуации, то есть то, что требуется сделать. В первом значении задачей можно назвать, например, ситуацию, когда нужно достать предмет, находящийся очень высоко; второе значение слышно в указании: «Ваша задача — достать этот предмет». Несколько более жёсткое понимание «задачи» предполагает явными и определёнными не только цель, но и условия задачи, которая в этом случае определяется как осознанная проблемная ситуация с выделенными условиями (данным) и требованием (целью). Ещё более узкое определение называет задачей ситуацию с известным начальным состоянием системы и конечным состоянием системы, причём алгоритм достижения конечного состояния от начального известен (в отличие от проблемы, в случае которой алгоритм достижения конечного состояния системы не известен).

В более широком смысле под задачей также понимается то, что нужно выполнить — всякое задание, поручение, дело, — даже при отсутствии каких бы то ни было затруднений или препятствий в выполнении. В учебной и т. п. практике «задача», напротив, принимает более узкий смысл и обозначает упражнение, требующее нахождения решения по известным данным с помощью определённых действий (умозаключения, вычисления, перемещения элементов и т. п.) при соблюдении определённых правил совершения этих действий (логическая задача, математическая задача, шахматная задача).

В отличие от функции, которая может осуществляться постоянно, задача может быть решена.

Решение задачи обычно требует определённых знаний и размышления. Отсюда — понятие «озадачить»: это значит либо «заставить задуматься», либо «поручить выполнение задачи» (впрочем, последнее значение упоминается в словарях как шутливое, разговорное).

Ещё о задаче:

Таким образом, можно заключить, что этот трактат посвящён возможностям, возникающим у людей при решении конкретных, появляющихся в реальной повседневной жизни этических задач. Многие решения конкретных задач оказываются элементарными, простыми, эффективными и малозаметными в случае, если в социуме благодаря разумному общественному устройству или прогрессу решена та проблема, которая привела к возникновению задачи. Другие же проблемы, существующие в окружающем обществе, приводят к появлению не возникавших при ином социальном устройстве задач и вынуждают их решать. Разумеется, одним из способов решения практической задачи можно считать решение породившей её проблемы вообще.

В одной из своих книг Дональд Трамп написал: «Когда я ходил по улицам Нью-Йорка и видел бездомных, то понимал — какие они счастливые люди! Они богаче меня на 9,8 миллиарда долларов».

«Что такое роман? Это шестьдесят тысяч слов, написанных одно за другим».

«У нас ушли годы на чтение учебников по драматургии и обучение в лучших западных киношколах. В итоге мы поняли, что любой может овладеть сценарным мастерством и написать сценарий фильма, который станет успешным, и разработали метод, позволяющий сделать это быстрее и проще».

Это с сайта курсов по написанию сценария. Две взаимно противоречивых фразы в рекламном тексте — и нормально смотрится.

Условность примеров, неполнота примеров, неполнота аналогий. Тем не менее для понимания предмета, для прояснения мысли приходится приводить примеры. При помощи примеров и аналогий можно доказать что угодно (притчи в христианстве, буддизме, хасидизме). Так буду приводить примеры и аналогии с расчётом, что каждый может привести свои примеры и аналогии, но мысль, идея от этого не переменится.

Бессмысленно сетовать на имеющуюся ситуацию, но имеет смысл попытка переменить её. И это изменение коснётся стольких людей, скольких сможет зацепить мысль изменяющего.

Обманутое сознание: литература — как важное явление, придающее повышенную значимость её созидателям. При капитализме — допустим, деньги. Или личное счастье, которое не отменяется и другим устройством общества. Так одинаково нищие буддийские монахи сравнивают, кто более просветлён.

Нас учили: успех в публикации, в популярности («и успех — ведь он вполне заслужен…»), в доходе. Сделай так, как уже делали — будет успех. Он добился, значит делай так же — и ты добьёшься. А рынок и художественный вкус учат делать по-своему.

Рынок и художественный вкус — две стороны оценки. Без предполагаемой аудитории — умаляется возможность работы. Литература Робинзона Крузо. Предполагаемая аудитория — в сознании работающего.

Лень — это осознание недостатков произведения задолго до его создания.

Слово «произведение» в математике означает совсем не то же самое, что в литературе. Прежде, чем излагать мысль, приходится договориться о точном значении слов. Моя задача здесь — донести мысль. Особенно страдают те, для кого цель — мысль равна слову — технике формулировки.

Ещё цитата:

Вот и пример. «Согласитесь: нельзя же, прочитав нечто, сделать что-то». Мнение расхожее, стереотипное. Увы, согласиться никак нельзя. Прочитав что угодно, можно сделать всё, что захотите.

С сайта http://www.rifmuem.net/main/4/

Рифма 650, утверждена 10 мая 2010 года.

— Интернет, интернет,

Отпусти в туалет…

И ответил он вдруг:

— Обойдёшься, мой друг!

— Интернет, интернет,

Сил терпеть уже нет…

— Ну, иди, — пять минут!

— Поздно… Писаю тут…

Екатерина

Пока желающих опубликовать текст будет больше, чем возможностей текст опубликовать — будет дефицит, и будут огорчения по этому поводу. Увидеть свою фамилию опубликованной — своеобразная инициация. Союз писателей — место, куда посторонних не пускают.

Кто такой для редактора автор: проситель и материал для обработки или кормилец и благодетель?

«Главное для автора — это увидеть сочиненное и написанное им произведение напечатанным. Благодаря «Российской литературе» и «Литературному альманаху «Спутник» Ваши произведения прочитают не только Ваши родные и близкие, но и тысячи читателей журнала.

Что Вам нужно сделать для публикации? Только одно — пришлите нам свои произведения! Стоимость верстки и корректуры — 300 руб. за страницу формата А4 (1800 знаков для прозы или 30 строк для стихов). Журналы рассылаются в крупнейшие библиотеки страны. Тираж — более 2000 экз., в цветной обложке, на хорошей белой бумаге. К оформлению журналов привлечены талантливые художники и дизайнеры. На руки выдается 2 экз. каждого журнала. При публикации произведений объемом более 10-ти страниц скидка на верстку и корректуру — 10%.

Зачем писать «в стол», надеясь, что кто-то когда-нибудь Вас напечатает? У Вас есть прекрасная возможность взять судьбу собственных произведений в свои руки!»

Из интернет-рассылки

Я очень ждал, чтобы какая-то служба, равная по мощи советской школе, компартии или советскому телевидению, объявила недействительным стремление к идеалам коммунизма. Эти же службы их пропагандировали! А отменить забыли!

Вспоминает Эфраим Баух, бывший председатель СРПИ:

Приложение. Оговорки как проговорки. Весёлые заметки о печальном литературном явлении

Спросите себя: часто ли вы смеётесь? Наверняка, как бы вы ни ответили, окажется, что поводов для спокойного, радостного и здорового смеха меньше, чем желания повеселиться. А теперь спросите себя: хорошо ли вам, когда вы смеетесь? Да что там спрашивать: вот засмейтесь — или даже не засмейтесь, а лишь улыбнитесь только — и жизнь уже чуточку улучшится. И вы это сразу почувствуете. Смех подстерегает нас неожиданно, как испуг, и неотвратимо, как пособие по старости. Теорий юмора уже придумано в мире более сотни. Но такой, которая бы точно и однозначно разъясняла, почему люди смеются, пока не существует. Как учил отец психоанализа Зигмунд Фрейд: «Шутка изобретается, комическое случается».

Мой приятель — слегка хвастунишка. Попали мы с ним в дружелюбную компанию, и он тут же пустился рассказывать о себе. Минут двадцать говорил он о своем растущем благосостоянии, личных и деловых победах и великолепных перспективах. А потом заметил, что и неудачи, которые, конечно, бывают в жизни каждого человека, он переносит с необыкновенным мужеством.

— Неделю назад меня бросила любимая женщина, — с искренней грустью сказал он. — Ушла навсегда. Сказала: «Не собираюсь я с тобой жить! Зачем ты мне нужен, нищий неудачник?»

Наверное, если бы я рассмеялся, он бы обиделся. Да и действительно, что уж тут смешного — любимая женщина ушла навсегда? Но главная обида, которую нанесла ему жизнь, заставив нищего неудачника хвастаться своими иллюзорными достижениями, — эта обида проскочила мимо его сознания. И это опять же не смешно! Улыбку — в истории с приятелем моим — вызывает лишь дутый пузырь хвастовства, с сипением спадающийся после собственного прокола.

Другой знакомый, сочиняющий иногда рассказы, принёс мне новый текст показать. Рассказ был о студенческом общежитии. Одна из фраз выглядела так: «Девушки целовались с парнями, некоторые даже спали с ними, а самые отъявленные тут же выходили замуж». Он это на полном серьёзе написал, безо всякой иронии. И с девушками ему в жизни не везёт так же, как и с рассказами.

Унизительная задача: объяснять знакомому, почему смешное — смешно. Куда приятнее самому наслаждаться смешным. Впрочем, в том, что в жизни очень много смешного, очень мало весёлого.

«Смех представляет собой гораздо более доступный предмет для изучения, чем предметы, изучаемые другими, в частности, естественными науками. Он всегда с нами, всегда доступен и не стоит ни копейки», — утверждает Константин Глинка в трактате «Теория юмора» (http://zhurnal.lib.ru/j/juzhanin_i_a/teorijajumora.shtml). Насчёт цены смеха с автором можно согласиться, а вот его стоимость — предмет непростой. Любой человек, которому доводилось иметь дело с досужими покупателями, глупыми начальниками, жалобщиками или самодеятельными авторами, знает, как трудно бывает не рассмеяться, когда предмет разговора вызывает смех, а положение обязывает свою реакцию скрывать.

Например, журнал «Новая литература», в котором был опубликован первый вариант этого текста, поместил заметки сотрудника, редактора по разделу «Крупная проза» Николая Пантелеева «Фразеологический кукан». В шести частях. И в каждой части множество «особо занятных перлов усреднённой творческой кухни», как указывает собиратель. Авторы приведенных редактором фраз хотели почти того же, что и он: увидеть свои слова опубликованными. Но только в комплекте с другими своими фразами, и со своей фамилией над текстом. Редактор пощадил их: убрав все остальные, несмешные фразы, он вычеркнул и имена авторов. Возник занятный парадокс: те словесные формулы, из-за которых произведения, их содержащие, не могли быть допущены до аудитории «Новой литературы», оказавшись собранными вместе, вполне успешно услаждают вкус тех же самых предполагаемых читателей.

По разному называется в народе рассматриваемый жанр. «Ляпы», «перлы», «приколы», «горбушки», «мульки», «тюльки», «хохмы», «сболтки» и всяко ещё. Я называю его оговорками — хотя бы потому, что многие из его невольных авторов, щедро оценённые хохотом аудитории, восклицали: «Но я же совсем не то хотел сказать! Я оговорился». И конечно, очень верно называть этот предмет «опечатками», поскольку мы имеем дело именно с печатным текстом.

Оговорки сопровождают человека с младенчества. Как только у детей появляется возможность говорить, появляется и возможность сказануть. Но для понимания скрытого юмора сказанного необходим тезаурус, не всяким взрослым набираемый. От книги Корнея Чуковского «От двух до пяти» (кстати, по поводу этой книги существует шутка, что второй, ненаписанный её том должен называться «От пяти до десяти с конфискацией») до рубрики «Говорят дети» любого семейного журнала, вроде «Семьи и школы». От детских проговорок, вроде: «Мама, а почему ты говорила, что дядя Петя сидит у тети Маши на шее, а он всё время сидит на стуле?» до вошедшего в анекдот: «…а потом мы пошли писять. Мальчики писяли из палочек, девочки из ничего, а воспитательница тетя Валя из большой рыжей щётки».

Ещё во времена СССР, до появления Интернета, всесоюзный молодёжный журнал «Юность», тираж которого в лучшие годы доходил до 4 миллионов экземпляров, в разделе «Зелёный портфель» угощал своих читателей выдержками из школьных сочинений. Смешными случаями на уроках развлекала аудиторию популярная всесоюзная же передача «Радионяня». Сатирический журнал «Крокодил» и его региональные собратья потчевали читателей ляпами, объединёнными в рубрике «Нарочно не придумаешь» (в украинском «Перце» такая рубрика называлась «Страшнэ перо не в гусака»). Многие нынешние совсем не юмористические издания дозировано печатают образцы этого жанра для поднятия к себе интереса. Оговорки использовали маститые писатели, к примеру, Сергей Довлатов в «Соло на ундервуде». В эстрадном репертуаре артиста Геннадия Хазанова был монолог, полностью составленный из оговорок премьер-министра России Виктора Черномырдина, и, право же, монолог смешной. Студенты собирают профессорские «бонмо». Газетчики — перлы собственного изготовления. В любом литературном обществе можно услышать местный фольклор — образцы творчества знакомых сочинителей. Вот и я позабыл уже много прекрасных стихотворений, которые хотел бы помнить, но спервого прочтения врезались в память строки безвестного автора, тексты которого довелось когда-то рецензировать:

«Ты мнишь себя защитником,

поборником, булыжником,

Тебя кидают в ближнего такие ж замухрыжники.

На всех, как пёс, ты тявкаешь,

На подчинённых рявкаешь,

А хвост прибьют — скулявкаешь,

И мерзостью вонявкаешь».

Богатство описываемого материала столь же неисчерпаемо, сколь и абсурдно. В конце этого опуса вы найдёте множество отсылок на богатейшие «ляпами» ресурсы Интернета, так что если в какой-то момент вам надоест чтение — переходите сразу к ним; предполагаю, они потешат непредвзятого читателя. Оговорки стали своеобразным жанром юмористики, который тем смешнее, чем менее истинные авторы оговорки хотели насмешить аудиторию. Наибольшее огорчение, нанесенное ценителям жанра самой жизнью, огорчение от того, что приходится общаться с непосредственными авторами оговорок, а иногда и жить под их управлением — это огорчение в сознание не прорывается.

Теперь немного о комическом. Оно встречается гораздо чаще, чем хотелось бы его невольным создателям, но чуть реже, чем ожидают потребители, причём оказывается повсюду. Вот пример, почёрпнутый из Интернета, выставленный для всеобщего чтения автором под псевдонимом «Оззи»: «В Питере, на Васильевском острове, на Среднем проспекте есть китайский ресторан «Великая стена». С большой вывеской иероглифами. Мой приятель едет мимо на трамвае с сокурсником-китайцем. Проезжают мимо вывески, и китаец ему говорит:

— А ты знаеся, сто сдесь написано?

— Что?

— «Свиная тусонка».

Эти умники, недолго думая, перерисовали иероглифы с банки тушёнки «Великая стена»».

Смешно? Надеюсь. Привычно? Даже обыденно. Халтура, знаете ли, приводит и не к таким ещё результатам. Вот, к примеру, навсегда запомнившееся мне объявление в газете «Московский комсомолец»: «Досуг. Быстро. Дёшево». Я тогда был несколько моложе, помногу работал и не имел времени на проведение досуга. Поэтому и удивился поначалу: какой же дурак захочет проводить свой досуг, уж если он наконец-то появился, быстро, да ещё и дёшево. И почти сразу понял, что в этом объявлении, как и во многих подобных, слово «досуг» — это эвфемизм, обозначающий на самом деле проституцию. А некоторые иностранцы, вероятно, продолжают удивляться.

Вообще объявления как продукт самодеятельного, безредакционного творчества дают немалый простор для тренировки чувства юмора читателей. К примеру, ещё будучи совсем новым репатриантом, я увидел в израильской газете на русском языке объявление: «Трёхкомнатная квартира со всеми удобствами. Даром». И уже схватился было за телефон, чтобы не упустить редкий случай, но мой бывалый брат со смехом объяснил, что речь идёт не о бесплатной квартире, а о квартире в южном районе (на иврите «дарОм»). А даром, то есть бесплатно, бывает обычно сыр в мышеловке.

Нередко смех вызывается опечаткой, корректорским просмотром, изменением одной буквы в привычном слове. Например:

Предлагаю раскладушку с матросом, можно по отдельности…

Подбор, просмотр, поседение в течение одного дня. Без выходных…

Люстру с сосyляками, хpyсталь…

Аппарат гадильный, финский…

Велосипед для девочки 59 лет, складной…

Но бывает и круче. Особенно, если буква переставлена в заголовке. Вот, к примеру, в саратовской областной газете напечатали очерк о водителе товарище Костылёве, который наездил без аварий, серьезных ремонтов и нарушений сто тысяч километров. Шофер, наверное, был действительно хорошим работником и не заслужил подобной рекламы, но из напечатанного заголовка слова не выкинешь. Выглядел же он так: «100 тысяч километров — не пердел!» А рядом — большая фотография улыбающегося героя. Либо случай в 1973 году в ленинградской молодёжной газете «Смена», которая опубликовала рассказ из серии «Ребятам о зверятах» и допустила небольшую ошибку. Речь шла о тушканчиках, которых автор назвал «маленькими длинноухими зверьками». В слове «длинноухими» местами поменялись буквы «у» и «х». У редактора были потом большие неприятности. Впрочем, мистический ужас редакторов перед нецензурными фразами и мыслями можно отнести не только на счёт тогдашнего партийного всевластия, но и на счёт особенностей русского языка. Да-да, обратите внимание: сочетание всего лишь двух букв русского алфавита — седьмой и второй — немедленно порождает нецензурный глагол.

Два десятка лет назад в моде среди юмористов были так называемые «армейские афоризмы» — фразы, сдуру произнесенные военными. Типа: «Короткими перебежками от меня и до следующего дуба» или «Желающих идти в театр я назначу сам». Такая фраза говорит о человеке, произносящем её, не меньше, чем о мысли, в ней содержащейся. Но представьте себе ощущения тех, кто навытяжку стоит перед подобным «оратором» и не может позволить себе рассмеяться ввиду суровой расплаты за счастливый миг смеха.

Даже производство юмора для местного пользования остаётся привилегией особо одарённых людей или начальников. Игорь Криштафович в своей книге «Теория юмора» прямо пишет: «Можно ли представить себе группу офицеров, разных по званию, которые свободно бы подшучивали друг над другом? Скорее всего, генеральские шутки будут преобладать в этой среде. И это, конечно, не обусловлено тем, что генеральское звание присваивается за умение шутить».

Время увлечения армейскими афоризмами в обществе прошло, а опасливое стремление к иерархии осталось. Хотите узнать, кто чувствует себя главным — посмотрите, кто чаще других в давно устоявшейся группе людей позволяет себе шутить. Хотите узнать, кто делает всю основную работу — осторожно присмотритесь, кто в той же группе незаметно для остальных чаще всех подмечает смешное.

Вне социальной структуры комическое утрачивает форму. Знаменитый философ первой половины ХХ века Анри Бергсон в трактате «Смех. Эссе о сущности комического» утверждал, что «одинокому не бывает смешно». Наверное, главный вывод из изложенного: если человек смеётся — в такой момент он уже не одинок. Так что можно было бы и поблагодарить тех, кто своими косноязычными устами или несуразными действиями дарит нам приятные секунды смеха, невольно прорываясь к истине через заслон собственной темноты. Ну, например:

«Ничто так активно не пополняется своими членами, как доблестный отряд российских маньяков».

(из статьи, присланной в российскую газету)

«Деньги будут вылечены в трубу».

(из рукописи, присланной в «Бюллетень СО РАМН»)

«Написанная хорошим русским языком, что в наше время редкость не только в Израиле, но и в России, книга о многом заставляет задуматься — прежде всего о себе».

(из рецензии в израильской газете)

«…изображает проституток, придавая им человеческие черты».

(из статьи в израильской газете)

«Лизинг сотрудников стал сегодня обычным явлением на западном рынке, наряду с рекрутингом и хэд-хантингом».

(из московского журнала «Деньги»)

«Томас Джефферсон принудил к сожительству 14-летнюю рабыню-мулатку по имени Салли Хеммингс и нарожал от неё детей».

(из московского журнала «Власть»)

«У кого рейтинг больше, тот и пан».

(из израильской газеты)

«…мы даже приблизительно не знаем, с какой ноги местная биржа вступит в наступивший год».

(из неё же)

«Анкара считает себя достаточно сильной и гордой страной, чтобы позволить себе не утираться после европейских плевков».

(из статьи о политике, присланной в израильскую газету)

«Он понимал, что Всевышний молится за него».

(из другой израильской газеты)

«Палестинские женщины и дети уже давно утратили невинность».

(из израильской газеты)

«Эхуд Барак под давлением собственного общественного мнения объявил о выводе Армии Обороны Израиля из Ливана».

(из неё же)

«Новые репатрианты впервые перестали быть пешками в чужой игре, создали свою

партию, ставшую отстаивать её интересы».

(автор — в последующем сотрудник израильского государственного радио на русском языке)

«Как справедливо указывают специалисты, оружие — это палка о двух концах».

(из перевода с иврита для русскоязычной газеты)

«Илана из тех людей, о которых говорят: ими можно забивать гвозди».

(автор — израильский астролог)

В подавляющем большинстве эти «перлы журналистики» не изобретены, а получились стихийно. Правда, есть отдельные, специально выделенные места, жанры и организации, призванные смешить население, то есть непосредственно нас с вами. Например, если художественный фильм охарактеризован как комедия, то следует ожидать, что он может вызвать веселье зрителей, — даже если этот фильм не такой уж художественный, как хотелось бы. Вот недавно сидел у нас с женой в гостях приятель, включили мы телевизор: комедию показывали. Не смешно. А комедия перемежается рекламой. А в рекламе такой сюжет: взрослый дяденька протягивает девочке-подростку толстенький розовый батон колбасы, на котором крупными буквами написано «Докторская забава». Мой приятель как увидел это — так и покатился со смеху. Хохочет, аж слёзы выступили. Я сначала не понял, спрашиваю: «Ты чего?» А он, отсмеявшись, отвечает: «Я как представил себе, каким образом доктора с этакой колбасиной забавляются, так и… Ха-ха-ха-ха!..» Правда, у приятеля довольно своеобразное чувство юмора, но с его точки зрения это было действительно смешно. Хотя мою жену такой юмор совершенно не веселит. Она ему говорит: «Как тебе не стыдно!..» А он, дохохотав, побежал к компьютеру, включил принтер, пощёлкал мышкой и распечатал такую цитату: «Возникнув, стыд и смех ведут себя очень схоже: и тот, и другой являются непрошенно, завладевают нами полностью, останавливая время и пуская его вспять. Со стыдом справиться так же трудно, как и с приступом хохота. Подобно спазмам смеха, возвращающим нас к чудесному моменту обнаружения нашего превосходства, „спазмы“ стыда возвращают к ситуации, в которой наша вина стала явной и осознанной „изнутри“. Причём в обоих случаях действительная, внешне-физическая прагматика отсутствует: стыд, приносящий нам сильнейшие и вполне реальные страдания, на самом деле не связан с какой-то реальной, актуальной угрозой. Смех же, дающий нам не менее сильную радость, никак не соотносится с действительным, „всамделишным“ благом. Стыдясь, мы не становимся беднее, а смеясь — богаче». Оказывается, так написал российский исследователь юмора Леонид Карасёв.

О психологической родственности смеха и стыда мы с женой прежде не задумывались. Хотя и знали, что многим знакомым, чтобы преуспеть в чужеязычном жестоком обществе, пришлось полностью отказаться от чувства стыда. С переменой страны обитания те люди, которых моя подруга жизни прежде знала как честных и совестливых, не только позволяли себе делать мелкие коммерческие гадости, но и гадостями это не считали. Впрочем, в стране исхода даже крупные подлости, приносящие успех и доход, считаются делом праведным и почётным. Но приятель имел в виду другое: что не стыдно смеяться, когда этого хочется.

Смешного в мире очень много и, как оказывается, — всегда недостаточно. Пример: израильское движение «Клуба весёлых и находчивых». Молодые люди с чувством юмора, как правило, неглупые и потому неплохо зарабатывающие, для лучшего проведения досуга и для отдыха после тяжелого трудового дня не нанимают для себя профессиональных развлекателей, а выходят на подмостки сами. И это иногда бывает смешно — по их желанию. Выходя на сцену, такие актёры-аматоры словно спрашивают себя: «А достаточно ли я смешон?» Аналогичный вопрос о своих произведениях задают себе многие непрофессиональные авторы, пытающиеся сочинять в юмористических жанрах. Ответ, как правило, отрицательный. А вот у авторов, не старающихся специально посмешить население, иногда получаются очень забавные «перлы». Они встречаются как в художественной литературе, так и в технических текстах: инструкциях, аннотациях, деловых письмах. Благо, любой человек может выставить свои произведения в Интернете, не рассчитывая на вознаграждение и даже на особенное внимание массового читателя. Но если тексты написаны интересно, весело, с душой — читатели появятся. Добрые и весёлые сюжеты растворены в общей массе информации, как золото в морской воде. По подсчётам учёных, в океанской воде очень много ценных примесей, но в очень малой концентрации. Впрочем, в людской толпе те же закономерности.

Вот короткие примеры художественной прозы:

— …Ахинея и Литература не синонимы, но и не антонимы…

(«Мелодия дождя», автор Евлампьев П. А.)

— …Ночь. За мной бегут с битой и кастетами. Луна светит. Воздух свежий. Погода замечательная. Другой бы радовался. А мне всё равно страшно. Уж не трус ли я?

(«Дружок, излейся», автор под псевдонимом Потрот Уару)

— …Муж был прав. Как всегда. Это был его главный недостаток.

(«Чайка», автор Морозова Е. А.)

— …Выяснить это не удалось — бьющее в левый глаз солнце, похмелье и неполных семь классов образования не позволили сосредоточиться на вычитании.

(«Капкан», автор Иванов Ю.)

— …Ты уже ответил на свой вопрос, — улыбнулась мама. — Всё правильно. Добро и в самом деле всегда побеждает зло. А значит, кто победил, тот и добрый.

(«Фобия», автор Стукало С. Н.)

За смешным охотятся не только литературные работники, но и деятели кино. Вот, к примеру, образчики из различных киносценариев:

— Макс проводит бритвой по шее, снизу вверх, и обрезается, в области гланд.

— На руках сильная волосатая поросль.

— У Коли водка идет как по маслу.

— Камера показывает его увядающее с каждой мыслей лицо.

Идеи, которые читатель может почерпнуть из приведенных фрагментов, обычно не совпадают с теми, которые хотел выразить автор, но это никому не мешает. В конце концов, присутствие широкого поля различных смыслов и служит достоинством художественных произведений любых жанров. С техническими текстами сложнее, но и в них есть место подвигу:

— Лекарство особенно хорошо помогает, если его принимать.

— Если больной забывает принять лекарство, он должен принять его, как только вспомнит об этом.

— Слабит легко и быстро, не прерывая сна.

(из вкладышей в коробки с лекарствами)

А вот выдержка из «Правил проживания в общежитии»:

«…Запрещается жарить шашлыки внутри блоков на оголённых электрических проводах или иных приспособлениях, включая мощные лампы накаливания… Категорически запрещается собирать реактивные двигатели или иные приборы из холодильников или любой другой бытовой техники внутри помещений общежития…» «Берёт гордость за свой родной факультет», — пишет поместившая в Интернете эту инструкцию студентка.

Ещё одну занятную историю рассказал там же автор с псевдонимом «Влад6»: «Одноклассник привез очередной китайский шедевр. Брикет с полотенцем в качестве сувенира. Называется (вернее, должно называться) „Полотенце. стерильное. банное“ Только китайцы забыли точку поставить после „стерильное“ и соединили оба слова слитно. Вот как чудят наши соседи азиатские…»

Оговорки реальные, выхваченные из контекста жизни чутким к слову ухом, как правило, не округлы и не завершены художественно. Но они столь высоко энергетически насыщены и информативны, что позволяют внутренним взором прозреть обстоятельства, при которых были созданы, особенности характера создателя и даже трагикомические условия его жизни. Вот серия фрагментов из писем разных авторов, пришедших в ответ на газетное объявление о знакомстве. Эту серию можно назвать «Я пишу вам письменно…» — именно такая фраза встретилась мне при разборе писем.

«Каждый раз, когда я встречаю хорошего человека, он сразу оказывается подлецом».

«По характеру я положительная со всех сторон».

«Говорят, я курносая, но я за собой этого не замечала».

«Пришлите свою фотографию, чтобы знать, как душа лежит».

«Чем меньше я выпендриваюсь, тем с большим подозрением смотрят на меня окружающие».

«Самый страшный мой недостаток — то, что я инженер».

«Друзьями не похвастаюсь, так как сами знаете, какая у нас сейчас молодёжь».

«Я обладаю приятной обаятельной внешностью и хорошего телосложения фигурой».

«Он любит всех, кроме других».

«Для того, наверное, и стоит жить в любом месте нашей страны, чтобы всегда кого-то тебе не хватало».

«Самый отчаянный мой поступок — это то, что я родилась; остальные пусть будут моей маленькой тайной».

«Если тебя заинтересует моя личность, я тебе напишу о себе в большом масштабе».

«Чем я дышу? Всей таблицей Менделеева».

«Я попросила своего маленького соседа сбегать к почтовому ящику и принести прессу, а он вернулся и говорит: — Там прессы нет, а одни газеты».

«Вы хотите понимания и сочувствия? Мне кажется, в этих словах много самолюбия. Я считаю, что порядочный и добрый человек понятен всем, т.е. требуя понимания, вы, таким образом, утверждаете некоторые сложности своего характера».

«В своих детях я не хотела бы повторить ошибки моих родителей».

«Если бить ребёнка вам покажется непедагогично, попробуйте сделать это ещё раз».

«Я вообще-то общительная, но не сразу».

«Делать людей счастливыми каждый из нас должен прежде всего на своём рабочем месте».

«Про то, что я умная, не скажу, но, как говорится: век живи — век учись, и этого у меня не отнять».

«Я по любому вопросу имею свое собственное мнение».

«Пришлите вашу фотографию с описанием подробностей».

«Сообщите ваш рост (можно в среднем)».

«Стоит узнать этого человека и наличие ребёнка не будет проблемой».

«Родилась я в Азербайджане, поэтому много еще взглядов на жизнь — кавказских».

«Есть две категории женщин: одни считают, что они самые красивые, другие считают, что каждая женщина привлекательна и красива по-своему».

«Любовь — не просто инстинкт, это еще и стержень, на котором женщина держится».

«Умеете ли вы в женщине видеть прежде всего человека?»

«Я думаю, достоинства — это то хорошее, что другие люди видят в нас, а если мы уж сами видим в себе много хорошего, то это недостаток самокритичности».

«В чём смысл жизни? Так сразу ответить очень сложно, но попробую, хотя бы в двух словах…»

«Мой сын женился раньше, чем я успела об этом позаботиться».

«Каждый может понять каждого. Надо только иметь для этого моральные силы».

«Внешние мои данные все на месте».

«Что стоит за словом „главное“ для нормального человека вы должны знать, если, конечно, оно есть у вас».

«Родители всю свою молодость загубили на мое воспитание».

«Утверждать, что я очень умна, будет чрезвычайно глупо».

«Требования к мужу: всегда считала, что главное — понимание, затем — доброе и внимательное отношение как к женщине (ещё лучше девушке), а не как только к жене».

«Ввиду некоторых обстоятельств у меня пока ещё есть деньги».

«Люблю ум в меру, приспособленность к жизни».

«Решила, что вышлю вам фотографию, но когда начала искать, оказались все двух-трёхлетней давности, не считая общих, кроме нескольких этого года, где я снималась у моря, но там я в купальнике, и совесть моя не позволила мне выслать вам такую фотографию».

«Изъявила желание написать вам. Посчитала достойным себя».

«Если ко мне придет хорошая мысль, я всегда сумею ее задержать».

«Надеюсь на всё хорошее, потому что к плохому уже привыкла».

«Я не верю ни приметам, ни предсказаниям. Но человек (это один знакомый), который хорошо знает жизнь (я бы его назвала вторым Бальзаком) несколько предсказал мой жизненный путь. Он заявил мне, что в жизни я буду счастлива, но всегда и во всём все мне будут мешать и завидовать».

«Почему-то получается, что когда я иду по улице, то все остальные люди идут мне навстречу».

Можно ли отнести оговорки к разновидностям фольклора? С наслаждением оставлю этот вопрос открытым. Как и в фольклоре, авторство текстов несущественно, автором является народ — общность людей, не поддающаяся физическому ощупыванию. Кое-что роднит оговорки с анекдотами — и те, и другие используются для потехи в компании, как литература малых форм. Но если анекдоты существовали на русском языке даже тогда, когда их собиратели в основном носили погоны, а гонорары рассказчикам выдавались годами лагерей, оговорки как литературный жанр не могут выжить без чуткого и доброжелательного их выбора и свободной фиксации: они смешны только стоящие рядом в подборке, в массе своей. Смею думать, что народ и его начальники во все времена роняли великое число «перлов» и «ляпов», до нас же доходят только современные.

Неквалифицированный читатель, никаким образом не умеющий выделить оговорку из волны речи или письменного текста, будет хохотать, встретив умело подобранные оговорки в отведённой им рубрике. Кое-что роднит оговорки с поговорками и пословицами. В частности объединяет их краткость и обязательная точность расположения слов: при перестановках теряется блеск и смысл употребления. Оговорку из школьного сочинения «Онегин был аристократ. Он мочился духами», я слышал в качестве поговорки при описании чьего-то псевдоблагородства: «Аристократа из себя корчит? Онегин…» — далее по тексту. Санитарно-просветительская оговорка «курящая женщина может кончить раком» используется как шутовской антитезис в беседах о вреде курения для женщин; иногда в том же качестве как пословицу употребляют две оговорки, сведённые в одну: «Кто бросает курить, тот оттягивает свой конец, а кто курит — кончает раком!» Но — и только. Потому что реальные оговорки, в отличие от поговорок, значительно больше проясняют личность самого говорящего, чем суть говоримого им.

Вот серия высказываний военнослужащих российской армии. Хотелось бы рассматривать их публикацию как агитацию за сокращение принудительного призыва в вооруженные силы:

«Сапоги нужно чистить с вечера, чтобы утром надевать на свежую голову».

«Сейчас разберусь как следует и накажу кого попало!»

«После окончания стрельб учебные и боевые патроны должны быть приведены в исходное состояние».

«Или вы прекратите курить, или одно из двух».

«Что вы матом ругаетесь, как маленькие дети?!»

«Здесь вам не тут — здесь вас быстро отвыкнут водку пьянствовать и безобразия нарушать».

«По команде „отбой“ наступает темное время суток».

«Живёте, как свиньи в берлоге».

«Ты у меня смотри, я где нормальный, а где и беспощаден».

«В увольнение пойдут только образцовые тумбочки».

«Что вы так матом ругаетесь?! Потом этими же руками будете хлеб есть».

«Что вы, товарищ курсант, такой неровный квадрат нарисовали? Вы что, дальтоник?»

«Что вы за ногти на ногах отрастили, как у орла? Хоть по деревьям лазай».

«Всех отсутствующих построить в одну шеренгу».

«Товарищ курсант, не делайте умное лицо. Не забывайте, что вы будущий офицер».

«Возьмите уставы и перепишите всё наизусть.»

«Все наши неприятности от того, что верхняя пуговица расстёгнута».

«Взвод! Спиной друг к другу в шахматном порядке по диагонали становись!»

«Как вы ходите?! Удар должен быть одновременно, под срез сапога товарища!»

«Рулевое управление служит для поворота налево, направо и в другие стороны».

«В армии всё однообразно: всё подстрижено, покрашено, посеяно песком».

«Горло болит?! Учите уставы — болеть не будет!»

«Да, я приципиальный, но не дебил!»

«Товарищ курсант! Если вы хотите что-то сказать, то лучше молчите».

«Вывести бы вас в чисто поле, поставить лицом к стенке и пустить пулю в лоб, чтобы на всю жизнь запомнили!»

«Полковники не бегают, так как в мирное время это вызывает смех, а в военное — панику».

«Эллипс — это круг, вписанный в квадрат размером два на четыре».

«По этому вопросу существует два мнения. Одно неправильное, а другое моё».

«Когда курсанта вызывают, он должен встать и покраснеть».

«Эй вы, трое! Идите оба ко мне! Чего смотришь, я тебе говорю?!»

«Вот у меня еще с детства ребенок появился».

«Что вы спите стоя на ходу?»

«Боевой листок должен быть боевым листком, ведь это же боевой листок».

«Сначала пройдут люди, а потом поедем мы».

«Ядерная бомба всегда попадает в эпицентр взрыва».

«Особо секретные документы перед прочтением сжечь!»

«Много воды не пить, иначе вся вода выступит у вас на спине в виде соли».

«Молчать, я вас спрашиваю!»

«Если вы дурак и ничего не помните, то заведите себе записную книжку, вот такую, как у меня».

«Танк — это сильное противотанковое средство».

«Танки наступают небольшими группами по два-три человека».

«Меня увидели — и назад?! Быть может, вам лучше пугало поставить?!»

«Каждая складка на солдатском одеяле — это лазейка для шпионов мирового империализма!»

«Бой — это единственное средство достижения победы в бою».

«Возьмите грабли и метите!»

«Забор два дня как упал, так до сих пор и стоит».

«Что вас больше занимает: то, что я говорю, или дохлый голубь, который летает над столовой?!»

«Hе направлять оружия в людей, даже если оно заряжено».

«Ты что хромаешь? Рожать, что ли, собрался?»

«Услышав лай караульной собаки, часовой дублирует его голосом».

«Все в окопы, остальные за мной!»

«Стратегия — это пожелание того, как должен действовать вероятный противник».

«Что вы пишете, товарищ солдат? Вы что, умный, что ли?!»

«Когда я был курсантом и хотел почитать, я вставал через полчаса после отбоя, брал книгу и шёл с ней в туалет!»

«Hу выпил стакан, ну два, ну бутылку, две, но зачем же напиваться?!»

«Захожу я как-то раз в тумбочку. Смотрю, там тапочки стоят по колено в грязи. Hу, думаю, эти тапочки у меня завтра в наряд пойдут!»

«Почему в каптёрке люди, а никого нет?»

«Моя фамилия — Майор Репьев!»

«Hе заставляйте меня лишать ваших будущих детей отца!»

«Опаздывал на службу — стоял в трамвае как на жареных гвоздях».

«Что?! Где вы были? В туалете?! Вы бы еще в театр сходили!»

«В вашем возрасте я себе сапогами ноги до задницы стер!»

«Будете в увольнении, не знакомьтесь с незнакомыми людьми».

«В Штатах изобрели новую пулю — без гильзы, теперь к ней изобретают автомат».

«Как бы вы не нарушали дисциплину, но дело от этого страдать не должно».

«Эти проблемы, к сожалению, не решаются, но в целом их решить удается».

«Я вам самым русским языком говорю!»

«Hе надо мыть полы ежедневно, но хотя бы каждый день надо».

«Вы думаете, что раз я подполковник, то ничего не понимаю? Я тоже, между прочим, в школе учился».

«Кому ты спишь?»

«Рисуйте где угодно, только в центре».

«Перед тем как покинуть часть, подумайте в двух направлениях: небезопасно ли это, нужны ли вы гарнизону?»

«В формирование не зачисляются подростки младше 16 и старше 60 лет».

«Тащитесь, как три дня!»

«Вот представьте себе: чистое поле — ни кустика, ни деревца, и вдруг из-за угла выезжает танк!»

«Вы что думаете — вы все дураки, а я один умный?!»

«Учи командиров и старшин выдерживать последовательность ремонта:

1. Аккуратно покрась. 2. Зашпаклюй. 3. Выдерни лишние гвозди».

«Совместно с врачами выявить всех дебилов, кому нельзя доверять оружие, руль, рычаги».

«В военно-патриотическом воспитании писатели должны играть самую большую скрипку».

«У вас недостаточно ведётся борьба с внешним видом».

«Кто это там ходит с красным носом, как огурец?»

«В районе, подвергшемся действию химического оружия, взвод проводит операцию по сношению деревянных домов».

«Принятые меры увенчались безуспешно».

«Напиваетесь и ползаете вокруг себя на четвереньках! Вспомните о своём будущем!»

«Кругом мусор! Вон стоит целая урна бумаг, и по ним никто не принимает решения!»

«Баловство с оружием, товарищи солдаты, ещё ни к чему не приводило».

«За свой добросовестный труд командир наградил вас…»

«Вы опять не бриты? А ведь с этого начинается родина!»

«Мои указания не устраняются».

«Сигнал тревоги неожиданно прозвучит в четыре часа утра».

«Ликвидировать такой недостаток, как причёски».

«Все пуговицы должны быть пришиты намертво, как шлагбаум».

«Взвод, сегодня субботник. Объясняю задачу: собрать все кирпичи и сжечь».

«Молчать! Не слышу ответа!»

Читать подобные фразы намного веселее, чем слышать их и не мочь рассмеяться. По счастью, сбор оговорок не всегда сопряжён с риском для жизни. Для того, чтобы набрать хорошенькую коллекцию, достаточно просто во всю жизнь не заслонять уши. В школьные, студенческие, девические, холостяцкие или брачные годы, в годы юности или старости нас окружают поводы для смеха так же, как окружают нас незамеченные трагедии или несыгранные водевили. Каждая оговорка — микродрама. Персонажи её знакомы нам с детства, некоторых мы видим в зеркале, иных — на газетной полосе, с теми — вместе пили водку, с другими — стояли в очереди или ссорились. При известном навыке работы со словом подобные оговорки можно изобретать самому? Вполне вероятно. Но самые точные придумки столь похожи на реальные оговорки, что определить их искусственность невозможно. Так зачатый в пробирке эмбрион при успешном развитии не отличается от зачатого в постели. Ни один автор не в состоянии исчерпать этот жанр. Какими великолепными оговорками дарила покорённое население социалистическая действительность:

«Товарищи! Кто идет на черепа — проходите, чтобы с вами быстрее покончить!»

(объявление медсестры в поликлинике)

«Рубашку, куртку заправьте в брюки, в сапоги или носки».

(из листовки «Берегись укуса клеща»)

«Мать не нарадуется детьми. Не болит у Веры Даниловны душа за них, потому что она отдала им свою душу».

(из очерка)

«Ребята с нетерпением ждут момента, когда их повяжут красными галстуками».

(из заметки в газете)

«Всем птичницам-несушкам, снесшим более ста яиц, явиться в контору в обед для фотографирования на доску».

(объявление в совхозе)

«Граждане, приобретайте билеты за проезд. На линии работает контроль. Задняя площадка, живее шевелите своими пятачками!»

(объявление водителя автобуса)

«Компот из свежей капусты»

(из меню столовой)

«Хряк сдох, потому что хрячник перепил».

(из акта)

«Бюро информации по трудоустройству населения приглашает на работу в Ошский отдел института „Киргизпромпроект“ инженера-строителя на должность главного конструктора инженеров-строителей».

(газета «Ленинский путь», г. Ош)

«Я докладывала, что за переездом выше к перегону проехал на коне запряженный в сани мужчина».

(из докладной)

«ПРИЁМ КАЛЕК на размножение производится с 8:15 до 9:30 и с 13:00 до 14:00». (Обьявление в институте «Севкавгидроводхоз». Объяснять постыдно, но я встречал людей, которые не понимали, почему это смешно. Дело в игре ударений во втором слове. Ещё раз простите, кто догадался.)

«Граждане! В связи с ремонтом водопроводной сети в доме 23 января не будет света. Запасайтесь горячей водой».

«Изъято сердце на цепи, на сердце видны следы зубов».

(из протокола обследования медальона)

«Сосед систематически травит меня своей козой, отчего моя растительность пришла в плачевное состояние».

(из заявления)

«Больной активен в пределах постели».

(из карточки «скорой помощи»)

«Вам разрешено жить ещё одни сутки. После этого ничем помочь не смогу». (предупреждение администратора гостиницы)

«Ценные вещи и деньги сдавайте банщице. За утерянные вещи банщица не отвечает». (объявление в бане)

«Консервирования грибов, черемши, напоминаю ещё раз, очень опасно! Поэтому настоятельно рекомендуем закатанные в банки грибы вылить в кастрюлю, прокипятить в течение 45 минут и спустить в канализацию».

(газета «Грозненский рабочий»)

«Граждане! Берегите мусоропровод. Это Ваш дом, в котором Вы живёте!» (объявление)

«Студень говяжий с хреновой закуской».

(из меню ресторана «Прикамье»)

«Больных в 7 утра закапывать всех!»

(Объявление в глазном отделении)

«Баранина жареная свиная натуральная».

(из меню)

«Запряжка и отпряжка однокопытной подводы».

(из наряда)

«Так, свыше 6 месяцев находится без движения заявление жильцов дома N12 о замене сквозных трещин у мастера ЖКО Индюкова».

(из акта)

«Прошу выдать мне 20 рублей в честь заработной платы».

(из заявления)

«На центральном складе есть железобетон около 20 м. куб., бесхозный лежит в куче. Остатки прораба Бурмакина».

(из акта)

«Интересно, что язык кита длиной около тридцати метров и весом около двадцати тонн имеет вес 4000 килограммов».

(газета «Кавказская здравница»)

«Это медсестра, которая умеет делать всё, — так отзывается о Санниковой старшая медсестра больницы Анна Алексеевна Игрина. — Она так и зовется — сестра широкого профиля. Возьмёт больного — доведёт до конца».

(газета «Нефтеюганский рабочий»)

«На базе сжиженного газа создан коллектив рыболовов-любителей».

(газета «Ленинское слово»)

«Дневник сельхозработ. По оперативным данным управления сельского хозяйства райисполкома, на утро 19 марта к местам зимовки общественного поголовья скота хозяйства района подвезли 56211 тонн навоза (70% к заданию)».

(газета «Знамя Родины»)

«Первыми были вручены свидетельства о рождении детей Аркадию Гавриловичу и Галине Ивановне Вострецовым, в семье которых родились дочери-близнецы Ирина и Марина, Оксана, Наталья, Татьяна, Юлия, Александр, Дмитрий, Денис, Роман, Евгений — прекрасные имена получили малыши».

(газета «Камская новь»)

«Клуб избирателей на консервном заводе и не прекращал своей работы. При нём действуют клубы любителей собаководства и женщин…»

(газета «Мичуринская правда»)

«Товарищи мужчины! Будьте мужественными, протолкните женщин по салону!» (просьба в переполненном автобусе)

«Этот вопрос мы поставили ребром и повернули вокруг своей оси».

(из выступления)

«Причёски с названиями „Сессун“, „Гарсон“, „Надежда“ почти одинаковы — отличаются только задом».

(объявление в парикмахерской)

«Шилов — истинный борец за справедливость, открыто идущий на любые компромиссы в достижении истины».

(газета «Советский Армавир»)

«Призеры! Срочно явитесь около пьедестала для награждения. Не в намордниках и не по форме награждаться не будут».

(объявление на выставке собак)

«Тов. участники! Тщательно оботрите морды от слюны для облегчения осмотра зубной системы».

(Там же)

«План ликвидации сотрудников конторы на случай пожара».

«Утку очистить… С помощью ножа осторожно отделить мясо от гостей…»

(газета «Знамя коммунизма»)

«Сдаётся времянка. Во дворе асфальт, водопровод, хозяин непьющий и прочие удобства».

(из объявления)

«Наименование груза: Шпала новая непропитая, длина 2,75 м.»

(из накладной)

«За плохой контроль установки мастера электроцеха Мухина Н. А. уменьшить на апрель месяц на 20%».

(из приказа)

«Девушка с говяжьими ногами, подойдите к прилавку».

(реплика буфетчицы)

«Доказательств убийства нет». Экранизация одноименного романа Рудольфа Барча «Человек на холме».

(из газеты «Спутник кинозрителя»)

«Граждане, умершие дома, а не в больнице, сами должны обращаться в лечебные учреждения за справкой о смерти. Горзагс не обязан ходить, выявлять умерших на дому».

(из письменного показания заведующей загсом)

«Доставка людей на выставку-продажу».

(из справки к путевому листу)

«Продаётся пасека и пчеловод-инвентарь».

(из объявления)

«Кормушки в телятнике стоят возле стен, и корм телятам приходится задавать через зад».

(из выступления)

«Трактор у него всегда на ходу: лишний раз не покурит, не посидит, проверит, всё ли исправно».

(газета «Рассвет коммунизма»)

«С 12 по 17 октября сего года в тире производится отстрел школьников по скользящему графику».

(объявление в тире)

«Продаётся каменный дом на дрова»

(объявление)

«… Ведь люди — как батареи. Они должны друг друга подогревать».

(из радиопередачи)

«Поел и сам убирайся».

(объявление в столовой)

А вот несколько забавных оговорок из школьно-студенческих лет. Во многих из них основным катализатором юмора служит буквальное понимание идиомы или речевого оборота. Некоторые требуют предварительных знаний, например, хотя бы знания того, как устроен рубанок, или какие праздники были в ноябре после Пушкина. Но главное знание, которое роднит всех, улыбающихся над этими строчками, — это знание российской действительности второй половины двадцатого века. Оговорки несут в себе такой же отпечаток нашего времени, как трилобит какой-нибудь в известняке несет в себе отпечаток дочеловеческих времен. Понять их — значит, чуть лучше понять Россию. Возможно, в завершение школы русского языка для настоящих иностранных шпионов им будет предложен курс «русские оговорки», и это поможет им адаптироваться, ну, скажем, когда их поймают. Впрочем, понять Россию — куда уж? Об этом сообщил израильский журнал «22» в изящной, на мой взгляд, оговорке на обложке своего 102-го номера. В строках, предваряющих содержание, сказано буквально следующее: «Умом Россию не понять…» — ещё одна попытка, сделанная русским писателем». Вот уж не знаю, сложно ли сделать попытку чего-то не понять? Я, например, что угодно не понять могу.

«Парикмахер брал одеколон и душил клиента».

«Старуха Изергиль состоит из трёх частей, и все они противоположны одна другой».

«Чичиков отличался приятной внешностью, но неприятной внутренностью».

«Стоял ноябрь уж у двора,» — как сказал великий поэт, поздравляя нас с праздником».

«Главное — оценка контрольной, а не тогда, когда вы её написали: когда вы были или когда вас не было».

«Геннадий Николаевич сказал, что он с тебя живым не слезет».

«Хотела уточнить, 5 или 4 тебе ставить, и поставила 3».

«Он всё лето тебя будет мучить, но всё равно доведет до белой ручки».

«Моя фамилия О-хо-хо-нин. Пишется через две буквы хо-хо».

«Что я вам должен здесь все разжевать по полочкам?»

«Иванов, зайди ко мне. Зайди ко мне хорошенько!»

«Кто не собирается меня слушать, я буду продолжать!»

«Даже фамилию мою не записали, куда ходите!»

«Когда я проверял ваши контрольные, я диву давался, на что способен русский язык. Вы там такого нарисовали…»

«Этот сигнал мы себе подаем на наш процессор».

«…вращается, как рубанок».

«Долго вы будете развлекаться со стулом?»

«Товарищи студентки! Здесь из вас будут делать зрелых женщин-офицеров. Сперва этим займусь я, а потом остальные офицеры нашей кафедры».

«Товарищ студент, почему вы явились на занятия военной кафедры в штанах армии наиболее предполагаемого противника?»

«Вы должны сейчас расписаться в журнале секретности. О чём вы распишетесь — я скажу позже».

«Левая рука должна быть одинаковая правой».

«У меня туда ластик засорился».

«Я загинаюсь от ячменного кофе из желудей».

«Что ты ручкой злоупотребляешь?»

«Это одно и то же, но совершенно разные вещи».

«В институте вы можете ходить хоть в лифчиках, но перед военной кафедрой вы обязаны их снять».

«Hаша кафедра закупила ЭВМ. Теперь офицерами кафедры планируются до пятисот тысяч стратегических операций в секунду».

«Товарищи студенты, не бойтесь работать с источниками радиации. Это вполне безопасно. Вот, например, некоторые офицеры-моряки безвылазно по три-четыре года на атомных подводных лодках сидят, а в это время их жены рожают совершенно здоровых детей!»

«Сейчас вы в клетчатых рубашках, а придёт время, смените их на защитного цвета фуражки».

«Что писать на обложке политической тетради? Придумайте какую-нибудь цитату Ленина и напишите».

«Сейчас вы выглядываете из окна аудитории, а скоро вы выглянете в окно вверенного вам танка».

«Не тяните резину в долгий ящик».

«Девушкам, не умеющим отдавать честь, два шага вперёд!»

Милую историю, связанную с избранной темой, рассказал на одном из «круглых столов», посвящённых литературе, Александр Даниэль (подробности можно найти на сайте http://os.colta.ru/literature/events/details/23643/page2/):»

Чужое сознание составляет из слов картину мира по собственным правилам. Поэтому при попытке понять другого человека моё сознание четырежды сталкивается с искажением:

1) собеседник обращает пристальное внимание и фиксирует не совсем то, что увидел бы и зафиксировал бы в первую очередь я, окажись я на его месте.

2) Собеседник облекает в слова увиденное и зафиксированное в сознании иначе, чем сделал бы это я. Он подбирает слова в соответствии с неповторимым личным чувственным опытом их наполнения, и ключевые термины, которые для него проясняют картину, для меня могут не значить ничего. У него другие мыслительные клише, потому что он — другой.

3) Я слышу не совсем то, что он произносит. Хотя бы потому, что жду услышать нечто, о чём он даже не догадывается.

4) Я понимаю и фиксирую в сознании не совсем то, что услышал. У меня другие ключевые термины и другие мыслительные клише, которые я включаю при облекании неосознанного понимания в слова. Ни один словарь не бывает оптимального размера. Слишком маленький — тесен, вынуждает объяснять разнообразные понятия одинаковым словом. Кстати, значительная часть народа так и изъясняется: несколько нецензурных слов заменяют огромное количество остальных. Слишком большой словарь предоставляет сознанию тонуть в болоте уточнений. Мой словарь, хотя бы и одного с собеседником языка, отличается от его словаря, потому что я — другой. В результате всех искажений может возникнуть ситуация, когда то, что в словаре и сознании другого естественно и правомочно, в моём — курьезно или глупо. Теоретически — запросто.

Как ни обидно для писателей, но литература прекрасно обходится без любого из них. Обходится — только до той поры, пока произведение не ушло из дома автора и не начало жить собственной литературной жизнью. Личная судьба автора может быть сколь угодно счастлива — это не окажет существенного влияния на восприятие читателями его текстов. И та же судьба может быть сколь угодно печальна — а тексты порадуют читателей. Как написал некогда Варлам Шаламов («Воспоминания», полностью текст можно посмотреть здесь — http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=book&num=1383): «Не знаю, что такое счастье — уцелеть после великих мук или умереть раньше страданий».

Кстати, на том же сайте (http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=list) можно найти множество замечательных историй, написанных людьми, переживавшими очень трудные в личной жизни времена. И посмотрите, как это отразилось на литературе!

Для читательского аппетита приведу ещё один фрагмент из очерка Шаламова «Александр Константинович Воронский» с того же сайта:

Наверное, я пытаюсь осознать это всё в качестве извинения. Извинения для тех, кто, рискуя собственной репутацией, произнёс все эти оговорки, искренне желая быть услышанным и понятым. Внимательному уху внятно, что фигуры речи, при помощи которых строится фраза смешная, в том числе и оговорка, ничем принципиально не отличаются от фигур, на которых выстроен вообще весь массив мировой литературы. Разумеется, в оговорках есть приёмы часто употребляемые, есть употребляемые реже. Но нет приёмов, которые бы игнорировались изначально. И оговорки — вполне достойный внимания литературный жанр. Но вместо создания шедевров мировой литературы невольные авторы создают — будем смотреть правде в глаза — шедевры мировой глупости. Представьте себе только речь, а значит — и уровень мышления авторов оговорок в незафиксированные моменты. Ведь это же ужас что такое! Они же так каждый день мыслят. И каждый день так живут. Боюсь, что плохо живут. О своей жизни они пишут в газеты и журналы, — только из средств массовой информации подобные люди узнают, какова же их жизнь на самом деле. Так, классический образец подборки оговорок — выдержки из писем в журнал «Здоровье», ходившие в «самиздате», пожалуй, лет за пятнадцать до объявления в России воли печати:

«Журнал — прекрасный учебник жизни и смерти».

«Мне сказали, что от веснушек можно избавиться, если опустить лицо в муравейник на 5—6 минут».

«Нам хочется больше узнать о половом сношении: как, где и с кем его можно проводить».

«Что нужно сделать, чтобы был правильный дефект речи?»

«Буду писать прямо, причем по национальности я грузин».

«Как вывести ворсистость на лице?»

«Ваш журнал не реагирует на мой зов, который я испускаю уже не впервые».

«Так как я к умникам не отношусь, решил обратиться в „Здоровье“».

«За хорошую работу меня наградили доской почёта».

«Я страдаю половой слабостью по месту жительства».

«Я с детства и до замужества не знала, что такое болезнь: была здорова вдоль и поперёк».

«Почему, когда я пью газированную воду, мне сшибает в самую макушку, а не в нос?»

«Я плаваю в половом вопросе по верхам, так как знаний в институте не получил».

«Я заболел, ушёл в свои болезни целиком, даже профвзносы перестал платить».

«Я не могу иметь детей. Если есть искусственные зародыши хорошего качества и проросшие, нельзя ли их завезти в аптеки гор. Пензы?»

«Пишу свое горе с большим удовольствием».

«У меня есть жена, если можно так выразиться».

«Она оскорбляет меня отглагольными прилагательными сексуального характера».

«Не вредны ли фрукты с кладбища?»

«Я себя чувствую, но плохо».

«Я ни с кем в анатомической близости не была».

«У мужа есть подсознание, что я являюсь аллергеном».

«Что будет со мной с научно-популярной точки зрения?»

«Приезжие имеют отдельные квартиры, а коренные — дудки».

«Что нужно делать при слабом сексе?»

«Мне 25 лет, я не замужем (в исконно российском смысле этого слова)».

«Если бы я был полноценным мужчиной, как было бы приятно и мне и окружающим».

«Могут ли быть причиной бесплодия безразмерные плавки?»

«Мой возраст — 56 лет, пол — мужской, профессия — сутки работаю, двое отдыхаю».

Адрес: «Журнал „Здоровье“, отдел половых сношений и климаксов».

«Без техники безопасности в половом акте не обойдёшься».

«Моя дочь состоит на учете у врача-носоглота».

«Я работаю учительницей, но сильно гнусавлю. Ведь вы не хотели бы, чтобы сыну преподавал учитель-гнус».

«Я женского пола, но у меня почему-то растут усы».

«Какова роль гипноза в современном обществе?»

«Только не называйте моей фамилии, враз умру».

«Что такое аборт? Мои подруги думают одно, а я совсем другое. Кто прав?»

«После снятия черепа я пришёл к врачу».

«Адские боли в области человека и личности».

«Могут ли от полового сношения ноги стать кривыми?»

«Мне 38 лет, работаю передовиком производства».

«Я всё чешусь, причём не рукой, а вилкой».

«Я уважаю Москву, потому что сама тамбовская».

«У меня сложная и красивая фигура».

«В Москве есть профессор по главному мозгу».

«Я выписался из госпиталя на добровольных началах».

«По своей воле больные не пойдут к врачу-сексуалисту».

«Пришлите хоть что-либо утешительное».

«Как можно исправить неправильные черты ног?»

«Полтора года назад у меня перестал работать сексуальный аппарат. Теперь он в летаргическом сне».

«Как вступить в половое сношение, чтобы не обидеть женщину?»

«В молодости я долго занимался самообслуживанием, теперь мне 40 лет, и для брака я непригоден».

«Как быть в таком случае: я очень быстр в жизни с женщиной?»

«Как можно исправить неправильные глаза?»

«Как избавиться от храпа? Пробовал спать в противогазе и обращался в санчасть -ничего не помогает».

«Я не работаю, а только бегаю в туалет, не успевая снять брюки».

«Пьяницей я никогда не был, и не буду, если не подохну».

У собраний оговорок есть двойная полезность. Первое, и, наверное, главное их достоинство в том, что они — недурной вызыватель улыбок. Среди глубоких ущелий прозы или крутых гребней поэзии, среди суровых путей критики и миражей эссеистики вдруг открывается крошечный захламленный оазис чистого веселья. После освежающего смеха легче воспринимается не только литература, но и жизнь, её породившая. А вот и другое достоинство собранных оговорок — они прочищают художественный слух. Вокруг нас — открытые рты, отверстые телеэкраны и книги, призывно машущие страницами. В небольшом Израиле, позволяющем никогда не говорить по-русски, всё-таки около миллиона человек умеют изъясняться на русском языке. На это количество людей, примерно равное населению одного областного центра России, действует только местных: одна ежедневная и восемь еженедельных русскоязычных газет, четыре литературно-художественных журнала, два радиоканала, канал телевидения и несметное множество интернет-ресурсов. А кроме того — полностью четыре российских телеканала (за дополнительную плату можно установить ещё три десятка их), российская же пресса, продаваемая здесь, и книги из полусотни книжных магазинов. Слух местных русских журналистов, измождённый ивритом, залеплен ещё и бесконечной погоней за объёмом написанного. И многие люди, от печати далёкие, с переездом тоже не улучшили качества ни речи, ни мысли. Чужие оговорки позволяют им хоть в малой мере предупредить собственные.

Уже в Израиле в одной из русских газет я читал, например, такое: «Наша прокуратура должна больше заниматься злоупотреблениями». В разделе «поиск» встретилось объявление: «Занимаюсь пулевой стрельбой из пистолета. Ищу друзей». На встрече-собрании русскоязычной интеллигенции Израиля (именно так рекомендовали встречу организаторы) прозвучало:

«Я люблю русскую литературу больше, чем любой из присутствующих в зале, потому что я её читал…»

«Я — документированный еврей».

«Преимущества нашего родного русского языка нужно удачно использовывать…»

«Израиль — это тебе не птичек слушать!»

На презентации нового израильского журнала на русском один из издателей сказал: «Наш журнал построен, в первую очередь, на уважении к самим себе». Возведённый на столь шатком фундаменте журнал скоро умер. А в книжном магазине, где довелось мне успешно торговать, один из покупателей порадовал, потребовав книгу «Так говорил Камасутра». У израильтян, считающих себя русскими литераторами, я наблюдал прозаические изыски, вроде таких:

«Автор описывает действительность, и это её не украшает».

«Слова из неё вылетали со скоростью звука».

«Наталка полюбила Васю не ради удовольствия, а искренне, как может полюбить не испорченная излишествами жизни девушка».

«Счастье так и выпирало из её тощей груди».

«Жестокая пуля, лавируя между столиками, нашла свою жертву».

И поэтические восторги, как например:

«Если ты имел неосторожность

В муках быть еврейкою рожден…»

«Всех их чья-то мама родила…»

«Ты весной родилась,

Так же, как и я.

Счастье, видно снилось

В день зачатия».

«А чем дано сознанье мне,

На том лежит печать…»

Осталось неясным, содержится ли в последней из цитат намёк на союз потомков Авраама с Господом Богом? Автор был сильно возбуждён и рассеять моё недоумение отказался. Приведенные последними кусочки прозы и поэзии опубликованы в Израиле на русском языке совсем не в качестве оговорок. От гораздо большего количества «ляпов» израильскую периодику на русском удалось уберечь. Возможно, мысли, которые содержались в остановленных на стадии стилистического контроля фразах, и были дельными, но формулировка их могла вызвать возражения у главных редакторов, а потому требовалась правка.

«Кристина изящно улеглась в кресле, отчего её грудь повернулась к потолку».

(некто из внештатных авторов)

«…чтобы костёр чувств горел, в него необходимо постоянно подкладывать всё новых людей, и это может превратиться в опасную привычку».

(из еженедельного гороскопа)

«Его пронесло в 1937 году…»

«Страна, похоже, начинает двигаться во времени и пространстве задом».

(из политического обзора)

«…насколько действенны окажутся палки, которые саудовцы пытаются совать в американские колёса».

(тот же жанр)

«…нудисты имеют право официально выставлять напоказ свои прелести».

(текст попал к редактору от переводчика с иврита)

«Александр задорно именовал себя лопухом».

(судебная хроника в израильской газете)

«Международная шахматная федерация так до сих пор и не смогла до конца отмыться от зловония, исходящего от гроссмейстера Салова».

(спортивный обозреватель)

«Донельзя избитое выражение».

(он же)

«Пакистан и Мексика фактически едят и пьют с руки США».

(статья о политике)

«Если палестинец носит галстук и пиджак вместо куфии, он остается тем же палестинцем».

(тот же жанр. И снова с извинением мне приходится вмешиваться в процесс чтения: не все понимают, почему это смешно. Дело в том, что «куфию», которую прежде иногда в просторечии называли «арафатовка», носят на голове).

«Я был бы счастлив иметь турецкого министра».

(из интервью с израильским министром)

«По мнению композитора, кошмар Холокоста идеально подходит для оперной сцены».

(музыкальная критика)

«Трое полицейских у французского посольства вздрагивают, когда прямо перед ними возникают роскошные груди и прелестные задницы танцовщиц, посылающих им воздушные поцелуи волной рук».

(перевод из ивритской прессы для русскоязычной газеты)

«Несмотря на небезопасную ситуацию в сфере безопасности…»

(политический обзор)

«За самолетом Блэра, летевшим в Москву, тянулся густой шлейф политических слухов».

(сообщение новостного агентства)

«Напрасно предыдущие премьеры, ломая язык учили „калику-малику“, залихватски выдували стаканы водки, разбирали и собирали на время матрёшек и скрипя сердцем вместо футбола смотрели разных лебединых щелкунчиков…»

(из обзора общинной жизни)

«Если араб-израильтянин поймет, что у него нет путей для продвижения, более невозможно будет удерживать джин в бутылке».

(тот же жанр)

«От вечной каторги его спасла скоропостижная смерть».

(судебный очерк)

«Нужно отдать должное и собакам, служащим в Армии Обороны Израиля».

(письмо читателя)

«В фокусе внимания СМИ оказалось имя Бин-Ладена со всеми вытекающими отсюда последствиями».

(политический обзор)

«Он встретил 70-летие в кругу жены…»

(статья о политике)

«Подчас стремление авторов статей к образному, метафоричному языку оборачивается боком».

(обзор общинных событий)

«Обидно, что евреи-репатрианты живут в Израиле хуже, чем они жили в прошлой жизни».

(из письма)

«И потребление марихуаны и героина в пересчёте на душу населения — в нашу пользу».

«Депутат Горловский не попал в главную партийную струю. Но депутат быстро оправился».

(общинная жизнь)

«Трудоустойство — в массы!»

(попытка заголовка в ежедневной газете)

«В Израиле заработки различаются по полу, месту и стажу проживания».

(экономический обзор)

«Мнения растекались по широкому горизонту намечавшихся путей реализации».

(из письма в газету)

«Перед нами израильский театр, рассказывающий про социум, иначе говоря — про сексуальные меньшинства и язвы».

(обозрение культуры)

«Отношение покойника к местным евреям и, соответственно, евреев к покойнику было образцовым».

(из статьи)

«Если что, то арабы изведают на себе всю силу нашей мощи».

«Требуются рабочие для раскладки продуктов по всей стране».

(из объявления)

«На шуке обнаружен обгоревший труп мужчины без признаков жизни».

(хроника городских событий)

«Она умерла при исполнении материнского долга».

(из перевода с иврита)

«Здесь будут давать консультации ребятам, мечтающим приложить стетоскоп к уху, которое наткнулось на закрытые двери израильских университетов».

(из другого перевода с иврита)

«Полицейские сняли с меня штаны и несколько раз унизили…»

(из жалобы)

«Члены банды явились к ним домой, угрожая им жизнью».

(полицейская хроника)

«Он был хорош собой, даром что манекенщик».

(из репортажа)

«Одной из главных причин детской смертности являются аборты».

(тот же репортёр)

««Было приглашено множество народу, в том числе семья моего командира. Я выступил там с несколькими. На этом мероприятии у меня был забавный случай с малолетним сынишкой командира. После нескольких с малолетним сынишкой командира. После нескольких песен песен я предложил желающим выйти и спеть что-нибудь песен я предложил желающим выйти и спеть что-нибудь песен, я предложил желающим выйти и спеть что-нибудь под мой аккомпанемент».

(таким текст поступил к редактору израильской газеты после компьютерного набора)

«У Амаль оказалось лицо, которым не ударишь в грязь».

«Пока канат привязывали к столбику, моряки отдали концы».

«Из 50 жаждущих помощи, чтобы освободиться от вредной привычки, 20 могут вот-вот всадить в себя увеличенную дозу наркотиков и отдать Богу душу».

«Сионизм я не выбирал, он был неотделимой составляющей моего организма».

(из интервью)

«В „Бейт-Соколов“ выступил оркестр певцов».

(попытка репортажа)

«Сердце — главный враг женщины».

(попытка заголовка в приложении о здоровье)

«Желчнокаменная болезнь встречается значительно чаще, чем вы думаете».

(из того же издания. Чтобы яснее прочувствовать прелесть этой опечатки, можно рекомендовать постоянное мышление как метод профилактики желчнокаменной болезни. Думайте почаще!)

«Готовы ли вы восстать против генетики и не приобрести по наследству обширный зад своей бабушки? И да, и нет».

(оттуда же)

«Жаботинский скончался в 1940 году, где и был в первый раз похоронен».

(обзор еврейской жизни)

«И тут произошла трагедия, которая сделала Надю израильтянкой».

(из еженедельного приложения «Дом и семья»)

«Другое дело, как реагируют власть придержавшие на антирусские высказывания».

(интервью с местным политиком)

«Противопоказаны все водные процедуры, зато водные, напротив, — рекомендуются, если, конечно, к этому есть показания».

(местный астролог)

«В случае сильных запоров рекомендуется растворять в одном стакане воды три

чайные ложки препарата — до тех пор, пока не наступит облегчение».

(перевод для приложения о здоровье)

«Пищевые добавки могут быть очень полезными, если принимать их с умом».

(из того же издания)

«И позднее, когда читатель, скажем, не стал по-настоящему широким, но всё-таки расширился…»

(из письма)

««Будучи охранником в одном солидном учреждении, я подал начальству простую схему изменения расстановки охранных постов, согласно которой количество охранников уменьшалось вдвое. На следующий день после подачи схемы я был уволен».

(Автор — израильский писатель-сатирик, но в этот раз, он, по-видимому, не шутил.)

«Основная сфера деятельности предприятия: производство вторичного сырья, его переработка и продажа».

(Из научной рубрики)

«Можно понять инициаторов нового этапа кампании по сбору имен жертв еврейского народа».

(страничка для ветеранов)

«Однако человек в любом возрасте должен жить не в колонии себе подобных, а в нормальном обществе, среди обычных людей».

(оттуда же)

— У вас есть книга «Так говорил Камасутра»?

(вопрос покупателя в книжном магазине)

Если приискать сравнительную характеристику оговоркам в величественном здании литературы, то я сравню их с клопами. Как и в клопах, в них — живая кровь хозяина. Как и клопы, они поддаются поимке. Как клопы, они живут долго даже тогда, когда весь текст или питавшее их тело уже позабыто. А ещё полезно сравнить их с веником. Как прутики, они хороши вместе. Как венику место в углу, пока не понадобится, так и оговорки достойнее выглядят в резервации специальных рубрик и статей, чем в рассеянии в книгах и газетах, куда порой пихают их незадачливые авторы. И, продолжая сравнение: в речи командиров и министров оговорки, как прутики в волосах, терпимы только на отдыхе. В противном случае возникает случай смешной, но довольно противный.

Если, читая всё это, вы хоть разок улыбнулись, — то смело можно считать, что задача и этой статьи, и всех приведенных в ней оговорок выполнена. За день каждый из нас слышит десятки тысяч слов и ещё множество слов читает — а многие ли из них позволяют вам разразиться спокойным, радостным и здоровым смехом?

Ну, а для веселья предложу напоследок несколько сайтов, на которых собраны «перлы», возникшие главным образом из-за того, что создатели этих шедевров торопились разместить нужный им текст прежде, чем его написать. В этом выигрыш интернет-публикаций: всё меньше цитат, всё больше отсылок. Наслаждайтесь, улыбайтесь, но не уподобляйтесь. На этих ресурсах есть и изображения, которые, надеюсь, также способны немало позабавить.

http://ok.ru/ofiget

http://velik-moguch.livejournal.com/

http://luchshe-molchi.livejournal.com/

http://perloteka.ru/other/

http://perly.ru/category/perlodrom/propechatal-i-shabash/

http://mgsupgs.livejournal.com/tag/%D1%8E%D0%BC%D0%BE%D1%80#item1590435

http://ru-marazm.livejournal.com/

http://pda.maybe.ru/dom/df/2971/forum.php?t=724751

Об опечатках исторических:

http://www.gazetaby.com/cont/art.php?sn_nid=23594

Ещё об опечатках:

http://www.kyrgyznews.com/news.php?readmore=2642

О стоимости опечаток:

http://www.commcenter.ru/press/articles/2008_09_17_03.html

Книга Д. Ю. Шериха «„А“ упало, „Б“ пропало… Занимательная история опечаток». http://speakrus.ru/mix/opechatki/

Очень краткий пересказ книги Шериха Романом Ивановым: http://1001.ru/articles/post/6275

«Записки корректора» Юлии Потёмкиной:

http://1001.ru/authors/142

Письмо редактора чикагского журнала «Лексикон» редактору московского журнала «Крокодил» (с опасливыми комментариями после каждого «ляпа»):

http://www.lexicon555.com/july07/krokodil.htm

Там же «перлы», напоминающие те, которые опубликовал редактор крупной прозы «Новой литературы», но несколько уступающие им:

http://www.lexicon555.com/kurilka.htm

А прочие опечатки, оговорки и «ляпы» каждый читатель может отыскать в Интернете сам. Или произвести их самостоятельно, что гораздо труднее, немного увлекательнее, но никак не почётнее.

Как правило: что бы вы ни написали, ничего существенного в мире не изменится. Мы делаем это по ощущению внутренней необходимости либо по внешнему заказу. Это и есть стимулы: внутренний и внешний.

Поскольку внешний стимул практически отсутствует, а внутренний очень слаб — этот текст перенасыщен материалами, написанными или составленными мною по совсем другим поводам, а также подходящими, по моему мнению, цитатами и отсылками к работам других авторов.

Совет от Рэя Бредбери, приведенный в одной из интернет-рассылок:

«…Если вы пишете без упоения, без пыла, без любви, без радости, вы только наполовину писатель. Это значит, вы постоянно коситесь одним глазом либо в сторону коммерческого рынка, либо в сторону авангардной тусовки, и перестаете быть собой. Вы себя даже не знаете. Потому что писатель обязан быть прежде всего одержимым. Его должно лихорадить от жара и восторга».