Шторм. Нет пути назад

Глава 1

Нет добра и зла.

Есть только ты, твоя семья и

мир которому на тебя наплевать.

Петрович.

Дверь в контейнер захлопнулась с шипением, отрезав последний лучик тусклого света. Матвей, Петрович и девушка оказались в тесном металлическом отсеке. Откуда-то сверху лился красноватый свет.

— Стойте на решётке. Не двигайтесь и не снимайте шлем до сигнала, — раздался голос девушки по радиоканалу. — По окончании процесса дезактивации зажгётся зелёный свет. — Её голос звучал отстранённо, как инструкция бортового компьютера. — Приготовьтесь, сейчас начнётся обработка костюмов.

Петрович дёрнулся, инстинктивно подняв оружие, но Матвей перехватил его руку. Поздно. Они уже внутри. Теперь только слушать и ждать. Старик хотел ему что-то сказать, но только сопел носом. Потом опустил обрез дулом вниз.

В тамбуре что-то загудело. Воздух стал плотнее, будто невидимый насос нагнетал давление. Матвей чувствовал, как сквозь многослойную ткань костюма проникает вибрация — пол под ногами дрожал мелко, едва заметно.

— Внимание! — новый голос, на этот раз явно синтезированный, механический, без намёка на живые интонации, заполнил пространство. — Сейчас начнётся дезактивация! Не снимайте шлем и костюм! Стойте на одном месте!

Короткая пауза.

— Три... два... один...

Прежде чем они успели что-то сказать или хотя бы переглянуться, снизу, из-под решётчатого пола, с шипением ударили клубы густого белого пара. Он был горячим и едким. Матвей вздрогнул, инстинктивно отпрянув к стене, но пар был повсюду. Он заволок стёкла шлемов мгновенной, непроницаемой пеленой. В ушах зашипело — это через клапаны внутри под давлением подавался какой-то газ с химическим запахом, вытесняя уличный воздух.

— Чёрт! — вырвалось у Петровича, и его голос в радиоканале захлебнулся на полуслове, сменившись сиплым, звериным рыком. — Ты... что ты делаешь?! — Он инстинктивно махнул рукой перед лицом, отмахиваясь то ли от пара, то ли от ощущения ловушки.

Сверху, с потолка, тонкими струями распылилась жидкость. Она с шипением гасила горячий пар на их костюмах, стекая в дренаж под ногами мутными, грязными потоками. Одновременно по бокам камеры с гудением включились мощные вентиляторы, вытягивая эту взвесь из воды, пара и химикатов. Воздух завихрился, завывая в тесном пространстве.

Потоки воздуха били с такой силой, что Матвея буквально покачивало. Он ухватился за рифлёную стену контейнера, вцепился в холодный металл, чтобы не потерять равновесие. Мир сузился до трёх вещей: оглушительного рёва в ушах, влажной, непроглядной темноты за залитым стеклом шлема и давящего, липкого чувства ловушки, из которой нет выхода. Краем глаза он заметил на потолке тонкий ствол — автоматическая турель медленно поворачивалась, следя за каждым их движением.

Мысли заметались, как крысы в углу.

«Если она захочет, — пронеслось в голове, — она может просто не открыть внутреннюю дверь. И мы задохнёмся здесь. Как крысы в душегубке».

Сердце заколотилось чаще, дыхание сбилось.

Матвей зажмурился, и в этой краткой темноте, заглушившей рёв вентиляторов, раздался знакомый хриплый голос, такой родной, такой невозможный: «Не ссы, малой. Судя по всему, вы нужны ей живыми».

Матвей замер. Жора. Опять.

«Закрой глаза, — продолжал голос, и в нём не было привычной насмешки — только спокойная, уверенная забота. — И сделай глубокий вдох».

Матвей послушался. Зажмурился, втянул воздух сквозь фильтр, насколько позволял баллон. Выдохнул. Ещё раз.

Сердце отпустило. Дрожь в руках унялась.

Когда он открыл глаза, рёв продолжался. Потоки воздуха били не ослабевая.

Но стало легче. Совсем чуть-чуть. Но легче.

Процедура длилась не больше минуты, но каждая секунда тянулась мучительно долго. Вентиляторы по бокам затихли. Работала только вытяжка в полу. Пар рассеялся, открыв стены, стекающие конденсатом.

Девушка стояла у противоположной стены, прислонившись спиной к холодному металлу, и спокойно наблюдала за ними сквозь зеркальное стекло шлема.

Струи стихли, и в тот же миг их обдало тёплым воздухом — густым, плотным, он окутывал со всех сторон, вытесняя остатки влаги. Боковые вентиляторы взвыли с новой силой, и через несколько секунд в помещении стало сухо. Костюмы больше не блестели, с них перестало капать.

Вентиляторы смолкли. Освещение в камере переключилось — красный сменился мягким, почти уютным жёлтым.

— Внимание! — раздался механический голос из динамиков, вмонтированных в стены. — На счёт три начнётся световая обработка. Пожалуйста, для вашей безопасности включите поляризованный фильтр на ваших шлемах.

Пауза.

— Световая обработка начнётся через двадцать секунд. Внимание! На счёт три начнётся…

Сообщение пошло на повтор, зациклилось, как испорченная пластинка.

— Стой! — голос Петровича в эфире прозвучал так, что у Матвея заложило уши. — Нет у нас таких фильтров в шлемах! Остановись, железяка!

Старик резко обернулся к девушке. Та уже активировала зеркальный режим на своём шлеме — стекло стало непроницаемым, холодным, чужим.

— Выключи эту хрень! — Петрович сдерживался из последних сил, готовый шагнуть к ней, но странная трубка под потолком, похожая на ствол пулемёта, синхронно двигалась за ним, не давая сделать лишнего движения. — Нет у нас таких фильтров! Все глаза нам повыжигаешь!

Девушка подняла руку, останавливая автоматику.

— Отмена ультрафиолетовой обработки, — произнесла она громко, чётко, будто отдавала команду системе.

Освещение в камере тут же сменилось — жёлтый погас, зажёгся обычный, белый свет. Ровный, спокойный, без намёка на смертоносное излучение.

Матвей выдохнул.

Петрович стоял, тяжело дыша, и сверлил взглядом девушку. Та, не обращая на него внимания, подошёл к панели на стене и нажала несколько кнопок.

— Дезинфекция завершена, — тут же объявил механический голос. — Пройдите в следующий отсек, закройте дверь за собой. Откройте и снимите внешнюю экипировку. Положите её в ниши слева. На вас останется базовый слой. Если желаете, можете надеть унифицированные комбинезоны. Пожалуйста, соблюдайте очерёдность.

В стене с лёгким щелчком открылась внутренняя дверь, отъехав в сторону. Над ней загорелся зелёный свет. За проёмом виднелось освещённое пространство, резко контрастирующее с мрачным подъездом и тусклой крышей, оставшейся где-то в другой жизни.

Девушка направилась к открытому шлюзу. — Сначала внутрь пройду я. Как только переоденусь, загорится зелёный сигнал, эта дверь автоматически откроется, и может войти следующий.

Она вошла первой и скрылась за дверью.

Матвей и Петрович несколько секунд просто стояли, пытаясь отдышаться. Сквозь очистившееся стекло шлема Матвей видел, как Петрович медленно, с видимым усилием воли, разжимает кулаки. Пальцы, только что готовые рвать и крушить, обмякли, повисли вдоль тела.

Они обменялись долгим взглядом.

Здесь, в этой стерильной камере, они были абсолютно беззащитны. Все их «костюмы», всё самодельное бронирование, все хитрости, наработанные годами выживания, оказались бесполезны против систем этого места. Осталось только одно — пройти дальше.

— Чувствую себя как муха, над которой занесена сложенная в трубочку газета, — прервал тишину Петрович. Голос его звучал глухо, но с той особенной, горькой иронией, которая у него одного заменяла и страх, и злость. — Вижу её, понимаю, что она несётся на меня, чтобы прихлопнуть, и… стою на месте, пытаюсь прочесть, что там написано. Надо улетать, а я читаю…

Над дверью зажёгся зелёный свет. Створка бесшумно приоткрылась.

Петрович легонько подтолкнул Матвея в плечо.

— Ты этого хотел. Давай первый. Прикрою сзади.

Матвей шагнул в проём.

Помещение за дверью оказалось просторнее, чем можно было ожидать. Ровный, мягкий свет лился с потолочных плафонов — не тусклый, не жёлтый, а чистый, белый, без привычного для них мерцания. Стены были обшиты светлыми композитными панелями, пол — технический, рифлёный, но без единой соринки, без намёка на пыль или грязь.

Вдоль одной стены выстроились аккуратные ряды металлических шкафчиков — штук восемь, с номерами на дверцах. Рядом с ними — пара откидных сидений, прикрученных к стене, из того же светлого металла. Всё здесь было функциональным, продуманным, безжалостно технологичным.

Девушка стояла у противоположной стены. Без защитного костюма. Без шлема.

На ней был лёгкий комбинезон — тёмно-синий, с множеством карманов и нашивок, значения которых Матвей не понимал. Короткие тёмные волосы, бледное лицо, глубокие тени под глазами — следы недосыпа или хронической усталости.

Её взгляд скользнул по его самодельному костюму, задержался на сварочных швах, на грубо приклёпанных свинцовых пластинах. В нём не было ни насмешки, ни презрения. Была… профессиональная оценка. Так инженер смотрит на кустарную, но функциональную конструкцию — изучает, прикидывает, как это сделано и зачем.

— Пожалуйста, снимите костюм и сложите его в шкаф номер три, — раздалось из динамиков, но девушка при этом не открывала рта. Просто ждала, чуть склонив голову, а потом плавным жестом указала на шкафчик с цифрой «3» на дверце.

Матвей обернулся, окинул взглядом это чистое, чужое пространство. Ряды шкафчиков, откидные сидушки, панели с индикаторами на стенах. Ни пыли, ни грязи, ни следов разрушения. Мир, где всё работает. Где есть электричество, чистота, порядок.

Мир, в котором они были чужими.

Матвей подошёл к указанному шкафчику. Из приоткрытой дверцы пахло… чистотой. Не той, к которой они привыкли в подвале, где чистота была понятием относительным и пахла хлоркой и мыльным раствором. Здесь пахло стерильностью. Больничной, лабораторной, забытой.

На крючке висел запакованный тканевый комбинезон. Такой же, как у неё. Новый. Идеально чистый. На нижней полке стояла пара лёгкой обуви, запакованная в полиэтилен — ни разу не надетая.

Он начал откручивать болты с барашками на шлеме. Пальцы в толстых перчатках двигались неуклюже, но дело шло.

Тёплый воздух ударил в лицо, когда последний болт поддался. Матвей заставил себя не сорвать маску рывком, не разорвать её, не закричать. Инстинкт, въевшийся в подкорку за пять лет выживания, орал: «Ловушка! Отравление! Смерть!» Но логика — тупая, холодная, как лом в руке — шептала иное. Если бы незнакомка хотела его смерти, она бы уже действовала. Взлом связи, гильза у двери, переговоры, приглашение — всё это был слишком сложный путь для простой засады.

— Если опасаешься, можно снять только шлем, — голос девушки в динамиках оставался ровным, будничным. — Воздух здесь фильтруется. Фон в пределах зелёной зоны. Двенадцать микрорентген. Можешь проверить, если не доверяешь.

Он машинально поднял левую руку, глянул на запястье. Дозиметр успокоился в зелёном секторе.

Матвей перевёл взгляд на девушку. Медленно, не отводя от неё глаз, поднял руку к защёлке шлема. Пальцы в толстой перчатке не слушались, соскальзывали. Щелчок, когда замок наконец поддался, прозвучал оглушительно громко.

Он стянул маску.

Воздух ударил в лицо — не просто тёплый. Он был чистым. Абсолютно, невероятно чистым. Без привычного привкуса пыли, без химической гари, без металла на языке. В нём пахло свежестью от работающих приборов, слабым запахом пластика и чем-то ещё… ванилью? Антисептиком?

Его лёгкие, привыкшие к тяжёлому, спёртому смраду подвала, к вечному привкусу фильтров и собственного страха, свело спазмом. Он закашлялся — натужно, надрывно, согнувшись пополам. Поднёс руку ко рту, отвернулся.

Кашель стих так же внезапно, как начался. Матвей вытер рот тыльной стороной перчатки, не выпуская лома из другой руки. Краем сознания отметил, как натёртое термобельё на локте больно впивается в кожу. Оно не просто заштопано — оно срослось с грязью в единый панцирь из пота, крови и страха. Его давно пора было бы постирать, если бы вода не была драгоценней крови, а новая одежда — недостижимой роскошью.

— Я сниму только шлем и перчатки, — он поднёс снятый шлем поближе к губам, чтобы микрофон уловил голос. — Полностью снимать наши костюмы — долгая история. С ними помощь нужна. Со стороны.

— Ага, поддержу молодого, — вклинился Петрович. Голос его звучал нарочито бодро, с той хамоватой бравадой, за которой временами пряталась неуверенность. — Мы-то не знали, что нас в высший свет пригласят. Носки не глажены, нижнее бельё последний раз стирали, когда ещё Шторм только начался. А уж про наш парфюм после нахождения в этих консервах я вообще молчу. Думаю, у дамочки там датчики всякие — так вот пусть заранее к аммиачным парам готовится. Матвей, ты скоро там? Или будем тут, как дураки, извиняться за внешний вид? Долго нам тут торчать-то?

Матвей почувствовал, как от этой показной развязности у него внутри всё сжалось. Петрович боялся. И от этого становился ещё злее, ещё грубее. А томить его в западне дольше необходимого было смерти подобно.

— Мы шлемы и перчатки тут оставим, — сказал он, уже не спрашивая, а ставя перед фактом.

— Как хотите, — голос девушки остался всё таким же ровным. — А я хотела предложить вам фильтры поменять, но если вы так стесняетесь, дело ваше.

Матвей открыл дверь и вошёл в следующее помещение.

Первые секунды были слепыми. Не от яркости — свет здесь лился ровный, приглушённый, без острых углов и теней, — а от контраста. Только что его трясло и било струями в тесной железной коробке, где каждый звук усиливался многократно, где воздух был чужим и враждебным. Потом он шагнул в раздевалку — и там, глядя на себя в зеркало, вдруг остро, до боли осознал, во что превратилась его одежда под защитным костюмом, въевшаяся в кожу, сросшаяся с грязью, пропахшая подвалом и страхом. Осознал, почему ему так стыдно снимать радиационный костюм при посторонней.

А теперь он стоял в тишине.

Она была плотной, как вата, — мягко облегала, приглушала звуки, делала шаги неслышными. Воздух не давил, не жёг лёгкие химией, не оставлял на языке привычного металлического привкуса. Он был... пустым. Стерильным. Таким, каким воздух, наверное, и должен быть по замыслу того, кто всё это проектировал.

И это отсутствие привычных запахов — пыли, пота, гари, вечного фона выживания — дезориентировало сильнее любой темноты. Матвей чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Вроде дышать можно. Вроде даже легче. Но всё неправильно. Всё чужое.

Жилой отсек оказался капсулой из другого мира. Небольшой, как каюта на подводной лодке, но выверенный до миллиметра. Свет льётся мягко и равномерно, не оставляя теней. Две складные койки убраны в стену, оставляя место столику с фиксированными креслами.

Над каждой койкой находилась ещё складная койка. Все поверхности — матовый металл или белый пластик. Ни пылинки. В воздухе тот же чистый, чуть ванильный запах. Технологический аскетизм.

Девушка сидела за столиком. Перед ней стоял ноутбук. Теперь, когда она сняла скафандр, стало видно подробнее, во что она одета: просторный тёмно-синий комбинезон из плотной хлопковой ткани с антистатической пропиткой, надетый поверх тёмной футболки с молнией у горла. Одежда была чистой, почти стерильной, и новой. На ногах — лёгкие, но прочные ботинки на тонкой подошве, какие носят в лабораториях или на хирургических операциях. Ничего лишнего. Функциональность, доведённая до минимализма. И в этом — главный контраст: пока Матвей стоял в своём пропотевшем, смердящем щелочью и страхом костюме поверх термобелья, она выглядела так, будто только что вышла из дезинфекционной камеры — не парадно, но с пугающей, недостижимой для него чистотой.

Она подняла взгляд на Матвея и указала на небольшое кресло справа, обтянутое серым неопреном. Он подошёл, развернулся, попытался опуститься — и замер. Свинцовые пластины на бёдрах и спине упирались в подлокотники, не давая сесть. Он попытался втиснуться боком — безуспешно. В этом мире сиденья были спроектированы для других тел, одетых в другие одежды. Не для их самодельных защитных костюмов.

Заметив его беспомощные попытки, она чуть тронула уголком губ и кивнула на разложенную койку напротив. — Здесь будет просторнее.

Матвей кивнул головой, тяжело опустился на край, стараясь занимать как можно меньше места. Даже после помывки костюм скрипел и пах оттаивающей грязью. Он молился, чтобы никакая частица пепла, никакая капля пота не осыпалась на этот ослепительный, немыслимо чистый пол.

В этот момент в помещение вошёл Петрович, захлопнул за собой дверь, обернулся — и застыл, будто наткнулся на невидимую стену. Его глаза, прищуренные от непривычно яркого света, метались от белоснежных стен к ровным ряду приборов, к бесшумно работающему экрану, к самой девушке. На его лице, обычно собранном в маску усталой воли, читалось не просто удивление — шок, граничащий с непониманием.

Так мог бы выглядеть кроманьонец, внезапно перенесённый на капитанский мостик звездолёта. Его рука непроизвольно сжала приклад обреза, будто ища единственную твёрдую точку в этой пугающей правильности.

Матвей, видя его ступор, почувствовал жгучую неловкость за них обоих.

Он перевёл взгляд с остекленевшего лица Петровича на безупречные линии контейнера, на девушку, которая наблюдала за ними с непроницаемым спокойствием. И вдруг, с неожиданной ясностью, понял: они здесь чужие. Вся эта стерильная чистота, этот вылизанный до блеска технологичный мирок — он был им не нужен.

Пять лет Шторма выдули из них эту дрянь. Выжгли налёт цивилизации вместе с жиром и уютом. Оставили только голое, ободранное до костей человеческое нутро. Грязное, пропахшее гарью и страхом.

«Ничего, — раздался голос Жоры с тихой, почти суровой гордостью откуда-то, где он поселился в нём. — Зато вы всё ещё люди. Грязные, потные, полные дерьма. Но люди».

Глава 2

Петрович стоял у входа в жилой сектор, топчась на месте, безнадёжно пытаясь втянуть в себя свои громоздкие сапоги и надеясь, что хоть немного отмытая поверхность костюма не оставит грязного отпечатка на этой безупречной поверхности.

Он наконец поднял глаза от своих сапог и в упор посмотрел на девушку.

— Кто ты? — голос прозвучал хрипло, незнакомо, как скрип ржавой двери. Он сразу перешёл на «ты», не оставляя сомнений: расшаркиваться перед ней он не намерен.

— Елена, — ответила она просто, как будто это объясняло всё. — Ты — Виктор Петрович. Твой напарник — Матвей. Вы живёте в подвале дома номер 14 по улице Заречной. Выходите на поверхность в среднем на три часа сорок семь минут в день. Предпочитаете маршруты через внутренние дворы и избегаете открытых пространств. И недавно, судя по остаткам в вентиляционном фильтре вашего убежища, вы ели шпроты.

Холодок, острый и тонкий, как лезвие, пробежал у Матвея по спине. Она не просто видела их. Она слушала их переговоры по радио. Она знала, как их зовут. Она собирала их пыль. Изучала их дыхание. Методичность, с которой она изучала их, пугала сильнее любой прямой угрозы.

— Как… Зачем? — он не заметил, как спросил, не найдя подходящих слов, язык казался одеревеневшим.

— Я наблюдаю, — сказала она, как констатировала бы погоду. — Это моя работа. И прежде, чем пойти с вами на контакт, я убедилась, что вы адекватны и не заразны.

Петрович, стоя посреди этого белоснежного саркофага в своём потёртом, пропотевшем костюме, казался живым воплощением хаоса, ворвавшегося в царство абсолюта. Он опустил взгляд на свои сапоги, покрытые засохшими серыми разводами дезраствора, а затем на блестящий, как зеркало, пол под ними. Он стоял, сгорбившись, плечи вперёд, будто боялся распрямиться и нечаянно задеть локтем какую-нибудь хрупкую панель или, того хуже, оставить царапину. Его глаза, привыкшие к полумраку подвала, болезненно щурились от этого ровного, безжалостного света, выявляющего каждую трещинку на его перчатках, каждый потёк на костюме. Обрез был опущен в пол.

Елена, не обращая внимания на их немой спектакль неловкости и потрясения, скользнула к компактной кухонной панели. Её движения были экономными, точными.

— Присаживайтесь, Виктор Петрович, — сказала она, и это прозвучало не как приглашение гостя, а как следующая команда в протоколе. — Хотите чаю? Есть чёрный. С сахаром? Сливки, только сухие. Или вам кофе заварить?

Этот бытовой, невозможный вопрос в этом контексте сбил его с толку сильнее любой угрозы. Он молча покачал головой. Его глаза метались по комнате, выхватывая детали: аккуратные стопки документов в пластиковых файлах, ноутбук с огромной внешней батареей, небольшую аптечку с непонятными надписями, какие-то приборы у окна.

— Спасибо. Не хочу марать вашу мебель. — Петрович переступил с ноги на ногу, покосился на пол, проверяя, много ли натоптал.

Взгляд его скользнул по стене и упёрся в прямоугольник, за которым угадывался пейзаж снаружи. Окно. Да только не окно это было — большая телевизионная панель, на которую транслировалась картинка с камер.

Петрович хмыкнул про себя. Всё здесь обман. Хрень рядом со мной косит под радиоточку, хотя, наверняка, не она; телевизор — под окно. Каждая вещь притворяется чем-то другим. Даже воздух притворяется чистым, хотя от него чуть лёгкие не вывернуло в первые секунды.

Он перевёл взгляд на девушку. Та сидела за столиком, спокойная, как статуя, и, кажется, даже не моргала.

«Кто ты на самом деле, Елена?» — подумал Петрович, но вслух ничего не сказал.

Матвей сидел на краю кровати, поставив лом между ног. Петрович продолжал стоять у двери. Он молча наблюдал, как Елена достаёт из герметичного контейнера не горсть бурой трухи, а настоящие, скрученные листья. Звук льющейся из термокружки горячей воды был непривычно громким.

Петрович, осматривающий помещение, хрипло кашлянул.

— А это что за аппарат? — Он ткнул пальцем в небольшой пластиковый ящик с кнопкой, стоявший на полке рядом с ним. Ящик был подозрительно похож на те советские радиоприёмники, что когда-то стояли в каждой кухне. На радиоточку.

Елена, всё ещё продолжая подготовку к завариванию чая, машинально ответила:

— Это ультразвуковой увлажнитель и ионизатор воздуха. Поддерживает оптимальную влажность и очищает от пыли.

Петрович задумчиво кивнул, прищурился.

— Понятно. У нас в подвале для влажности тоже прибор есть. Автоматический. Правда, не такой изящный, как этот, но есть.

Елена, невольно заинтересовавшись, проявила профессиональный интерес.

— Да? Какой?

— Бочка, — с невозмутимым видом сказал Петрович. — С дырявым дном. Сама капает, куда надо. И пыль, кстати, тоже прибивает. Бесплатно и без электричества. И ионизацию Валера пытался приделать — статическим электричеством с расчёски, потом её к трубе прикладывал. Не помогло, правда. Но идея была хорошая. Сказал, что продолжает думать над реализацией.

Матвей, сидя на койке, почувствовал, как по его спине пробежала смешная и отчаянная судорога. Он закусил губу, чтобы не засмеяться. В этой стерильной капсуле, заваленной технологиями, его старик с невозмутимым видом сравнивал ионизатор с дырявой бочкой. И, по-своему, был прав.

На лице Елены на мгновение показалась улыбка. Казалось, её мозг, способный расшифровать спектр шпрот с расстояния в километр, дал сбой, пытаясь обработать концепцию «ионизации расчёской». Она медленно кивнула, оценивая их находчивость.

— Очень… изящно, — отреагировала она. — И практично. И с чувством юмора у вас отлично.

Петрович осмотрел прибор, а затем перевёл взгляд на неё.

— Ну ладно, шутки в сторону. Зачем ты нас нашла? — спросил Петрович, так и не сдвинувшись с места. — Зачем гильза? Зачем… весь этот цирк? — он переступал с ноги на ногу, нетерпеливо. Ему хотелось знать ответы, а не пить чай и шутки шутить.

Елена достала кружки из встроенного шкафа и невозмутимо ответила:

— Цирк — для проверки. Нужно было понять, кто вы. Обороняетесь или нападаете. Думаете или только реагируете. Осталось ли в вас что-то помимо основных инстинктов. — Она обернулась к Петровичу. — Люди вы или уже опустили руки и обращаетесь в «диких». — Она вновь вернулась к плите. — Гильза — приглашение к диалогу. Универсальный знак среди тех, кто ещё помнит правила. Вы ответили не выстрелом. Вы пришли. Это многое говорит. — Она залила кипяток в заварник. Ополоснула кружки, поставила на столик. Напротив себя она поставила чашку с надписью «ЕЛЕНА».

Петрович кивнул, почесал лоб.

— Говорит, что мы идиоты, — пробормотал он, обернувшись к Матвею. Парень вздрогнул. Ему так не показалось. Старик продолжал стоять у двери, обрез наполовину поднят. Его глаза, выцветшие и острые, сканировали комнату, останавливаясь на каждом источнике потенциальной опасности: на незнакомых приборах, на её руках.

Она принялась разливать чай.

— Это говорит о том, что вы рациональны, — поправила Елена, спокойно отхлебнув чаю. — И, как я уже говорила, у вас, вероятно, закончились соль и йодные таблетки. А без них ваш самодельный респиратор через неделю станет бесполезным против изотопов стронция в пыли.

Петрович замер. Матвей почувствовал, как у него всё сжалось в груди. Она попала в цель. Соль для регенерации самодельных фильтров они искали два месяца. Нашли пачку, наполовину протёкшую. Йод — только в виде бетадина из разграбленной аптеки, и тот подходил к концу.

— Если бы вы были идиотами, — она перевела взгляд на Петровича, — я бы не стала выходить с вами на контакт. И уж тем более не стала бы впускать вас сюда с оружием. — Она кивнула на обрез Петровича. Тот тут же опустил ствол дулом вниз. — Виктор Петрович, может, вы обрез уже, на время, в сторону положите.

— Извините, Елена — нет, — сказал он хриплым голосом. — Спокойнее с ним. Как-то.

И тут запах достиг их. Сначала тонкой струйкой, потом волной. Запах чая. Настоящего, чёрного, с едва уловимой горчинкой и теплом. Не чага, не сушёная зелень, не бог весть что, что они заваривали в последние годы. Это был запах из «до». Из кухни, где горит свет, из утра, когда не надо проверять дозиметр. У Матвея перехватило дыхание. Это было опаснее, чем взгляд в прицел. Это било в память, в самое незащищённое место.

— Что тебе нужно? — спросил Петрович, продолжая держать ствол обреза в пол. Не дружеский жест, но переход от открытой враждебности к переговорам.

Елена смотрела на свою кружку. Пар поднимался тонкой струйкой.

— Пейте чай, Виктор Петрович. Это безопасно. И полезно для выведения радионуклидов, — сказала она так же спокойно, как говорила до этого.

Петрович фыркнул, но его взгляд прилип к кружке. Его руки, привыкшие сжимать обрез или лом, неуверенно повисли в воздухе.

— Шпроты, — хрипло произнёс Матвей, поднимая на неё глаза. — Как?

Она взяла свою кружку, обхватила её длинными пальцами, но не пила. Смотрела на пар.

— Химический спектрометр, — ответила она, как о чём-то само собой разумеющемся. — Часть системы мониторинга воздуха. Ловит летучие соединения. Рыбий жир, консерванты рухнувшей эпохи, соли… оставляют уникальную метку. Вы вынесли их из подвала на одежде. Я видела всплеск в данных после вашего возвращения три дня назад. И следы присутствовали в вентиляции. — Она сделала маленький глоток. — Вы ели их на ужин. С перловкой.

Матвей почувствовал, как его собственная жизнь, все его жалкие тайны и ритуалы, разложены перед ним как карта. Не врагом, не человеком — безличным прибором, равнодушным свидетелем, который записывал всё без осуждения, но и без права на ошибку. Это было унизительно. И страшно.

— А имена? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тоже из взломанного радиоканала?

Он уже знал ответ. Если канал был взломан, значит, все их разговоры, все переговоры во время вылазок — всё это было открытой книгой.

Елена посмотрела на него, потом перевела взгляд на Петровича, словно взвешивала — можно ли сказать им правду. В её глазах мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Я хочу быть честной с вами, — сказала она медленно. — Поэтому отвечу. Не только через радиоканал. Я установила жучок в вашей системе вентиляции. А дальше уже дело техники — отделить шум от голосов людей.

— Ты! — Петрович дёрнулся, вскинул обрез. Лицо его перекосило, руки дрожали, и ствол ходил ходуном, описывая неровные круги.

Девушка даже не вздрогнула. Медленно поднесла чашку к губам, сделала маленький глоток.

— Я не желала и не желаю вам зла, Виктор Петрович, — её голос оставался ровным, будничным. Она обхватила чашку двумя руками, грея ладони. — Мне нужно было убедиться, что вы адекватны. Когда я убедилась, то перестала вас подслушивать.

Петрович тяжело дышал. Обрез в его руках продолжал мерно подниматься и опускаться в такт дыханию — дуло то смотрело ей в лицо, то опускалось, целясь куда-то в район её груди.

— Зачем ты это рассказываешь? — выдавил Петрович, так и не притронувшись к чаю. — Хочешь показать, как мы… примитивны?

Елена наклонила голову к чашке.

— Я хочу показать, что вижу. И что могу видеть. Это не угроза, Виктор Петрович. Это объяснение. Вы спрашивали — я отвечаю. Прозрачность. — Она поставила кружку. — Вы живёте в мире, где каждый запах, каждый след может убить. Я просто подняла это на другой уровень. Ваш подвал — это организм. Он дышит, он выделяет отходы, он поглощает ресурсы. Мои датчики видят его дыхание. Так же, как и дыхание «штыков», когда они жгут дизель в двух километрах отсюда. Или химический след «диких». Это информация. В нашем мире она дороже патронов.

Она посмотрела на Петровича. Её знание было оружием. И Елена только что спокойно объяснила ему принцип его действия. Она не скрывала своего превосходства. Она его демонстрировала, как факт. Как погоду за окном.

Матвей отложил ломик и наконец поднял кружку. Тепло пронзило ладони, проникло через кожу. Он сделал глоток. Вкус обжёг рот, разлился теплом по желудку. Это было невыносимо приятно. Матвей закрыл глаза на секунду. Запах рождал не образы, а целые миры.

В памяти всплыла маленькая, уютная кухня в хрущёвке, залитая утренним солнцем. Бабушкин коврик с петухом на стене. Стук ложки о фарфоровую кружку с позолотой. Голос по радио. Это было не ностальгией — это было призрачным ощущением нормальности, того самого фона, на котором когда-то происходила жизнь.

Он открыл глаза и увидел свои руки, сжимающие белую, безликую кружку. Руки в мозолях, с чёрными засохшими потёками у запястий. Между этим запахом и этими руками лежала пропасть в пять лет. И Елена, сидящая напротив, была не человеком из прошлого. Она была эхом из будущего, которое могло быть, но не случилось. Она сохранила чистоту. Они — нет. Зато они сохранили жизнь. Ценой этой грязи. Чей путь был правильнее? Или оба вели в тупик, просто на разной скорости? Он не знал ответы на эти вопросы. Но знал одно — сейчас их пути пересеклись.

— И что твои датчики говорят тебе сейчас? — спросил Матвей, глядя на неё поверх края кружки.

Она встретила его взгляд. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталую искру.

— Что вы боитесь. Что вы не доверяете мне. Что у вас в подвале заканчиваются фильтры, точнее, их ресурс выработан. А у Виктора Петровича начинается лучевая болезнь в начальной стадии, о чём он даже себе не позволяет думать.

Она перевела взгляд на Петровича. Тот побледнел, будто его ударили. На его лице проступил не страх, а горькое понимание, подтверждение его горьких догадок. Матвей медленно перевёл взгляд на него, затем на Елену.

— Ваши… симптомы. — Она посмотрела прямо на Матвея. — Твоя походка. Ты прихрамываешь на правую ногу не из-за старой травмы. Это нейропатия. Первый признак хронического радиационного поражения. У тебя меньше года, если ничего не делать.

В комнате стало тихо. Тиканье какого-то прибора звучало как удары метронома, отсчитывающего секунды до чего-то неотвратимого. Матвей догадывался о причинах боли в ноге. Но сказанное вслух посторонним облекло в форму его догадки и стало диагнозом.

Петрович, до этого момента сидевший в гробовом молчании, вдруг кашлянул. Звук был похож на скрип ржавых ножниц.

— Меньше года? — переспросил он, и в его голосе прозвучала не тревога, а какое-то дикое, почти обидное облегчение. — О, слава богу. А я-то думал, у меня геморрой от этой вечной сырости и постоянного нахождения в бетонной клетке. Или почки отпадают. А оно вон что — просто радиация. Ну, это мы знаем, как лечить. — Он повернулся к Матвею, который смотрел на него в ступоре. — Чем, молодёжь? Правильно. Двойной нормой самогона на ночь и не думать о плохом. Эффективно, проверено. Дело за малым — добыть самогона в товарном количестве.

Матвей слушал этот абсурдный диалог, и внутри у него всё сжималось в твёрдый ком. Петрович шутил, потому что иначе пришлось бы сдаться. Но за шуткой Матвей слышал отголосок собственных мыслей. Он тоже давно приучился читать сигналы тела как сводку погоды: ноющее плечо — к шторму, звон в ушах — к скачку фона, эта странная, похожая на изжогу горечь во рту по утрам — признак того, что фильтры пора менять.

Они давно стали биодатчиками, живыми приборами. Мысль о том, что где-то ещё существуют нормальные болезни — от микробов, от возраста, от стресса, — казалась дикой фантастикой. Их мир убивал — не инфекциями, а тихим, неумолимым распадом атома внутри собственных клеток. И эта женщина в стерильном комбинезоне говорила об этом так, будто это можно было лечить, а не просто терпеть, пока терпится.

Елена слушала Петровича на полном серьёзе. Её лицо оставалось непроницаемым.

— Алкоголь как радиопротектор — миф, — констатировала она. — Он лишь расширяет сосуды и ускоряет распределение изотопов по организму. Вы не лечитесь. Вы усугубляете.

Петрович задумчиво почесал щетину.

— Может, и усугубляем. Зато весело. И к разговору располагает. И спать лучше. А твои таблетки, они от бессонницы помогают? Нет? Язык развязывают? Тоже нет. Ну вот видишь. — Он махнул рукой, будто отмахнувшись от всей её науки. — Так что насчёт этих… нейропатий? Это оно, когда нога ноет, будто на погоду?

— В том числе, — подтвердила Елена, и в уголке её глаза дрогнула микроскопическая мышца. Что-то вроде признака того, что её мозг только что обработал этот диалог как «нештатную ситуацию» и слегка завис.

— Ну, тогда у меня не нейропатия, — с деловой важностью заявил Петрович. — У меня — прогноз погоды. Встроенный. И точность — плюс-минус час, два. Полезная штука. И без всех этих ваших мудрёных приборов… — он обвел рукой помещение.

Петрович не договорил, но его самодовольная усмешка говорила сама за себя: они, «крысы», не просто болеют. Они адаптируются. Даже свои смертельные симптомы они успели приспособить под бытовые нужды. В этом был дикий, извращённый практицизм, над которым невозможно было не усмехнуться. Матвей почувствовал, как его собственный страх на миг отступает, смытый волной абсурда и даже гордости. Петрович умудрился найти плюсы в отмирании нервных окончаний. Вот это — настоящая «крысиная» победа.

Елена медленно перевела дух, будто перезагружая протокол общения с гостями.

— Смешно, интересно, но конец будет плачевным, — холодно отрезала она. — Зато мои датчики и анализ после помогли понять мне, что ваши приборы не видят некоторые «красные» зоны, потому что там не гамма-излучение, а альфа-частицы. — Елена прищурилась, глядя на «окно».

На этих словах Петрович вздрогнул. Матвей чуть не выронил чашку с чаем.

— Ваши дозиметры это просто не фиксируют. А возле вашего убежища, в радиусе пятьсот метров, больше десятка таких мест, могу показать карту, если хотите. — Она кивнула на ноутбук. — Ваш встроенный «прогноз погоды» это фиксирует? Альфа-частицы не пробивают костюм, но если вдохнуть пыль с ними… — она посмотрела на них по очереди. — Ваша дезинфекция — это хорошо, но, к сожалению, она не гарантирует достаточной очистки. И вы тащите альфа-частицы в жилой сектор.

Воздух в стерильной капсуле вдруг стал густым и тяжёлым, будто его накачали насосом. Матвей увидел, как у Петровича резко опустились плечи, будто под невидимым грузом. Старик медленно, как в замедленной съёмке, поднял руку и провёл ладонью по лицу, смазывая капли пота, выступившие на лбу несмотря на прохладу.

«Тащите в жилой сектор». Эти слова отдались в Матвее глухим эхом. Он представил Иринку. Её тонкие пальцы, которыми она трогает всё в подвале. Её лицо, которое она после их возвращений прижимала к его запачканной куртке, чтобы «услышать» запах улицы. И Веру Павловну, которая стирала их тряпки в той самой «недостаточной» дезинфекции. А иногда, редко, но всё же, они заходили в «жёлтую», пожелать удачи перед выходом.

Она опустила чашку на столик, посмотрела по очереди на мужчин.

— А так же я поняла, что вы оба — профессионалы в выживании. А профессионалов в этом мире почти не осталось. В основном выживают чудовища и безумцы. А вы — не они. И поэтому я позволила вам прийти сюда.

Матвей смотрел на неё. Она говорила как бухгалтер, подсчитывающий баланс. В её мире, видимо, не было места эмоциям. Только выживаемость, проценты, риск и ресурсы.

Он перевёл взгляд на Петровича. Старик смотрел на ноутбук, на чистые стёкла, на её руки — тонкие, с коротко подстриженными ногтями, ухоженными. Руки, которые знают, как работать, а не как убивать.

— Карта, — Петрович заговорил, и его голос, всегда такой уверенный и грубый, был теперь хриплым и раздавленным. — Покажи свою карту. С этими, самыми… альфа-частицами.

Это была мольба человека, который готов выслушать смертный приговор, но должен увидеть его своими глазами. Вся его самоуверенность, всё его знание местности, выстраданное за годы, вся его гордость за то, что он провёл Семью через ад, — всё это рухнуло. Он почувствовал себя слепцом, водившим других слепцов по краю пропасти, которую не видел.

Елена кивнула, не говоря ни слова, развернула ноутбук. Её пальцы быстро двигались по тачпаду. Через секунду на экране возникла детальная карта, испещрённая слоями данных, покрытая линиями цветных пометок. Красные, жёлтые, зелёные пятна. Она вращала карту, Матвей увидел их дом, отметку на их подвале. Елена увеличила участок вокруг их убежища. Маленькая жёлтая точка — их подвал. И вокруг, как россыпь ядовитых красных бус, — отметки. Одна на месте сгоревшего гаража, где они искали металлолом. Другая — у основания воронки на бывшей детской площадке, где они иногда останавливались перевести дух. Третья — прямо вдоль их стандартного маршрута к высотке. Они проходили там постоянно. Их дозиметры молчали.

— Здесь, — ткнула она пальцем в алую точку. — Завал. Под ним — аварийный выхлоп старой котельной. Никакого фона на поверхности, но горячая пыль. Вы ходили прямо по ней.

Петрович молча смотрел на экран. Его лицо стало землистым. Он узнавал каждое место. Каждую точку. Он там бывал. Он водил туда людей. Он водил туда Матвея.

— Как… — начал Петрович и снова замолчал, сглотнув ком в горле. Он уставился на красную точку у воронки. — Мы… мы там неделю назад стояли. Прямо на этом месте. Дозиметры… — Он бессмысленно посмотрел на своё запястье, где висел его старый, верный прибор. — Молчали. Тишина.

— Они и должны были молчать, — безжалостно, но без злобы сказала Елена. — Ваши счётчики Гейгера настроены на гамма-излучение. Альфа-частицы их не возбуждают. Для их обнаружения нужен другой принцип, другие датчики. У меня они есть.

Она отпила ещё чаю, давая словам повиснуть в стерильном, пахнущем чаем воздухе, и выключила экран. Картина исчезла, оставив после себя лишь жуткое, выжженное знание.

Петрович закрыл глаза. Его могучие плечи сгорбились ещё сильнее. В этой стерильной тишине Матвей почти физически слышал, как в голове у старика с грохотом рушатся столпы его мира. Вся его стратегия, всё его лидерство оказалось построено на фундаменте из песка. Он не защищал Семью. Он по незнанию медленно травил её изнутри.

Петрович выругался сквозь зубы. Матвей почувствовал, как по спине заструился холодный пот.

— Мой чай остывает, — вдруг грубо сказал Петрович, но рука его всё же потянулась к кружке. Он взял её, неловко, словно боясь раздавить хрупкость, и поднёс к лицу. Он не пил. Он просто вдыхал пар, закрыв глаза. На его обветренном, изрезанном морщинами лице на мгновение дрогнула какая-то старая, давно забытая маска. Маска человека, который помнит, что значит сидеть на кухне и просто пить чай. Потом он резко открыл глаза, и маска исчезла.

— Я тебе скажу, девочка, что я сейчас думаю, — прохрипел он. — Ты показала, как ты умна. Напугала, как можешь видеть насквозь. Тем, что мы ходим по красным зонам. Болеем. Чайком угостила, будто в гостях. Это хорошо. Но. Хватит цирка. Хватит пугать. Ты не для этого нас сюда пустила. Говори, зачем мы тебе? По-настоящему.

Елена поставила пустую кружку. Звук керамики о пластик был негромким.

— Чтобы открыть дверь, — сказала она просто. — И чтобы помочь вам открыть вашу.

«Дверь». Слово ударило Петровича с неожиданной силой. В его мире двери были трёх видов: те, что свои, на замке; те, что чужие и их нужно выбивать; и те, что заваривают наглухо — в те лучше не соваться.

И только сейчас, глядя в спокойные глаза Елены, он понял: есть четвёртый вид. Двери, которые открываются не силой, не хитростью, а только доверием. А доверять он разучился пять лет назад.

В наступившей тишине было слышно только тихое гудение вентиляции и стук собственного сердца. Чистота давила, стерильность пугала, но слова Елены повисли в воздухе, как пар над остывающим чаем — невесомые, почти живые. И Петрович вдруг остро осознал, что сидит в самом центре неизвестности, держа в руках хрупкую керамику, и не знает, с какой стороны теперь подойти к этой чёртовой двери.

Глава 3

Петрович медленно, как будто через силу, отпил из кружки и поставил её на столик со стуком, нарушив хрупкую тишину отсека. Чайный круг на белом пластике остался, как клякса из другого времени.

— Дверь? — прохрипел он. — Какую ещё дверь? Ты говоришь загадками, девочка. Мы не на детской площадке. У меня люди, за жизнь которых я поклялся бороться. Говори прямо, или мы уходим. Нам и в своём подвале есть чем дышать. Пока что. — он перевёл взгляд на погасший экран ноутбука.

Елена не смутилась. Она наклонилась, провела по тачпаду ноутбука. Экран ожил, отбрасывая голубоватый свет на её бледное лицо.

— Вы правы. Извините. Привыкла говорить с теми, кто мыслит категориями формул и протоколов. — Она вновь провела пальцем по экрану, и на нём возникла схематичная карта. — Начну с начала. Я — Елена Кирсанова, инженер-радиобиолог группы «Рассвет». Мы не военные. Мы не мародёры. Мы не торговцы-плантаторы. Мы не спецслужбы. Мы то, что осталось от нескольких научных институтов, кто успел укрыться в автономных бункерах до начала активной фазы катастрофы.

Она замолчала на секунду, её взгляд упёрся в белую стену, но видела она, видимо, не её.

— «Рассвет» — это было не название. Это было кодовое слово для активации протокола «Сохранение семян». Биологических, технологических, культурных. Наша группа была сформирована за год до первого выброса, когда спутники засекли аномалии в арктической зоне.

Матвей напрягся. «Рассвет». Слышал, что они сотрудничали с военными. А потом те подмяли их под себя.

— Ещё одна банда, — буркнул Петрович, изучающий экран ноутбука и пытающийся запомнить опасные места, обозначенные на карте.

— Банда учёных, — поправила Елена, слегка улыбнувшись. — Наша цель была одна: сохранить знания. Системы жизнеобеспечения, медицину, агротехнологии. Мы не лезли в политику, контактировали с военными — они хоть какой-то порядок поддерживали после катастрофы. Делились с ними технологиями: скафандры, фильтры, гидропоника, фитоплантации, животноводство. Делились технологиями очистки воды, схемами защищённых теплиц, картами относительно чистых зон. Мы думали, что помогаем выживанию нации.

Елена опустила взгляд на стол, вздохнула.

— Мы были наивны. — Она посмотрела на ноутбук. — Но потом у военных к власти пришёл генерал Верхоземцев. Он увидел в наших разработках не инструмент спасения, а инструмент контроля. Кто контролирует чистую воду и еду — контролирует жизнь. Кто контролирует знание — контролирует будущее. Он захотел и того, и другого. — Она на несколько секунд задумалась. — Тотальный контроль. Он решил подчинить и нас. Несколько раз его люди пытались захватить наши бункеры. Мы отбились — знания оказались сильнее грубой силы. Часть военных перешло на нашу сторону. И теперь мы под постоянным прицелом «Нового Порядка». А у него — людская масса. Он насильно забирает всех, кого поймает. Постоянно посылает их на штурмы наших укреплений. Уже контролирует метро, крупные убежища, начинает операции на поверхности. В этом вы и сами уже убедились. Не правда ли? — она обняла чашку ладонями, отпила глоток.

Матвей и Петрович тревожно переглянулись.

— Ну… Было дело, — нехотя подтвердил Петрович. — И что дальше?

Елена слегка кивнула головой.

— Мы поняли: в долгой игре мы проиграем. Если мы будем сидеть в наших убежищах — мы выродимся. И тогда наши знания, наши технологии попадут в руки того, кто хочет не возрождения человека как вида, а рабства. Обыкновенного рабства. Нужно было действовать. Пока военные… пока такие, как генерал Верхоземцев, строили свои «новые порядки» на костях, мы пытались понять, как выжить в этом новом мире. Не как хозяева, а как вид.

Она повернула ноутбук к себе, что-то набрала на клавиатуре, затем развернула ноутбук экраном к ним. На нём была карта. Матвей узнал очертания своего района. Зелёным горели их подвал и крыша с контейнером. А к северо-востоку, на границе жёлтой и красной зоны, пульсировала другая метка — «Кедр».

— Это наша цель. Объект «Кедр». Защищённый, автономный, подземный комплекс. По нашим данным, там могли сохраниться целые секции с оборудованием, незагрязнённые скважины и главное — действующий термоядерный мини-реактор «Всплеск».

Петрович усмехнулся, звук был похож на скрип ржавой петли.

— Сказки. Если бы такое было — «Штыки» давно бы там хозяйничали.

— Они не знают о нём, — чётко ответила Елена. — Его проектированием и возведением занимались спецслужбы для высших лиц. Подобное было построено в разных городах. А «штыки» образовались из местных армейских частей. «Кедр» был засекречен. Данные о нём мы нашли в расшифрованных архивах уже после… всего. Мы — вероятно, единственные, кто знает. И мы не единственные, кому нужна альтернатива Верхоземцеву. Для него вы — биологический ресурс. Расходный материал для строительства его империи. Для нас… — она посмотрела то на Матвея, то на Петровича, — вы — доказательство того, что человечность не сводится к жестокости. И возможность сохранить не просто вид, а его ценности.

— И что? — спросил Матвей, его голос звучал ровнее, чем он ожидал. — Вы хотите создать там… в «Кедре» убежище? Свою… утопию?

— Я хочу оценить его потенциал, — поправила она. — И для этого мне нужно туда добраться. Модуль, — она обвела рукой стены контейнера, — должен был быть доставлен туда на внешней подвеске вертолёта. Но нас перехватили в воздухе. Не «Штыки» — иначе бы мы здесь не сидели, чай не попивали. Скорее всего, одна из банд, или торговцы с переносными ракетными комплексами или дронами. Пилот был ранен, система наведения повреждена. Он увидел эту крышу — самую целую в секторе — и совершил аварийный сброс. Сам вертолёт, — её голос дрогнул, впервые за весь разговор, — ушёл на юг. Я не знаю, долетел ли он до базы. — Она замолчала, словно вернувшись в момент сбития.

Воспоминание ударило Матвея, как током. Тот звук. Около недели назад. Он проснулся от тишины, после месяцев Щторма, а потом — рокот, далёкий, неровный гул, похожий на хриплое металлическое дыхание. Он тогда подумал — обвал где-то, или гроза в «чёрной» зоне. А это был вертолёт.

— А твой «Рассвет»? — Петрович спросил хриплым голосом. — Почему они тебя не вытащат? Или по рации не позвонишь им?

Елена кликнула по ноутбуку.

— Связь с «Рассветом» была потеряна, когда мы взлетели с него. В сезон пепла устойчивая радиосвязь на большие расстояния невозможна. Ионосфера искажена, а взвесь в атмосфере глушит сигнал. Кратковременные окна есть только в полный штиль, да и то нестабильно. Я пыталась выходить на связь — эфир забит помехами.

Она нажала на экране кнопку. Из ноутбука раздались щелчки, хрип.

— Я застряла здесь, — заключила Елена, и в её ровной, профессиональной манере появилась неуверенность. Мелкая трещинка. Не страх, а холодная констатация тупика. — У меня есть оборудование, знания, запас ресурсов. Но нет главного — опыта полевой работы. Нет людей, которые могут пройти по земле, не попав в лапы «диких» и не напоровшись на патруль «Штыков». Мне нужны проводники. Те, кто поможет дойти. Кто умеет быть тенью.

Она выключила ноутбук. Тишина в отсеке стала густой, как смола.

— Ты предлагаешь нам бежать с тобой к этой… двери? В «Кедр»? — уточнил Матвей.

— Я предлагаю вам проверить, существует ли убежище, — сказала Елена. — Я дам вам всё, что нужно, чтобы выжить сейчас: фильтры, медикаменты, йод, антидоты, чувствительные дозиметры. Вы проведёте меня к «Кедру». Если он мёртв или захвачен — вы свободны, с припасами и приборами. Если он живой… тогда у вас появится выбор. Остаться призраками в разваливающемся подвале, дожидаясь, пока вас сотрут военные или дикие. Или решитесь попробовать открыть ту самую дверь. В место, где можно не просто выживать. Можно жить. Вы станете первыми жителями «Кедра». На первых порах я могу помочь вам освоить его. У меня есть данные для его активации и управления. Плюс, активно подключится сам «Рассвет». Мы хотим начать возрождать жизнь, а не медленно угасать в бункерах.

Она снова посмотрела на их кружки.

— Мой чай остыл. Ваш — тоже. Время на принятие решения у вас есть. Но его не так много, как кажется. Что вы скажете?

В стерильной тишине отсека её слова повисли тяжёлым грузом.

Петрович, не глядя ни на кого, поднял кружку и залпом выпил остывший чай до дна, будто запивая горький привкус неизбежности. Он смотрел не на Елену, а в пустую белую керамику, как будто пытался разглядеть в ней ответ. Потом тяжко поднялся.

— Надо подумать. И посоветоваться со своими. — Он бросил взгляд на Матвея. — Идём. Нам тут больше нечего делать.

Матвей кивнул, поднимаясь. Его разум был переполнен цифрами, картами, угрозами и призрачной надеждой на «дверь». Но прежде чем последовать за Петровичем, он спросил последнее, что крутилось у него в голове, вопрос, который царапал сильнее других:

— А если «Кедр» живой… что ты получишь, Елена? Лично ты?

Она встретила его взгляд. В её тёмных глазах, наконец, вспыхнуло что-то живое и невероятно усталое.

— Я получу ещё одно место, которое может дать надежду и дать отпор сошедшим с ума военным. — Её пальцы сжались, в глазах появился блеск стали.

Она отвернулась, и её взгляд упёрся в стену. Матвей, уже готовый идти, замер. Только сейчас, проследив за её взглядом, он заметил на серой поверхности в простой пластиковой рамочке фотографию. Елена, смеющаяся, прижимающаяся к плечу высокого мужчины с умными, добродушными глазами. У обоих на безымянных пальцах — тонкие ободки обручальных колец. Счастье на снимке было таким острым, таким беззащитным, что его физически больно было видеть в этом стерильном склепе.

— Это твой муж? — тихо спросил Матвей, не отрывая глаз от фото. Петрович мгновенно обернулся и уставился на фото на стене.

Голос Елены, когда он прозвучал, был едва слышным и надтреснутым, как тонкий лёд.

— Да. Это была наша совместная миссия. Мы должны были поселиться в «Кедре».

Матвей медленно перевёл взгляд по комнате. Теперь он видел. Всё видел.

Вторая, узкая откидная кровать, которую он принял за запасную. Над ней — пустая полка.

Большие, ношенные мужские шлёпанцы, задвинутые под стул. На несколько размеров больше её.

Над компактной раковиной — единственная личная вещь на виду: простая керамическая кружка с криво нанесённой надписью «ЕГОР».

И на импровизированной тумбочке у пустой кровати — наручные механические часы с широким металлическим браслетом, остановившиеся. Стрелки замерли, показывая без пятнадцати пять. Остановившиеся, потому что тот, кто их заводил, больше не сможет их завести.

Комната, бывшая убежищем для двоих, теперь хранила лишь одного живого и призрак второго. Всё здесь кричало о потере громче любых слов.

Матвей всё понял. Остался только один, чудовищный в своей простоте вопрос: когда и как?

Он поднял глаза на Елену. Она видела, как его взгляд скользнул по шлёпанцам, кружке, часам. Ей не нужно было слышать вопрос. Она всё прочла на его лице. Её собственное лицо стало каменным, лишь в уголке глаза дрогнула крошечная, неконтролируемая мышца.

— В первый же день, — выдохнула она, глядя куда-то сквозь Матвея, в тот самый день. Голос был плоским, лишённым всех интонаций, будто она зачитывала сухой отчёт о поломке оборудования. — После высадки здесь. Пошли на разведку… наткнулись на патруль «Штыков». Он… он отвлёк их, чтобы я могла уйти. Сказал, что догонит. — Она резко, почти грубо, смахнула с щеки одинокую слезу. — Не догнал.

Три коротких предложения. Приговор. Объяснение пустой кровати, больших шлёпанцев и кружки, которую больше никогда не возьмут с полки.

Матвей не знал, что сказать. «Соболезную» звучало бы пусто и бесполезно, как попытка залатать пулемётную очередь бинтом. Он видел, как её пальцы, только что такие уверенные при работе с ноутбуком, слегка дрогнули, сжимая край стола. Он видел, как она буквально заставляла себя дышать ровно, по привычному, выученному до автоматизма ритуалу: вдох — задержка — медленный выдох. Так дышат, чтобы не расплакаться. Или не закричать.

Тишина в контейнере стала физической, давящей. Даже Петрович, стоявший у выхода, застыл, уставившись на Елену. Его собственные потери внезапно отозвались в этой чужой, но до боли знакомой ране.

Матвей молча кивнул. Больше не было вопросов.

— Соболезную, — тихо сказал он, понимая, насколько эти слова малы и неадекватны по сравнению с тем, что она испытала.

Елена медленно подняла на него взгляд. Каменная маска на её лице не дрогнула, но в глубине глаз что-то отозвалось — крошечная искра благодарности за то, что её не стали жалеть. Жалость была бы невыносима. Она кивнула, коротко и резко, будто ставя точку в этой теме, но в этом кивке было больше доверия, чем во всех предыдущих объяснениях.

Тишина в контейнере стала физической, сгустилась. Елена повернулась к фотографии. Матвей видел, как её пальцы, лежащие на столе, медленно сжались в кулак. Он вдруг с невероятной ясностью представил эту сцену: она, затаившись в развалинах, смотрит, как вдали мелькают фигуры в камуфляже, унося с собой тело или оставляя на земле того, чьи шлёпанцы стоят под стулом. И потом — долгий путь назад, в эту капсулу, к остановившимся часам. Плач и составление отчёта. «Сотрудник погиб. Миссия продолжается». Возможно, именно так и рождается эта ледяная, нечеловеческая собранность. Не от отсутствия чувств, а от их непереносимого избытка, превращённого в топливо для одной-единственной цели.

Петрович шумно вздохнул.

— Присоединяюсь. Прими мои соболезнования. — он нахмурил лоб, провёл ладонью по лицу. — Пойдём, Матвей. Не будем мешать.

Петрович уже взялся за ручку шлюза, собираясь потянуть её на себя. В отсеке повисла тягостная тишина — каждый думал о своём. И в эту тишину, как сигнал тревоги, ворвался тихий, но настойчивый писк. Звук был настолько чужд всему здесь — этой стерильной тишине, — что оба мужчины замерли, как звери, застигнутые врасплох.

Елена резко обернулась к пустой, казалось бы, стене. Её лицо, только что выражавшее усталую откровенность, застыло. Ни страха, ни удивления — только мгновенная перезагрузка в режим «угроза». Она шагнула к панели, прикосновение её пальцев было быстрым и точным. Гладкая поверхность стены ожила, превратившись в матовый экран, разделённый на несколько секций.

Матвей забыл о уходе. Он подошёл ближе, не веря глазам.

На центральном экране транслировалась видео картинка. С высоты верхнего этажа соседнего дома, был виден их двор. Их дверь. С этой точки зрения она не выглядела скрытым, почти мифическим входом в крепость. Она была жалкой, криво вваренной в бетон заплаткой, присыпанной пеплом. Убогой норой.

— Увеличение, сектор 14-А, — тихо скомандовала Елена, и изображение приблизилось.

В кадр попало четверо людей. Камуфляж не самодельный, не сшитый из тряпок. Ровный, защитного цвета, с нашивками — стилизованные штыки и аббревиатура «НП». «Новый Порядок». Трое с автоматами стояли настороже, третий, без оружия, в чистых перчатках, стоял вдалеке от их двери. Он что-то внимательно рассматривал и делал пометки в планшете.

Елена коснулась другого элемента интерфейса.

— Сканирование излучаемых радиочастот.

В отсеке, чистом от посторонних шумов, зазвучал голос, доносящийся словно из-за тонкой стены. Голос человека с планшетом был спокоен, почти скучен.

— ...Дом 14. На Заречной. Тепловой след подтверждён, активный. Засели глубоко, вероятно, укреплённый подвал или техэтаж. — Он сделал ещё одну пометку. — Тепловой контур устойчивый. Вентиляция замаскирована, но датчики фиксируют выброс углекислого газа. От пяти до десяти человек. Укреплённый вход, видны следы давней обороны. Никакой ценности. — Пауза. Он поднял голову, посмотрел прямо в скрытую камеру, не видя её. Его лицо было молодым, усталым и совершенно безразличным. — Зачистка по графику, когда подойдёт карательный взвод с северного участка. Через две недели. Ставлю маркер.

Он ткнул пальцем в планшет. На экране у Елены над изображением двери всплыл виртуальный красный крест.

Петрович стоял, не двигаясь. Всё его тело напряглось...

— Две недели, — вдруг произнёс Матвей, и его голос прозвучал странно спокойно, почти задумчиво. — Интересно...

Петрович и Елена смотрели на него, ожидая истерики, ярости, отчаяния.

— Что интересного? — хрипло спросил застывший Петрович.

— Ну, как-то... по-бюрократически, — сказал Матвей, глядя в пустоту. — Не «сейчас же их к чёртовой матери», а «по графику». Значит, у них там план-график где-то висит. Секретарша, наверное, ведёт. «Понедельник: зачистка района Заречный, дом 14. Вторник: инвентаризация захваченного имущества. Среда: построение, разбор полётов. Четверг: культурный день — расстрел дезертиров для поднятия боевого духа». — Он покачал головой. — Мы им даже срочными не числимся. Так, фоновая активность. Как тараканов травить по расписанию.

Петрович уставился на него, потом неожиданно издал звук, средний между хрипом и смешком.

— Фоновая активность... Ага. Значит, в отчёте у них будет: «Ликвидирован очаг фоновой активности в секторе 14-А. Расход патронов: по норме. Потерь нет». И галочку поставят. И премию, может, выпишут. За уничтожение фоновой активности.

Они переглянулись. И в этот момент, глядя в глаза друг другу, оба одновременно поняли всю чудовищную, доведённую до абсурда суть происходящего. Их жизнь, их борьба, их смерть, слёзы, страх — всё это для кого-то было всего лишь пунктом в плане на неделю, между инвентаризацией и построением.

Петрович смотрел на экран, на этот красный крест, нанесённый рукой человека, который даже не счёл нужным подумать о людях внутри. Его крепость. Его Дом. Всё, что он строил, охранял, ради чего терял людей и спал с обрезом в руках последние три года, — было оценено, занесено в план и приговорено к «зачистке» за тридцать секунд. Не в яростном штурме, не в осаде, а равнодушным росчерком пера на цифровом планшете. Это было не поражение. Это было уничтожение. И унижение.

— Нет... — вырвалось у него хриплым, не своим шёпотом. — Этого... не может… Мы им покажем… — он замолчал.

Он понимал, что ничего они не могут сделать против десятка автоматов, огнемётов и гранат.

Елена выключила экран. Стена снова стала просто стеной. Она повернулась к ним. В её глазах не было торжества. Была только холодная, неумолимая ясность.

— Теперь вы видите, — сказала она, и её голос был холодным и плоским, как экран, на котором только что поставили крест. — Для них вы не люди. Вы — строка в отчёте. С вами не будут церемониться.

Она шагнула к ним, больше не соблюдая дистанции.

— У меня есть фильтры последнего поколения. Одного картриджа хватит Валере надолго. У меня есть семена томатов и картофеля, не тронутые мутацией, и гидропонные установки, чтобы их вырастить. У меня есть антибиотики, анальгетики, радиопротекторы. У меня есть скафандры, в которых можно пройти через «жёлтую» зону, не наглотавшись стронция. В них, в экстремальных случаях, можно кратковременно заходить в «красные» зоны. У меня есть дозиметры, точнее, чувствительнее ваших.

Она говорила быстро, отчеканивая каждое слово, вбивая их, как гвозди.

— И у меня есть координаты «Кедра» и знания, как им управлять. Это не подвал. Это герметичный комплекс под ста двадцатью метрами скальной породы. С системой регенерации воздуха, где можно ходить без масок. С водой, которую можно пить, не вываривая её днями. С местом, где ваша девочка сможет не просто выживать, а учиться по старым учебникам, которые сохранены в оцифрованном виде в наших архивах. И куда можно приглашать жить других выживших. Чтобы жить, а не выживать.

Она остановилась, посмотрела прямо в глаза Петровичу, а потом на Матвея.

— Цена. Вы проводите меня туда. Помогаете обследовать «Кедр». Плата. Возвращаемся сюда, забираем ваших — всех, кого вы хотите спасти, — и уходим к «Кедру». Или... — она кивнула в сторону, где минуту назад висел экран, — вы отказываетесь от моего предложения, возвращаетесь в свой подвал. Ждёте две недели. И встречаете карательный взвод. Я своё предложение не повторю. Начну искать других проводников. И времени на советы с «своими» у вас больше нет. Решайте. Сейчас.

Петрович опустил голову. Его плечи тряслись. Не от рыданий — от дикой, бессильной ярости, которой некуда было вырваться. Он проиграл, и он знал это. Его железобетонный мир дал не трещину, он раскололся и теперь рушился, осыпаясь вместе с ненавистным пеплом с небес.

Матвей же не смотрел на Петровича. Он смотрел туда, где был экран. Где висел красный крест над их домом. Он чувствовал странное, леденящее спокойствие, как будто в голове выключили все лишние шумы — страх, сомнения, ярость. Остался только холодный факт. Через две недели их дом будет уничтожен. Все сомнения, вся тяжесть выбора — испарились. Обратного пути не существовало. Его старая жизнь, жизнь крысы в бетонной норе, только что была официально признана нежизнеспособной и назначена к утилизации.

Он поднял взгляд на Елену.

— Когда выходим? — спросил он. В его голове не было больше карты их подвала. Там была карта, которую только что показала Елена. И красный крест, горящий над домом, где спала Ирка. Старая жизнь кончилась. Прямо сейчас. Единственное, что осталось — выбрать, в какую сторону бежать из-под этого креста.

Петрович резко выпрямился, собираясь что-то крикнуть, возразить, излить свой гнев. Но он увидел лицо Матвея. Увидел в нём то же самое понимание бездны, которая разверзлась у них под ногами. И его ярость схлынула, оставив лишь горькую, металлическую пустоту. Он беззвучно выдохнул и кивнул. Один раз. Согласие капитулировавшего командира.

Елена слегка наклонила голову.

— Завтра на рассвете. Я подготовлю для вас снаряжение. А сейчас. — она подошла к шкафам. — Надо собрать вам «гостинцы» для своих. Медикаменты, витамины, еда, фильтры. — Она обернулась к Петровичу. — У вас есть тара? Ваши рюкзаки с вами?

Петрович отрицательно мотнул головой.

— Мы шли не за припасами. За ответами.

В голове у Матвея, словно эхо, отозвалась его собственная мысль, с которой они выходили из подвала: «Кто этот незнакомец? Что он хочет?» Теперь у них были ответы. Чёткие, выверенные, неопровержимые. И каждый из этих ответов был как кирпич, замуровывающий старую жизнь.

Ответ про «Кедр» — замуровал их подвал. Ответ про мужа Елены — замуровал в ней всё человеческое, кроме воли и мести. Ответ про красный крест на экране — замуровал саму возможность выбора. Они получили свои ответы. И оказалось, что знать правду страшнее, чем жить в неведении. Незнание оставляло пространство для манёвра, для иллюзий. Правда ставила перед фактом: вот стена. И надо или обходить её, и идти к призраку «Кедра». Или ждать, когда она рухнет на тебя сама.

— Ясно. — Елена открыла нишу, достала плотные рюкзаки, вручила каждому. — Надо наполнить их. Говорите, что вам надо в первую очередь для тех, кто останется. И поспешим. Ваши две недели... они уже начали обратный отсчёт.

Она открыла один из шкафов, и Матвей увидел ровные ряды упаковок. Всё было аккуратно, стерильно, подписано. Она достала несколько плоских, запечатанных в фольгу блоков — это были фильтры, но такие тонкие и лёгкие, что их можно было принять за книжные закладки. Рядом она положила небольшие пластиковые флаконы с таблетками, на этикетках которых даже не было пыли.

Матвей протянул руку, чтобы взять один из флаконов. Его пальцы, привыкшие к шершавой ржавчине, облупленной краске и липкой грязи, коснулись гладкого, прохладного пластика. Ощущение было настолько непривычным, почти неприличным, что он чуть не выронил его. Эта вещь была рождена в мире, где чистота и порядок всё ещё имели значение. Где упаковка защищала содержимое, а не просто была обёрткой, которую тут же срывали голодные пальцы.

Он взял флакон и зажал его в ладони. Прохлада пластика медленно сменялась теплом его руки. В этот момент он с острой ясностью осознал пропасть. Они тащили из развалин банки с пятилетними шпротами, а здесь, в этой металлической коробке, хранились вещи, созданные после. Значит, где-то ещё работали станки, печатались этикетки, мыслили люди, которые планировали не на завтра, а на годы вперёд. Это открытие было одновременно обнадёживающим и страшным. Потому что эти люди — Елена и её «Рассвет» — жили в реальности, настолько отличной от их крысиного быта, что они с Петровичем могли быть для них всего лишь... биологическим образцом. Полезным, но чужим.

— Витамины, радиопротекторы, антибиотики широкого спектра, — ровным голосом перечисляла Елена, укладывая предметы в рюкзак. Её движения были быстрыми и точными, без единого лишнего жеста. Она не смотрела на них как на людей, которым делают подарок. Она совершала логистическую операцию: передача ресурсов для повышения вероятности успеха миссии. Миссии, в которой она была заинтересована.

Через десять минут сборы были окончены.

Петрович уже ждал у двери, рядом стоял нагруженный рюкзак, который выглядел неестественно полным и аккуратным на его фоне. Его лицо было каменным, все эмоции ушли куда-то глубоко внутрь, оставив только сосредоточенную пустоту человека, который принял решение и теперь механически выполняет последовательность заложенных в память действий.

Елена подошла к Петровичу, когда он уже затягивал последний клапан рюкзака. В руках она держала небольшой свёрток — чистая белая ткань, сложенная аккуратно. Положила сверху, на его вещи.

— Это вам, — сказала просто.

Петрович глянул на неё, потом на свёрток. Осторожно развернул ткань.

Внутри лежал пистолет. Чёрный, ухоженный, с едва заметными следами использования. Почти новый. И коробка с патронами рядом.

Петрович замер на секунду. Опытным взглядом он оценил всё сразу: марку, состояние, количество патронов. Но главное — он понял другое. Это не просто оружие. Это личное. Это чьё-то.

Он взял пистолет в руки. Тяжесть привычно легла в ладонь, но в этот раз вес ощущался иначе. Больше, чем просто металл.

Палец сам, на автомате, нашёл предохранитель — включён. Хорошо. Движение, отточенное годами, — передёрнуть затвор, проверить патронник. Пусто. Отсоединил магазин — тоже пустой. Всё как положено при хранении. Всё правильно.

Он делал это не потому, что не доверял. Это был рефлекс. Ритуал человека, который знает: оружие ошибок не прощает. И в этом автоматическом, точном движении читалось нечто большее, чем проверка. Уважение. К вещи. К тому, кто её отдал. И к ответственности, которая ложилась на плечи вместе с холодом стали.

Петрович воткнул магазин обратно, щёлкнул, проверяя фиксацию. И тут его взгляд упал на рукоятку. Надпись. Не заводская гравировка, не серийный номер. Аккуратные, явно сделанные вручную буквы:

ЕГОР.

Четыре буквы. Имя. Петрович смотрел на них, и в голове само собой сложилось всё, что нужно было знать про Елену. Она не отдавала память — память осталась с ней в любом случае. Она отдавала защиту. То, чем её муж не смог защитить себя, — пусть защитит чужих людей. Чужую семью.

Он поднял взгляд на Елену. Та стояла, сложив руки на груди, и смотрела спокойно, без надрыва. Только в глубине глаз тлело что-то, чему не было названия.

— Вам будет нужнее, — сказала она тихо. — Можете оставить своим людям.

Петрович медленно кивнул. Слова были не нужны. Он аккуратно, даже бережно, завернул пистолет обратно в ткань и положил в рюкзак. Туда, где не передавит, не повредит, где будет под рукой, если понадобится.

— Спасибо, — сказал он коротко. И в этом слове было больше, чем благодарность за вещь.

Елена кивнула в ответ и отошла, давая понять, что разговор окончен.

Петрович ещё раз глянул на рюкзак, на белую ткань, выглядывающую из-под клапана. Егор. Теперь этот пистолет будет с ними. И может быть, сделает то, что не смог сделать для своего хозяина.

Матвей возился со своим рюкзаком и наконец застегнул его. Он почувствовал непривычную тяжесть — не веса, а значения. Внутри лежало будущее, упакованное в стерильный пластик. Безопасность, здоровье, время. Всё, чего им так не хватало. Его пальцы, привыкшие к ржавчине, всё ещё помнили прохладу гладких флаконов. И этот контраст между их миром и этим вдруг обрушился на него с новой силой. Он собирался последовать за Петровичем, но взгляд его упал на кружку с надписью «ЕГОР», всё ещё стоявшую у раковины.

И вдруг его накрыла волна абсурдной, почти болезненной ясности. Вот она — последняя черта «нормальности». Простая кружка, купленная когда-то в подарок. Та бытовая мелочь, из которой соткана обычная жизнь: утренний кофе, вечерний чай, болтовня на кухне. Всё, что они с Петровичем и их семьёй потеряли так давно, что даже перестали об этом тосковать. Они тосковали по еде, по безопасности, по теплу. Но не по таким кружкам.

А Елена жила в этом осколке прошлого. Она дышала чистым воздухом, пила чай, смотрела на фотографию мужа. И этот осколок был одновременно и её крепостью, и её тюрьмой. Она сохранила кружку, но потеряла того, кто пил из неё. Она сберегла знания, но оказалась в ловушке на крыше, зависимой от «крыс» вроде них.

Мы все в ловушках, — подумал Матвей. Только решётки разные.

— Матвей, — резко позвал Петрович. — Шевелись. У нас нет времени.

Матвей кивнул, провёл рукой по гладкой, холодной поверхности стола — ещё одно ощущение, которое он, возможно, больше никогда не испытает, — и шагнул в шлюз, обратно в свой мир пепла, страха и двух недель отсрочки.

Глава 4

Перед выходом из контейнера Елена вручила Матвею герметичный пакет с таблетками: радиим, йодистый калий, унитиол, порошок для регидратации.

— Первая неделя — по одной синей утром. Красные — если начнётся тремор или тошнота. Порошок — в воду, никогда не пей неочищенную, даже если приборы молчат. Следи, чтобы Виктор Петрович тоже их принимал.

Её инструкции были чёткими, как голос автоответчика. Он лишь кивал, стараясь запечатать в памяти каждый пункт. Слова «первая неделя», «тремор», «никогда не пей» отбивали чёткий, пугающий ритм.

Она замолчала, изучая его лицо, проверяя, понимает ли он не слова, а суть.

— Это не лечение, — уточнила она, и в её голосе впервые прозвучала не инструкция, а что-то похожее на усталую прямоту. — Это — стабилизация. Чтобы вы не свалились по дороге. Чтобы ваши органы не отказали в тот момент, когда нужно будет бежать или драться. Лечение будет потом. В «Кедре». Или нигде. Тебе понятно?

Матвей кивнул головой, сжал пакет. Пластик хрустнул, таблетки зашелестели внутри. Такой знакомый, такой чужой звук. Звук аптеки. Звук того мира, где болезни лечили, а не просто терпели, пока не станет совсем невмоготу.

Мысль оборвалась, когда Петрович, стоявший уже в дверях шлюза, обернулся. Его взгляд скользнул по пакету, и Матвей увидел в его глазах знакомую, усталую усмешку.

— Таблетки, — буркнул старик. — От радиации. Как аспирин от похмелья. Выпьешь — вроде легче, а печень всё равно посадишь.

Он снова отвернулся, демонстративно показывая, что эта часть реальности — диагнозы, схемы приёма, «стабилизация» — его не касается. Он был болен миром. И лечиться от мира таблетками было абсурдно.

Она протянула ещё одну, маленькую упаковку.

— Для девочки. Без вкуса и запаха, можно растолочь. Ей нужнее всех. Растущий организм накапливает изотопы в разы быстрее.

Матвей слушал, кивал и складывал лекарства в рюкзак.

— Витаминно-минеральный комплекс, — она передала ещё один, меньший пакет. Его содержимое мягко пересыпалось внутри. — Тоже для девочки. Инструкции внутри.

Матвей механически кивал, засовывая драгоценные пакеты в потайной карман, пришитый к изнанке его термобелья, — прямо у сердца. Каждая таблетка, каждая гранула порошка стоила в мире Шторма больше золота.

Матвей повернулся и, провожаемый взглядом Елены, шагнул в узкий проход, ведущий к шлюзу. Пластиковые пакеты шуршали у него в кармане, словно шепча на новом, непонятном языке.

Петрович уже ждал его в раздевалке, стоя у выхода со шлемом в руках. Молча кивнул: пора.

Матвей застегнул последний клапан рюкзака и повернулся к нему. Тот уже стоял у выхода из раздевалки, нагруженный своей ношей, и ждал только его.

— Шлем, — коротко напомнил Петрович, натягивая свой.

Матвей кивнул, поднял тяжёлый, сколотый шлем и надел его. Привычный вес вдавил голову в плечи, запах резины и собственного пота ударил в ноздри — после стерильного воздуха контейнера это показалось почти родным. Он застегнул ремни, проверил герметичность, щёлкнул креплениями, затянул барашки до упора. Пальцы в перчатках делали это автоматически, наработанным годами движением.

Петрович стоял рядом, молча осматривая его. Резко дёрнул за шланг, проверяя соединение, заглянул в крепления баллона, хлопнул по плечу — жест, означавший «нормально». Матвей ответил тем же, окинув взглядом костюм старика, дёрнув лямки, проверив маску. Всё было на месте.

Елена стояла в стороне, прислонившись к стене, и внимательно наблюдала за их ритуалом. В её глазах не было насмешки, только профессиональное любопытство — она изучала их, как инженер изучает отлаженный, пусть и примитивный, грубый, механизм.

— Готовы, — сказал Петрович и шагнул к двери в шлюзовую камеру.

Тяжёлая створка бесшумно отъехала в сторону, пропуская их в узкое пространство между мирами. Елена не пошла с ними — осталась в раздевалке, и дверь за ними закрылась с тихим, герметичным шипением.

В шлюзовой горел тусклый красный свет. Он заливал стены, рифлёный пол, их собственные фигуры — всё стало багровым, нереальным, будто они стояли внутри огромного раскалённого металла. Воздух здесь был другим — не стерильным, как в жилом отсеке, и не тяжёлым, как снаружи. Просто пустым.

Матвей переглянулся с Петровичем. Тот стоял неподвижно, глядя на автоматику, и ждал.

Красный свет мигнул.

И сменился жёлтым — тёплым, почти уютным после багровой темноты.

Матвей считал про себя. Три секунды. Две. Одна.

Жёлтый погас.

Вспыхнул зелёный.

Наружная дверь с лёгким шипением отъехала в сторону, открывая проём в серый, пепельный, привычный мир. Тот самый, из которого они пришли. Тот самый, в котором у их подвала оставалось четырнадцать дней.

Петрович шагнул первым, привычно вскинув обрез. Матвей двинулся за ним, оглянувшись на прощание на стерильную клетку, в которой им открыли правду.

Впереди был пепел, руины и дом, который надо было спасти. Или потерять.

Дверь контейнера закрылась за ними с мягким шипением. Они снова стояли на крыше. Мир вокруг не изменился. Притихший Шторм слегка гладил их. Бурое небо, изрыгающее пепел, теперь казалось особенно густым, почти чёрным. Вечер подступал, растворяя контуры развалин.

Они должны были вернуться. В подвал. В холод, въевшийся в кости. В тиканье дозиметра, отсчитывающего отпущенное им время. В запах сырости, пота и вечного, приглушённого страха. Вернуться домой.

Но теперь в рюкзаке Матвея, обложенном свинцовой тканью, лежало нечто большее, чем добыча. Лежал антидот. Лежал прибор, способный разглядеть невидимую смерть в капле воды. Концентрированная еда из того самого «до», о котором уже не вспоминали. И была цель. Конкретная, осязаемая, как эти таблетки в кармане. Не просто выжить. Не просто «как-нибудь протянуть». А медленно, шаг за шагом, отвоёвывать у этого мёртвого мира кусочки нормальной жизни. Возрождать её. Начиная с синей таблетки, принятой утром.

Он поправил ремень рюкзака на плече, ощутив его непривычную, спасительную тяжесть, накинул на шлем тканевую накидку и кивнул Петровичу: «Пошли».

Обратный путь казался уже не таким безнадёжным. Надежда была хрупкой, но она была. Пепел всё так же хрустел под ногами, тени развалин таили прежние угрозы. С каждым шагом к родному подвалу груз принятого решения становился тяжелее. Рюкзак с приборами и припасами начал давить не на плечи, а на совесть. Они несли не спасение, а приговор их старой жизни.

Возвращение домой никогда не казалось таким долгим. Каждый шаг отзывался в ушах Матвея эхом слов военного: «Объект четырнадцать... Никакой ценности... Зачистка». Это слово — «зачистка» — било по мозгам ровным, методичным ритмом, под который ноги сами проваливались в пепел. Весь мир сжался до этого одного слова и красного креста на экране, который он теперь видел даже с закрытыми глазами.

Петрович шёл первым. На четвёртом этаже перед выходом на балкон он остановился, присел на подоконник, тяжело опёрся спиной о стену. Стекло под ним давно выбили — вместо него зиял пустой проём, в который задувал ветер, шевеля пепел на полу.

— Надо переварить случившееся, — начал он тихо, не глядя на Матвея. — Думаю, как я им это скажу. Вере. Валере. Семёну. Особенно Семёну.

Он провёл ладонью по маске — жест, за которым угадывалась усталость, въевшаяся глубже костей.

— Он дверь наружу частью себя считает. Отдал ей ногу. А мы возьмём и уйдём. Бросим.

Матвей молчал, опустил накидку на плечи. Слова были не нужны — старик выговаривался, и это было важнее любых ответов.

— И Вера... её огород. Она каждый росток как ребёнка растит. А мы — наутро, давай, бросай всё. — Петрович хрипло кашлянул. — Как будто три года жизни в мусорный ящик вытряхиваем.

Матвей слушал, и с каждым словом Петровича внутри нарастало несогласие. Тихое, но твёрдое.

— Мы не бросаем, — не сдержался он. Голос прозвучал глухо, но уверенно. — Мы эвакуируемся из места, в которое скоро придут плохие люди. И они сильнее нас.

— Какая разница? — в голосе Петровича прозвучала горечь. — Для них разницы не будет. Для Семёна его пост — вся жизнь. Для Веры — её росточки. А я им говорю: «Всё, что было вашей жизнью — теперь мусор. Берите патроны и пошли».

Матвей шагнул ближе. Не к Петровичу — к проёму, к серому небу за ним. Помолчал, собираясь с мыслями.

— А ты скажи по-другому, — начал он негромко. — Скажи, что в новом доме обязательно будет дверь. И эту дверь надо будет сторожить. И лучше Семёна с этим никто не справится. Потому что он уже доказал — ценой ноги, ценой крови, — что лучше него стража нет и не будет.

Петрович поднял голову, но Матвей не смотрел на него — смотрел в пустоту, в пепел, кружащийся за окном.

— И огород там будет, — продолжал он. — Гидропоника или просто лампы — какая разница? Вера Павловна вырастит зелень где угодно. Она из ничего еду делала, из трухи и кошачьего корма. А там будут настоящие семена, нормальный грунт, чистая вода. Она не потеряет свой огород — она получит новый. Лучше прежнего.

Он перевёл взгляд на Петровича. Тот смотрел на него в упор, слушал, не перебивая.

— А Валере даже и говорить ничего не надо, он сам поймёт, что там механизмов разных миллион. И их всех обслуживать надо. И новые придумывать.

Матвей сделал шаг к старшему.

— Мы не подвал бросаем, Петрович. Подвал — это просто бетон. Дом — это они. Семён, Вера, Валера, Ирка. Если они с нами — дом с нами. А новый подвал... ну, будет просто другим. Может, даже лучше.

Петрович долго молчал. Ветер шевелил пепел у его ног. Где-то внизу скрипнула сорванная ставня.

— Молодой, — наконец сказал он. Голос был хриплым, но в нём уже не звучало той безысходности, что минуту назад. — Ты повзрослел за эту неделю. Возмужал. Это хорошо.

Он сделал паузу, глядя Матвею прямо в глаза.

— На тебя можно положиться.

«Молодец, малой, — из глубины всплыл голос Жоры. — Петрович тебе сейчас высшую награду вручил. Не подведи.»

Матвей кивнул. Сказать было нечего. Да и не нужно.

Петрович замолчал, достал карту. На ней были не только пометки о запасах и опасных зонах. Были и другие, карандашные, едва видные. Крестик у гаража, где нашли Жору. Загогулина у остановки, где Матвей когда-то спрятал куклу для Ирки, а потом не мог её найти. Кружок вокруг высотки, где они с Жорой нашли кошачий корм.

И самый первый знак, почти стёршийся. Маленький квадратик у подножия их дома. Он поставил его три года назад, в первый вечер, когда они — тогда ещё чужие, настороженные люди — завалили кирпичом внутреннюю дверь подъезда и спустились сюда. Он помнил этот вечер. Холод, пахнущий разложением и страхом. Вера, сидящая на ящике, обхватив себя руками, её пустой взгляд. Семён, тогда ещё на двух ногах, лихорадочно проверяющий каждый угол фонариком. А сам он, Петрович, тогда просто «дядя Витя», бывший прораб, бродил по этому сырому бетонному мешку и искал хоть что-то, что можно использовать. И нашёл. В дальнем углу, под грудами хлама, лежал старый, ржавый ломик. Не просто лом — их лом. Первый инструмент. Первое оружие. Первая вещь, которую они сообща решили не бросать.

Он тогда взял его, отёр грязь рукавом, и почувствовал его вес. Не физический. Вес ответственности. Кто-то должен был стать тем, кто скажет: «Здесь будем жить». И он сказал. Не потому что был храбрее. Потому что устал бежать. Этот ломик до сих пор висел на пожарном щитке у входа в «жёлтую». Их первая реликвия.

И вот теперь он, тот самый человек, который заложил первый камень этой крепости, готовился произнести слова, которые её разрушат. Не враги снаружи. Он сам. Изнутри. От этого в горле стоял ком, горький, как пепел.

— Знаешь, что самое гадкое? — Петрович ткнул пальцем в красный крест, который мысленно уже висел над их домом. — Что они даже не знают, что уничтожают. Для них мы — «очаг фоновой активности». А что тут было... Кто тут жил, любил, ссорился, смеялся, боялся... Это для них пустой звук. Как будто нас и не было.

Матвей посмотрел на старого человека, сгорбленного на подоконнике. Петрович боялся не смерти. Он боялся быть стёртым. Превратиться в ноль в чьём-то отчёте.

— Петрович, если всё выгорит с «Кедром», у нас будет дом с потолком толщиной в сотни метров от всех этих «штыков», «диких» и прочей мерзости. У Семёна будет много люков, за которыми надо будет присматривать. У Валеры будут сотни устройств. У Веры Павловны будут гектары грядок. И самое главное — Иринка. У неё будет будущее. В нашем подвале его уже нет.

Петрович смотрел на Матвея и крыть ему было нечем. Особенно фразу про будущее.

— Пошли, Матвей, — вздохнул он. — Пора. — и надвинул ткань на голову, прикрывая шлем от пепла.

Спуск на землю был быстрым. Рюкзаки за спиной казались невероятно тяжёлыми, хотя в них были не свинцовые пластины, а лёгкие картриджи фильтров, медикаменты и спрессованные брикеты еды. Это был не физический вес. Это был груз решения. Груз предательства их прежней жизни, которую они сейчас несли в свой дом, как троянского коня. Груз новой реальности, которая неминуемо раздавит старую, и они сами стали её тараном.

Они уже подходили к знакомой груде плит, скрывавшей их дверь. Петрович, не оглядываясь, шагнул вперёд, к замаскированному молотку. И тут Матвея накрыло. Острое, животное чувство — ощущение прицельного, холодного взгляда в спину. Он резко обернулся.

Глаза метнулись по контурам крыш, по чёрным глазницам окон соседних домов. Туда, где могла быть камера. Или дрон. Или просто точка наблюдения, такая же невидимая и всевидящая, как у Елены. Он вспомнил экран в контейнере, высоту, с которой их двор казался убогой норой.

«Она сейчас смотрит?» — пронеслось в голове. — «Следит, как мы возвращаемся в клетку, которая уже помечена не только на её картах?»

Он ничего не увидел. Только бурое, неподвижное небо, оплавленные силуэты и вечный, тихий шелест падающего пепла. Но невидимый взгляд будто бы прилип к коже, зудящий и неумолимый. Мир вокруг внезапно перестал быть просто враждебным. Он стал информативным. Каждый камень, каждая тень могли быть не просто укрытием, а частью чужой, бесстрастной системы слежения. И они в ней — всего лишь метка. Живая, но уже отмеченная на удаление.

Петрович, заметив, что Матвей отстал, обернулся. В его взгляде читался немой вопрос, а в напряжённой позе — готовность к бою. Матвей просто тряхнул головой, сбрасывая липкое ощущение. Бесполезно. Если за ними следят, они уже всё знают. Если нет — то и паниковать нечего. Но эта мысль не принесла облегчения. Тикающий часовой механизм судьбы теперь отбивал секунды где-то там, на чистом экране в стерильном контейнере.

Матвей поднял голову, сдвинул капюшон, и всматрелся в ржавые балки верхних этажей, в тёмные провалы окон, в серое небо за ними. Где-то там, среди этого хаоса, была спрятана камера. Он не видел её, но знал — она есть. Смотрит. Ждёт.

Он поднял руку и помахал туда, где примерно должна быть камера. Один раз. Коротко. Без лишнего пафоса — просто жест, означавший: «Мы дошли. Всё в порядке. Увидимся завтра».

Петрович, стоявший у двери, хмыкнул. Выпрямился, повернулся в ту же сторону и махнул один раз — широко, размашисто, по-своему. Мол, привет, если слышишь. Завтра будем.

Матвей подошёл к двери, встал рядом с ним. Взгляд ещё раз скользнул по верхним этажам, по балконам, по пустым глазницам окон.

Пусто. Только пепел.

Он медленно кружился на месте, словно прощаясь с этим видом. С серым небом. С контейнером, который остался где-то там, за спиной. С тишиной, которая уже никогда не будет прежней.

Петрович, не говоря ни слова, взял молоток и ударил по двери.

Три удара молотком о металл. Пауза. Ещё два. Свои, но с просьбой об осторожности. Старый код, который раньше означал «за нами кто-то есть» или «раненый». Теперь он означал нечто новое: «Мы принесли с собой конец всего, что ты знаешь».

Матвей, как и договаривались перед уходом, стоял, обернувшись к перископу, скрестив руки на груди — тайный сигнал «всё чисто» для Семёна. Жест казался неестественным, почти кощунственным. Как можно говорить «всё чисто», когда внутри всё перевернулось?

За дверью послышался приглушённый лязг. Щель перископа двинулась. Семён долго, мучительно долго рассматривал их и окрестности за ними. Матвей чувствовал на себе этот пристальный, недоверчивый взгляд сквозь толстое стекло. Наконец, скрежет ржавого механизма, и тяжёлое полотнище отъехало в сторону. В проёме, опираясь на культю и придерживая обрез на ремне, стоял Семён. Его лицо, обезображенное старыми ожогами, растянулось в нечто, отдалённо напоминающее улыбку облегчения.

— С возвращением, — хрипло констатировал он, отступая и давая им протиснуться в «серую».

Его взгляд, быстрый, натренированный, скользнул по ним, отмечая целостность костюмов, отсутствие свежих подтёков, заметил их неестественную чистоту, и… задержался на непривычно пухлых, чуть осевших под тяжестью рюкзаках. Которых у них не было, когда они уходили.

— Вы долго, — хрипло бросил он, убирая оружие. — Петрович, что с лицом? Будто покойника встретил. Что за мешки? Уже и на чёрный рынок заглянули, пока я тут извёлся весь, вас дожидаясь?

Петрович прошёл внутрь.

— Гостинцы от Деда Мороза, — отбарабанил он, не глядя на него. Его голос был пустым, как выгоревшая гильза. — Не спрашивай, Семён. В гостиной всё расскажем. Всем. Собирай всех на общее собрание. У нас важные новости.

В этих словах прозвучала такая неприкрытая, беспросветная тяжесть, что шутливый огонёк в глазах Семёна мгновенно погас. Его взгляд метнулся от Петровича к Матвею, ища подтверждения, но встретил лишь ту же каменную маску. Он молча кивнул, его лицо стало непроницаемым, как дверь, которую он только что закрыл. Защёлкнул засовы с каким-то новым, лихорадочным усердием.

Сердце Семёна забилось учащённо. И не зря.

Новости в новом мире обычно были только о плохом или об ужасном.

Глава 5

Пройдя процедуру дезактивации, которая теперь казалась нелепой пародией по сравнению с тем, как она проходила в контейнере на крыше, Матвей, Петрович и Семён вошли в «гостиную».

Здесь пахло иначе, чем у Елены. Пахло жизнью. Той маленькой, жалкой, выстраданной жизнью, которую они так яростно защищали. Пусть не такой красивой, стерильной — но жизнью.

В центре всё так же стояла буржуйка, её труба одной частью уходила в вентиляционный канал, выложенный кирпичом. Другая тянулась в «огород». На растянутых верёвках сушилась одежда Иринки и бинты Семёна. Возле печки, помешивая что-то в котле, сидела Вера Павловна. Худая, как тень, с руками, вечно сложенными на коленях, и взглядом, ушедшим куда-то внутрь. Она не просто варила еду — она задавала ритм жизни, поддерживала сердцебиение этого места.

В углу Валера ковырялся в проводах у буржуйки, ворча себе под нос что-то о вздутых конденсаторах, сгнившей резине и пробитых силовых транзисторах. Иринка сидела на стуле, рассматривая книгу с птицами. Запах гари, лежалого тряпья, пота и перловки, смешавшись, ударил Матвею в ноздри, и на секунду ему стало душно. После стерильного воздуха контейнера этот воздух казался невозможным. Но это был запах дома. Его дома. И он знал, что он уже обречён.

— О, вернулись! — Валера поднял голову, вытирая засаленные руки о штаны. На его лице — привычная смесь любопытства и вечного недовольства. — Ну что там? Кто на балконе-то жил? Дух святой или мародёр-одиночка?

Петрович не ответил. Он подошёл к столу, снял рюкзак и с неожиданной для его усталости силой бросил его на доски. Удар был упругим, гулким — не глухое буханье пластиковых бутылок или мягкий стук тряпья. Матвей, не глядя ни на кого, сделал то же самое. Оба рюкзака издали короткий, странный шорох — звук пересыпающихся таблеток и шуршания герметичной упаковки. Звук не отсюда.

Все, кроме Веры Павловны, обернулись. Даже Иринка подняла голову от книги, её пальцы на миг замерли на изображении павлина, распустившего хвост, уловив непривычную вибрацию тяжести.

— Это был не мародёр, — сказал Петрович. Его голос, обычно властный и уверенный, теперь звучал как шелест сухой травы под сапогом, полный пустоты и чего-то нового, незнакомого. — Это наш конец, Валера. И… может быть, новое начало.

Вера замерла с половником в руке. В её глазах, обычно устремлённых в никуда, мелькнуло что-то острое — животный, мгновенный страх. Семён, вошедший следом, плотно прикрыл за собой дверь, повернул ключ в замке. Скрип железа и щелчок прозвучали в тишине оглушительно громко.

— Конкретнее, Петрович. Не тяни жилы, — Семён подошёл к столу, подозрительно косясь на незнакомые рюкзаки. Его культя, замотанная в тряпки, начала нервно, отрывисто постукивать по бетону, выбивая тревожную дробь.

Петрович обвёл взглядом всех. Его лицо было серым, как пепел за стенами.

— Общее собрание, — коротко бросил он, и эти два слова упали в тягучую тишину подвала, как гири. — Всем. Сейчас.

Общее собрание.

Эти слова значили больше, чем просто разговор. Они означали точку невозврата. Перелом. И по тону Петровича, по этой внезапной пустоте в его глазах было ясно — новый излом в их судьбе не сулил ничего хорошего. Это был не выбор, а приговор, который теперь предстояло выслушать всем.

Через пять минут они сидели вокруг стола: Петрович во главе, Матвей рядом, Семён и Валера по бокам. Вера Павловна осталась у котла, но повернула голову, слушая всем своим существом. Иринка пристроилась рядом с ней на табурете, её большие глаза перебегали с одного взрослого лица на другое, считывая напряжение в мускулах щёк, в положении плеч.

— Мы нашли не еду, — начал Петрович, глядя не на них, а на потёртую, исцарапанную поверхность стола, будто читая по ней свой приговор. — Мы нашли человека. Женщину. Её зовут Елена. Она из бункера учёных. Зовут они себя «Рассвет». Она… радиобиолог, что ли. Разбирается в нашем… положении.

В подвале повисло молчание, нарушаемое только тихим, методичным скрежетом — Валера, не в силах сидеть без дела, точил надфилем какую-то медную деталь. Звук вонзался в тишину, как шило. Петрович посмотрел на их лица — напряжённые, недоверчивые.

— Живая? — спросил Семён, его глаза сузились до щелочек. В них не было страха, только холодная, настороженная готовность. — Одна? Снаружи?

— Одна, — подтвердил Петрович. — Живёт в полукилометре отсюда, на крыше хрущёвки, в переделанном под жилой модуль морском контейнере. Настоящая лаборатория. Чистый воздух, электричество вдоволь, приборы… такие, что нам и не снились.

— Сказки, — фыркнул Валера, не глядя, водя надфилем по металлу. — Откуда электричество? Генераторы шумят так, что оглохнуть можно. Мы бы слышали. Солнечные батареи в этом пепле и вечно серыми облаками? Через день засыпет. Радиация весь кремний на панелях побьёт. Я уже про кислотные дожди не говорю. Чушь.

Петрович махнул рукой.

— Понятия не имею, как оно работает, — отрезал он. — Не по моей части это. Но упакована она такими штуками, что мне названия их не выговорить. Чаем нас угостила. Настоящим. Листовым. И она… она наблюдает. За всем. За нами в том числе. Знает, что мы ели три дня назад. Знает, сколько мы спим. Мы для неё — как на ладони. — Он поднял ладонь кверху, показал собравшимся. А потом сжал её в кулак.

Вера Павловна, Ирка и Валера вздрогнули.

Семён медленно, почти ласково положил свою широкую ладонь на приклад обреза, стоявшего рядом.

— Наблюдает… Значит, могла и навести. Чужаков. Или «Штыков». Или сама… — он не договорил, но смысл повис в воздухе, тяжёлый и ясный.

— Могла, — возразил ему Петрович резко. — Но не станет. Да и сколько уже «Штыки» воюют с ними. Учёных рабами хочет сделать их генерал. В шарашкину контору мечтает их определить и говорить им, что им делать. — Он отрицательно покачал головой из стороны в сторону. — Она не из таких. Не ляжет под него. Она идейная. Таких только пуля в лоб остановит от достижения своих целей. — Он щёлкнул пальцем. — «Штыки»… «Штыки» недавно её мужа убили.

Скрежет надфиля резко оборвался. Валера замер, держа инструмент в руке. Он поднял глаза на Петровича, и в них мелькнуло нечто, кроме скепсиса — понимание. Потерю здесь понимали все. И ярость, которая возникала в ответ.

— Она предложила сделку, — продолжил Петрович, видя, что добился их полного, пусть и мрачного, внимания.

И он изложил суть. Сухо, без прикрас, как доклад. Их помощь в обмен на технологии, точные приборы, медикаменты, фильтры, которые решат их проблемы на годы вперёд. Рассказал про «Кедр». Про подземный комплекс. Про шанс не просто выживать, а жить, не трясясь над каждой каплей воды, и не думая о энергии. И про цену: им надо бросить этот подвал и по земле, кишащей «дикими», патрулями, радиацией и бог весть чем ещё, провести её к двери в это возможное будущее.

Семён не сводил с Петровича холодного, неверящего взгляда. Валера перестал делать вид, что работает, и просто сидел, сжав деталь в кулаке. Вера Павловна медленно, бесшумно отошла от котла и встала в проёме, прислонившись к косяку, её руки были скрещены на груди, а взгляд, обычно отсутствующий, теперь был прикован к мужу — острый и сосредоточенный.

Когда Петрович умолк, первым взорвался Семён.

— Контракт?! — он ударил культёй об пол с такой силой, что по бетону пронёсся сухой, деревянный стук.

Ирка вздрогнула от его эмоций.

— Ты с ума сошёл, старик?! Она там в тепле сидит, чай пьёт, на блюдечко дует, а мы ей — разведчики? Пушечное мясо! Топать по красной зоне, по территории диких! Это всё равно что на Луну пешком! Да мы на полпути сдохнем или дикие сожрут! Или она сама, твоя учёная, наведёт на нас кого пострашнее! Выведала всё про нас и теперь думает, как прибрать к рукам! Мы — её страховой полис, понимаешь?

Петрович закрыл глаза на несколько секунд. В темноте век он видел не контейнер, а лицо Иринки, бледное от нехватки витаминов. Потом открыл.

— У неё нет «рук», Семён, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала бесконечная усталость. — У неё есть знания. И погибший муж. И вот это.

Он резко дёрнул за стопор рюкзака, и звук качественного пластика, скользящего по зубцам, в гробовой тишине подвала прозвучал дерзко и незнакомо. Он опрокинул его, и содержимое вывалилось на грубые доски стола с мягким, но весомым стуком.

Очень весомым. Таким, что все тут же поняли, насколько всё серьёзно.

Белые, стерильные коробки с лаконичными надписями на иностранных языках. Прямоугольные брикеты в серебристой вакуумной упаковке, похожие на кирпичики из иного мира. Прозрачные пакеты, внутри которых аккуратными рядами лежали фильтры — их гранулы были ровными, глянцевыми, без следов пыли и износа. И маленькая, ярко-оранжевая баночка с йодом. Такая ёмкая, такая простая, такая невозможная.

— Это... это что, настоящее? — прошептал Валера. Он медленно протянул руку, как будто боясь обжечься, и кончиком пальца коснулся коробки «Ciprofloxacin». Потом резко вскочил, опрокинув табурет. Подбежал к рюкзаку, и его руки, привыкшие к ржавым гайкам и обмоткам проводов, затряслись. Он начал рыться внутри кучи с лихорадочной жадностью.

— Вера. — его голос сорвался на хрип. — Смотри! Ты видишь это?

Он поднял над головой плотный пластиковый пакет. Надпись гласила: «Говядина. Высший сорт. 85% мышечной ткани».

— И срок годности ещё не вышел. — его руки продолжали дрожать. Он не просто держал еду. Он держал призрак. Призрак нормальности, где мясо было просто мясом, а не сгнившим трофеем, добытым в кровопролитной стычке.

Все замерли, уставившись на этот пакет. Даже Семён на секунду замолчал, его взгляд прилип к красноватому содержимому за плёнкой.

Валера, осторожно, как святыню, положил мясо на стол и потянулся к странному прибору, похожему на усовершенствованный дозиметр. Он взял его в руки, покрутил. В его выцветших, уставших глазах вспыхнул иной огонь — не ярости, а профессионального, почти алчного интереса.

— Японская сборка… Сенсорный экран… Чёрт возьми… Да это же спектрометр, карманный… — он бормотал, тыкая в кнопки, и тусклый экран ожил, заливая его лицо синим светом. — Он не просто щёлкает… Он показывает изотопный состав… Стронций, цезий… можно искать чистые материалы…

И в этом составе, думал Валера, была вся история их мира. Отпечаток катастрофы. И её дыхание — тот самый Шторм, что раз за разом поднимал эту смертоносную пыль и гнал её по земле. Прибор мог измерить следствие. Но что могло измерить причину? Или её продолжительность? Цикл был удобной сказкой для ума, цепляющегося за закономерности. А вдруг правда была проще и страшнее: процесс ещё не закончен. Там, на севере, всё ещё горит и плавится что-то огромное, и Шторм — не сезон, а просто направление ветра от этого вечного пожара.

— Мама родная. Я сплю… — он обернулся к Семёну. — Ущипни меня. — дрожащими руками он прижал прибор к себе, как самую драгоценную вещь в мире.

Матвей смотрел, как Валера касается прибора, и в горле встал ком. Такой же восторг, смешанный со стыдом, он чувствовал давно, в другом подвале, когда Миша учил его делить добычу. Сейчас эти белые упаковки на столе — тоже добыча, только ценой за неё будет другая…

Он вспомнил свой первый подвал. Тот, в который он вернулся с Мишей после гаражей. Он был меньше, вонючее, и там было правило: «Что нашёл — твоё. Что потерял — твои проблемы. Хочешь жить тут — 50% твоего в общий котёл». Он вспомнил, как тогда, после первой вылазки, он спрятал свою банку помидоров не в общий тайник, а под свою постель. И как ночью проснулся от того, что Миша стоял над ним и молча смотрел. Не с гневом. С усталым пониманием.

— Боишься, что отнимут? — спросил тогда Миша, кивнув на банку, которую сжимал Матвей.

Матвей кивнул, не в силах вымолвить слово от стыда.

— Правильно боишься, — хрипло сказал Миша. — Я бы отнял. Если бы был голоден. Потому что выживание — это не про честь. Оно про страх в животе. — Он присел на корточки. — Но знаешь, чем стая отличается от своры? Стая делится. Даже когда страшно. Даже когда жалко. Потому что иначе стаю сожрёт кто-то покрупнее. Или она сама себя сожрёт изнутри. Часть твоих помидоров, после того, как ты отдал чипсы девчонке у гаражей, и которые стали причиной её смерти — они уже не твои. Они — наши. Понял?

Тогда Матвей не понял до конца. Сейчас, глядя на новые фильтры и на доверенные ему таблетки, он понимал. Петрович принёс «гостинцы» и вывалил их на общий стол. Они снова стали стаей, а не просто сворой выживающих. И этот урок, полученный когда-то от Миши, теперь горел в нём ясным холодным огнём. Завтра он идёт не за славой или добычей. Он идёт, чтобы добыть для этой стаи шанс не быть сожранной. Эта мысль, горькая и чистая, как спирт, жжёт изнутри, но даёт твёрдую опору под ногами.

Матвей встал, достал из внутреннего кармана пакетики.

— Она дала таблетки, это витамины для Иринки. — он подошёл к Вере Павловне и вручил их ей. Она схватила их двумя руками и прижала к груди. — А это — добавил Матвей, глядя прямо на Семёна, — радиопротекторы. Говорит, у меня начальные признаки. И у… — он чуть кивнул в сторону Петровича, не называя страшного слова «лучевая».

Вера Павловна резко подняла голову. В её потухших, обычно устремлённых в никуда глазах мелькнула резкая, животная искра — не надежды, а ужаса. Не за себя. За мужа. За хрупкое равновесие их мира, которое вот-вот рухнет.

— Таблетки… — её голос был похож на шелест сухих листьев под ногами призрака. — Настоящие? От лучевой?

— Настоящие, — подтвердил Петрович. Он смотрел не на неё, а упрямо впивался взглядом в Семёна, как и Матвей. — Я знаю твою правду, Сёма. Знаю про «диких». Знаю, что доверять нельзя никому. Никогда. Но посмотри на нас. — Он обвел рукой их тесный, пропахший немытым телом и тлением мир. — Фильтры Валеры держатся на его слюнях и наших молитвах. Вода в отстойнике горчит. Еды — нормальной нет. Надолго ли притих Шторм — неизвестно. И пепел всё идёт. И будет идти. Мы не выживаем, Семён. Мы медленно доедаем запасы, принесённые с того света. Мы — ходячие покойники на отсрочке. Она… Та учёная — не спасение. Она — шанс. Не на доживание. На жизнь. На жизнь, где Иринка не будет чахнуть от постоянного недоедания. Где мы не будем считать каждую крупинку соли и каплю воды. И там будет место и для других. Таких же, как мы. Чем чёрт не шутит, может и для Матвея жена найдётся. А там, глядишь, и дети пойдут.

— А если это ловушка? — прошипел Семён, но в его голосе уже не было прежней стали. Сквозь ярость пробивалась старая усталость. Тяжесть культи, которая всегда напоминала о цене ошибки. — Кто за дверью тогда будет стоять? Вера? Валера? Они не отобьются от «диких».

— Мы не пойдём все, — спокойно сказал Матвей. Его голос после бури протеста Семёна прозвучал убедительнее криков. — Идём мы с Петровичем. Двое. Только разведка. Оцениваем маршрут, угрозы, саму Елену в деле. Возвращаемся. — он оглядел собравшихся. — Вы здесь, с Верой Павловной, Валерой и Иринкой, на глухом замке. Семён на посту. Если мы не вернёмся… вы будете знать, что путь смертелен. Но вы также будете знать, — он указал на прибор в руках Валеры, на брикеты на столе, — что есть кто-то там, наверху, с ресурсами и знаниями. Это уже не слепая оборона. Это — информация. Последний козырь.

Валера медленно отложил спектрометр. Он сжал свои кривые, в прожилках грязи и мазута, пальцы в кулаки.

— Приборы… они не врут. Если это не липа… это меняет всё. Можно искать воду не наобум. Можно проверять металл, дрова, трубы на чистоту перед тем, как брать. Можно… — он замолк, и в его глазах отразилась вся бессильная ярость мастера, годами латающего мир изолентой в кромешной тьме. — Без этого… мы просто гнием. Медленно, но верно. Нам такое нужно. Как воздух. — он оторвал взгляд от богатства на столе и перевёл на Семёна. — Я — за.

Решение висело в тяжёлом, спёртом воздухе подвала. Его нельзя было проголосовать. Его нужно было принять сообща, слить воедино их страхи, ярость и эту новую, жгучую, опасную надежду. Дать разрешение Петровичу и Матвею покинуть их. Иначе раскол, иначе трещина в их крошечном, хрупком мирке убьёт их куда вернее любой радиации. Это понимали все.

— Я ещё взял у неё кое-что, — голос Петровича прозвучал глухо, как из-под земли. Все взгляды, острые и настороженные, устремились к нему. — Не для еды. Не для вылазок.

Он сделал паузу, сглотнув ком в горле.

— Я… попросил лекарства. Не от радиации. От… от давления. Для Веры. И обезболивающее. Сильное. Для Семёна. Чтобы когда погода ломается, он мог хоть уснуть. И антибиотики широкого спектра. На случай… — он махнул рукой, не договаривая. На случай раны, заражения, гангрены. На случай того, что уже отняло у Семёна ногу.

Он вытащил из внутреннего кармана ещё несколько герметичных пакетов из фольги и положил на стол рядом с йодом и антибиотиками. В них лежали аккуратные блистеры, каждый пузырёк — капсула неведомой заботы из исчезнувшего мира.

В подвале стало так тихо, что слышно было, как с шипением оседала сажа в трубе буржуйки и как кипела каша в кастрюле. Вера Павловна медленно, словно сквозь воду, подошла к столу. Её тонкие пальцы, вечно холодные, коснулись пакета с таблетками от давления. Она взяла его, не вглядываясь, и прижала к груди, точно птицу, которую можно задушить неосторожным движением. В её глазах выступили слёзы. Не радостные. Горькие, как дым от горящей пластмассы. Слёзы от понимания, что надежда — это тоже форма пытки. Что она открывает дверь, за которой может оказаться пустота.

— Ты поставил нас перед выбором, Витя, — сказала она, глядя на него. — Между медленной смертью здесь и быстрой — там. Между знакомым адом и незнакомым.

— Между смертью и шансом, — поправил он, и его голос, всегда бывший опорой, дал трещину. В нём послышалась неуверенность, почти детская мольба. — Я не могу… я больше не могу смотреть, как у тебя каждый вечер стягивает виски, а я ничем не могу помочь. Как Семён ночами скрипит зубами, чтобы не застонать. Мы выживаем, но мы перестали жить. Мы как машины: едим отбросы, пьём отраву, дышим пылью. Она… Елена, она предлагает вернуть нам кусок нормальной жизни. Не просто так. Да! Не просто так. В обмен на риск. Мой риск. Наш с Матвеем. И на ваш — остаться здесь… без нас.

Семён молчал, уставившись на пакет с обезболивающим. Его взгляд был тяжёл, как свинец. Потом он медленно перевёл его на свою культю, на грязные, в кровоподтёках бинты, в которые была завёрнута вечно ноющая плоть.

— Разведка, — выдавил он наконец, и слово вышло хриплым, выскобленным из горла. — Только разведка. Вы идёте, смотрите, щупаете. Возвращаетесь. Никакой бравады. Запахло порохом — разворачиваетесь. Немедленно. И… — он тяжело, со свистом вдохнул, — и эти таблетки… они чертовски нужны. Чтоб вас всех разорвало. И её, вашу учёную, тоже.

Это было согласие. Не радостное, не воодушевлённое. Сломленное, выстраданное, пропитанное горечью и страхом, но — согласие. Капитуляция перед очевидностью: их крепость стала тюрьмой, а тюремщик уже вынес приговор.

Валера кивнул, его пальцы нервно перебирали новый спектрометр, будто он был единственной точкой опоры в меняющемся мире:

— Я в эти штуки вникну. Ваше барахло подгоним, проверим. Если уж идти — то не наобум. С умом. Вон, Семён говорил, надо швы у молодого проверить.

Матвей посмотрел на него, на его сгорбленную спину, на привычный жест — поправить очки, которых уже давно не было. И сказал то, что лежало на языке:

— Валера. Она сказала, что выдаст нам заводские скафандры. Полные комплекты. С электроникой. Они… они… серьёзные.

Он хотел сказать «лучше», но вовремя поймал себя. Это слово повисло бы в воздухе, как пощёчина. Лучше чего? Лучше этих кожано-резиновых лат, с которыми Валера ночами сидел, штопал, уплотнял, изобретал клапаны из старых камер? Лучше его труда, его смекалки, которые не раз спасали им жизнь, когда за спиной не было никаких «заводских комплектов», станков, материалов и знаний?

Валера не поднял головы. Только пальцы на спектрометре замерли на секунду, потом снова задвигались, чуть резче.

— Ну конечно, — пробормотал он, и в голосе не было обиды, только сухая, как пыль, констатация. — У них же цеха. Станки. Чертежи. ЧПУ. — Он наконец глянул на Матвея, и в его уставших глазах мелькнуло что-то острое. — У нас-то что было? Мои мозги да ваши руки. Вот и сшили, что смогли. Лоскутное одеяло, да. Зато своё. Каждый шов знаем. Каждая заплатка там, где нужна. Где трёт да где трескается — понятно. Постоянно модифицируем.

Он швырнул на стол отвёртку. Звук был громким в тишине гостиной.

— Пусть будут их скафандры. Надёжнее, чего уж. А я своё барахло проверю. Авось ещё сгодится. На подхвате. Или на вырост Ирке… если что.

И отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен. Но его спина, напряжённая и острая, говорила громче любых слов. Говорила о том, что даже в мире, где выживание — единственная валюта, есть вещи, которые ранят не меньше радиации. Гордость мастера. Ценность вещи, в которую вложена душа. Матвей понял, что наступил на мину, которую не рассмотрел. И теперь тиканье было слышно отчётливо: один неверный шаг — и можно потерять не только фильтры, но и верность человека, который чинил им мир, когда не было никакой надежды.

— Валера, когда вернёмся с задания, ты будешь первым, кто изучит их скафандры, — громко вставил Петрович. — Я тебе доверяю больше всех. Наверняка они что-то упустили в этих чертежах. В теории одно, а в наших краях, на практике — другое. Ты найдёшь слабину. И улучшишь. Как ты это всегда делаешь. Иной раз поражаюсь, как ты из ничего — чудо делаешь. — Петрович говорил искренне, в его голосе не было ни капли подхалимажа или попытки задобрить.

Валера повернул голову. Слегка. Едва заметно. Но этого хватило, чтобы не упустить ни одного слова. Его взгляд, только что упёршийся в стену, теперь скользнул в сторону Петровича.

— Да! — подхватил Матвей, уловив движение. — У тебя опыта-то сколько. Без тебя бы мы и сезон здесь не протянули. Не то что до скафандров каких-то.

— Да куда мне тягаться-то со станками и компьютерами, — ответил Валера, но в его голосе уже не было прежней отстранённой горечи. Теперь звучало что-то другое — сдержанный, профессиональный скепсис. Он медленно развернулся к ним, снова беря в руки спектрометр, будто для опоры. — Глянуть-то оно, конечно, интересно было бы. Конструкция, материалы… Может, и впрямь кое-что можно будет… адаптировать. — Он произнёс последнее слово с особой интонацией, как мастер, уже мысленно разбирающий чужую работу на винтики. — Наши-то самоделки хоть и уроды, а к нашим условиям притёрты. А их заводское… Оно универсальное. А универсальное всегда где-то люфтит, играет.

Петрович кивнул, пряча усмешку.

— Вот и посмотри, где играет. Чтобы потом, не приведи господи, в самый неподходящий момент не подвело. Доверяй, но проверяй.

Валера наконец полностью повернулся к ним. В его глазах снова горел знакомый огонёк — огонёк инженерного азарта, заглушающий обиду.

— Ну, раз так… Ладно. Притащите это чудо — посмотрим, пощупаем, потыкаем свои ручонки. — Он постучал костяшками пальцев по спектрометру. — А пока я вот эту штуку освою. По нашему подвалу побегаю, поисследую. Чтобы хоть знать, не занесли ли чего такого, что наши старые дозиметры не обучены видеть. Чтобы ваши новые скафандры на входе не расплавились.

Тяжёлое молчание было разряжено. Валера снова был в своей стихии — в мире механизмов, расчётов и потенциальных неполадок, которые предстояло найти и устранить. Даже если неполадки были в пока не виданных, идеальных скафандрах из другого мира.

Решение было принято. Не на волне отваги, а на тихом, леденящем чувстве отчаяния и холодного расчёта. Их сплотила не мечта о светлом будущем, а простая, будничная боль и стыд за свою беспомощность перед ней. Они были не отрядом спасения. Они были стаей затравленных, израненных существ, которые вдруг почуяли, что дно их норы начало медленно проседать, и инстинкт выгнал их на поиски новой щели — даже если путь к ней лежал через край света, залитый ядовитым пеплом.

Петрович встретился взглядом с Матвеем. В его глазах читалось тяжёлое облегчение и новая, ещё более тяжкая ответственность. Мосты сожжены. Завтра начнётся подготовка, и они шагнут из знакомой, пропахшей страхом и тлением тьмы — в неизвестность, ведомые голосом женщины, которая знала яд в лицо и, быть может, знала от него противоядие. А они знали, как пройти километры предстоящего ада.

Семён, хмурый и сосредоточенный, взял пакет с обезболивающим и, не глядя ни на кого, отволок его в свой угол, к посту у двери. Он снова превратился в стража. В часового. Но теперь у часового за пазухой лежала маленькая, запретная таблетка от нечеловеческой боли. И это, возможно, делало его чуть более человеком. И чуть более опасным для любого, кто постучится в их дверь без правильного пароля.

Матвей подошёл к Петровичу. Дёрнул его за плечо.

— Картограф, — шепнул он.

Петрович угрюмо кивнул.

— Помню. — Он подошёл к столу, поднял голову. В его глазах отражалось пламя буржуйки. — Это ещё не всё. — Он прокашлялся, прочищая горло. Затем осмотрел собравшихся. — Ещё одна новость. Нас нашли, — сказал он, остановив взгляд на Вере. — «Новый Порядок». Картограф пометил нашу дверь на своей карте. У нас есть две недели. Потом сюда придёт карательный взвод.

Миска в руках Веры дрогнула, каша выплеснулась на пол, но никто не обратил на это внимания. Кроме Иринки, которая вжалась в табурет.

Глава 6

Фраза «карательный отряд» висела в спёртом воздухе гостиной, пульсируя, как второй пульс. Тишина, наступившая после неё, давила тяжелее бетонных перекрытий — на плечи, на виски, на душу.

Миска в руках Веры Павловны дрогнула. Густая каша тяжёлым комком лежала на полу, разбрызгавшись серыми каплями. Вера смотрела на эту лужу, на свои пустые руки, и не могла пошевелиться. Её лицо, и без того бледное, стало белее марли, которую она стерилизовала сегодня.

Ирка, сидевшая рядом на табурете, вжалась в спинку. Она не слышала слов, но видела лица. Видела, как дёрнулось веко у Семёна, как побелели костяшки Валеры, сжимавшие драгоценный спектрометр, как каша выпала из рук Веры. Этого было достаточно. Девочка бесшумно соскользнула с табурета и прижалась к Вериным ногам, обхватив их тонкими руками.

— Две недели, — повторил Валера, и голос его, обычно наполненный ворчливой энергией, звучал пусто, как в бочке. — Две недели... А я тут аккумуляторы заряжаю. Фильтры перебираю. — Он посмотрел на свои руки, испачканные мазутом и канифолью. — Зачем?

Семён не сказал ничего. Он просто встал. Медленно, опираясь на здоровую ногу, припадая на культю. Подошёл к своему посту у двери, взял обрез, который всегда висел на крюке. Проверил затвор, патроны. Потом сел на свою скамью, положил оружие на колени и уставился в стену. Его лицо было каменным. Только желваки ходили под кожей, да культя нервно, отрывисто стучала по бетонному полу.

Тук. Тук. Тук.

Как метроном, отсчитывающий последние секунды.

— Две недели, — эхом отозвался Петрович. Он не пытался их утешить. Не говорил, что всё будет хорошо. Он просто сидел за столом, сгорбившись, и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые строили этот подвал.

Матвей переводил взгляд с одного лица на другое. Семён, окаменевший у двери. Валера, уставившийся в пустоту. Вера Павловна, прижимающая к себе Ирку так, будто её уже пытаются отнять. И Петрович — старый, раздавленный, но не сломленный.

И вдруг все поняли с леденящей ясностью: всё, ради чего они жили эти три года, сотрут в порошок. Что их дом, их крепость, их семья превратится в ничто. Что Ирка никогда не вырастет. Что Верин огород сожгут. Что Семёнова дверь будет снесена подрывом тротила. Что их подвал забросают гранатами, зальют пламенем огнемётов.

Две недели. Это было слишком мало, чтобы подготовить оборону, и слишком много, чтобы просто сидеть и ждать смерти.

— Две недели? — Семён усмехнулся, но в этой усмешке была горечь. — Значит, замуруем входы. Отсидимся. Глубже уйдем, в коллекторы. Заминируем подходы. Покажем им…

— Не отсидимся, — перебил его Матвей и качнул головой. — У них металлоискатели, тепловизоры, анализаторы воздуха, огнемёты. Они знают, сколько нас. Они придут не грабить, Семён. Они придут «зачищать». Как плесень со стены соскребать.

Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. Семён выругался и схватился за рукоять обреза.

— Значит, уходим с вами и Леной? Прямо сейчас? Вера, собирай Иринку! Валера, хватай аккумуляторы и баллоны! Я за костюмами. — Он развернулся к двери.

— Стоять! — рявкнул Петрович так, что Валера выронил отвёртку. — Куда ты их потащишь, дурья твоя башка? — Он кивнул на Веру Павловну и Иринку. — На поверхность?

— Но вы же принесли фильтры! — Семён указал на рюкзак. — У нас есть еда, есть надежда... Ты же сам сказал про какой-то «Кедр»...

Матвей сделал шаг вперёд, перехватывая взгляд Семёна.

— Семён, включи мозги. До «Кедра» топать и топать. Километры по разрушенному городу, по пересечённой местности, через завалы, «красные» зоны и, возможно, пятна «черноты». И это не считая патрулей «штыков», стаи «диких», таких же «крыс», как мы, и Шторма с пеплом и дождями. Ты хочешь на Иринку напялить тридцатикилограммовый костюм? Да она из подвала с ним не выйдет.

Семён стукнул культёй по полу.

— На себе потащим её. По очереди. Не развалимся. — не унимался он.

Матвей остановил его рукой, обернулся к Вере и Иринке.

— Вера Павловна дальше «серой» комнаты не выходила несколько лет. Валера... при всём уважении, он не пройдёт и двух километров в полном снаряжении, не сорвав дыхание. А Иринка? Ты наденешь на неё взрослый респиратор? Ну нет у нас детских размеров. Нет! Она задохнётся в нём через двадцать минут активной ходьбы. Или, что вероятнее, нарушится герметичность, и… — он не договорил, все и так знали, что будет за этим «и». — Мы не караван, Семён. Мы будем мишенью. Взрослые, измотанные люди в свинцовых вставках под штормом и дождём из пепла... Мы просто ляжем там через час. Все вместе.

Петрович тяжело опустился на стул.

— Матвей прав. Тащить их сейчас — это не спасение. Это массовое самоубийство.

— И что вы предлагаете? — Вера подошла к столу, её лицо было белым, как мел, но голос не дрожал. — Сидеть здесь и ждать этого... картографа? — Она держала за руку Иринку, и та испуганно переводила взгляд то на неё, то на того, кто говорит.

— Нет, — Матвей положил руку на рюкзак. — Как договорились, мы с Петровичем пойдём с Еленой. Мы — разведка. Налегке, быстро. Елена даст нам современные средства защиты и приборы. Мы дойдём до «Кедра», проверим, что там. Если место живое, если там можно закрепиться — мы найдём транспорт или безопасный путь и вернёмся за вами. У нас есть две недели. Этого хватит, чтобы сходить туда и вернуться обратно.

— А если не дойдёте? — Семён прищурился.

— Если не дойдём, или если «Кедр» — это просто бетонная могила, — Петрович посмотрел Семёну в глаза, — мы всё равно вернёмся. Елена оставила здесь запасы. Здесь фильтры, которых хватит на год, антибиотики, йод, чистая соль, приборы. Если мы не вернёмся через четыре дня — забирай всех и уходи в коллекторы на юг. С этим скарбом у вас будет шанс выжить в тоннелях. Это лучше, чем сдохнуть на поверхности под первым же патрулём.

Семён долго молчал, глядя на новенькие, герметично упакованные фильтры. Гнев в его глазах медленно сменялся сухим, горьким расчётом. — Километры туда, километры обратно... — прошептал он. — Вы рискуете шеями, а мы сидим в норе на всём готовом?

— Мы рискуем, чтобы у нас был дом, а не могила, — отрезал Петрович. — Чуешь разницу? Завтра на рассвете мы уходим. Семён, остаёшься за главного. Если увидишь на перископе «штыков» раньше срока — уводи всех через нижний лаз. Не геройствуй.

Валера, который всё это время молчал, вдруг подал голос: — Матвей... возьми мой фонарик. Я его подшаманил, на полчаса дольше светит.

Матвей слабо улыбнулся и качнул головой.

— Оставь себе, Валера. Елена даст нам фонари. Лучше проверь ещё раз герметичность дверей.

Вера подошла к Петровичу и тихо коснулась его плеча.

— Вернитесь, — сказала она. — Просто вернитесь. — и обняла его.

Матвей посмотрел на Иринку. Девочка смотрела на него своими огромными, не по-детски серьёзными глазами. Она не понимала всего, но чувствовала — воздух в подвале изменился. Он перестал быть застойным. В нём появилось движение. Опасное, как сквозняк из красной зоны, но дающее надежду.

— Мы вернёмся, — прозвучало скорее как заклинание, чем как обещание. — Мы только дорогу прощупаем, одним глазком глянем — и тут же назад.

Семён кивнул, стиснув челюсть.

— Так тому и быть.

Валера тяжело вздохнул, аккуратно положил спектрометр на стол, будто это была хрупкая вещь.

— Смотрите в оба. И друг за дружкой. И… за этой учёной, — он поднял заскорузлый кулак. — Вместе держитесь. Крепче будете.

Петрович, стоявший у стола, вдруг поднял руку, останавливая готовый было разгореться новый спор.

— Погодите.

Он оглядел собравшихся — каждого по очереди: Семёна, Валеру, Веру, Матвея. В его глазах мелькнуло что-то, чему они не сразу нашли название. Не усталость. Не тревога. Что-то другое.

— Ещё одно, — сказал он, и голос его звучал необычно — глуше, чем обычно, но твёрже. — Раз уж мы всё решили... раз уж я и Матвей уходим... мне будет спокойнее, если кое-что останется здесь.

Он полез в рюкзак. Все насторожились, следя за каждым его движением.

Петрович вытащил свёрток. Белая ткань, чистая, сложенная аккуратно. Он развернул её на столе, и в тусклом свете буржуйки блеснул чёрный металл.

Пистолет.

Валера замер. Он смотрел на оружие так, будто это была не просто вещь, а что-то большее. Так и было.

— Елена отдала, — коротко сказал Петрович. — Сказала, нам нужнее.

Тишина в гостиной стала абсолютной. Даже Ирка, сидевшая на табурете, перестала ёрзать и уставилась на стол.

— Её мужа, — добавил Петрович.

Он поднял пистолет, проверил — патронника нет, магазин пуст, предохранитель включён. Потом положил его обратно на ткань и придвинул свёрток через стол.

К Валере.

— У Семёна есть обрез. Он сросся с ним. И теперь у тебя тоже будет оружие. Элегантнее. Если что пойдёт не так... если мы не вернёмся... — Петрович запнулся на секунду, но продолжил: — Это тебе. Для того, чтобы люди знали: у нас есть чем ответить.

Валера смотрел на пистолет, на белую ткань, на буквы, вырезанные на рукоятке. Его руки, всегда такие уверенные с паяльником и отвёрткой, сейчас лежали на столе неподвижно.

— Петрович... — начал он, но голос сорвался.

— Бери, — сказал Петрович жёстко, но без нажима. — Не мне же с ним ходить. У меня обрез, я своё оружие знаю. А здесь, без нас, должен быть кто-то, кто сможет... помочь Семёну.

Валера медленно протянул руку. Его кривые, в мазуте и старых шрамах пальцы коснулись холодного металла. Он взял пистолет так, будто это была не сталь, а что-то бесконечно хрупкое. Посмотрел на гравировку.

— Егор, — прочитал он вслух и замолчал.

— Это муж Елены, — пояснил Матвей.

Валера молчал. Потом поднял глаза на Петровича.

— Я не умею из него стрелять.

— Научишься, — отрезал Семён из своего угла. Голос его звучал хрипло, но в нём не было насмешки. — Время есть. Я покажу.

Валера кивнул. Медленно, осторожно, будто всё ещё не веря, завернул пистолет обратно в ткань и положил рядом со спектрометром.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Матвей смотрел на Валеру, на его сгорбленные плечи, на то, как он прижимает к себе свёрток, и вдруг подумал: как странно. Женщина отдаёт пистолет мужа чужим людям. Механик, который никогда не держал оружия, берёт его, чтобы защитить других.

В наступившей тишине к Петровичу бесшумно подкралась Иринка. Она дёрнула его за рукав грубого свитера. Он опустил голову, и его усталые глаза встретились с её огромными, вопрошающими. Она указала тонким пальцем на яркие, кричащие упаковки на столе. «Что это?» — кричало всё её личико, ожившее от любопытства.

Петрович помедлил лишь на секунду. Потом взял одну упаковку, потряс её возле её уха, давая ей через вибрацию почувствовать загадочный шелест и шорох. Затем, движением, не терпящим возражений, дёрнул за пластиковый хлястик и высыпал содержимое в пустую алюминиевую тарелку. На тусклом металле, словно капли из другого измерения, рассыпались десятки круглых драже. Они были такого ядовито-яркого, невозможного цвета — алого, лимонного, изумрудного, — что казались кусочками радуги, каким-то чудом оказавшимися в их сером подвале. Сахарная пудра сверкала на них, как иней в утреннем свете, которого здесь никто никогда не видел.

Петрович взял одно красное драже, показал его Иринке, а затем, не колеблясь, положил себе на язык. Он зажмурился, и по его обветренному лицу пробежала судорога — не от боли, а от нахлынувшей памяти. Вкус. Просто вкус. Сладкий, ванильный, детский. Он открыл глаза, увидел её горящий взгляд, взял целую горсть и высыпал ей в пригоршню.

Иринка осторожно, кончиком языка, коснулась одного шарика. Её глаза расширились до предела. Потом она сунула в рот шарик полностью. И случилось чудо.

Она не могла закричать от восторга. Но всё её тело взорвалось радостью. Она подпрыгнула на месте, затопала ногами, закружилась, прижав ладони к щекам, с которых не сходила гримаса блаженного изумления. Она тыкала пальцем в тарелку, потом в рот, снова в тарелку, её глаза сияли мокрыми, смеющимися звёздами. Она подбежала к Вере, тряся перед её лицом раскрытой ладонью с разноцветными крупинками счастья, потом к Семёну, к Валере — делясь немым, но абсолютно понятным открытием: «Смотрите! Мир бывает вот таким! Попробуйте!»

Все смотрели. Затаив дыхание. Семён перестал стучать культей. Валера разжал кулак. Даже тень вечной скорби на лице Веры Павловны дрогнула, сменяясь чем-то мягким и беззащитным. Она никак не могла оторвать взгляд от разноцветных пятен на ладонях Иринки, будто видела в них оживший, давно забытый, прекрасный сон.

В этом прыгающем от немого восторга ребёнке, в этих красках на её испачканных ладонях вдруг явилось то самое «зачем». Не абстрактное выживание. Не тупое прозябание в ожидании конца. А это. Будущее, в котором может быть место цвету, сладости и такой простой, беззвучной радости.

Петрович вытер ладонь о штаны и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Вот, — его голос снова приобрёл привычную, каменную твёрдость, но теперь в ней был новый отзвук. — Теперь вы видите. Ради этого стоит попробовать. Ради того, чтобы у неё, — он кивнул на Иринку, которая, притихнув, с благоговением разглядывала каждую конфетку в тарелке, — и у всех нас было больше, чем эта ржавая консервная банка под землёй.

Он больше ничего не объяснял. И не нужно было. Ответ прыгал по подвалу на тонких ножках, а её пальцы были перепачканы радужной глазурью.

Но когда восторг Иринки улёгся, а все разошлись по своим углам — наступила иная тишина. Не та, что была до собрания — тяжёлая и зловещая. А тишина, покрытая неизвестностью и ощущением надвигающихся перемен.

Вечер медленно угас, сменившись тревожной ночью. Хоть решение и было принято, но спокойствие не приходило. Матвей, уставший до дрожи в коленях, всё равно не мог сомкнуть глаз. Тело требовало отдыха, но разум, раскалённый донельзя, продолжал вертеться. В его голове, поверх карты маршрута и лица Елены, всплыло воспоминание. Одно из самых первых.

Он тогда только пришёл к ним. Измождённый, с пустыми руками, с глазами, в которых застыл ужас от того, что он увидел в казармах «Штыков». Петрович, тогда ещё просто угрюмый незнакомец, накормил его тёплой похлёбкой и, не глядя, сказал:

— Запомни, парень. Здесь одно правило главнее всех. Не «не доверяй никому». И не «убей, или убьют тебя».

Матвей тогда ждал чего-то вроде «выживай любой ценой».

— Правило такое: ты теперь часть нашей Семьи. Часть нашей системы. Как винтик в этой буржуйке, — Петрович стукнул по ржавому боку печи. — Если винтик думает только о себе — он лопается от нагрузки, и вся система летит к чёрту. Если система давит на винтик, не давая ему дышать — он ржавеет и тоже подводит. Понимаешь? Ты должен держать систему. И система должна держать тебя. Иного не дано. Иначе — смерть. Быстрая и глупая.

Тогда Матвей не до конца понял. Теперь, принеся в рюкзаке надежду и разлуку, он понимал с пугающей ясностью. Их система — этот подвал, эти люди — дала трещину. Фильтры Валеры, огород Веры, пост Семёна — всё это было попыткой удержать равновесие. Но давление внешнего мира стало сильнее. Система вот-вот раздавит винтики.

Елена и «Кедр» предлагали не просто новое убежище. Они предлагали новую систему. Большую, сложную, незнакомую. С другими правилами. И их выбор был не между жизнью и смертью. Он был между старой, родной, но обречённой системой и новой, чужой, но работоспособной. Они должны были не просто убежать. Они должны были ввернуть, вкрутить себя в механизм, устройства которого не знали.

«Держать систему. И пусть система держит тебя». Петрович, предлагая этот договор, пытался сделать именно это. Не спастись в одиночку. Попытаться пересобрать их рассыпающийся мир вокруг нового стержня. Даже если для этого придётся вырвать с корнем несколько самых болезненных, самых живых «винтиков» — веру в неприступность дома, надежду на урожай, спокойствие дежурства у своей двери.

Лёжа в темноте, Матвей впервые подумал, что, возможно, Петрович боится не столько «штыков» или провала миссии. Он боится ещё и того, что в новой системе не найдётся места для них. Что они станут лишними винтиками. И это было страшнее любой зачистки.

За стеной подвала, в абсолютной тишине, дремал Шторм. Не тот, что с рёвом и пеплом, а тот, что был его сутью — вечное давление с севера, дыхание мёртвых земель. Он всегда возвращался. Циклы были лишь его вдохами и выдохами. А что, если это не циклы? Что, если это просто пульс, и однажды сердцебиение остановится на фазе вдоха? И тогда счёт пойдёт не на недели Шторма, а навсегда, пока ветер с пеплом не сравняют с землёй последний выступ бетона, последний след их подвала? «Кедр» с его толстыми стенами был попыткой пережить не сезон, а век. Попыткой заключить сделку с этим новым миром: мы признаём твою власть над поверхностью, но ты оставишь нам клочок пространства под землёй. Но в сделках со стихией условия всегда диктует стихия. Но если у тебя сотни метров камня над головой и источник энергии — ты можешь переждать и придумать что-нибудь, что побьёт карту Шторма.

Матвей, устав лежать и смотреть в потолок, вышел в коридор. И увидел свет.

Из щели под дверью в бывшую котельную, где теперь была мастерская Валеры, лился тусклый, синюшный отсвет. Матвей приоткрыл дверь.

Валера сидел за столом, заваленным деталями. Рядом лежал белый свёрток. Перед ним горел экран нового спектрометра. Но он смотрел не на него. В его руках, зажатых в тисках из собственных пальцев, лежал старый, знакомый до боли предмет — угольный фильтр от их системы очистки воздуха. Самодельный. Сшитый из куска брезента, набитый древесным углём, который они жгли и дробили сами, проклеенный резиновым клеем из остатков шин. Фильтр был потрёпан, покрыт налётом пыли и ржавчины, на боку — аккуратная заплатка, которую Вера Павловна поставила месяц назад.

Рядом, на чистой тряпице, лежал один из новых, фабричных фильтров из рюкзака. Идеальный цилиндр в матовом пластиковом корпусе, с ровными сеточками и фирменной маркировкой. Он выглядел как артефакт из будущего рядом с уродливым, но живым куском их прошлого.

Валера не сравнивал. Он просто держал старый фильтр. Его большие пальцы двигались по грубым швам, по заплатке, по потёртостям. Он не чинил его. Он... прощался. Его лицо в синем свете экрана было пустым. В нём не было ни злости на новую технологию, ни сожаления. Была только тихая, беспощадная ясность. Этот клочок брезента и угля спасал им жизнь десятки раз. Он был частью Валеры. А теперь его нужно было выбросить. Потому что он уступал. Потому что будущее, ради которого рисковали Петрович и Матвей, не терпело кустарщины.

Валера осторожно, как живого, положил старый фильтр обратно в ящик с инструментами. Не наверх, а вглубь. Потом взял новый, повертел в руках, нашёл на нём едва заметную заводскую риску — маркировку партии. Кивнул про себя, будто что-то понял. И только тогда взял в руки спектрометр и направил его луч на старую, свинцовую пластину от их костюма. Экран замигал цифрами.

Он работал. Привычка. Долг. Но прежде, чем погрузиться в цифры, он на секунду поднял глаза и встретился взглядом с Матвеем в дверях. Ничего не сказал. Просто медленно кивнул. Этот кивок значил: «Я понял. Старое кончилось. Будем учиться разбираться с новым». И в этом была их сила. Старое — удобное, знакомое — умирало. Значит — ковырнём новое и найдём в нём место для себя.

Матвей подмигнул и пошёл дальше по коридору. В оружейной сквозь щели пробивался свет. Матвей постучался.

— Кому там не спится? — раздался шёпот Семёна из-за двери. — Входи, открыто.

Матвей вошёл.

Семён чистил обрез.

— Помнишь? — у него на коленях лежало старое, допотопное оружие, которое уже никто не использовал. Его дуло грозило вот-вот быть разорванным. Но Семён регулярно его обслуживал.

— А то, — отозвался Матвей. — Мой первый обрез. Ты меня с ним познакомил. И пользоваться научил. — Он кивнул. Ещё бы он не помнил. Два года назад... тогда Семён был ещё на двух ногах и учил его разбирать и собирать затвор обреза.

— Не жми, как баба, — хрипел он, его лицо, ещё не обожжённое, было просто усталым. — Это не просто железяка. Чувствует страх. Ты его — с уважением, но без трепета. Как злую собаку. Ладонь сухая, движения чёткие. И оно тебя примет. Понял?

Матвей не понимал. Он вернулся с Семёном с вылазки. Его пальцы дрожали. Он только что видел, как «дикие» на его глазах разорвали и съели человека из какого-то другого подвала. Вся прежняя жизнь не готовила его к сборке-разборке оружия в полутьме подвала.

Семён, увидев его трясущиеся руки, не стал кричать. Он взял обрез, швырнул его в угол с таким грохотом, что все обернулись.

— К чёрту! — сказал он спокойно. — Без него сдохнешь, если так хочешь. Быстрее. Но с ним — можешь выжить. Выбирай: трястись и умереть или научиться и, может, застрелить того, кто захочет тебя сожрать. Я тебя учить буду. Не потому, что ты мне нравишься. Потому что если ты не научишься — подставишь меня. А я подставляться не люблю.

Он подошёл к обрезу, поднял его, плюнул на затвор и протёр рукавом.

— Давай, зайду с другого пути. Вот смотри. Это не оружие. Это инструмент. Как молоток. Только молотком гвозди забивают, а этим обрезом — проблемы. У тебя проблема? Достаёшь инструмент. Решаешь. Всё просто.

И в этой чудовищной, извращённой простоте была своя правда. И она тогда зашла в Матвея. Семён не был философом. Он был практиком. Его правила были жёсткими, прямыми и спасительными. И сейчас, сидя рядом с ним, Матвей понимал, что он и Петрович завтра пойдут решать проблему. И обязаны её решить.

А в другой части подвала Петрович с Верой лежали рядом на узкой кровати, не соприкасаясь. И тоже не могли заснуть. Между ними была дистанция, выработанная годами, — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, достаточно далеко, чтобы не мешать. Достаточная для всего.

— Прости, — прошептал Петрович в темноту. Слово было настолько тихим, что его скорее можно было прочитать по движению губ, чем услышать.

Вера не ответила. Она лежала на спине, глядя в потолок, которого не было видно. Потом медленно повернула голову в его сторону.

— За что? За то, что пытаешься нас спасти? — её голос был ровным, без интонации.

— За то, что разрушаю твой огород. За то, что заставляю тебя снова бояться. За то, что... — он запнулся, подбирая слова. — За то, что я должен это делать. И не могу не делать.

Он ждал упрёка, молчания, слёз. Но Вера вдруг протянула руку в темноте и нащупала его руку.

— Я не за огород боюсь, Витя. Ростки можно вырастить снова. Я за Иринку боюсь. Она только начала... оживать. А теперь снова придётся прятаться, бежать. Она не понимает, но чувствует. Она вся сжалась сегодня, как птенец перед грозой.

— А ты? — спросил он, накрыв её ладонь своей. Его рука была огромной и шершавой, как наждак.

Вера помолчала.

— Я боюсь, что в этом «Кедре» не будет места для наших страхов. Для нашей... немоты. Там будут умные, сильные люди, как ваша учёная. А мы... мы отвыкли от света, живя в подвале. Мы можем ослепнуть.

Петрович сжал её пальцы. Слишком сильно. Потом ослабил хватку.

— Тогда будем немыми и слепыми вместе. Но живыми. И Иринка... у неё будет шанс научиться другим словам. Не только языком жестов.

Они снова замолчали. Этот тихий разговор в темноте был их настоящим собранием. Здесь, без зрителей, без необходимости быть сильными, они признавались в самых простых и самых страшных вещах. И в этом признании была их главная крепость, которую никакой «Кедр» не мог заменить и никакой картограф не мог отметить на карте.

И только Иринка, наевшись разноцветных драже, спала, прижавшись к Вере.

Довольная и счастливая.

Глава 7

Матвей сидел за столом.

Перед ним стояла чаша с румяными булочками, от которых поднимался тонкий, сладкий пар. Кофейник, пузатый, керамический, источал аромат такой силы, что кружилась голова. Две чашки — одна побольше, другая поменьше. Над ними вился дымок, приглашая сделать глоток.

— Кофе, чёрный, — раздался голос Елены откуда-то справа. — Со сливками или без? Сахар нужен? Может, мёд?

Он переводил взгляд с булочек на кофейник, с кофейника на чашки. Глаза разбегались. Столько всего сразу. Слишком много. Слишком хорошо.

И вдруг — толчок.

Чашки подпрыгнули, звякнув о блюдца. По кофе пробежала тёмная волна, плеснула через край. Булочки качнулись, одна скатилась со стола и исчезла в темноте.

Матвей вздрогнул и... проснулся.

Кровать под ним дрогнула. Что-то тяжёлое, огромное, с глухим стуком ударило в землю где-то наверху. Потом ещё раз — тише, глуше. Словно великан переступал над их головами, меряя шагами мёртвый город.

«Вставай, малой, — голос Жоры ворвался в голову резко, как пощёчина. — Беда пришла».

Матвей соскочил с койки, не чувствуя холода бетона под босыми ногами.

За дверью гостиной уже слышался топот. Неровный, прыгающий, но быстрый: шлёп, тук. Шлёп, тук. Шлёп, тук.

Культя Семёна и его здоровая нога выбивали тревожную дробь.

Дверь распахнулась. В проёме стоял Семён с обрезом в руке, его лицо в тусклом свете лампочки казалось высеченным из камня. Он щёлкнул выключателем на стене, и яркий свет ударил по глазам.

— Подъём, мужики!

Петрович вылетел из-за занавески, сдёрнув её с такой силой, что чуть не сорвал с верёвки. Сонный, взлохмаченный, но уже сжавший кулаки.

— Что? — прохрипел он, впиваясь взглядом в Семёна.

— Ловушки сработали. «Маятник» Жоры. Кого-то размозжило бетонной плитой возле входа.

В углу завозился Валера, натягивая свитер через голову.

— Уж не наша ли это Елена? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Сплюнь! — рявкнул Петрович, на ходу застёгивая штаны. Пальцы не слушались, но он не замечал этого. — Сплюнь, Валера, чтоб тебя… — он уже выскочил из своего закутка, затем обернулся назад. — Вера, держи Ирку при себе и не выходи из гостиной.

Она кивнула головой, прижимая к себе сонную, испуганную девочку.

Матвей уже был в коридоре. Ноги сами несли его за Семёном, к «жёлтой», к двери, за которой сейчас решалась их судьба.

Шлёп, тук. Шлёп, тук. Шлёп, тук.

Этот звук отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца.

Впереди была неизвестность. А за спиной — дом, который они только надумали оставить.

Ритмичный стук культи Семёна о бетон отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. В «жёлтой» горел тусклый аварийный свет, выхватывая из темноты ряды костюмов, баллонов, масок. Всё это сейчас казалось чужим, неважным.

— Где? — выдохнул Матвей, на ходу хватая со стены свою куртку.

— Под навесом, где «маятник» Жоры, — бросил Семён, не оборачиваясь. Он уже возился с засовами на двери в «серую». — Сработала растяжка. Плита рухнула. Я слышал... — он запнулся, — я слышал крик. Короткий. И всё.

Матвей замер. Крик. Значит, там кто-то есть. Живой? Нет?

Сзади послышался тяжёлый топот — Петрович, на ходу застёгивая штаны, влетел в «жёлтую». За ним, пыхтя и отдуваясь, ковылял Валера.

— Точно ловушка Жоры? — переспросил Петрович, глядя на открытую дверь в «серую», хватая свой обрез.

— Не знаю, — Семён уже прильнул к перископу, вглядываясь в мутное стекло. — Ничего не видно. Пепел, темень. Только силуэт какой-то под плитой. Не шевелится.

Тишина в «жёлтой» стала густой, как смола.

— Если не Елена, то «штыки» или «дикие», — выдохнул Валера.

— Не каркай, — оборвал его Петрович, но в голосе его не было уверенности. Он уже натягивал костюм, дёргал лямки, проверял баллоны. Матвей делал то же самое, пальцы скользили по застёжкам, не слушались.

Он обернулся к механику. Тот стоял у входа и наблюдал за ними.

— Валера, — окликнул Матвей. — Ты чего тут стоишь?

Валера часто заморгал глазами, будто только сейчас осознал, где находится.

— А где я должен... стоять?

— Дуй за своим пистолетом, — скомандовал Матвей. — Захвати патроны. Сейчас будешь проходить ускоренный курс молодого бойца.

Валера побледнел. Кивнул — неуверенно, судорожно — и, припадая на больные ноги, побежал в свою мастерскую.

Петрович уже натянул маску, голос его звучал глухо:

— Молодой, пока мы с Семёном поразведаем в «серой», заряди ему пистолет, покажи, как пользоваться. Скажи, чтобы закрыл дверь в «жёлтую» и смотрел за нами в глазок. Действуй.

Он рванул в «серую», и тяжёлая дверь захлопнулась за ним.

Матвей повернулся к Валере, который уже вбегал обратно, сжимая в руках белый свёрток. Руки у механика тряслись так, что ткань ходила ходуном.

— Давай сюда, — Матвей взял пистолет, развернул ткань. Четыре буквы на рукоятке — «ЕГОР» — тускло блеснули в свете лампы. Он выщелкнул магазин, быстро проверил — пустой. Достал из коробки патроны, начал снаряжать.

— Смотри, — сказал он максимально спокойно, хотя внутри всё кипело. — Это магазин. Патроны вставляешь вот так, один за другим, до щелчка. Понял?

Валера смотрел не на патроны, а на его руки. Кивнул.

Матвей доснарядил магазин до конца, с усилием вставил его обратно в рукоятку.

— Теперь слушай внимательно. Это предохранитель. Сейчас он включён — красная точка не видна. Вот так — большим пальцем вниз — снимаешь с предохранителя. Красная точка появляется. Вот тогда можно стрелять.

Он передёрнул затвор, отводя его до упора и отпуская. Металлический лязг прозвучал в тишине «жёлтой» оглушительно громко.

— Патрон в патроннике, — пояснил Матвей. — Если нужно выстрелить — снимаешь с предохранителя, целишься и жмёшь на спуск. Вот сюда.

Он показал пальцем, не касаясь спуска.

— Никогда, слышишь, никогда не направляй на своих, — Матвей развернул пистолет стволом в пол. — Даже если он не заряжен. Даже если ты уверен. Понял?

— Понял, — выдохнул Валера.

— Сейчас поставлю на предохранитель и отдам тебе, — Матвей щёлкнул флажком, убирая красную точку. — Держи. Встань у двери в «серую», смотри в глазок. Если увидишь, что там чужие, или что Петрович с Семёном в беде — открываешь дверь и стреляешь во всё, что движется. Но только если точно уверен, что это не наши.

Валера взял пистолет. Руки его дрожали, но пальцы обхватили рукоятку крепко, даже слишком.

— И ещё, — добавил Матвей уже в дверях. — Если вдруг придётся стрелять — не жмурься. Целься в корпус. Попадёшь — не попадёшь, но хоть остановишь. А мы подоспеем.

Он выскользнул в коридор, оставив Валеру одного.

Механик стоял посреди «жёлтой», сжимая в руках пистолет, и смотрел на дверь, за которой скрылись сначала Петрович с Семёном, а теперь и Матвей.

Тишина давила.

Он перевёл взгляд на рукоятку. «ЕГОР».

— Ну, Егор, — прошептал Валера одними губами. — Помоги мне теперь. И себе. И всем нам.

Дверь за Матвеем в «жёлтую» закрылась. Лязгнули защёлки — Валера задвинул их, как учили.

В «серой» было темно и тихо. Петрович уже прильнул к перископу, вглядываясь в мутное стекло, крутил ручки настройки.

— Темень полная! — прошипел он, отрываясь от окуляра. — Ни черта не видно.

Семён тронул его за плечо, кивнул на Матвея:

— Уступи место малому. У него зрение получше. Может, разглядит чего.

Петрович отошёл, и Матвей шагнул к перископу. Прильнул к окулярам — темнота. На всякий случай дёрнул трос очистки линз, дождался, пока тот вернётся обратно, и снова приник к резине.

Мир за дверью проступал медленно, нехотя.

Ночной город жил своей особой, мёртвой жизнью. Улица едва угадывалась сквозь пелену пепла, который падал бесшумно и бесконечно, и в этом падении было что-то завораживающее — казалось, каждая пылинка светилась сама по себе, фосфоресцировала в абсолютной темноте. Луны не было видно, и если её свет и пробивался сквозь тучи, то рассеивался, терялся, превращаясь в то самое смутное, ниоткуда идущее сияние.

Где-то далеко, на горизонте, развалины отливали слабой синевой.

«Могильный бархат», — раздался в голове шёпот Жоры, и Матвей вздрогнул.

— Что там, малой? — тут же отозвался Семён, заметив его реакцию.

— Да так. Показалось, — соврал Матвей, не отрываясь от окуляров.

«Возьми ниже, и угол до упора, — продолжил Жора, спокойно и деловито. — Помнишь, как я показывал?»

Матвей послушно крутанул ручки, но изображение поплыло.

«Наоборот! — поправил Жора. — Правая — угол наклона, левая — фокус. И опусти чуть ниже».

Матвей подстроил. Ничего. Слишком темно, слишком мутно.

«Скажи, чтобы свет выключили», — посоветовал Жора.

Точно. Старая резина окуляров осыпалась, пропускала свет из комнаты, засвечивая картинку, не давая глазам привыкнуть к темноте.

— Свет потушите! — не оборачиваясь, бросил Матвей.

Раздался щелчок. Лампочка в «серой» погасла, и темнота стала абсолютной.

Матвей зажмурился на несколько секунд, давая глазам привыкнуть. Открыл.

Мир проступил. Медленно, как проявленная фотография.

Очертания балконной плиты, их дома, пристройки, двери в подвал — всё это теперь угадывалось в сером мареве. А в центре поля зрения висело что-то большое, медленно раскачивающееся из стороны в сторону.

«Мой бетонный маятник, — голос Жоры звучал почти с гордостью. — Наведи ближе, он почти остановился».

Матвей изменил фокус, приблизил изображение.

Плита, ощетинившаяся ржавыми арматурами, заполнила собой весь обзор. На одной из них, торчащей вбок, что-то висело. И это что-то двигалось.

Плита медленно повернулась, и Матвей увидел.

«Дикий». Словно на шампуре, нанизанный на толстый прут арматуры. Прутья вошли ему в спину, в ноги, в шею. Но он шевелился. Дёргался, извивался, пытался слезть — бессмысленно, страшно, нечеловечески.

«Возьми ниже, — прошептал Жора. — Глянь, что на земле».

Матвей кивнул, меняя угол.

Под качающейся плитой лежал ещё один. Вернее, то, что от него осталось. Две половины — нижняя и верхняя — разорванные ровно пополам. Нижняя замерла навсегда. Верхняя... верхняя отчаянно карабкалась к двери их подвала. Руки скребли остатки бетонной дороги, голова извивалась, но арматура, торчащая из шеи, держала окровавленную половину на месте, не давая двинуться дальше ни на сантиметр.

«Работает маятник», — с гордостью прошептал Жора.

— Работает! — вслух подтвердил Матвей, и на его губах, помимо воли, появилась улыбка.

— Что работает, малой? — в темноте раздался шёпот Петровича. — Не томи.

Матвей, не отрываясь от окуляров, заговорил. Голос его был ровным, почти будничным, хотя внутри всё дрожало:

— На плите — один «дикий». Насажен на арматуру, как на вертел. Живой ещё, шевелится. Под плитой — второй. Разорван пополам. Верхняя половина к нашей двери ползёт, но арматура из шеи не пускает. Скребёт руками по земле...

Он замолчал, переводя дыхание.

В «серой» повисла тишина. Только гул вентиляции да тяжёлое дыхание троих мужчин.

— Значит, маятник Жоры отработал, — наконец выдохнул Семён. В его голосе не было ужаса — только мрачное удовлетворение человека, чья ловушка сработала как надо.

— И не один, — добавил Петрович. — Двое. Значит, шли парой.

— Или не только парой, — отозвался Матвей, продолжая вглядываться в темноту. — Может, разведка. Может, вся стая где-то рядом.

Новая волна напряжения прокатилась по «серой».

— Семён, — голос Петровича стал жёстким, как всегда в минуты опасности. — Дуй к Валере, пусть приготовит марли с уксусом. И брызгалку с уксусом пусть сделает. Он поймёт, я говорил с ним на эту тему. Матвей, продолжай наблюдение.

Семён, не говоря ни слова, заковылял к двери в «жёлтую».

Матвей снова приник к окулярам.

«Дикий» на арматуре всё ещё дёргался. Медленнее, чем минуту назад. Но дёргался.

— Так и надо, гады, — прошептал Матвей.

«Ага, — отозвался Жора в голове. — Столько крови с нас попили».

Матвей усмехнулся. И продолжил смотреть. Ждать. Охранять.

Прошло несколько минут. Матвей не отрывался от окуляров, следя за дёргающимся «диким», когда дверь в «жёлтую» наконец открылась. Свет из неё ворвался в тёмную «серую», заставив Матвея зажмуриться на секунду. Вошёл Семён, неся в руках объёмистый полиэтиленовый пакет.

Петрович щёлкнул выключателем, и комнату залил тусклый свет единственной лампочки.

Семён разложил на металлическом столе содержимое пакета.

Матвей обернулся от перископа, бросил взгляд на стол. Там лежали несколько квадратных кусков марли, три резинки для волос и две двухлитровые пластиковые бутылки, доверху наполненные мутноватой жидкостью.

— С раствором уксуса, — пояснил Семён, поправляя бутылки. — На крышках отверстия. Паяльником прожёг, чтобы брызгаться можно было. Как в детстве.

Матвей ухмыльнулся. В детстве в их дворе такие же самодельные брызгалки были главным оружием летних войн. Девчонки визжали, пацаны яростно поливали друг друга водой из пластиковых бутылок. Было весело. Было… давно.

— Малой, иди сюда, — позвал Петрович, вырывая из воспоминаний. — Сейчас фильтр будем улучшать. Спасибо охраннику Серёге из ямы, что записал историю и поделился способом защиты.

Он взял кусок марли, открутил крышку на одной из бутылок и щедро смочил ткань. По комнате резко разнёсся запах уксуса — едкий, режущий глаза даже на расстоянии.

Матвей подошёл к столу. Петрович взял влажную марлю, натянул её на входное отверстие фильтра Матвеева противогаза и закрепил резинкой для волос, туго обмотав вокруг корпуса.

— Как? — спросил он, отстраняясь. — Сильно травит?

Матвей сделал вдох и сразу закашлялся — уксус драл горло, пробивался сквозь фильтр, заставляя глаза слезиться.

— Понятно, — Петрович снял марлю, сильно отжал её над бутылкой, снова натянул и закрепил. — Попробуй теперь.

Матвей вдохнул осторожно. Запах оставался неприятным, едким, но терпимым. Дышалось тяжело, но дышать было можно.

— Сойдёт, — сказал он хрипло.

Петрович кивнул, смочил ещё одну марлю, отжал и протянул Матвею. Тот закрепил её на фильтре старика.

— Ну и гадость, — сморщился Петрович, едва сделав вдох, и тоже закашлялся.

С минуту они вдвоём откашливались и продышивались, привыкая к новому запаху.

— Значит, так, — наконец выдохнул Петрович, вытирая слёзы, выступившие от уксуса. — Пока эти «дикие» не привлекли внимание других, надо их утихомирить. Семён, прикрываешь нас. Матвей, берёшь багор с пожарного щитка, накалываешь того, что на земле, чтобы зафиксировать его. Я беру лом, протыкаю ему голову и вливаю туда уксус. Проверим, утихомирит ли это его. Если нет — придётся по старинке, кувалдой череп в кашу.

Он подошёл к углу комнаты, где к стене был прислонён длинный заточенный лом, взял его, взвесил в руке. Осмотрел собравшихся.

— Готовы?

Семён молча кивнул, передёрнув затвор обреза.

Матвей снял со стены багор — тяжёлый, с острым крюком на конце, когда-то висевший на пожарном щите. Вернулся, встал рядом с Петровичем.

— Готов.

— Тогда пошли. И смотрите в оба. Если там стая — сразу назад, к двери. Не геройствуем.

Он шагнул к выходу из «серой». Матвей — за ним. Семён, прихрамывая, замыкал шествие, держа палец на спусковом крючке.

Дверь в ночь приоткрылась, впуская внутрь запах пепла и смерти.

То, что едва угадывалось в ночной мгле сквозь мутное стекло перископа, в свете, льющемся из распахнутой двери «серой», оказалось ещё страшнее.

Луч фонаря выхватил из темноты сначала одно, потом другое.

Половинка человека на земле. Та самая верхняя половина, которую Матвей видел сверху. Она лежала на боку, упираясь руками в бетон, и пыталась ползти. Пальцы скребли по пеплу, оставляя за собой тёмный, влажный след. Обрубок туловища волочился по земле, оставляя за собой полосу, в которой тускло поблёскивало что-то мокрое, внутреннее. Голова, вывернутая под неестественным углом, смотрела прямо на них пустыми, но всё ещё живыми глазами. Рот открывался и закрывался, будто рыба, выброшенная на берег, но из него не вырывалось ни звука — только тихое, булькающее шипение.

А над ним, на качающейся бетонной плите, нанизанный на арматурины, дёргался второй. Он висел, распятый на ржавых прутьях, и его тело конвульсивно подёргивалось, будто через него проходил ток. Руки бессильно хватали воздух, ноги, пробитые в нескольких местах, болтались как тряпичные. Плита медленно раскачивалась, и вместе с ней раскачивался он — страшный маятник, отсчитывающий секунды чужой агонии.

— Работа началась, — прошептал Семён, и в его голосе не было ни страха, ни жалости. Только холодная готовность.

Петрович кивнул Матвею:

— Давай. Я за тобой.

Матвей сжал багор. Тяжёлый, с острым крюком на конце. Раньше такими цепляли брёвна. Теперь этим предстояло цеплять человека. Или то, что от него осталось.

Он шагнул к ползущей половине.

Та замерла, почуяв движение. Голова повернулась — медленно, с хрустом шейных позвонков. Пустые глаза уставились прямо на Матвея. Руки заскребли быстрее, тело дёрнулось в его сторону, но арматура, торчащая из шеи, впилась в землю, не давая двинуться дальше.

Матвей занёс багор, целясь в спину, чтобы зацепить и прижать. Удар.

Остриё скользнуло по рваной одежде, по коже, сорвалось. Матвей промахнулся. Половинка дёрнулась, рука метнулась к его ноге.

— Левее бери! — голос Жоры ворвался в голову резко, как команда. — Ещё левее, малой! Не бойся, бей!

Матвей ударил снова. Багор вошёл в тело — мягко, противно, с хрустом ломающихся рёбер. Он надавил, прижимая дёргающуюся плоть к земле.

— Есть! — выдохнул он.

Петрович уже был рядом. Лом блеснул в свете фонаря, описав дугу, и с глухим стуком вошёл в череп половинки. Остриё пробило висок и вышло с другой стороны, пришпиливая голову к земле.

Половинка дёрнулась. Руки ещё скребли, но слабее, бессмысленнее.

— Лежи, дружок, не дёргайся, — прошептал Петрович, выпрямляясь.

Он развернулся и быстро заковылял к двери, где Семён держал наготове пластиковые бутылки с уксусом. Схватил одну, вернулся.

— Отвернись, — бросил он Матвею, но тот не отвернулся. Смотрел.

Петрович наклонился над головой, насаженной на лом. Левой рукой открутил крышку, правой — выдернул лом из черепа. Из отверстия хлынуло что-то тёмное, но Петрович уже лил уксус прямо в дыру, в глазницы, в открытый рот.

Пластиковая бутылка сжималась в его руке, выпуская едкую жидкость толчками. Половинка забилась в последней судороге — руки, ногти, обрубок — всё дёрнулось разом и замерло.

Петрович отступил на шаг, тяжело дыша.

Тишина. Только ветер шуршит пеплом.

— Неужели? — выдохнул Петрович, глядя на неподвижное тело, потом на бутылку в своей руке. — Работает?

Он перевёл взгляд на Семёна, на Матвея. Те молчали.

— Но для надёжности... — Петрович вздохнул, опустил плечи. — Ты уж не обессудь, дружок. Голову мы тебе отрубим.

Он развернулся и пошёл в «серую». Через минуту вернулся с топором — тяжёлым, колуном, которым они кололи дрова для буржуйки.

Удар. Хруст. Ещё удар.

Голова отделилась от тела и откатилась в сторону, оставив на бетоне тёмный, маслянистый след.

— Семён, мешки неси, — бросил Петрович, вытирая топор о штанину.

Семён заковылял к двери, а Петрович обернулся к плите. На ней, нанизанный на арматуру, всё ещё дёргался второй. Медленнее, чем раньше, но дёргался.

— Даже не знаю, как к нему подступиться, — проворчал Петрович, задрав голову.

— А ты его тоже уксусом, — подал голос Семён, возвращаясь с двумя плотными мешками. — Вон, из глаза торчит арматура, череп насквозь пробит. Зальётся за милую душу.

Петрович кивнул, подошёл к плите, ухватился за край, подтянулся, заглянул в лицо висящему. Тот смотрел на него — одним глазом, второй был вырван торчащим прутом.

— Ну, ты тоже не обессудь, — сказал Петрович, поднимая бутылку. — Нехер было сюда приходить.

Он направил струю уксуса прямо в пробитый глаз, в открытый рот, в рваные раны на голове. Дикий забился на арматуре — страшно, сильно, заставляя плиту раскачиваться сильнее. Потом замер.

Минута. Две.

Петрович спрыгнул на землю, отряхнул руки.

— Чудеса, да и только, — сказал он, глядя на неподвижное тело. — Раньше сколько возни с ними было, чтобы перестали двигаться. А тут... уксус.

— Кислота, — пояснил Семён, подходя с мешком. — Мозг выжигает. У них там, внутри, видно, что-то остаётся, что ими движет. Уксус это дело, значит, гасит.

— Давай стащим его, — перебил Петрович. — Обезглавим и в мешок. Потом сожжём во дворе, в трансформаторной будке. Там пепел не так заметен будет.

Матвей молча помогал стаскивать тело с арматуры. Руки делали своё дело, а в голове пульсировало: «Работает. Уксус работает. Серёга из ямы не врал».

Когда два мешка, туго набитые тем, что ещё недавно было людьми, стояли у входа, Петрович оглядел место бойни. Пепел уже начал заметать тёмные пятна, укрывать их новой, чистой пеленой.

— Всё, — сказал он. — Я с Матвеем заношу мешки в трансформаторную, сжигаем. Семён, дуй в «серую».

Матвей надвинул накидку, схватил мешок, поволок его к углу дома. Петрович сходил внутрь и взял канистру с техническим спиртом. Схватил мешок с телом свободной рукой и поволок его следом за Матвеем.

— Малой. Петрович. Стой. — позвал Семён.

— Чего тебе? — отозвался Петрович.

— Пароль, — он провёл ладонью по шее. — Повтори.

Матвей отложил мешок, повторил. Семён удовлетворённо кивнул и, припадая на культю, скрылся в «серой». Матвей с Петровичем, взяв мешки, направились к трансформаторной будке.

Они шли молча. Свернули за угол. Темно. Петрович включил фонарь на шлеме.

— А ведь в самом начале, года три назад, когда мы только заселились в наш подвал, достаточно было проломить дикому череп, и он переставал двигаться, — волоча мешок, сказал он.

— А потом стало необходимо отсекать голову или крошить её в кашу, — сплюнув, прохрипел Петрович. — Что будет с ними дальше, даже думать не хочу.

«Но придётся», — пронеслось в голове Матвея. То ли мысль Жоры, или его.

Через час они вернулись. С помощью Семёна они вновь взвели ловушку.

Усталые, грязные, зашли внутрь. Дверь захлопнулась, отсекая ночь, трупы, запах уксуса, горелого мяса, смешанный с запахом смерти. Дезактивация прошла молча.

В «жёлтой» их ждал Валера. Бледный, с пистолетом в руках, смотрящий на них расширенными глазами.

— Живы? — выдохнул он.

— Живы, — ответил Матвей, снимая шлем. — И даже почти целы.

Валера выдохнул, поставил пистолет на предохранитель, опустил его и медленно сполз по стене на пол.

Петрович подошёл, встал перед ним. Протянул ему ладонь. Валера поднял голову, уставившись на его руку. Затем протянул свою ладонь. Она слегка дрожала.

— Молодец, Валера, — Петрович сжал его пальцы. — Не бросил пост. Не ныл. Не снял панику. Исполнял приказы.

Валера сглотнул.

— Да я, тут же. За дверью. Это вы. Там… А я, что…

— Ты прошёл боевое крещение, — остановил его Петрович. — Характер закалил. Нас подстраховал. Веру с Иркой защищал. Спасибо. — он отпустил его руку.

Валера кивнул, протёр лоб. Ещё раз сглотнул.

— Я туда больше никогда, — прошептал он, смотря на дверь наружу. — Никогда. Лучше аккумуляторы до конца жизни перебирать.

Никто не усмехнулся. Все понимали — шутить здесь не над чем. Кто-то отсекает головы «диким». Кто-то чинит генератор. Все важны.

Глава 8

Рассвет в мире пепла не приносит солнца. Это просто момент, когда непроглядная угольная тьма превращается в мутную, свинцовую хмарь. Словно кто-то сверху медленно, нехотя, добавляет в чернильную воду капли молока. Очертания развалин, которые ночь скрывала целиком, проступают из ничего как фотографии на испорченной плёнке — безжизненные, плоские, лишённые глубины и теней.

Ночь хотя бы давала иллюзию, что за её границей может существовать иной мир. Рассвет же эту иллюзию отнимал. Он обнажал реальность во всей её тоскливой наготе: тот же пепел, те же скелеты зданий, то же блёклое, вечно закрытое пеленой небо. Цвета не возвращались. Происходила лишь смена оттенков серого: от чёрного к грязно-стальному, а затем к блёкло-жёлтому, как страница старой книги, забытой под дождём.

Воздух не становился свежее. Он лишь немного остывал за ночь, чтобы с наступлением утра снова начать впитывать ту самую сладковатую, едва уловимую гарь, что висела над городом вечным дымом без огня. Тишина, царившая в эти минуты, была самой глубокой. Ещё не проснулись ветра, не начали скрипеть остатки конструкций, не зашевелились отчаянные в развалинах. Было лишь это медленное, неумолимое проявление мира-трупа из ничего в ничто.

Но этот рассвет был наполнен надеждой.

Прощание прошло быстро, без лишних слов. Слова здесь давно обесценились, уступив место жестам, взглядам, молчаливому давлению руки.

Мужчины — Петрович, Матвей, Семён, Валера — пожали друг другу руки. Рукопожатия были крепкими, сухими, короткими. В них было всё: «Возвращайся», «Держись», «Не подведи».

Вера Павловна подошла к мужу. Она не заплакала. Она положила ладони ему на грудь, как бы проверяя, что сердце бьётся, потом обвила его шею и прижалась лбом к его щеке. Жест был нежным и бесконечно усталым. Так прощаются, когда знают, что каждая разлука может стать последней. Они просидели так несколько секунд, дыша в унисон, и этого было достаточно.

— Ни пуха ни пера, — хрипло бросил Семён, глядя куда-то мимо них. Древнее охотничье заклинание, прошедшее сквозь тысячелетия. Дожившее до сей поры, когда не осталось ни духов, ни идолов, ни того, что их пыталось вытравить из памяти последние несколько сотен лет.

— К чёрту, — ответил Петрович.

Сонная Иринка, разбуженная непривычной суетой, подбежала сначала к нему, обняла его за талию и уткнулась лицом в грубую ткань его куртки. Потом потянулась к Матвею. Он присел перед ней, и она обняла его за шею, её тонкие пальцы слегка сжали его воротник. Она отстранилась, посмотрела ему в глаза и беззвучно сложила губы: «Вернись. Буду ждать». Он кивнул.

Матвей, проходя мимо буржуйки, на секунду задержал ладонь над почти остывшей плитой. Последнее тепло дома. Потом развернулся и пошёл к выходу, оставляя это тепло за спиной.

В «жёлтой» Семён, опираясь на импровизированный костыль, преградил им путь на несколько секунд. Его лицо в тусклом свете аварийной лампы казалось высеченным из камня.

— Новый пароль, — прохрипел он. — Если всё чисто и дежурному по входу можно открывать дверь. — Он сжал правую руку в кулак, костяшки побелели, а затем медленно, с некоторой театральностью, поднял вверх большой палец. Жест выглядел чужеродно и странно оптимистично в этом мрачном подземелье. — «Класс!», — пояснил он без тени улыбки. — Чтобы не спутать ни с чем. Запомнили?

Они кивнули. Абсурдность жеста в их мире была его лучшей защитой. Никто из «диких», мародёров или «штыков» не станет показывать жест «класс» у двери подвала.

И вот они вышли. Дверь подвала, тяжёлая, обитая свинцом, закрылась за ними с глухим стуком. Сквозь толщу металла донёсся лязг нескольких задвижек. Они остались одни в утреннем полумраке, в тишине, нарушаемой лишь вечным шелестом падающего пепла.

Ничего не выдавало ночного происшествия с «дикими». Всё было впитано холодной землёй, заметено безразличным пеплом.

Воздух, холодный и едкий, обжёг лёгкие даже сквозь фильтры новых масок. Они обернулись на дверь в последний раз. Их дом, их крепость, их ловушка — был теперь просто глухой железной плитой в стене развалины, быстро скрываемой серой пеленой.

Матвей поймал взгляд Петровича. В узком стекле противогаза он увидел то же, что чувствовал сам: не героическую решимость, а осознание тяжести происходящего и того, что поставлено на кон. Они были не посланцами надежды, а гонцами отчаяния, которых вытолкнула наружу собственная обречённость.

— Пошли, — просто сказал Петрович, и его голос в наушниках звучал ровно, как тиканье дозиметра.

Матвей кивнул, медленно натянул тёмную накидку поверх шлема, скрывая не только маску, но и себя от прощального взора Семёна.

Они развернулись и сделали первые шаги в сторону хрущёвки, на крыше которой стоял контейнер, оставляя за спиной единственное место в мире, которое хоть как-то можно было назвать домом. Пепел тут же начал оседать на их плечах, заметая свежий след, стелющийся за ними под свинцовым небом, равнодушно смотрящим на двух путников в разрушенном городе.

Он, будто утяжелённый ночным холодом, падал гуще, застилая мир плотной дымкой. Они поднимались к Елене молча. Путь им был уже знаком — гнетуще знаком. Разрушенный двор, обугленные деревья, мёртвые окна, смотрящие вслед, огрызок пожарной лестницы, повисшей вверху.

Когда они подошли к стене её пятиэтажки, Петрович мысленно приготовился к тяжёлому подъёму наверх. К поту, застилающему глаза. Матвей уже инстинктивно потянулся к кошке на поясе. Но прежде чем он успел её снять, сверху, из туманной выси, бесшумно опустился трос. Не простой — с широкой плоской платформой из лёгкого композита и ремнями безопасности. Всё было новым, чистым, без единой царапины.

— Заходите по одному, — в шлемах раздался ровный голос Елены. — Платформа выдержит. Пристегнитесь.

Петрович фыркнул, но глаза его в узкой щели маски блеснули любопытством. Он шагнул на платформу первым, с привычной осторожностью потрогал крепления, защёлкнул карабин. Матвей последовал за ним. Раздался почти неслышный гул, и они плавно, без рывков, поплыли вверх. Лебёдка. Электрическая, почти бесшумная. Только в самом конце подъёма можно было услышать её жужжание. Петрович покачал головой, и Матвей уловил под маской что-то вроде ухмылки.

— Вот это да, девочка… — выдохнул довольный Петрович. — Высший класс. Встречает с комфортом. Не хватает только красной дорожки, плакатов, оркестра и бабы с хлебом и солью.

Путь через квартиру и подъезд был теперь проторённой тропой. Они двигались быстрее, почти не оглядываясь. Матвей машинально отметил знакомые повороты, разбитые ступени — всё как в прошлый раз. Только теперь они знали, что ждёт в конце. На крыше их ждала уже открытая дверь контейнера. Дезинфекция паром и омовением химикатами уже воспринималась обыденно. Они прошли в раздевалку, сняли шлемы. Шагнули в жилое помещение.

За столиком, на аккуратно заправленной койке сидела Елена. Внутри, в ровном, холодном свете LED-ламп, она была похожа на хирурга перед сложной операцией — собранная, спокойная, без единого лишнего движения.

На ней был серый облегающий комбинезон из плотной, эластичной ткани. Вдоль рукавов, по бокам, вилась сеть тонких трубок — они входили в ткань и выходили из неё, создавая сложный, продуманный рисунок. В районе левого плеча все эти трубки и провода собирались в аккуратный пучок, заканчивающийся несколькими разъёмами — словно у скафандра высокого класса, только без самого скафандра. Волосы стянуты в тугой пучок, открывающий бледное, сосредоточенное лицо. На ногах — мягкая обувь на липучках, бесшумная, почти домашняя. На столе, рядом с планшетом, лежал комплект тонких тканевых перчаток — явно не для грязной работы.

Она держала в руках планшет, сосредоточенно водила пальцем по экрану, делала какие-то пометки. Услышав шаги, подняла голову.

— Доброе утро, Виктор Петрович, Матвей, — голос её звучал ровно, буднично, будто они виделись каждое утро, а не после ночной бойни. Она отложила планшет на стол и жестом пригласила их сесть.

— Доброе, — буркнул Петрович, но взгляд его задержался на её комбинезоне. Он смотрел на трубки, на разъёмы, на тонкую ткань — и в глазах его мелькнуло что-то среднее между уважением и иронией. — Стильный у вас комбинезончик, — сказал он, кивая на плечо. — С какими-то проводами. Трубками.

Елена проследила за его взглядом, глянула на пучок разъёмов у плеча.

— Это специальный костюм для долгого нахождения внутри защитного скафандра, — пояснила она спокойно. — Система охлаждения, мониторинг состояния, резервные каналы связи. Вы получите такой же.

Петрович хмыкнул, обернулся к Матвею:

— Ого! Слыхал, Матвей? Нам полное обмундирование выдадут. Как космонавтам.

В голосе его звучала насмешка, но в глазах — что-то другое. То ли надежда, то ли гордость.

— Доброе утро, — поздоровался Матвей, проходя к стулу.

Елена окинула их взглядом — быстрым, профессиональным, оценивающим.

— Вчера сигнал тревоги поднял меня ночью, — сказала она, и в голосе её не было вопроса — только констатация факта.

Петрович моментально сбросил ухмылку. Лицо его стало жёстким, напряжённым.

— Система охраны, установленная мной у входа в ваше убежище, зафиксировала двух «диких», — Елена взяла планшет, ткнула пальцем в экран, а затем развернула его к ним.

Камера снимала в инфракрасном или каком-то ином спектре — всё изображение было залито ровным серым светом, но цвета здесь и не требовались. Фигуры «диких» проступали чёткими, горящими силуэтами.

Вот они заходят в зону поражения. Вот огромная бетонная плита — «маятник Жоры» — срывается с креплений. Удар. Один силуэт нанизан на арматуру, второй разорван надвое, плита с глухим стуком ударяется о стену дома.

— Дальше вы знаете, что было, — сказала Елена, останавливая видео. — Я хотела подсветить вам их, когда заметила, как вы пытаетесь хоть что-то разглядеть во тьме. — Она задумалась на секунду, глядя куда-то в сторону. — Но решила, что это привлечёт излишнее внимание. К вам. Или кого-то ещё.

— Правильно, — резко сказал Петрович. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Не надо было светить. А то бы слетелись к нам... не пчёлки.

Елена развернула планшет экраном к себе, ткнула пальцем в сенсор. Из динамиков послышался голос Петровича — глухой, искажённый ночной записью, но узнаваемый:

«Лежи, дружок, не дёргайся».

«Ты уж не обессудь, дружок. Голову мы тебе отрубим».

Елена слушала, не отрывая глаз от экрана. Лицо её оставалось непроницаемым. Когда запись закончилась, она выключила планшет и подняла взгляд на мужчин.

Петрович напрягся. Матвей почувствовал, как воздух в отсеке сгустился.

— Я впечатлена, — сказала Елена ровным, деловым тоном. — Хорошая командная работа.

Она смотрела прямо в глаза Петровичу — не мигая, не отводя взгляда.

— Вы умеете работать в кризисной ситуации.

Петрович медленно кивнул. Один раз. Коротко. Ничего не сказал — да и не нужно было.

В этом кивке было всё: и признание, и уважение, и новая, только зарождающаяся нить доверия между ними.

— А теперь идите в раздевалку, снимайте свои костюмы, — сказала она без предисловий. — Всё. До нижнего белья.

Раздеваться в ярком свете рядом с незнакомой было почти стыдно. Их самодельные доспехи оказались не просто тяжёлыми — они были грязными в самом прямом смысле. Пропитанные потом, въевшейся пылью, запахом страха и металла, они с грохотом падали на пол, обнажая серые, исцарапанные тела. Петрович, скидывая прокопчённый свитер, походил на змею, выползающую из старой, потрескавшейся кожи.

— Голышом-то оно как-то неуютно, — пробурчал Петрович, оставшись в одном потёртом, пропотевшем термобелье. Он стоял, слегка сутулясь, будто стараясь занять меньше места. — Будто кожу сняли.

Воздух в стерильном помещении контейнера моментально изменился. В нём поплыл густой, живой запах. Не просто немытого тела — кислый пот, въевшаяся в ткань гарь от буржуйки, сладковатый оттенок старого перевязочного материала, металлический привкус страха, который, казалось, выходил теперь через поры. Запах подвала. Запах борьбы. Запах людей, которые давно забыли, что такое горячая вода и мыло.

Матвей почувствовал это первым. Холодный воздух ударил по мокрой от пота спине, вызвав мурашки. Он увидел, как Петрович инстинктивно скрестил руки на груди, пряча пятна на ткани под мышками. Это была не стыдливость — это была внезапная, оголтелая уязвимость. Перед друг другом они могли не стесняться. Но здесь, в этой неестественной чистоте, перед этой женщиной в чистом комбинезоне, они вдруг остро ощутили себя зверями, вытащенными из норы.

Елена не сморщилась, не отвела взгляд. Её лицо оставалось спокойным, почти клинически бесстрастным. Она просто повернулась к стене, нажала несколько сенсорных кнопок на панели. Раздался натужный, низкий гул — включилась вытяжка на повышенной мощности. Воздух зашевелился, потянувшись к решёткам в полу, унося с собой шлейф их присутствия.

Петрович проследил за её движениями, и на его лице мелькнуло понимание, смешанное с ёрничаньем. Он расправил плечи, уже не пытаясь скрыть запах, а как будто бросая вызов.

— Ну, не на турецких курортах мы отдыхали, — сказал он хрипло, и в его голосе зазвучала привычная, грубая правота. — Чуток попотели. Дезодорантов, сами понимаете, в ассортименте не завезли. Грязь — наша вторая кожа. А первая, — он хлопнул себя ладонью по бедру, — вон она, дырявая. Так что извиняйте, если что.

Он стоял, уставившись на неё, бросая этот неудобный, животный факт прямо к её ногам. Как вызов. Вот мы какие. Изнутри. Не стерильные образцы, не подопытные кролики. Мы — живые, и мы гниём. Если тебе что-то от нас нужно — будь добра, считайся с этим.

У их ног грудой лежало старое снаряжение. В ярком свете оно выглядело как останки доисторических монстров: грубые листы свинца, прошитые ржавой проволокой, вонючий брезент, пропитанный потом, тяжеленные сапоги с наваренными подошвами.

Петрович посмотрел на эту кучу, потом на чистоту вокруг. Контраст был разительным.

Елена тем временем скрылась в соседнем отсеке и через несколько секунд вернулась, неся два больших серых мешка. Это были защитные костюмы — разработка институтов «Рассвета». На ощупь материал напоминал плотный шёлк. совмещённый с наждаком, но Елена сказала, что внутри — слои полимерного геля и нанотрубок, способные остановить альфу и бету лучше, чем двадцать сантиметров свинца.

Петрович присвистнул, постучав костяшкой пальцев по материалу. — Ну и броня... Прямо как в тех фильмах про звёздные войны. Только вот интересно, насколько она крепкая-то на деле, а не на бумаге. В «красной» зоне можно загорать и ничего не будет?

— Если соберётесь загорать, берите с собой дозиметр и молитесь, чтобы не пошёл дождь, — Елена позволила себе лёгкую усмешку, но глаза остались серьёзными. — Эти костюмы не магия. Они дают вам час-полтора в «красной» зоне при нормальных условиях. Не больше. И только если на вас нет открытых ран, а швы не повреждены. Мы тестировали их в эпицентрах, но каждая зона уникальна. Так что… временно рассчитывать на них в красной зоне можно, но полагаться надолго — нет.

Она положила мешки на стол, развернула один из костюмов, показывая внутренний слой:

— Смотрите. Трёхслойная структура: внешний слой — кевларовая основа с гидрофобной пропиткой, средний — гель с нанотрубками, внутренний — мягкий сорбент. Вес — около четырёх килограммов. Ваши самоделки весят все тридцать-сорок и защищают вдесятеро хуже. Так что выбор за вами.

Петрович крякнул, но в его взгляде читалось уважение:

— Да шучу я, шучу, — ответил Петрович. — Оно и так понятно. Давай, показывай, как это чудо надевать.

Он уже потянулся к висящему на стойке серому комбинезону, но Елена резким движением руки преградила ему путь.

— Стоять. Сначала в душ. Раздеться догола. Санитарная обработка всего тела.

— Чего? — Петрович нахмурился, инстинктивно прикрываясь рукой. — Мы же разделись. Чистые, как младенцы. — Он опустил взгляд на замызганное, протёртое в нескольких местах термобельё, на тёмные пятна пота, на въевшуюся в ткань грязь. — Ну, почти.

— Вы пропитаны подвалом, потом, Виктор Петрович, — голос Елены оставался бесстрастным, без тени осуждения. Просто констатация факта. — Ваша кожа сейчас — рассадник бактерий, которые в замкнутом цикле скафандра устроят вам сепсис через несколько часов. Плюс, я не хочу, чтобы внутренние сенсоры забились вашим… прошлым.

Она нажала ногой на едва заметное углубление в стене. С тихим шипением открылся приёмник мусора — аккуратное окошко из нержавейки, готовое принять всё, что они пожелают отправить в небытие.

— Старое бельё — туда, — Елена кивнула на приёмник. — В утилизатор.

Петрович посмотрел на своё термобельё, на штопку, наложенную Верой Павловной, на протёртые локти. В этом тряпье была часть их жизни. Часть подвала. Часть его самого. Выбросить это в железную пасть утилизатора было почти кощунством.

— Вон там, — Елена указала на узкую матовую дверь в углу, которую Матвей раньше принял за шкаф. — Душевая. Внутри нажать на большую зелёную кнопку. Если требуется ещё воды, нажмите повторно. Марш мыться.

Она сделала паузу.

— По окончании я проведу медицинский осмотр и выдам вам новое бельё. Это в ваших же интересах.

Петрович переглянулся с Матвеем. Медицинский осмотр. Голыми. Перед ней.

— Я отвернусь, — добавила Елена, и в голосе её впервые проскользнуло что-то похожее на понимание.

Она демонстративно прошла вглубь помещения, села на разложенную кровать, потянулась к стене и выдвинула из неё раздвижную ширму. Лёгкая, почти невесомая конструкция бесшумно отделила её от них, полностью скрыв за матовой тканью.

Петрович выдохнул. Посмотрел на дверь душевой.

— Ну что, молодой, — сказал он с кривой усмешкой. — В рай попадём — отмоемся.

Матвей кивнул, но усмехаться не стал. В его голове крутилось одно: горячая вода. Настоящая горячая вода. Он не помнил, когда мылся в последний раз. Не обтирался влажной тряпкой, экономя каждую каплю, а именно мылся.

Матвей зашёл первым.

Это был тесный вертикальный бокс, больше похожий на гроб или душевую кабину на подводной лодке. Металлические стены, матовый пластик панелей, минимум пространства — ровно столько, чтобы стоять, почти не двигаясь. Он плотно закрыл за собой дверь, повернул ручку, фиксируя положение. Щелчок — и он оказался в полной изоляции от внешнего мира.

Нажал зелёную кнопку.

Наступила тишина. Короткая, обманчивая пауза, за которой последовал резкий, оглушительный шелест воды. Не ледяной, не ржавой, не той скудной, тепловатой жижи, к которой он привык. Вода была пронзительно горячей, пахнущей чем-то тонким, аптечным, обжигающе чистой. Струи били со всех сторон — сверху, сбоку, снизу, казалось, из каждой точки этой тесной кабины, сбивая с ног, заставляя хвататься за стены.

Матвей прислонился лбом к холодному пластику, чтобы устоять, и зажмурился.

Он стоял так, прижавшись к стенке, и чувствовал, как с него стекает серая, почти чёрная жижа. Она текла по плечам, по груди, по ногам, уходя в сливное отверстие под ногами. Это была не просто грязь. Это был пепел надежд, пот бессонных ночей, въевшийся запах подвала, который, казалось, стал частью его кожи. Вода смывала слой за слоем его прежнюю сущность — «крысу», выживальщика, человека из подвала. Ту самую личину, которую он носил пять лет, не снимая.

На мгновение ему стало физически страшно. А если смыть всю эту грязь, под ней окажется пустота? Останется ли что-то, что можно потом назвать «Матвей»? Или он был только этим — слоем грязи, страха и отчаяния?

Вода продолжала бить, горячая, неумолимая, очищающая.

Процедура длилась не больше двух минут. Автоматика отключила воду, и на него обрушился поток тёплого, стерильного воздуха. Он сушил кожу до скрипа, до ощущения, что с него содрали верхний слой. Матвей стоял, не двигаясь, пока поток не стих.

Когда он вышел, кожа горела. Она была непривычно розовой, тонкой, уязвимой. Он чувствовал каждую молекулу воздуха на её поверхности. Каждое дуновение отдавалось мурашками.

Петрович ждал его с усмешкой.

— Держи, — он протянул Матвею новые трусы — мягкие, чистые, пахнущие той же стерильной свежестью. — Елена выделила.

Матвей молча взял, оделся. Петрович уже нырнул в бокс, и дверь за ним закрылась.

Сначала раздался гул моторов, потом шелест воды, а затем — приглушённые крики:

— Горячо! Мать вашу! Горячо!

Первые секунды он фыркал, покрикивал, ругался сквозь шум воды. А потом затих.

Матвей стоял, прислонившись к стене, и слушал тишину. Только гул вентиляции да редкие всхлипы воды в трубах.

Через несколько минут дверь бокса приоткрылась. Петрович высунул мокрую руку, блестящую от чистоты, и прошептал:

— Матвей... подай трусы.

Голос его звучал непривычно — тихо, почти растерянно. Без обычной командирской хрипотцы.

Матвей протянул ему свёрток. Рука исчезла, дверь закрылась. Ещё через минуту Петрович вышел.

Он молчал.

Старый вожак, всегда собранный, грубоватый, несгибаемый, выглядел сейчас растерянным. Почти беззащитным в своей новой, болезненной чистоте. Кожа его тоже горела розовым, волосы, ещё влажные, торчали в разные стороны. Он посмотрел на свои руки — ладони, покрытые старыми мозолями, но без привычного чёрного налёта копоти, без въевшейся в прожилки грязи под ногтями.

Тишина.

Потом он тихо, беззвучно хмыкнул. Сам себе.

Матвей понял этот звук. Это было не удивление и не радость. Это было признание: под грязью они всё-таки есть. Какие-никакие, а есть. И теперь это предстояло показать Елене. Без прикрас. Без доспехов. Без грязи.

— Столько воды ушло на меня, — он закачал головой. — Надеюсь, она будет очищена и заново использована. — Он продолжал осматривать себя. — Словно заново родился, — прошептал он, и в его голосе не было сарказма. — Только кожа теперь как у девственницы. С непривычки об пепел поцарапаться боязно. — Он улыбнулся. — Ну всё, мы готовы к осмотру, доктор! — громко, с подколом обратился он к Елене за ширмой.

Она приняла вызов без единой эмоции на лице. Сдвинула ширму. Молча повернулась, достала с полки металлический баллончик-распылитель, плоский флакон с янтарной жидкостью, рулон ваты и стерильную марлю, упакованную в пластик.

— Подходите по одному, — её голос был ровным, как голос автомата. — Необходим осмотр. Раны, нагноения, воспаления. Всё нужно обработать, прежде чем облачиться в скафандры. Путь предстоит долгий, и малейшее раздражение под гермополотном за двое суток превратится в язву. Будет надёжнее и быстрее, если обработку сделаю я.

Петрович хмыкнул. Подошёл первый. Его торс, покрытый седыми волосами и старыми шрамами, дышал напряжением. Свежих повреждений почти не было, только жёлто-зелёный синяк на рёбрах да царапина на ключице, уже подживающая.

— Выставляюсь, — проворчал он, расставив ноги и положив руки на бёдра. — Ладно, доктор, работай.

Елена приблизилась, её движения были быстрыми и точными. Она осмотрела синяк, нажала пальцами по краям — Петрович даже не дрогнул. Затем обработала царапину пеной из баллончика, которая тут же загустела прозрачной коркой. Затем выдала ему пакет с комбинезоном.

— Следующий.

Петрович отошёл, с заметным облегчением, и коротко кивнул Матвею — мол, давай, не дрейфь.

Матвей, стараясь не смотреть прямо на Елену, медленно приблизился. Тело его, лишённое привычных слоёв одежды, казалось чужим, беззащитным. Кожа, ещё не остывшая после душа, горела розовым, и на ней, как на карте, проступала вся его жизнь последних лет. Худоба с проступающими рёбрами и острыми ключицами. Старые, синевато-жёлтые пятна — следы давних ушибов, уже забытых, но оставивших свою метку. Мозоли на плечах, въевшиеся в кожу, как вторые суставы.

Но главное, что привлекло взгляд Елены, были свежие повреждения. Глубокая, воспалённая ссадина на левом плече — там, где лямка рюкзака врезалась в тело день за днём, вытирая кожу до крови. И красная, мокнущая полоса на боку, чуть выше талии. Место, где свинцовая пластина их самодельного костюма натирала при каждом шаге, при каждом наклоне.

Елена склонилась, рассматривая их без тени брезгливости. Только холодный, профессиональный интерес врача, изучающего клинический случай. Она провела пальцем в перчатке рядом с раной, оценивая воспаление.

— Надо промыть. Будет больно, — предупредила она ровно, без тени сочувствия. Просто констатация факта.

Матвей стиснул зубы, кивнул.

Елена уже наливала жидкость из флакона на стерильную марлю. Резкий, химический запах антисептика ударил в нос, перебивая даже запах чистоты, оставшийся после душа. Она приложила марлю к ране, и Матвей почувствовал, как жгучая влага впитывается в воспалённую плоть. Рука его дёрнулась, но он сдержался, замер, только желваки заходили на скулах.

Елена работала быстро, уверенно, без лишних движений. Промыла, просушила, затем наложила на обе раны тонкую, почти невесомую полимерную плёнку. Она прилипла к коже, плотно облегая повреждения, изолируя их от внешней среды.

— Готово, — сказала она, откладывая использованные расходники в сторону. — Теперь можно одеваться.

Она подняла глаза, встретила его взгляд.

— В скафандрах будете чувствовать себя чище, чем за последние годы, — констатировала она. В тоне её не было ни сочувствия, ни насмешки. Только сухая, объективная констатация.

Матвей кивнул. Слова были не нужны.

Он отошёл, но в голове крутилось одно: она права. Чище, чем за последние годы. Это звучало почти как приговор. И почти как надежда.

«Чище, — прозвучал голос Жоры, — но не спокойнее.»

Глава 9

Процесс облачения в скафандры был быстрым. Костюмы мягко обхватили тело, подстраиваясь под рост. Никаких болтов с барашками, никаких скрипящих ремней. Никаких синих изолент и прокладок из камеры машины или велосипеда. Никаких тяжёлых баллонов. И никаких тяжёлых пластин, ограничивающих движение.

Новые комбинезоны «Рассвета» легли как вторая кожа. Серая, матовая ткань, мягкая и прочная на ощупь, с едва заметным рельефом встроенных систем. Костюм облегал тело, не стесняя движений. Матвей застёгивал молнию, чувствуя, как исчезает привычное давление на плечи, постоянный холод в пояснице. Вес в сравнении с их старыми конструкциями был мизерным. Он поднял руку — и она послушно взметнулась вверх, без привычного скрипа и сопротивления.

Затем настал черёд шлемов. Это были не обычные противогазы, не авиационные обломки со сколами, а цельнолитые, обтекаемые капсулы из матового пластика цвета хаки, с широким панорамным стеклом, охватывающим почти всё поле зрения. Процесс надевания оказался простым: нужно было лишь развести боковые фиксаторы, надеть шлем на голову и отпустить. Раздался мягкий щелчок стыковки с костюмом, и капсула обняла его голову с невесомой, идеальной плотностью — не сжимая, но и не болтаясь. Если нужно, можно было сдвинуть тяжёлое защитное стекло на затылок, освобождая лицо.

Матвей сделал первый вдох — и замер. Воздух внутри пах не резиной и затхлостью, а чистым пластиком и слабым, едва уловимым запахом, как после грозы. Он не хрипел, не свистел в ушах, и не приходилось с силой втягивать его, преодолевая сопротивление самодельных фильтров. Он был прохладным, чуть обогащённым и подавался бесшумной, ровной струёй прямо к лицу. Давление, вечный спутник их старых масок, исчезло. В этом шлеме не нужно было бороться за каждый глоток. Воздух просто был. Чистый, как в её лаборатории.

Матвей сделал несколько шагов по контейнеру. Движения были непривычно лёгкими, почти невесомыми. Мышцы, годами приученные таскать на себе свинцовый панцирь, напряглись впустую, отдаваясь глухой, фантомной болью. Его тело помнило вес, которого не было. Оно готовилось к борьбе с тяжестью, а её не было. От этого возникало головокружительное, опасное ощущение — будто можно взлететь. Будто потерян якорь, который всегда прижимал к земле, делал каждое движение осмысленным, дорогостоящим. В старом костюме ты не делал лишних шагов. Здесь... здесь можно было бежать, прыгать, тратить силы. И именно это было страшно. Технология дарила не только защиту, но и иллюзию избыточности. А в их мире любая избыточность была роскошью.

Петрович, казалось, чувствовал то же самое. Он не радовался лёгкости. Он двигался осторожно, пробуя, как человек на протезах, проверяя каждый шаг на устойчивость. Его тело, могучее и кряжистое, в этом обтекаемом скафандре выглядело чуждо, как медведь в скафандре космонавта. Он ловил равновесие, которого не нужно было ловить. Старая тяжесть была его частью. Новая лёгкость — нет. Она была займом, который предстояло ещё оправдать.

Как только шлем был надет, по внутренней поверхности стекла вспыхнули тонкие, бирюзовые линии, очерчивая контуры видимого мира. В правом нижнем углу поползли цифры — 0.12 мкЗв/ч. Рядом замигал значок термометра с показателем +21°C. По периметру зрения возникли полупрозрачные информационные иконки, наведённые прямо на сетчатку. Это был проекционный дисплей. Удобный. И от этого пугающий.

— Ни черта себе… — в наушниках, встроенных в подкладку шлема, голос Петровича прозвучал так чётко и объёмно, будто он стоял не сзади, а говорил где-то прямо в затылке. — Я, кажись, вижу, как у тебя на шее пульс бьётся. А эта сетка… Это что, тепловизор что ли?

— Интегрированная система наблюдения «Око», — ответила Елена, уже облачённая в свой безупречный белый скафандр. Её голос входил в общий канал, чистый, без малейшей ряби. — Она выделяет контрастные объекты. Ярко-оранжевое или красное — биологический источник тепла. Фиолетовое и синее — аномальные скопления радионуклидов или сильные магнитные аномалии. Не заходите в синие и фиолетовые зоны без особой на то надобности.

— А это что, температура за бортом? Иконка градусника, — Матвей кивнул на значок термометра, и его взгляд, следуя за движением глаза, автоматически выделил иконку, подсветив её.

— Внешняя температура и давление. Показатели вашего организма выводятся отдельно, на левой стороне дисплея. В случае критических изменений система подаст звуковой сигнал и выведет предупреждение.

— Погоди-ка… — Петрович ворочал головой, разглядывая новый мир, расчерченный цифрами и линиями. — А это что за кран с каплей? Неужели… вода тут есть?

— Система рециркуляции жидкости и терморегуляции, — пояснила Елена, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то вроде сдержанной гордости инженера. — Встроенный гидратор. Если почувствуете жажду, зафиксируйте взгляд на иконке и нажмите подбородком на нижний выступ. Система в том числе абсорбирует ваш пот и использует его в системе жизнеобеспечения. Время от времени надо будет заправляться водой.

Матвей попробовал. На внутренней стороне стекла, в нижнем углу, мягко замигал символ капли. Он нажал. К его губам, точно угадав их положение, подъехала тонкая силиконовая трубка. Он сделал осторожный глоток — и снова поразился. Вода была прохладной, чуть подсоленной, без малейшего привкуса химии, ржавчины или тления. Она просто утоляла жажду. Бесшумно. Эффективно. Как всё в этом новом, пугающе совершенном мире, в который они теперь шагнули.

— Ну-ка, — хрипло сказал Петрович, роясь пальцами в перчатке по поясу скафандра. — Где тут эта… кнопка водопоя?

— Фиксируй взгляд на иконке, — напомнила Елена, не отрываясь от своего ноутбука.

Петрович уставился в нижний угол стекла. Иконка капли замигала. Он попытался нажать подбородком на выступ, но промахнулся. Снова. Третий раз. Раздалось недовольное бульканье.

— Чёрт, — пробормотал он.

Он собрался с духом, зажмурился внутри шлема для концентрации и резко ткнул подбородком вперёд. Раздался чёткий щелчок, и трубка плавно подъехала к его рту. Он сделал глоток — и фыркнул от неожиданности, поперхнувшись.

— Да это же… как из родника! — выдохнул он, и в его голосе прозвучало детское изумление. Он посмотрел на Матвея. — Минеральная? А ну-ка, ты попробуй!

Матвей, улыбнувшись, без проблем активировал свою систему, сделал глоток и кивнул.

— Гладко.

— Вот видишь! — Петрович снова уставился на свою иконку, будто бросив ей вызов. — У меня, видать, подбородок не той системы. Или скафандр зазнавшийся. Надо его к простоте приучить.

Он снова начал тыкаться подбородком, пытаясь то поймать трубку, то отправить её обратно, ворча себе под нос: «Ну давай, красавец… А теперь назад… Нет, не туда… Ах ты, железная дура…»

Елена, наблюдая за этим из-за своего монитора, не удержалась и обернулась.

— Виктор Петрович, — сказала она ровным тоном. — Это не тяжёлая техника, которую нужно заводить с толкача. Попробуйте чуть медленнее. И не жмурьтесь.

Петрович, поймав наконец трубку и сделав торжествующий глоток, хмыкнул:

— Медленнее… Это я в туалет медленно ходить могу. А пить — это дело быстрое. Ладно, научился. Записывайте: курс начинающего скафандриста пройден на троечку.

Несколько минут они молча стояли, привыкая к новым ощущениям, к этой неестественной лёгкости. Петрович вертел головой, Матвей рассматривал свои руки в перчатках. Елена терпеливо ждала, наблюдая за ними с профессиональным спокойствием. Затем бесшумно приблизилась, и её пальцы скользнули по их предплечьям, активируя сенсорные панели. На внутренней стороне стекла всплыли интерфейсы: карта, показания дозиметра, пульс, уровень CO.

Они молча стояли, привыкая к новым ощущениям. Елена наблюдала за ними, оценивая, как они стоят, двигаются, и, видимо, находя это удовлетворительным, приступила к следующему, самому важному этапу.

— Слушайте. Это не прогулка по жёлтым зонам, к которым вы привыкли. Вероятно, нам придётся заходить и в красные. Первое: в красных зонах не наступать на яркий мох. Жёлтый, оранжевый, особенно синеватый. Это колонии мутировавших, высокоактивных грибов. Пыльца — чистый яд, высокая нагрузка для системы очистки, даже для этих фильтров. Они мутируют быстрее, чем мы модифицируем наши фильтры.

Петрович и Матвей переглянулись. Их взгляды встретились — тяжёлые, понимающие.

Елена продолжила.

— В реестрах «Рассвета» это проходит как Spongia Radiosa, или «Лучистая губка», — Елена вывела на дисплей макрофотографию грибницы: тонкие, светящиеся нити, похожие на нейронную сеть. — По сути — агрессивный гриб-симбионт. Он не просто растёт на радиации, он её аккумулирует и использует для ускоренного спороношения.

— Так вот как это называется, — голос Матвея в наушниках прозвучал громко. Он непроизвольно сжал пальцы, вспоминая, сколько раз он видел подобное, и инстинктивно обходил.

Петрович издал неопределённый звук, средний между кашлем и смешком.

— Спонг-и-я... Звучит как дорогой сыр. А пахнет как гнилой труп. А у нас это называют — «могильный бархат». А ещё — трупоцвет. По-моему, наше название точнее. Потому как если видишь синюю поросль — значит, под ней кто-то разлагается. Причём очень быстро. А та дрянь, что рыжая — она вонючая, — он на секунду задумался, вспоминая слово. — Это «веселуха». Дикие её сушат, трут в порошок и курят, чтобы в голове звенело и кишки не болели. Нам Семён рассказывал: один такой «веселушник» с оторванными руками триста метров бежал и улыбался, пока кровью не истёк. Мозги в труху, зато весело.

Елена дослушала Петровича.

— Термин «веселуха» ненаучен и не зафиксирован ни в одном научном каталоге, — поправила она, не отрываясь от монитора. — Пыльца вызывает острый галлюциногенный психоз с последующим некрозом тканей...

— Да какая разница, как в учебнике написано! — перебил Петрович. — Главное, что от этой мошны мы постоянно держались подальше и до твоего появления.

Старик неприязненно покосился на карту. Красные зоны, помеченные как грибницы «веселухи», теперь выглядели не просто топографическими знаками, а живыми, ждущими своей добычи пастями.

— А пыльца, — продолжил Петрович, помрачнев, — это та, от которой медью несёт на десятки метров вокруг?

Елена коротко кивнула, не отрываясь от монитора.

— Именно. Она вызывает необратимые изменения в синапсах. Притупляет боль, убирает страх, но выжигает кору головного мозга. Для «диких» это — божественный дар. Для нас — верный способ превратиться в диких, или в овощ ещё до того, как откажут лёгкие. Так что, повторюсь, держимся от этих пятен подальше. Если увидите свечение — не приближаться. Если почувствуете сладость во рту — немедленно сообщать мне.

Матвей поправил перчатки, прислушиваясь к своим ощущениям. Теперь он смотрел на яркий, чёткий интерфейс шлема по-новому. То, что раньше было интуитивным страхом перед «красивой гнилью», перед «веселухой», стало конкретной боевой задачей.

— Поняли, — коротко отрезал Петрович. — В оранжерею не заходим. Цветочки не срываем и не нюхаем.

Он помялся, бросил быстрый взгляд на Матвея.

— Было дело. Матвей однажды нанюхался концентрированного запаха из подземного склада. Я его два часа потом кислородом продувал. А потом мы узнали, что марлевой повязкой, смоченной уксусом, можно защищаться от этой дряни.

Елена резко подняла голову. Взгляд её стал острым, профессиональным.

— Марля? Уксус? Кто вам сказал? Кто-то проводил тесты? Процент подтверждения?

Петрович вспомнил скелет, сидящий в яме у высотки.

— Охранник один. Сергей его звали. Почти год прожил в заражённом складе. Пока уксус не кончился. — Он выдержал паузу. — А вчера мы уксусом заливали наши фильтры и мозги «диких». Вот и всё подтверждение. Сто процентов.

Елена замерла на секунду, затем лихорадочно застучала по планшету, вызывая нужные файлы. Включила ночную запись, прокрутила до момента, где Петрович вливает жидкость в череп пригвождённого «дикого».

— Вы влили уксус? — переспросила она, хотя ответ уже был очевиден.

Мужчины синхронно кивнули.

Елена задумалась. Минута прошла в полной тишине. Пальцы её зависли над экраном, глаза смотрели куда-то сквозь стены контейнера.

— Кхе, — подал голос Петрович, нарушая затянувшуюся паузу.

Елена вздрогнула, словно очнувшись. Пальцы снова заметались по сенсорному экрану, набирая сообщение.

— Если будет связь, эту информацию нужно передать в «Рассвет» с максимальным приоритетом, — произнесла она, не поднимая глаз.

— О как, — усмехнулся Петрович. — Серёга, значит, помог не только нам, но и вам, учёным?

Она кивнула, продолжая вбивать инструкции.

— Наши люди перебирали тысячи вариантов, — голос её звучал глухо, но в нём проскальзывало что-то новое — уважение? — Всё было безуспешно.

Закончив, она перевела взгляд на карту, где зоны заражённого мха горели кроваво-красными пятнами.

— Продолжим ознакомление с инструкцией по технике безопасности. Второе: если дозиметр поёт непрерывной трелью, а не щёлкает — значит, вы в зоне активного выброса. Бегите. Не идите. Бегите в сторону, указанную на карте, до зелёной зоны.

— Третье: оружие. — Она протянула им по компактному пистолету. — ПММ, модифицированный, с глушителем. — Только для крайнего случая. Патронов по три магазина на каждого. Экономьте. На поясе есть для него отсек.

Петрович недоверчиво принял оружие, взвесил на руке, но свой обрез, любовно обёрнутый в чистую тряпицу, всё же засунул в боковую петлю рюкзака. — Игрушка… — шепнул он пистолету, но спрятал его в отсек скафандра.

Матвей тоже взял оружие, но его рука привычно потянулась к полу. Там лежал его старый лом. Поцарапанный, с зазубринами на конце, он выглядел нелепо рядом с новым скафандром.

— Оставь его здесь, Матвей, — сказала Елена, заметив его движение. — Лишний вес. Лишняя трата энергии.

Матвей помедлил. Посмотрел на свои новые перчатки, на цифровые приборы, на запястье. А потом крепко сжал холодную сталь лома.

Елена была права: лом — лишний вес. Но когда его пальцы сомкнулись на знакомой, холодной шершавости стали, в груди что-то встало на место. Это был не вес. Это был баланс. Противовес всему этому немыслимому удобству. Пока лом в руке — он всё ещё Матвей, а не пилот в кабине «Рассвета».

«Электроника может сдохнуть, — тихо сказал ему голос Жоры. — А лом — нет».

— Лом для подстраховки. Мне не тяжело, — ответил он, глядя на Елену.

Петрович хмыкнул.

— Правильно, парень. Лом — это честно. И не просит патронов и зарядки.

Елена лишь пожала плечами, не став спорить. В её мире всё работало по протоколу, но она начинала понимать, что в мире Матвея и Петровича выживают благодаря другому. Лому в том числе.

Наступила короткая тишина, нарушаемая лишь гулом систем скафандров. Петрович, воспользовавшись паузой, поднял руку и нетерпеливо замахал, привлекая внимание Елены.

— А в туалет тут ходить можно? — раздался в эфире голос Петровича, нарочито грубоватый, с издёвкой.

— Нет, — сухо ответила Елена. — Эта модель не рассчитана на это.

— Это, что же… — не унимался он. — надо всё это чудо снимать, чтобы по маленькому сходить? А?

Елена подошла к ноутбуку и набрала что-то на клавиатуре. Затем вывела изображение на дисплей на стене. На нём была схематично показана схема использования скафандра для справления естественных нужд. Где располагались молнии, застёжки, отсек для сбора мочи, как удостовериться в герметичности после застёгивания.

— Запомнили? — сухо спросила она.

— Ага, — подтвердил Петрович. — Хитро устроено. Удобно. Уважаю. — Он повернулся к Матвею. — Лучше, чем в наших панцирях, в которых надо было терпеть, пока не вернёшься домой.

Елена натянула шлем.

— Проверка связи. Раз, два, три. Приём. — Голос Елены стал чуть отстранённее, будто она мысленно уже вернулась к протоколам и расчётам. Она проверила крепление своего шлема.

— Слышно, — отозвался Матвей. Его собственный голос в новом шлеме звучал непривычно чисто, без привычного металлического эха и шипения.

— Приём, — буркнул Петрович. — Слышимость отличная. Только вот вопрос: а «Штыки» эту нашу болтовню не услышат? Не запеленгуют?

— Связь цифровая, с динамическим шифрованием и скачкообразной перестройкой частоты, — ответила Елена, и в её тоне вновь появились те самые учёные интонации. — Даже если засекут всплеск — это будет бессмысленный шум. Расшифровать или отследить источник в реальном времени невозможно.

— Значит, совсем-совсем нельзя? — в голосе Петровича прозвучала едкая нотка скепсиса.

— Абсолютно защищённых систем не существует. Теоретически взлом возможен. Если у военных будет подобный работоспособный скафандр.

— Ну вот, — Петрович хмыкнул, и эта ухмылка была слышна даже сквозь связь. — Я так и думал. Значит, они его уже взломали, девочка. Или как минимум попытались.

Елена резко обернулась к нему, её белый шлем отразил яркий свет помещения.

— С чего ты взял?

— Девочка, я сейчас, возможно, затрону больное. Но мне надо это сказать, чтобы быть спокойным. Хорошо? — его голос сделался серьёзным.

— Говори, — ответ Елены был быстрым. Она не задумывалась, не взвешивала варианты.

— Смотри. Логично же. Вчера ты сказала, что твоего мужа, Егора, убили. «Штыки». А они ребята ой какие жадные до железа. Такой скафандр просто на улице бросить? Не-а. Ты, ясное дело, потом ходила смотреть. Хотела похоронить. И тела там уже не было, да?

В наушниках на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом систем скафандров.

— Да, — наконец тихо призналась Елена. — Его забрали. Я нашла только его пистолет.

— Вот и ответ, — Петрович сделал паузу для весомости. — Значит, скафандр у них.

— Только внешняя оболочка, — голос её дрогнул на полтона, и она сделала едва заметную паузу, чтобы выровнять дыхание. — Встроенная система при фиксации смерти оператора подаёт сигнал и инициирует процедуру самоуничтожения критической электроники, систем хранения данных, обработки, шифрования. У «Штыков» нет ни знаний, ни оборудования для восстановления после такого. Только у нас, в «Рассвете», с кучей оборудования и времени ещё можно попытаться это сделать. И то, не факт.

— Хм… — Петрович издал протяжный, одобрительный звук. Закачал головой. — Умные вы, учёные. Чинить нельзя, а выжигать можно. Одобряю. Прагматично. Жаль, людей у вас не научились восстанавливать, как сгоревшие платы.

— Да, — её голос на секунду сорвался, стал тише. — Этого… к сожалению, не научились.

Петрович опять поднял руку в своём новом, непривычно лёгком скафандре и потряс ею, будто проверяя, не исчезли ли вдруг пальцы. Жест был нервным, выдавшим его глубоко спрятанное беспокойство перед этой технологией.

Елена, заметив движение, едва заметно вздохнула. Звук был еле уловим даже в чистом аудиоканале.

— Да, Петрович? Вопрос?

— Вопрос, — твёрдо подтвердил он. — А как эту штуковину… заряжать? Солнечными батарейками что ли? И сколько всё это добро может проработать, если… ну, если что?

— Аккумуляторы скафандра можно зарядить от любой сети, электроника сама определит, что в неё подали, — голос её звучал как заученная инструкция. — В моей лаборатории есть стационарная станция. В полевых условиях — от портативного генератора или, в крайнем случае, от автомобильного аккумулятора. Полного заряда хватит на четырнадцать суток работы всех систем при средней нагрузке. Фильтров регенерации воздуха — в зависимости от загрязнения среды. В «жёлтой» зоне, как здесь, ресурс составляет около десяти-двенадцати месяцев в зависимости от объёма лёгких.

Петрович молча переваривал информацию. Его мозг, привыкший к простым и злым вещам — кончились патроны, сел аккумулятор, протёрся шов — с трудом принимал эти цифры. Год. Целый год чистого воздуха.

— А если… эта вся электроника возьмёт и отключится? — спросил он, вновь тряхнув рукой, будто представляя, как она вдруг повиснет мёртвым грузом. — От удара, от сырости, от тряски… Что тогда? Скафандр в простой гроб превратится?

В наушниках на долю секунды воцарилась тишина, будто Елена обдумывала, как объяснить ребёнку устройство термоядерного реактора.

— При критическом отказе электроники, — начала она обстоятельно, — отключатся активные системы: проекционный дисплей, терморегуляция, принудительная циркуляция воздуха, связь. В скафандре станет тяжелее дышать, так как останется только пассивная фильтрация через абсорбционные картриджи. Станет холоднее или жарче в зависимости от внешних условий. Но свою основную барьерную функцию — защиту от химического, биологического и радиационного заражения — он выполнять не перестанет. Это не тыква, Петрович. Это, в худшем случае, очень продвинутый и герметичный противогаз.

— Понял, — пробурчал Петрович, и по тому, как он выпрямил спину, было ясно — понял и принял. Его мир был миром «худших случаев». И если даже в этом худшем случае шанс выжить оставался — это уже было серьёзным аргументом. — В продвинутый противогаз я ещё как-нибудь поверю. Ладно, учёная, веди. Раз уж мы тут в твоих высоких технологиях упаковались, грех ими не попользоваться.

Елена кивнула, но не двинулась с места.

— Прежде чем выйти, нужно сказать ещё кое-что. В шлем встроена камера. Вы можете видеть мою картинку. Можете… подключиться к виду друг друга. Для координации в тумане или в зданиях. — Она коснулась своего виска. На стекле Матвея в углу появился маленький значок «E.K.», а рядом — «В. П.».

— В ваши скафандры я уже внесла ваши инициалы.

Петрович покачал головой, и в шлеме послышался его скептический вздох.

— Камера… А она, эта ваша камера, всегда глядит? — спросил он, постукивая пальцем по виску. — А то знаешь, в долгой дороге всякое бывает… Нос почесать, лицо поправить. Не люблю, когда на меня пялятся без спроса.

Елена не изменилась в лице.

— Без активного голосового запроса и подтверждения второй стороны доступ к камере не откроется, — отрезала она. — Ваша приватность, Виктор Петрович, под защитой криптографии. Надеюсь, моя — тоже.

Она подошла к ноутбуку. Закрыла его.

— Ну что. Как настроение?

— Отличное! — отозвался Матвей. — Я словно в далёкое будущее попал.

— Как в раю, — буркнул Петрович, но в его тоне уже не было насмешки. Была концентрация. Он вращал головой, оценивая невероятный обзор, щупал разъёмы на поясе нового ранца, где вместо баллона гудел маленький, мощный компрессор.

Елена обвела их беглым, оценивающим взглядом, будто сверяя с невидимым чек-листом. Кивнула, удовлетворённая. Протокол подготовки завершён.

— Тогда берём по рюкзаку. — Она кивнула на кровать, где они лежали. — И… в путь!

Они стояли в стерильном свете контейнера, одетые в плоть и кровь будущего, которое они не ждали и отчаянно хотели. Средневековые рыцари, вдруг облачённые в скафандры космонавтов, отправляющихся не к звёздам, а в пекло погибшей земли.

— Маршрут загружен, — сказала Елена, и на картах у всех вспыхнула зелёная пунктирная линия, уходящая в бурую пустошь за стенами. — Первая цель — водонапорная башня на окраине старой промзоны. Там должна быть смотровая точка. Проверяем путь. Выходим через пять минут.

Она потушила основной свет, оставив только аварийную синюю подсветку. В холодном сиянии их новые костюмы казались призрачными, инопланетными. Они больше не были обитателями подвала. Они стали чем-то другим. Чем-то, что должно было пройти через ад, чтобы проверить, осталось ли в аду место, похожее на надежду.

Глава 10

Они покинули контейнер и вышли на край крыши.

Отсюда, с высоты, город казался бесконечным кладбищем серых бетонных коробок, присыпанных чёрным пеплом. Улицы — просевшими артериями, по которым уже никогда не побежит жизнь. Ветер завывал в огрызках арматуры, но в новых шлемах этот звук превращался в приглушённый, почти уютный шелест — словно где-то далеко шумел прибой.

Елена застыла у самого края, вглядываясь в планшет, пристёгнутый к запястью. Её пальцы в тонкой перчатке скользили по сенсорному экрану, выводя данные.

— Дрон-разведчик уже в двух километрах впереди, — сказала она, не поднимая головы. — Если начнётся Шторм, мы его потеряем. Раз в шесть часов ему нужно возвращаться к контейнеру на подзарядку.

Она на секунду задумалась, сверяясь с картой.

— Путь через проспект перекрыт завалом. Пойдём дворами, потом через площадь, дальше — через старое депо.

Петрович подошёл ближе, вглядываясь в её планшет. Сверял виртуальную карту с той, что десятилетиями лежала у него в голове — вычерченная шагами, выстраданная каждой вылазкой. Кивнул, принимая.

— Принято, — голос его в чистом канале связи звучал твёрдо, без привычной хрипоты. — Я иду первым. Матвей — замыкающий. Елена в центре, корректируешь маршрут.

Матвей подошёл к краю. Внизу, левее, в полукилометре от них, чернел их двор. Кусочек. Отсюда, с высоты, он казался игрушечным. Подвала не было видно — только тёмное пятно у стены, но Матвей знал: он там. Крошечный, беззащитный и обречённый. Он поднял руку, помахал — неспешно, на прощание. Просто так. Ради себя. Чтобы запечатлеть в памяти этот последний кадр дома: часть двора, знакомый узор завалов, тёмный силуэт. Чтобы было что вспоминать, если впереди окажется пустота.

Петрович стоял рядом, неподвижный, как каменный идол. Он не махал. Он смотрел. Его взгляд скользил по крышам, по линии горизонта, где располагалась водонапорная башня — их первая цель. Он не прощался. Он уже вёл разведку.

— Дорога, — хрипло сказал он в общий канал, и это слово прозвучало как приговор, отменяющий любые сомнения. — Есть дорога, есть цель. Остальное — дым. — он обернулся к парню. — Две недели, Матвей, — напомнил голос Петровича. — Часики тикают.

Слова, как щелчок предохранителя, перевели сознание в знакомое, выжженное состояние. Грусть и сомнения спрессовались в холодный, твёрдый комок на дне сознания. Теперь есть только маршрут, дисплей в шлеме и следующая точка укрытия. Всё остальное — шум.

Матвей кивнул, опустил руку. Картинка была сохранена — теперь она навсегда останется в памяти. Он перевёл дыхание, чувствуя, как грусть уступает место холодной собранности. Пора превращаться из жителя подвала в точку на карте, в движущуюся цель. Он перехватил лом поудобнее, проверил индикатор на стекле шлема — зелёная зона.

— Пошли, — сказал он, и двинулся к люку в подъезд.

Лебёдка бесшумно опустила платформу вниз, в серое утро, оставив их у стены пятиэтажки. Последняя нить, связывающая с островком технологического порядка, исчезла. Теперь только они, их новые костюмы и километры молчаливого пространства.

Когда их подошвы коснулись земли, Матвей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Туда, куда они направлялись — была территория «диких». Территория смерти. Но теперь у них были глаза бога и кожа из нанотехнологий.

Они двинулись через двор — уже не крадучись от тени к тени, а короткими, быстрыми перебежками, которые диктовал тактический дисплей в шлеме. Маршрут, проложенный Еленой, одобренный Петровичем, светился в их визорах зелёным пунктиром, огибая красные пятна «цветущего» мха и жёлтые зоны повышенного фона. Матвей ловил себя на том, что не смотрит под ноги с прежней паранойей — он следил за картой. Доверие к прибору было головокружительным и опасным.

Они миновали границу своего старого, зазубренного до автоматизма периметра. Прошли мимо, даже не замедляясь. Новые костюмы не скрипели, не шуршали. Они пожирали звук, делая их движения почти призрачными. Только мягкий шорох подошв по пеплу.

Первое время они шли молча, лишь изредка Петрович отдавал короткие команды: «Левее, там трещина в асфальте», «Обходим кучу битого кирпича, под ней может быть пустота». Его голос в наушниках был чётким, безэмоциональным.

Елена молчала. Матвей ловил себя на мысли, что пытается угадать, что она видит через свои дисплеи. Тепловые следы? Остаточную радиацию? Для него мир за стеклом шлема был всё тем же мёртвым городом, лишь расцвеченным цветными линиями, которые он пока не мог распознавать на лету. Мозг ещё не адаптировался и не успевал обрабатывать новую информацию.

Для неё, наверное, это была живая карта данных, поток чисел, рассказывающий историю распада. Она была как хирург, смотрящий на рентгеновский снимок, — видела скелет мира, его болезнь, его смертельные переломы. И шла по нему с холодной решимостью патологоанатома, которому надо добраться до определённого органа, не обращая внимания на тлен вокруг. В этом молчании была её сила и её отчуждённость. Петрович и Матвей общались взглядами, жестами, короткими вздохами в эфире. Она была замкнута в своём информационном коконе.

Два часа они шли к цели. Перебежка от укрытия к укрытию. Остановка, оценка ситуации. Путь не был прямым, приходилось сворачивать, обходить завалы. Иногда возвращаться и искать новый путь. Чем дальше они уходили от знакомых руин своего двора, тем тише становилось внутри. Тело помнило каждую впадину, каждое укрытие здесь. И вот — край района. Заваленная обломками арка, когда-то бывшая въездом. За ней открывалось пространство, от которого у Матвея свело желудок.

Проспект, переходящий в площадь. Широкий, шестиполосный. Когда-то главная артерия района. Теперь — гигантская могильная аллея.

Они не видели его целиком уже несколько лет. Все их маршруты пролегали по задворкам, через развалины, дворами. Выйти на открытое пространство было равносильно самоубийству. Слишком много пустого, ничем не прикрытого пространства. Слишком далеко видно.

А видно было — ничто.

Ряды фонарных столбов, словно сломанные спицы гигантского зонта, торчали из сугробов пепла. Посередине — остовы троллейбусов и автобусов, намертво вмёрзшие в асфальт, превратившиеся в странные ржавые скульптуры. По краям — руины магазинов, их вырванные витрины зияли чёрными провалами. И везде — пепел. Ровный, нетронутый ветром слой, как саван на гигантском теле. Тишина была абсолютной. Даже ветер, гулявший во дворах, здесь затихал, подавленный масштабом запустения.

— Господи… — прошептал Петрович. Не как молитву. Как констатацию. В его голосе не было страха. Было холодное, почти профессиональное отвращение. — Как же всё… глобально сдохло.

Елена не сказала ничего. Она стояла чуть позади, её фигура в костюме казалась неестественно маленькой на фоне этого бескрайнего кладбища цивилизации. Она подняла руку в перчатке, и на дисплее у Матвея и Петровича появилась метка: точка на противоположной стороне проспекта, у входа в полуразрушенный подземный переход.

— Удобно, — прошептал Петрович. — Первый отрезок. Прямо через центр. Дистанция — триста метров открытого пространства. Самый опасный участок на сегодня, — его голос в наушниках был ровным, но в нём послышалась стальная струна. — Бегом, зигзагом от укрытия к укрытию. Автобус, фонарный столб, киоск. Не задерживаться. Готовы?

Он обернулся к Матвею.

— Малой, у тебя зрение получше, что скажешь по маршруту?

Матвей выглянул. Осмотрелся. Ничего подозрительного. Кроме того, что огромное пустое пространство просматривается и простреливается со всех сторон само по себе уже было опасным. К этому добавлялось то, что Петрович просто так не будет спрашивать его. И тем более говорить про остроту его зрения. В новом мире опыт в большинстве случаев перевешивал. Петрович в очередной раз тестировал его, не потому что не доверял, а потому что делился опытом.

Это было давно, в первые месяцы жизни в подвале. Матвей тогда ещё дёргался от каждого скрипа, вглядывался в каждую тень. Его поставили на дежурство в «серой». Поглядывать в перископ. Петрович, наблюдая за ним, однажды спросил:

— Молодой, а ты что в этой трубе видишь?

— Двор. Завалы. Небо, — честно ответил Матвей.

— Ага. Интересно, интересно. Картинку значит, — усмехнулся он. — А надо видеть историю. — Петрович присел рядом с ним у глазка перископа. — Ну-ка, дай-ка на секунду. — Он навёл перископ. Оторвался от окуляров. Его палец, толстый и корявый, ткнул в мутное стекло. — Вот смотри. Вон та трещина в асфальте. Три дня назад её не было. — он нахмурил брови, поднял палец. — Значит, грунт просел. Может, трубу рвануло под асфальтом глубже, либо подкоп кто-то делает. — он загнул палец. — Запоминаем. — он опять припал к окуляру. — Вон тот огрызок балки на крыше гаража. Вчера он лежал иначе. Ветер? Может быть. А может, кто-то по нему ползал, и он съехал. Запоминаем. Небо... небо вообще не смотрим. Оно обманчивое. Смотрим на то, что на земле отражается в лужах, в стёклах, в осколках. Враг не будет бежать по середине улицы. Он будет красться по краям, по теням. А тень видна только если знать, где она должна быть в это время суток. Сечёшь?

Для Матвея это было откровение. Он не смотрел на мир в деталях — он смотрел картинку целиком. Петрович же учил его читать мир, как читают следы на земле. Каждый камень, каждая соринка были буквой. И из этих букв складывалась правда о том, что происходило снаружи, пока они сидели внутри.

— Самый главный враг — не тот, кого ты видишь, — говорил Петрович, отходя от перископа. — А тот, кого ты не видишь, но чьё присутствие можешь вычислить. Как мину по вздыбленной земле. Вот этому и учись. Видеть не глазами. Логикой.

И сейчас Петрович ждал не описание картинки, а описание возможных угроз. Матвей осматривал площадь. Он «читал» пространство по-петровичевски. Автобус — не укрытие, а потенциальная западня. Что, если за ним кто-то? Фонарный столб — не ориентир, а точка, закрывающая сектор обзора на два окна на втором этаже. Он оценивал.

— Маршрут опасен. В первый год здесь было рыбное место. Мы как на блюдечке для того, кто пасёт эту площадь с снайперкой. Но сейчас. Спустя пять Штормов… — он замолчал, подбирая подходящий термин для снайпера, зачем-то ждущего жертву на давно вымершей, заброшенной тропе. Не нашёл. — Сейчас можно воспользоваться пеплом, что ещё падает и снижает видимость. Если не шуметь, не светиться — путь безопасен.

— Ага. Значит, готовимся к пробежке, — отреагировал Петрович. Он уже пригнулся, будто собираясь прыгнуть в ледяную воду. Затем обернулся к Елене. — Только скажи, Лена… там, в конце, хоть один целый винный магазин остался? А то бежать в пустоту как-то не с руки.

Елена не поняла шутку.

— По моим данным, нет.

— Эх… Могла бы и соврать. Для усиления моего духа. Пошли, — скомандовал он.

Он сделал первый шаг из-под арки на открытый асфальт. Затем, не оглядываясь, рванул вперёд. Его движения были экономичными, быстрыми, как у спортсмена.

Елена и Матвей выскочили следом, соблюдая дистанцию.

Три серых призрака, нарушающих вечный покой проспекта. Их шаги, глухие и быстрые, были первым звуком, который слышали эти камни за последнее время. Они бежали, оставляя на идеальном пепельном покрывале первые за долгое время свежие следы.

Матвей бежал, и в такт ударам сердца в голове всплывал обрывок из прошлого. Не его — Петровича. Тот как-то рассказал, как служил на севере, и как их, молодых солдат, учили ходить по минным полям. Не с миноискателем, а по-старинке, «на глазок». «Главное, — говорил старый прапор, — не смотреть под ноги в упор. Смотри на пять шагов вперёд, краем глаза замечай почву. Если уставишься в одну точку — обязательно наступишь. И ещё: никогда не беги. Иди. Бегунца плющит первым. Он паникует. Ты должен идти, даже если сердце в пятки уходит. Шаг за шагом. Как по ниточке.»

И сейчас, несясь через открытую площадь под призрачными взглядами окон, Петрович бежал не так, как он и Елена. Он не мчался сломя голову. Его бег был тяжёлым, ритмичным, прокатывающимся. Каждый шаг — не бегство, а перемещение к укрытию. Он не оглядывался по сторонам истерично. Его голова была неподвижна, взгляд — прикован к следующей точке, к остову фонаря. Он не бежал от опасности. Он шёл по своему маршруту, просто очень быстро. Это была не паника.

Матвей чувствовал, как бьётся его сердце, но дыхание оставалось ровным — система работала. Он видел спину Елены, видел метки на карте, мелькающие в углу визора. Он видел мёртвые окна домов-великанов, которые теперь казались слепыми глазами, равнодушно взирающими на их жалкую суету.

Ещё несколько секунд оглушающей открытости, свиста собственного дыхания — и вот он, рваный, проржавевший бок троллейбуса. Тень. Укрытие. Матвей нырнул за него, прижавшись спиной к холодному, шелушащемуся металлу. Он не чувствовал холод. Мозг его «достраивал». Сердце колотилось, но не от страха — от адреналина выполненной задачи.

Они достигли середины проспекта, остова троллейбуса. Елена скользнула за него, прижалась к ржавому борту. Матвей и Петрович втиснулись рядом. Ни слова. Все молчали. Только тяжёлое, беззвучное дыхание раздавалось в наушниках.

Прижавшись спиной к металлу троллейбуса, Матвей чувствовал знакомый, успокаивающий вес лома в руке. Несмотря на весь обвес от Елены, он всё ещё «крыса» с ломом, и если надо — сможет проломить дорогу там, где умная карта покажет тупик.

— Всё чисто, — после паузы сказал Петрович. — Двигаем дальше.

И снова рывок. Последние метры до подземного перехода показались вечностью. Наконец они нырнули в его чёрную, заваленную мусором пасть, спотыкаясь об обломки плитки и скелеты того, что когда-то было ларьками.

Темнота сомкнулась над ними. Матвей включил инфракрасную камеру, мир окрасился в призрачные зелёно-чёрные тона.

В мире инфракрасного зрения всё стало чужим и подозрительным. Тени были не тенями, а пятнами холода или остаточного тепла. Стена, казавшаяся целой, на дисплее была испещрена синими прожилками — следами сырости и, возможно, чего-то ещё. Матвей замер, пытаясь расшифровать этот новый язык. Раньше он читал мир по звукам и запахам: скрип обломка под ногой, сладковатая вонь, далёкий лязг металла.

Теперь мир говорил с ним языком температур и излучений. Тёплое пятно на полу вдалеке могло быть гнездом грызунов или... недавним костром. Холодная, ровная поверхность — бетонной плитой, а не грудой мусора. Это было всевидящее око, но оно отнимало привычную тактильность мира. Он не чувствовал опасность кожей спины — за него это делали сенсоры. И в этой отчуждённости была своя, новая уязвимость. Что, если система ошибётся? Что, если синее пятно — не просто сырость, а та самая «лучистая губка», но камера не видит её истинного свечения, которое глаз выхватывал сразу?

Ко всему накладывалось то, что он ещё не мог читать все показания интуитивно. Каждое пятно задерживало его взгляд. Он тонул в море непонятной информации.

Матвей инстинктивно прижался спиной к холодной стене, желая почувствовать её не через десять датчиков, а непосредственно. Но чувствовал лишь ровную, не передающую ничего температуру внутренней поверхности скафандра.

«Это неправильно», — пронеслось у него в голове. Раньше стена рассказывала ему истории. Холодный, сырой бетон значил близость грунтовых вод или место, где собирался конденсат. Слегка тёплый бетон — что за ней пустота или ход. Сейчас же стена была просто объектом с температурой +12°C. Без истории. Без контекста. Данные без смысла.

От обилия разноцветных линий у Матвея закружилась голова. Он выключил камеру. Тошнота отступила, но её сменило другое — тоска по утраченному знанию. Он вдруг понял, что Елена, вероятно, всегда живёт в этом мире данных. Для неё синее пятно — это «скопление радионуклидов», а не «место, где Вася два года назад подорвался на растяжке, и с тех пор там пророс трупный цветок». У неё нет памяти стен. У неё есть сканеры. И это делает её одновременно могущественной и слепой. Она видит всё и не видит ничего.

Петрович, кажется, чувствовал то же самое. Он не включал дополненную реальность. Он водил своим старым, выцветшим взглядом по реальным трещинам, по настоящему мусору, слушая не тихий гул систем, а абсолютную тишину перехода, в которой мог уловить далёкий скрежет или шорох. Он доверял не дисплею, а своим старым, проверенным чувствам, которые эта технологичная броня пыталась вытеснить. Они были людьми из мира вещей, а не данных.

Они стояли, прислонившись к стенам, перед спуском. Снаружи, за их спинами, лежал проспект. Первое испытание пройдено. Но он лежал теперь между ними и домом. Точкой невозврата.

Петрович обернулся, глядя назад, в узкую щель света у входа.

— Ну вот и вылезли из норы, крысы, вышли в поле, — хрипло произнёс он. — Добро пожаловать в большой мир. Только он, сука, мёртвый, и страшнее, чем наш район.

Из подземного перехода несло сыростью, и чем-то кислым — знакомым запахом человеческого отчаяния, давно въевшимся в плитку. Инфракрасные камеры выхватывали из мрака жутковатые детали: развороченный турникет, похожий на сломанные рёбра, пустые прилавки, с которых когда-то торговали сигаретами и чехлами для телефонов. И граффити. Много граффити. В первые недели после Катастрофы люди, словно одержимые, покрывали стены надписями. «Здесь была Люба. Ушла на север 12.04», «Воды нет. Не ищи», «ПОЧЕМУ НАС ВСЕ БРОСИЛИ?», «Они лгут. Не верь радио», и просто — «ПОМОГИТЕ», выцарапанное гвоздём так глубоко, что царапины были видны даже сквозь слой грязи.

Матвей провёл рукой в перчатке по шершавой поверхности. Он вспомнил, как в самом начале, ещё до подвала Петровича, он сам бродил по таким переходам. Тогда они казались спасением — крыша над головой, защита от ветра. Пока не наткнулся на первую «кухню» диких — чёрный от копоти костра потолок, обглоданные кости, и те самые, яркие, как предупреждение, пятна «веселухи» на стенах. Тогда он понял: под землёй выживает не человеческое. Под землёй выживает что-то древнее и голодное. Он выбежал наверх, под радиоактивный дождь, и с тех пор предпочитал открытую радиацию подземным логовам. Ему не хотелось спускаться в переход.

«Ничего не изменилось, — тихо сказал ему голос Жоры. — Те же стены. Тот же страх. Не спускайся туда».

— Чёрт, — ругнулся Петрович, споткнувшись ногой о пустую бутылку. Та с грохотом покатилась в темноту, и эхо от её падения долго раскатывалось по тоннелю, сообщая о них всем. Все трое замерли, слушая, не отзовётся ли этот звук чем-то ещё. Но отозвалась только тишина, ещё более густая и настороженная.

Секунда. Другая. Тишина.

— Двигаемся, — без эмоций приказал Петрович. — Не хочется мне тут задерживаться.

Матвей хотел крикнуть: «Стойте, там опасно!» — но голос застрял в горле. Чем он обоснует опасность? Голосом Жоры в его голове?

Петрович и Елена уже шли, пригнувшись, в распахнутую пасть подземного перехода. Он нырнул следом за ними, и тёмный проём поглотил их. Как тысячи тех, кто спускался в него до них — после Катастрофы. Как десяток «диких», что прошли здесь несколько часов назад, волоча за собой тело какого-то бедолаги.

Глава 11

Спуск в подземный переход напоминал погружение в желудок огромного, давно сдохшего зверя. С каждой ступенькой, уходящей в темноту, воздух густел, обретая осязаемую, почти физическую тяжесть. Он давил на визоры, пытаясь просочиться внутрь. И запахи... они накатывали волнами, пробиваясь даже сквозь высокоэффективные фильтры новых скафандров, не как аромат, а как физическое насилие над обонянием.

Первым ударил запах тления — сладковато-приторный, густой, как сироп, с нотами окислившейся меди и гниющих под землёй фруктов. За ним потянулось нечто кислое, бродильное.

— Чуете? — тихо, почти интимно прошипел Петрович в общий канал. Голос его был похож на скрежет камня по камню. — «Веселухой» потянуло. Сладко так, аж зубы сводит. Значит, где-то рядом она растёт... может быть, прямо в этой дыре.

— Фильтры справятся, — ровно ответила Елена, но в её обычно бесстрастном голосе впервые прозвучала лёгкая дрожь. — Каталитические нейтрализаторы разрушат токсины.

— Что-то они там может и разрушат, — проворчал Петрович, его фигура впереди казалась сгустком ещё более густой темноты, — а вот ощущение, что ты в лёгких у покойника, — не уберут. Переключаюсь на ночное виденье, Матвей. Тьма тут — хоть глаз выколи.

Матвей провёл дрогнувшим пальцем по тачпаду на левом запястье, нащупал иконку. Мир в шлеме моргнул, и его залило призрачным, ядовито-изумрудным свечением. Ночной режим выжег из темноты контуры, но вместе с цифровым зрением открыл истинный вид этого места.

Стены перехода ожили.

— Матерь божья… — выдохнул Петрович, и его голос сорвался на хрип. Его фигура в зелёном свечении визора казалась вдруг непростительно огромной и уязвимой. — Гляньте на это. Весь бетон в «бархате». Сплошной.

«Могильный бархат». Синевато-лиловые, пупырчатые наросты покрывали стены сплошным, пульсирующим ковром. Они дышали, медленно и влажно, и с каждым их движением в воздух поднималось едва видимое марево — тончайшая взвесь спор, светящаяся в ИК-спектре ядовитой бледной пылью.

— «Лучистая губка», — голос Елены оставался клинически холодным, но слова падали, как капли формалина. — Гиперактивный радиотрофный гриб. Концентрирует цезий и стронций, использует бета-распад для стимуляции роста. Пыльца — нейротоксичный цианидный комплекс. Идите строго по центру. Не прикасайтесь к стенам. Даже рюкзаком.

Петрович хрипло хмыкнул.

— Любит эта «губка» трупы собой облепливать. Целое надгробие вырастает. А тут просто усыпано всё ей. Даже боюсь представить, что тут творилось, чтобы тут всё это проросло. — Протиснувшись мимо особенно жирного, похожего на размягчённый мозг нароста, он указал стволом пистолета в тёмный провал справа, где на груде истлевших тряпок и белёсых костей расплывалось ядовито-оранжевое, почти светящееся в ИК-спектре пятно. От него исходил тот самый сладкий, удушливый запах гниения, смешанный с химической отдушкой.

— Ого-го, королева бала. «Веселуха» — толстуха. От неё всю эту благодать и несёт. Видать, какой-то бедолага тут недавно слёг и удобрил её собой.

Они прошли ещё двадцать метров в гнетущей, давлящей тишине, нарушаемой только шорохом их шагов по битому стеклу и тихим, мерзким бульканьем токсичной влаги в щелях. Воздух становился всё гуще, и с каждым шагом тревожное предчувствие сжимало грудь. Матвей уже открыл рот, чтобы предупредить остальных, когда почувствовал странное, едва уловимое покалывание.

Оно возникло не на коже — сквозь многослойную защиту скафандра он не чувствовал ничего. Покалывание жило в самом костюме. Волоски на руках, спрятанные под тканью, встали дыбом. По предплечьям, от запястий к локтям, пробежала мелкая, противная дрожь — будто миллионы крошечных иголочек танцевали по поверхности композита.

Матвей встряхнул рукой, но ощущение не исчезло. Оно нарастало, перекидываясь на плечи, на грудь. Волосы под шлемом зашевелились, вставая дыбом. Воздух вокруг, казалось, зазвенел, напитавшись невидимой, угрожающей энергией.

Он взглянул на Петровича. Тот замер, неестественно выпрямившись, и медленно, очень медленно поднял руку, глядя на неё с недоумением. Между пальцами его перчатки проскочила крошечная, бледно-голубая искра.

— Какого… — начал Петрович, и в этот момент экран в шлеме Матвея взорвался белым шумом, раздался треск.

Бирюзовые линии интерфейса на стекле Матвея дрогнули, как в лихорадке. Треск повторился. На экране в разных местах появились светящиеся точки.

— Что за чертовщина происходит? — вырвалось у Петровича, и в его обычно хриплом голосе прозвучала непривычная, высокая нога паники. — У меня точки белые на стекле и треск в динамиках.

— Подтверждаю, — подал голос Матвей. — Фиксирую аналогичные помехи. — его дыхание участилось, сердце начало бешено колотиться. Он приподнял лом и сбавил шаг, готовясь к худшему.

Цифры дозиметра в углу экрана бешено заплясали, сошли с ума: 0.12... 1.5... 40.0... 0.05... 120.0…

— Электромагнитный импульс, — резко, отрывисто бросила Елена. — Возможно, коагуляция накопленного статического заряда лучистой гу…

Её голос был срезан на полуслове.

В наушники впился невыносимый, пронзительный писк, который за доли секунды перерос в оглушительный, всесокрушающий белый шум. Он бил по мозгам, по зубам, по костям чудовищной, разрывающей сознание силой.

Изображение на визоре вспыхнуло ослепительной, слепящей белизной, рассыпалось на крупные, корчащиеся цифровые квадраты и — погасло.

Мир исчез.

Абсолютная, густая, как жидкая смола, темнота. Тишина, более полная, чем когда-либо. Даже собственное дыхание не доносилось — отключились нагнетатели воздуха, затих вентилятор, умерла связь, погасла проекция. Шлем превратился в герметичный, простой саркофаг. Вес скафандра, ранее почти неощутимый, теперь навалился на плечи свинцовой плитой.

Матвей инстинктивно, с силой вдохнул — и почувствовал, как его грудная клетка с трудом, со свистом и хрипом преодолевает сопротивление пассивных фильтров. Воздух стал тяжёлым, спёртым, влажным и смертельно тёплым. Конденсат сразу же запотел изнутри на стекле, превратив тьму в молочно-непроницаемую муть. Паника, холодная и липкая, поползла от живота к горлу, сжимая глотку.

— Елена! Петрович! — крикнул он, но его голос не отозвался даже эхом в его собственной голове. Только глухой, булькающий удар звука о стенки шлема. Связь мертва. Они мертвы?

Где-то в этой слепой, густой мгле послышались приглушённые, искажённые маты Петровича. Не через связь, а как глухой стук, вибрация, переданная через бетон пола, бронированное стекло шлема.

«Живой!» — прошила Матвея короткая, яростная мысль, на мгновение отгоняя паралич и вселяя надежду на лучшее.

«Стой! Прислушайся! — зашептал Жора. — Замри!»

Он замер, прислушиваясь к дикому, гулкому стуку собственного сердца в ушах. И сквозь этот навязчивый грохот, заставив себя не дышать, он уловил что-то другое.

Тихий, едва уловимый шорох. Не просто шелест — будто сухая, потрескавшаяся кожа или хитиновый панцирь медленно, с усилием трётся о шершавый бетон. Прямо перед ним, в темноте.

Затем такой же — слева, почти у самого плеча, так близко, что Матвей непроизвольно дёрнулся.

Ещё один — справа, чуть позади, словно что-то обходило его полукругом.

Он медленно, с чудовищным усилием воли, подавив дрожь в руках, опустил взгляд на левое запястье. Там, под слоем защитного пластика нового костюма, тускло и неумолимо светился старый добрый аналоговый фосфорный циферблат встроенного аварийного дозиметра. Простая, железная стрелка замерла в середине жёлтого сектора. Радиация в норме. Это крошечное доказательство работы чего-то простого и надёжного немного, на волосок, успокоило его.

Значит, смерть может прийти в совершенно ином, более древнем обличье.

И тьма вокруг, словно услышав его мысли, зашевелилась.

Он буквально кожей чувствовал присутствие кого-то — чего-то — рядом с собой. В метре. Потом ближе. И этот кто-то не был ни Петровичем, ни Еленой. Их молчаливое, слепое присутствие он ощущал иначе — как напряжённую, знакомую тяжесть впереди и сзади. А это... это было иное. Чуждое. Голодное. Пришедшее за ним.

«Свет! Свет врубай! Как Елена учила», — подсказал голос Жоры из глубины сознания.

Матвей дрожащей рукой начал нащупывать тумблер на шлеме, у виска. Пальцы в толстой перчатке были неповоротливыми, одеревеневшими от адреналина. На инструктаже Елена показывала — в шлем встроен аварийный фонарь, не зависящий от основной сети.

Щелчок. Шлем выплюнул узкий, яростно-белый луч света, режущий темноту как нож.

«У него фокус менять можно», — подсказала память урок Елены. Или это был голос Жоры?

Матвей начал крутить отражатель. Узкий луч начал расширяться.

«Потеря в дальности, зато охват шире, молодец!» — похвалил Жора.

Матвей кивнул головой. Именно это он хотел.

Пыль и споры «могильного бархата» в луче заплясали, как мириады ядовитых мошек. Матвей зажмурился от яркости.

— Петрович! — крикнул он, и собственный голос, ударившись о стекло, вернулся обратно приглушённым, чужим эхом.

Впереди, метрах в десяти, вспыхнул ответный луч. Петрович!

Он стоял в низкой, готовой к бою стойке, его луч судорожно шарил по стенам, выхватывая синие, пульсирующие пятна мха. А потом луч замер, превратившись в дрожащее белое пятно на одной точке.

В круге света, прямо на ковре из «бархата», неподвижно сидела фигура.

Человек. Если это слово ещё можно было применить к существу, закутанному в многослойные, спекшиеся в единую корку лохмотья полиэтилена и тряпок. Из-под них виднелись босые, серые, потрескавшиеся, как пересохшая глина, ноги. Но лицо... Лицо было страшнее.

«Дикий» не щурился от яркого света. Его зрачки, расширенные до невероятных размеров, поглощали свет, оставляя только чёрные, бездонные, неподвижные озёра. На губах застыла блаженная, идиотская улыбка — та самая, «веселушная» улыбка «мохокура», гримаса абсолютного, химического счастья. Из углов рта тонкими нитями стекала густая, желтоватая слюна.

— Веселушник… — прошептал Матвей, и слова застряли в горле, не выйдя в мёртвый эфир.

Запах сладкой меди и гнили стал вдруг невыносимым, физически давящим. И Матвей понял: он идёт не от стен. Он идёт от них. Это был запах их потрохов, их дыхания, их испражнений, их сути.

За спиной Матвея послышались шаги. Он обернулся. К нему подошёл Петрович. Луч метнулся, нащупал его спину, затем выхватил ещё две пары застывших глаз из темноты слева.

— Не двигайся резко, — донёсся до Матвея приглушённый голос Петровича. — Их тут трое. Может, больше. Обдолбанные. Заторможенные, они спать сюда пришли, но если сорвутся…

Из темноты за его спиной брызнул третий луч. Он резко обернулся.

Елена.

Её свет был дрожащим. Её трясло от страха. Она нервно освещала пространство перед собой.

— Ко мне, — тихо скомандовал Матвей и махнул ей рукой. — Медленно. Не поворачивайся к ним спиной.

Она ничего не слышала. Ужас сковал её.

Сзади, прямо за спиной Матвея, раздался отчётливый шорох. Матвей резко, почти падая, развернулся в сторону звука, вскидывая перед собой лом. Из-за ржавого остова торгового киоска, словно из самой тени, выплыли ещё двое. Они двигались не как люди — плавно, беззвучно, почти не отрывая босых, скрюченных ног от пола, будто скользили на полусогнутых ногах. Их шеи были унизаны ожерельями из высохшей, скрученной грибницы, а длинные, костлявые пальцы непрерывно перебирали воздух, как будто играли на невидимой клавиатуре.

Один, тот, что повыше, медленно поднял руку. В его кулаке, обмотанном грязными бинтами, был зажат обломок арматуры, заточенный до смертоносного острия.

«Нет, — пронзила Матвея мысль. — Это неправильные «дикие». Правильные должны спать днём».

Ледяное озарение пронзило Матвея острее любой стали: они здесь не просто прячутся или спят. Этот переход — их ловушка. Их кормушка. А они в своих блестящих, непонятных скафандрах — всего лишь консервы. Сытные, жирные консервы, которые нужно вскрыть, чтобы добраться до самого ценного: до чистого, неотравленного воздуха внутри и до тёплой плоти, живой крови, бегущей по венам.

Паника, холодная и липкая, сжимала горло. И сквозь этот ужас, ясной и жгучей молнией, пронзила мысль, от которой стало ещё горше.

«Какие же мы идиоты, — с внутренним стоном подумал Матвей. — Думали, что умные. Думали, что с этими штуками из будущего — мы непобедимы. А они взяли и отключились. На первом же километре пути. Словно мотыльки, сами прилетели на самый яркий, самый сладкий свет — в эту прогнившую, отравленную нору.»

Он представил, как они с Петровичем обсуждали маршрут с Еленой, кивая на карте. «Подземный переход. Укромно. Закрыто от ветра и глаз.» Идеальная ловушка. И они в неё уверенно зашагали.

«Словно мотыльки на свет, — повторил он про себя, и эта мысль горела, как кислота. — Сами пришли к ним. И, судя по этим разросшимся плантациям «могильного бархата» и «веселухи»... люди сюда приходят постоянно.»

Картина сложилась в голове с пугающей чёткостью. Выжившие, опасающиеся открытого неба, патрулей «Штыков», ветра с пеплом, кислотных дождей. Они ищут укрытие. Находят этот, казалось бы, спасительный туннель. Спускаются в относительную безопасность от Шторма. И попадают прямиком на стол к «диким». Или становятся удобрением для этого «бархата». Может, это одно и то же.

Они не были первооткрывателями. Они были просто очередными глупцами в длинной очереди глупцов на убой. И их высокие технологии, их чистый воздух и умные дисплеи не проработали и пяти минут в этом тёмном, вонючем капкане.

Мысль оборвалась, когда тишину разорвал гортанный звук — «дикий» с арматурой издал не то кашель, не то сдавленный, восторженный смешок. И в ту же секунду, без криков, без команд, в полной, зловещей тишине, они бросились в атаку.

Тот, что сидел перед Петровичем, сорвался с места с неестественной, почти кошачьей скоростью, его босые ступни шлёпали по мокрому бетону. Двое сзади рванули на Матвея — не прямо, а расходясь, пытаясь охватить с двух сторон. Свет аварийных фонарей захлестнулся, замигал, выхватывая обрывки картин: летящую арматуру, блеск слюны на оскаленных зубах, безумные, пустые глаза.

Мир для Матвея сузился до этого лома в руках, до двух теней в прыжке и до дикого, яростного стука крови в висках. Он забыл про фильтры, про мёртвую связь, про всё. Остался только древний, животный закон: убей, или убьют тебя.

Он почувствовал странный, острый укол азарта. Тот парализующий страх, что сковал его в момент погасшего визора, испарился, уступив место холодному, выверенному до автоматизма расчёту. Давление шлема на скулы, тяжёлое, свистящее дыхание — это было знакомо. Так пахла и звучала их жизнь последние несколько лет. Системы «Рассвета» умерли, но его собственное тело помнило, как убивать, обходясь малым. И для этого было достаточно его инстинктов и сотни вылазок наружу до этого.

Он увидел, как луч фонаря Петровича дважды коротко мигнул и замер, уткнувшись в «дикого» слева. Старый, проверенный код, выцарапанный на ржавых дверях подвалов. «Беру левого, правый — твой».

Матвей не ответил. Он просто качнул плечом, и этого было достаточно. Диалог закончился. Начался отсчёт.

Первый «дикий» прыгнул бесшумно, как тень, сорвавшаяся со стены. Не было боевого клича, только тихий шелест грязных тряпок и сдавленное сопение.

Матвей потянулся к пистолету. Нет. Нельзя стрелять. В этой бетонной ловушке выстрел рикошетом пули мог вернуться по своим. Вместо этого он сделал короткий, чёткий шаг в сторону — и тут же оценил скафандр. Новая оболочка, даже мёртвая, была не чета их старым свинцовым латам. Она не сковывала, а подчинялась, усиливая движение.

Лом свистнул в спёртом воздухе. Удар был не размашистым, а плотницким, экономным — короткий взмах от плеча. Сталь сочно, с хрустом, вошла в область ключицы дикого. Существо даже не вскрикнуло. «Веселуха» выжгла в нём не только разум, но и болевые рецепторы. Лицо дикого оскалилось, обнажив почерневшие дёсны, он ткнул в ответ заточенной арматурой. Остриё скользнуло по композитной пластине на груди, оставив белую царапину.

Матвей не ожидал ответного удара от того, в плоть кого вошёл его ломик. Любое живое существо должно было инстинктивно сжаться, взвыть, рухнуть от болевого шока.

Новый костюм сдержал удар заточенной арматуры мохокура. Уважение Матвея к разработке рассветовцев повысилось. Их старые костюмы такой удар бы не выдержали. Заточенный кончик арматуры нашёл бы лаз среди пластин.

Дикий, слабея, начал шипеть на него. Слушая этот леденящий звук, Матвей инстинктивно сделал несколько шагов назад и выдёрнул лом. Он со свистом рассек воздух и с оглушительным лязгом угодил в какую-то ржавую конструкцию, от которой в замкнутом пространстве всё загудело и заплакало эхом. Этот грохот был словно сигнальной ракетой, и темнота мгновенно взорвалась ответным шуршанием и гортанными выкриками.

Петрович, метнувшись ему на помощь, в темноте налетел на Елену, отшвырнув её плечом в стену; она ударилась плечом о бетон с глухим стуком и издала сдавленный, полный паники вскрик, который никто, кроме неё, не услышал. На секунду они стали своими главными врагами — слепые, неуклюжие, запутавшиеся в темноте и друг в друге.

Матвей сделал три шага к центру и ударом ноги отбросил раненого дикого в сторону.

Справа полыхнуло. Петрович, окружённый тремя дикими, не выдержал напряжения и нажал на спуск ПММ. Взрыв звука в замкнутом бетонном мешке превратился в физический удар по рёбрам. Матвей ощутил его всем телом, будто его самого толкнули в грудь. В шлеме зазвенело, но он успел увидеть, как второго дикого, того, что с ожерельем из грибницы, отшвырнуло назад, в синие, пульсирующие заросли «могильного бархата». Существо упало, и споры вокруг него вспыхнули ярче, будто получив кровавую подпитку.

Матвей перехватил лом, ощущая его привычную, успокаивающую тяжесть в обеих руках. Металл, холодный и надёжный, словно продолжил его собственные кости. Теперь он работал в том ритме, что они с Петровичем отточили в сотнях тёмных подвалов и завалов — ритме, в котором не было места страху, только расчёт и рефлексы.

Фонарь в лицо твари. Ослепляющая вспышка в упор. У «диких» зрачки распахнуты настежь — для них этот свет был белой, жгучей болью, прожигающей остатки мозга. Существо инстинктивно дёрнуло головой, зашипело, прикрываясь костлявыми руками.

Толчок. Матвей упёрся подошвой в его грудь, удерживая дистанцию. Босые, скользкие ноги «дикого» забили по бетону, но толчка хватило, чтобы тот потерял равновесие.

Удар.

Лом, описав короткую дугу, со всей силой обрушился сверху вниз. Когда тяжёлый металл встретился с черепом, Матвей почувствовал знакомую, почти ритуальную отдачу, пробежавшую от костяшек до локтя. Не хруст — глухой, влажный стук. Хороший удар, такой, который не оставляет мозгу шанса. Но в тот же миг Матвей ощутил, как мышцы плеч дрогнули, отвечая судорогой на нагрузку. Силы уходили. Каждый удар теперь отзывался не только в теле врага, но и в его собственном, высасывая остатки энергии.

«Дикий» задёргался, конечности забили конвульсивную дробь по полу. Его пальцы, за секунду до этого судорожно цеплявшиеся за оболочку скафандра Матвея, разжались. Из-под лохмотьев пахнуло такой концентрированной волной сладкой гнили, старого пота и радиационной пыли, что у Матвея свело желудок. Это был запах самой смерти — химической и органической, сплавленной воедино. Ни один фильтр не смог бы очистить воздух от его содержимого.

Матвей провернул лом, чтобы смешать остатки того, что раньше было мозгом, и с усилием выдернул инструмент. Руки дрожали — не от страха, от истощения. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего, словно невидимый груз наливал свинцом мышцы.

Ударом ноги он отбросил тело в объятия второго «дикого». Они столкнулись, рухнули, и второго обдало ошмётками мозгов. Тот замер на секунду, а затем, повинуясь слепому инстинкту, переключился на своего сородича и начал выскребать из раскрошенного черепа остатки серого вещества.

Матвей отступил на шаг, тяжело дыша. Ноги подкашивались. Он опёрся на лом, чувствуя, как холодный металл помогает удержать равновесие. В ушах гудела кровь, перед глазами на мгновение поплыли тени.

Несколько секунд отдыха подарили восстановление дыхания. Второй «дикий» даже не поднял головы. Он был полностью поглощён своей трапезой, урча и чавкая, вгрызаясь в то, что ещё минуту назад было таким же, как он. Его спина, покрытая гнойниками и струпьями, мерно подрагивала в такт движениям.

Матвей смотрел на это и чувствовал не отвращение — только глухую, выматывающую усталость. И холодную ясность: это надо закончить.

Он шагнул вперёд. Подошёл почти вплотную. «Дикий» даже не обернулся. Его мир сузился до горсти окровавленных ошмётков на полу, до этой последней, бессмысленной трапезы.

Матвей поднял лом. Замахнулся.

Удар.

Короткий, резкий, — сил на широкую дугу уже не осталось. Но и этого хватило. Лом вошёл в висок, пробил тонкую кость и увяз где-то в глубине. «Дикий» дёрнулся раз, другой — и застыл. Рухнул лицом вниз, прямо на того, кого только что пожирал. Тела сплелись в неестественном, жутком объятии.

Матвей отступил, выдернув лом.

— Чисто, — выдохнул он в умершую рацию, хотя сам в это не верил. Чисто не будет никогда. Но хотя бы эти двое больше не встанут.

Матвей стоял, пригнувшись, вцепившись обеими руками в ломик. Дыхание рвалось из груди, сердце колотилось где-то в горле.

«Елена! — обожгла мозг запоздалая мысль. — Где она? Что с ней?»

Он резко обернулся, лихорадочно обшаривая взглядом заваленный мусором переход. Девушка стояла чуть позади, прижавшись спиной к ржавому остову киоска, и выглядела потерянной, почти беспомощной. Её безупречный мир цифр, спектрограмм, интерфейсов и ритуала чаепития рухнул, обнажив голую, первобытную действительность резни. Она держала пистолет двумя руками, но ствол дрожал, описывая мелкие круги. Пальцы судорожно давили на спуск, но выстрела не было. Её взгляд за стеклом шлема был широким, невидящим — она смотрела на смерть, но не понимала её языка.

«Забыла снять предохранитель, — догадался Матвей. — Может, и к лучшему. В таком состоянии она бы палила во всё, что движется, без разбору. И в меня, и в Петровича».

Он метнулся к ней, схватил за плечо и резко дёрнул на себя, уводя из-под замаха ещё одной тени, вынырнувшей из бокового прохода. Кричать было бесполезно — в шоке она бы не поняла слов. Он просто сжал её предплечье сквозь ткань скафандра — с тем же грубым, безошибочным давлением, с каким когда-то вытаскивал Семёна из-под завала. Язык был один: делай, как я. Следуй за мной. Выживай.

Она подчинилась. Поняла без слов.

Матвей вырвал пистолет из её рук, одним движением проверил предохранитель — стоял. Хорошо. Вернул оружие в отсек на её бедре. Мимоходом, осветив её лицо фонарём, увидел, как она побледнела — даже сквозь стекло шлема было заметно, что кровь отхлынула от щёк.

«Нет, пистолет в её руках сейчас бесполезен».

Он шагнул вплотную, почти касаясь стеклом её стекла, и прокричал, надеясь, что вибрация передаст звук:

— Держись меня! Сзади! Поняла?!

Свет его фонаря бил поверх её лица. Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, и где-то в глубине этого животного ужаса вдруг мелькнуло узнавание. Та Елена, что встречала их у контейнера на крыше — спокойная, рассудительная, собранная, — на мгновение выглянула наружу.

Её губы беззвучно шевельнулись:

— Да…

Матвей увидел, понял. Кивнул. На секунду ему показалось, что самое страшное позади.

Но тут внутри, резко, как вспышка, раздался голос Жоры:

— Петровича проверь!

Матвей вздрогнул, отпустил Елену и резко развернулся на свет фонаря.

Петрович сидел на корточках за развалинами ларька, перезаряжая пистолет. Его фонарь выхватил из темноты в конце тоннеля ещё троих. Они не нападали. Не убегали. Они просто стояли и смотрели на дёргающихся на полу соплеменников с блаженным, пустым выражением на лицах. Смерть для них была лишь ещё одним кадром в бесконечной, красочной галлюцинации. Один из них медленно подошёл к телу с пробитым черепом, опустился на четвереньки и принялся вылизывать жижу, сочащуюся из раны.

Матвей перевёл дыхание, собираясь двинуться к Петровичу, когда из темноты, прямо на него, вынырнул ещё один.

Этот был другим. В его глазах, мутных, но всё ещё сохраняющих какой-то жалкий остаток человеческого, горела не слепая эйфория — злоба. Злоба человека, который надломился, сдался и стал медленно обращаться в «дикого». Он бросился на Матвея, размахивая дубиной, утыканной ржавыми гвоздями.

Матвей одной рукой грубо рванул Елену назад, заслоняя собой, а второй, с ломом, встретил удар. Металл лязгнул о дерево. Дикий налетал снова и снова, и Матвей отбивался, чувствуя, как силы тают с каждым блоком. В какой-то момент он резко отпустил девушку, толкнув её под прикрытие Петровича, и сам присел, уходя от очередного замаха. Замахнувшись, он кинул руку вперёд, подцепил загнутым концом лома ногу нападавшего, дёрнул. Дикий рухнул, и Матвей, не давая ему опомниться, с размаху вонзил лом ему в лоб.

На лице «дикого» мелькнуло подобие удивления — последняя искра просветления перед тем, как погаснуть навсегда. Он дёрнулся и затих. Те, кто ещё не успел полностью трансформироваться в «дикого», умирали по-человечески, быстро.

Матвей выдернул лом. Замахнулся. Всадил снова. И ещё раз.

Только тогда он заметил, что на него направлены лучи фонарей Елены и Петровича. Замер, тяжело дыша. Оглянулся на них.

Елена смотрела, не отрывая от него глаз. Петрович стоял, тяжело дыша.

Матвей развернулся, встал, опустив лом в пол, с которого на бетон закапала чёрная, густая кровь. Грудь вздымалась, пот заливал глаза, руки дрожали от перенапряжения.

И тогда Петрович медленно поднял руку. Сжал кулак. Пауза. И — задрал вверх большой палец.

Тот самый нелепый, абсурдный жест, который установил Семён как тайный знак при возвращении. «Класс!».

В этой вонючей, тёмной, залитой кровью и спорами братской могиле, под взглядами безумных глаз, этот жест был верхом одобрения его действий со стороны Петровича. Он не был шуткой. Это было признание. Акт дикого, животного презрения к смерти. Плевок в лицо всему этому хаосу, боли и безумию. Они были в ловушке, технологии их подвели, но они всё ещё оставались командой. И они только что выиграли первый раунд.

Матвей, сжимая лом наготове, коротко кивнул в ответ. И ощутил на губах под шлемом что-то вроде оскала. Не улыбки. Оскала выжившего волка.

Пот заливал глаза. Отчаянно хотелось сорвать шлем, вытереть лицо, отдышаться. Матвей подавил это безумное желание — оно могло стоить очень дорого.

Сзади раздался шум. Матвей обернулся. Из люка у лестницы вылезло несколько «диких». Медленно. Готовясь то ли к спячке, то ли к бою. Отрезая им путь наверх. Он насчитал семеро.

Собрав остатки сил, Матвей заставил себя сделать шаг назад, потом другой. Подошёл к своим. Петрович молча указал рукой направление вглубь, и двинулся первым, держа оружие наготове. Матвей взял Елену за руку и потащил за собой. Она шла, как кукла, послушно переставляя ноги туда, куда её вели. Её взгляд за стеклом шлема был пустым, отсутствующим — шок ещё не отпустил.

Они углублялись в темноту перехода, оставляя за спиной тела и запах смерти. Впереди была неизвестность, но выбирать не приходилось.

Глава 12

Они продвигались вглубь перехода, прикрывая Елену, расчищая путь ударами лома и короткими, приглушёнными хлопками выстрелов.

Временами Матвею приходилось отпускать девушку, чтобы проложить путь дальше, схватившись за лом двумя руками. Тогда её прикрывал Петрович. Запах меди, крови и гниющих грибов стал настолько плотным, что казалось, его можно потрогать рукой, как липкую паутину. Воздух в лёгких стал тяжёлым и вязким.

Лучи фонарей выхватывали из мрака не просто хаос, а следы прошлых действий.

Матвей пытался читать «язык стен». Это был навык, отточенный в сотнях разграбленных магазинов, складов: по следам на пыли, по положению трупа, по тому, что взяли, а что бросили, можно было восстановить картину того, что происходило. Здесь картина была… другой.

На стене, там, где «могильный бархат» был содран, угадывались тёмные полосы — метки, сделанные сажей или кровью. Не буквы, а схематические рисунки: кружок с расходящимися лучами. Солнце? Взрыв? Ряд палочек. Счёт? Фигурка, похожая на человека с большой головой. Кто-то спускался сюда в скафандре? Жертва? Вожак? Божество? Рядом с одной из таких меток лежала аккуратная горка из человеческих зубов. Жёлтых, с чёрными краями. Ритуал? Учёт? Или просто коллекция сумасшедшего?

Дальше, у входа в боковой тоннель, стояла «сторожевая башня» из костей, скреплённых застывшей грибницей. На вершине — череп с тлеющим внутри оранжевым угольком «веселухи». Примитивный алтарь? Идол? А может, просто чахлый «огород» того, кто считал это место своим.

Каждая такая деталь впитывалась Матвеем, складываясь в мозаику о «диких». Судя по увиденному, это не была просто свора диких. Она переросла в стаю. Здесь была иерархия. Ритуалы.

Слухи о том, что «дикие» культивируют «веселуху» и кое-кто из вольных и рядовых «штыков» в патрулях не брезгуют и обыскивают трупы «диких» в её поисках, вполне могли оказаться реальностью.

Поговаривали, что те, кто только встал на путь трансформации в дикого и ещё могли коммуницировать с людьми, пытались обменивать «веселуху». Получается, у них была своя, извращённая, но экономика. Матвей и знать не хотел, что предлагали в качестве оплаты подсевшие на эту дурь. Но точно знал, что в итоге они сами становились дикими.

Они шли по переходу, и он всё больше осознавал, что в этой части города дикие непохожи на тех, что попадались ему ранее. И самое страшное — тут были следы планомерного освоения пространства. Они не просто прятались. Они хозяйничали.

Впереди, в расширении тоннеля, где когда-то зияло ответвление входа в метро, заплясали оранжевые, неровные отсветы. Не электричества — живого огня.

Костра.

Это сразу напрягло всех. Дикие, которые используют огонь? Это было из того же разряда, как если бы волки в лесах разжигали костры. Это было немыслимо. Неправильно.

Но кто-то, посреди этого безумия, разжёг костёр. Оранжевые языки заплясали на стенах, выхватывая из мрака то одно, то другое: груду костей, чей-то череп, ржавую арматуру. Луч фонаря Матвея, дрожащий в такт его шагам, скользнул дальше — и упёрся в то, что освещало пламя костра первым. В центре подземного зала возвышалось нечто вроде алтаря.

Его конструкция из арматуры была не просто покрыта «могильным бархатом» — грибница была вплетена в оголённое железо с чудовищной, болезненной тщательностью, образуя пульсирующий, дышащий трон из сине-лиловой плоти. А перед ним, на грубом распятии, созданном из ржавых труб и проволоки, висел человек.

Матвей замер, чувствуя, как холодная, густая желчь подкатывает к горлу. Человек был жив. Его грудь слабо вздымалась. Но с его торса и бёдер — медленно, с почти хирургической аккуратностью, полоса за полосой — была снята кожа. На обнажённых, блестящих от влаги и сукровицы мышцах, прямо в открытых ранах, пушились ярко-оранжевые, как ядовитые цветы, споры «веселухи». У него не было кистей рук. Пальцы на ногах были обглоданы до суставов — не отрублены, а именно обглоданы, оставляя неровные, почерневшие культи.

Несчастный, услышав шаги, выстрелы или почувствовав свет фонарей, медленно поднял голову. Его глаза, подёрнутые молочно-белой плёнкой, не выражали ни страха, ни надежды. Под действием грибных токсинов он пребывал в жутком, запредельном трансе. Он смотрел сквозь Матвея и… улыбался. Безгубым, кровавым ртом растянулся в гримасе блаженства, беззвучно шепча что-то в такт пульсации грибницы на стенах. В этой улыбке не осталось ничего человеческого — только бездонная, пустота.

— Твою мать… — проскрежетал Петрович. Его фонарь затрясся, луч заплясал по стенам, выхватывая другие детали: груду костей у подножия «трона», примитивные инструменты из заточенного металла. — Ну что за нелюди-то… Откуда этим обдолбышам такое сделать в голову пришло? Они его… они его живьём удобряют. Растят, как парниковый помидор, и… отрезают по куску. Прямо с грибами.

Елена издала сдавленный, животный звук, средний между кашлем и стоном. Она, знавшая наизусть кривые радиационного распада и летальные дозы токсинов, оказалась абсолютно не готова к такой наглядной, живой демонстрации биологического кошмара. Она отшатнулась, прижав ладонь в перчатке к низу шлема, будто пытаясь зажать рот.

В её голове, привыкшей к тишине лабораторий и монотонному гулу своего контейнера, звучал теперь иной хор. Не цифры и не команды. Хор плоти. Скрип ржавых петель на распятии из труб. Бульканье в лёгких распятого. Тихий, похожий на шёпот листьев, звук прорастающих спор в открытых ранах. Сухой шелест босых ног по бетону, сливающийся в один непрерывный поток, как движение муравьёв. И над всем этим — та тишина, что была громче любого крика. Тишина, в которой не было вопроса «почему?». Было только «как?». Как можно было так поступить? Как можно было так стать такими?

Её наука изучала мутации на клеточном уровне. Она видела под микроскопом, как радиация рвёт цепочки ДНК. Но она никогда не видела, как рвётся смысл. Как из материала под названием «человек» получается… это. Удобрение. Субстрат. Часть экосистемы.

Она сжала шлем перчатками, но звуки не уходили. Они были теперь внутри. Она поняла, что её прежний мир — мир «Рассвета», чистых комнат и изолированных угроз — был красивой иллюзией. Настоящий мир был здесь. В этом липком, дышащем, поющем свою каннибальскую песню мраке. И в нём не было места для наблюдателей. В нём можно было только быть добычей. Или хищником. Или, как эти двое рядом, Матвей и Петрович, — чем-то третьим, хриплым и цепким, что умудряется балансировать на самой кромке человечности, отбиваясь ломом от самого ада. Этот выбор, холодный и простой, стоял теперь и перед ней. И от этого выбора её трясло сильнее, чем от вида любой раны.

Петрович сделал тяжёлый, решительный шаг вперёд. Он посмотрел прямо в мутные, ничего не видящие глаза распятого. Тот, будто почувствовав этот взгляд, едва заметно кивнул. Словно благодарил. За то, что произойдёт. Словно ждал этого. Нет. Умолял сделать это.

Петрович поднял пистолет. Выстрел в замкнутом пространстве прозвучал оглушительно. Пуля оборвала этот кошмар. Тело распятого обмякло на цепях.

И в ту же секунду тишина перехода взорвалась.

Она не была тишиной пустоты. Она была тишиной затаившегося роя. И теперь рой проснулся. Из-под груд тряпья, всех щелей, из чёрных провалов вентиляционных шахт, из-за груды хлама, из боковых ответвлений — посыпались, поползли, потекли тени. Их было не трое, не пятеро. Их было десятки. С одной стороны. Десятки. С другой. Из третьей. Гулкое, гортанное рычание, шипение и булькающие звуки слились в один леденящий душу хор, заполнивший тоннель от стены до стены. От прохода, где они спустились в это царство кошмара, до прохода, куда они стремились выйти.

— НАЗАД! — рявкнул Матвей, действуя чисто инстинктивно. Он схватил оцепеневшую Елену за ранцевый узел на спине и с силой отшвырнул её в узкий, тёмный боковой лаз, который его глаз, искавший пути отхода, отметил при подходе сюда. — Петрович, уходим! НАЗАД!

Это было единственное место, проход, откуда никто не лез.

Они бросились в него, даже не глядя, куда он ведёт. Это был узкий, скользкий технический коридор, пахнущий плесенью и ржавчиной. За спиной нарастал топот десятков босых, шлёпающих ног, смешанный со скрежетом металла о металл. Лучи фонаря Матвея, прикреплённого к шлему, бешено метался, выхватывая на пути трубы, паутину, облупившуюся краску, пластиковую тару.

Они бежали по каким-то переходам, заваленными костями и мхом. Петрович останавливался, заваливал путь за ними грудами пустых ящиков, столами, стоявшими башнями.

Впереди, в конце очередного коридора, показалась массивная, покрытая слоями ржавчины и копоти металлическая дверь. Стальной штурвал посередине говорил о её предназначении — убежище, техузел, склад. Что-то надёжное. Что-то, что может надёжно спрятать за собой.

— Давай, Матвей! Крути его! — орал Петрович, развернувшись в узком проходе спиной к Матвею и всаживая последние пули из пистолета в сгущающуюся в коридоре массу тел. Вспышки выстрелов на миг освещали искажённые, улыбающиеся лица, летящие клочья тряпья.

Матвей навалился на штурвал всем телом. Металл взвыл, заскрипел, не желая ему поддаваться.

Луч света из костюма Петровича выхватил из темноты стол, заваленный старыми простынями. Он попытался сдвинуть его, чтобы перегородить проход. Тщетно. Стол был намертво вмурован в пол. На мгновение в луче света на нём показалось несколько ярких детских погремушек, соски-пустышки, подгузники. За столом показался небольшой шкаф. Петрович в отчаянии подбежал к нему, упёрся плечом и начал двигать его к проходу.

— Ну что там у тебя? — раздался его крик в сторону пытающегося открыть люк Матвея. Петрович, продолжая давить на шкаф, сделал шаг под скрип перемещаемого шкафа.

Матвей продолжал упираться в пол в попытках провернуть штурвал. Мускулы на плечах и спине вздулись от напряжения. Ему показалось, что с той стороны двери что-скрипнуло. По металлу двери прошла вибрация. Времени на размышления, — что это было, — не было. Он продолжал давить. С громким, рвущим уши СКРЕЖЕТОМ штурвал дрогнул и провернулся на четверть оборота. Матвей чуть не упал. Перехватив руки и сделав глубокий вдох, он вновь напрягся. Рывок. Ещё рывок. Ещё.

Как только Петрович, отстреливаясь последними патронами, отпрыгнул к двери, Матвей рванул створку на себя, открывая проход. Старший ввалился внутрь, затаскивая за собой Елену. Матвей из последних сил втянулся следом, ударившись плечом о косяк. Он тут же повернулся и изо всей силы захлопнул дверь. Лязг металла о металл оглушил их на мгновение. На секунду все трое застыли, опираясь о стены, друг на друга, слушая только свист собственного дыхания в отключившихся шлемах и бешеный стук сердец. Они уставились на дверь.

БУМ! БУМ! БУМ-БУМ-БУМ!

Дверь затряслась, как в лихорадке, под ударами тел, налетевших на неё с разбегу. Скорбный металлический гул заполнил тёмное помещение. Снаружи послышался яростный, безумный скрежет — по стали драли ногтями, били чем-то тяжёлым. Вопли и рычание слились в один сплошной, безумный рёв.

БУМ! БУМ! БУМ!

Они уставились на люк, не в силах оторвать взгляд, будто ожидая, что он вот-вот превратится в решето. И только когда первый шок начал отступать, уступая место леденящей усталости, они смогли осмотреться.

Они оказались в небольшом помещении, пропитанном вековой гарью и запахом машинного масла. Повсюду стояли стопки пустой пластмассовой тары, упирающейся в потолок. Елена, в изнеможении, сползла по стене на пол, обхватив колени руками, и сидела, беззвучно трясясь. Её когда-то безупречный белый скафандр был забрызган тёмной, почти чёрной жижей — кровью диких.

Матвей выключил фонарь на плече. Батареи надо было беречь. Петрович последовал его примеру. Света от фонаря Елены было более чем достаточно. Комната погрузилась в серый мрак.

За дверью продолжались попытки прорваться внутрь. Завывания и скрежет не уменьшались, стали ещё озлобленнее.

Матвей подошёл к старшему. Упёрся шлемом в его шлем.

— Ну что, Петрович, — он тяжело, громко, со свистом дышал, чувствуя, как внутри шлема, отключённого от систем охлаждения, становится невыносимо душно и жарко. Пот заливал глаза. — Хотели срезать путь через подземку? Срезали. Мы под землёй, связи нет, а за дверью… — он прислушался к бешеной какофонии снаружи, — целый стадион галлюцинирующих людоедов, которым мы только что осквернили капище.

Петрович, отдышавшись, молча опустился на какой-то ящик, с грохотом поставив обрез на бетонный пол. Перед ним лежала зажигалка. Старая, потёртая зажигалка. Он взял её, осмотрел и начал щёлкать ею, раз за разом, глядя на сноп высекаемых искр. Эта зажигалка уже давно не заправлялась бензином, у неё отсутствовал фитиль. Однако механизм высекания искры при открывании крышки работал идеально.

Он чиркнул ещё несколько раз, обдумывая ситуацию, и закрыл зажигалку.

— По крайней мере, — прохрипел он наконец, переводя взгляд на стены их импровизированной темницы, — здесь тихо и мы можем слышать друг друга. И этой… «бархатной» херни нет.

Голос из-за шлема был глухой. Но в замкнутом пространстве он был отчётливо слышен.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым намёком. В этом мире отсутствие одной опасности почти наверняка означало присутствие другой.

Матвей посмотрел на Елену. Она сидела на полу, прислонившись к ящику, и дрожала. В тусклом свете фонарей он видел её лицо — белое, как бумага, с пустым, отсутствующим взглядом.

— Елена, ты как? — поинтересовался Матвей. — Не ранена?

Она не реагировала. Сидела, уставившись в одну точку где-то в темноте перед собой. Дыхание было поверхностным и частым. Он наклонился, взял её за руку в перчатке. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, передалась ему сквозь слои ткани и композита.

— Не трогай её, Матвей, — голос Петровича прозвучал устало. — Она в шоке. От того, что было. Университеты и лаборатории к такому её не готовили. — Он вновь щёлкнул зажигалкой, его руки тоже слегка дрожали. — Посидит, отойдёт. — Он задумался на несколько секунд, потом взглянул на Елену. — Удивительно… Как она вообще провела больше недели в одиночку на крыше? Спускалась к нам и никому не попалась? Ни «диким», ни патрулям? Как она смогла выжить-то там?

Матвей осторожно опустил её руку. Петрович был прав. Ей нужно время. Время отойти и осознать, что формулы, расчёты и технологии в один момент могут обернуться оскалом дикого в метре от тебя. И надо действовать, а не фиксировать, что произойдёт.

За люком продолжалась возня. Уже не такая яростная, как в первые секунды. Он встал, чувствуя, как мышцы ноют от дикого напряжения. Ему тоже бы не помешал отдых. Но разум требовал действия.

— Надо обследовать, куда нас чёрт занёс, — Петрович встал и включил свой фонарь. — Что тут у нас? — он прошёл вглубь помещения, огибая тару на пути.

По полу прошёл гул. Вибрация. Петрович замер с поднятой ногой. Именно в этот момент за люком внезапно стало тихо. Словно по команде, дикие перестали долбить в него. Тишина за ним была неестественной. Только что снаружи неистовствовал ад, а теперь — ни скрежета, ни дыхания, ни гортанных выкриков. Словно десятки существ одновременно растворились в тени или замерли, ожидая чего-то.

— Гул. На двигатель похоже. И мохоеды за люком притихли... Чую, не к добру, — прошептал Петрович, не оборачиваясь и сделав осторожный шаг. Луч его фонаря выхватил из темноты штабеля ящиков, покрытых толстым, в палец толщиной, слоем серой пыли. — Либо ушли за подмогой, либо поняли, что металл им не по зубам.

Матвей поднялся, чувствуя, как мышцы затекли от резкого выброса адреналина. Он подошёл к двери и осторожно приложил шлем к холодному металлу. Вибрации не было. Но в этом и заключался подвох: дикие умели быть тихими, застывать в полной неподвижности, когда чуяли добычу.

Матвей затаил дыхание. Он слышал, как Петрович тоже замер.

Тишина за дверью теперь была другого качества. Не пустая. Насыщенная. В ней слышалось не отсутствие звука, а присутствие множества слушателей. Он представил себе эту картину: десятки босых, запачканных в грязи и спорах ног, стоящих в полной темноте перехода. Десятки пар глаз, приученных видеть в мраке, устремлённых на стальную створку. Они не ушли. Они встали в круг. Ждут. Изучают. Нюхают. Ищут слабину.

Эта тишина была страшнее рёва. Рёв — это эмоция, ярость, которую можно переждать и понять, откуда она исходит. Тишина же за люком была разумной. Тактической. Она говорила: «Мы знаем, что вы внутри. Мы не торопимся. Мы подождём. Вы никуда не денетесь. Мы снаружи. Мы везде».

И в этой тишине Матвей вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознал разницу между «дикими» прошлых вылазок — одиночками, небольшие группы, сворой отребья — и тем, что хозяйничало здесь. Это был не хаос. Это было подобие порядка. Чудовищный, извращённый, но порядок. Со своей иерархией, своими ритуалами, своей охотничьей тактикой. Они не просто жрали. Они управляли этой территорией.

Матвей перевёл взгляд на люк, осматривая его внимательно, с той въедливой дотошностью, какой научили его годы выживания. Основательная металлическая конструкция. Добротная, на совесть сваренная из толстой стали. Надёжная. Ровесник Петровича, наверное, а всё ещё держится молодцом.

Его глаз зацепился за рычаг стопора. Когда он начал с той стороны вращать штурвал, тот не поддавался ни ни миллиметр. А потом, словно кто-то… отключил стопор. Дал штурвалу возможность крутить дверные запоры.

Он медленно обводил взглядом край люка, изучая каждое крепление, каждый шов, и вдруг увидел трещину. Там, где один из массивных крепежей уходил в стену, бетон вокруг него дал трещину. Небольшую, волосяную, едва заметную в тусклом свете фонаря.

Матвей нахмурился. Отступил на шаг назад, потом ещё на шаг, чтобы видеть люк целиком, одним взглядом.

И увидел.

Снизу трещин было больше. Они разбегались от креплений, как паутина, тонкая, но неумолимая. И были шире. Глубже. Старые.

Сердце Матвея забилось чаще, тяжёлым, тревожным ритмом.

Бетон деградировал? Или это люк своей тяжестью потихоньку разрушал стену? А может… может, вся эта конструкция держится на честном слове и ржавчине? И если дать ей лишнюю нагрузку, если дикие поднажмут…

Он посмотрел в сторону Петровича, который изучал помещение. Потом снова на трещины.

«Скажи ему, — шевельнулся внутри голос Жоры. — Скажи, пока не поздно».

Матвей открыл рот, но в этот момент из глубины комнаты донёсся голос Петровича:

— Ты смотри! Это не просто склад.

Матвей вздохнул и пошёл на свет. Комната оказалась гораздо больше, чем казалось вначале. Это было помещение, построенное, судя по всему, ещё во времена СССР. Вдоль стен стояли железные кровати, стулья. Столы.

На одной из стен висел большой стенд. Петрович подошёл к нему. На нём схематично были изображены станции метро, какие-то строения. Чёрточки, линии, кружочки. Они наверняка значили что-то важное. На каждой точке стояли цифры, иконки. Стенд был огромен, занимал полстены. Под ним стоял старый, рассохшийся стол с табуреткой возле. На столе лежал раскрытый журнал. Страницы были жёлтыми и хрупкими, словно крылья мёртвой бабочки.

— Сколько-то их оказывается, — Петрович провёл пальцем по панели, оставляя чёткую борозду в пыли. — Смотри, Матвей. Оказывается, в каждом большом переходе было предусмотрено бомбоубежище. И в каждом — собственная система вентиляции.

Он указал на потолок, где виднелись массивные трубы, уходящие в бетон.

— И резервуары для топлива и воды имеются. Только вот ни какое топливо не выдержит столько времени. Оно деградирует за год, два. Хотя работал я однажды на заводе, там из подземных резервуаров и десятилетний дизель разливали. Хрень полная. Но что-то на нём работало.

Матвей снова направил луч фонаря на трубы, уходящие в потолок. Толстые, ржавые, но, кажется, ещё целые.

— Если эта штука ещё жива, мы сможем дышать без этих чёртовых масок, — сказал Петрович, водя лучом по вентиляционным коробам. — Чтобы фильтры не перегружать лишний раз.

Он замолчал, продолжая осмотр, и вдруг замер. Луч его фонаря упёрся в пол у самого кресла.

— Но меня другое беспокоит... Вот это.

Матвей подошёл ближе, опустил взгляд.

В толстом слое пыли, прямо у ножек кресла, виднелись свежие следы. Не босые, кривые отпечатки «диких», а чёткий, глубокий протектор армейского ботинка. Рядом, тускло блеснув в свете фонаря, валялась пустая консервная банка. На её жестяных боках не было ни пятнышка ржавчины.

— Мы тут не одни, — Матвей перехватил лом поудобнее, чувствуя, как холодная сталь привычно ложится в ладонь. — И это не «дикие». Те консервы не открывают — они их вместе с жестью грызут.

Он уже собрался спросить, что делать дальше, когда сзади раздался тихий, прерывистый звук.

Елена, до этого сидевшая неподвижно на ящике, вдруг задышала часто и мелко, как загнанный зверёк. Её шлем изнутри начал стремительно запотевать.

— Матвей... — голос её был едва слышным, срывающимся шёпотом. — Матвей…

Она протянула руку, палец в перчатке дрожал, указывая куда-то в сторону.

Матвей резко развернулся, направив фонарь туда, куда она показывала.

На стене, на пожелтевшей карте метрополитена, почти незаметно, пульсировал крошечный красный огонёк. Рядом, если присмотреться, можно было разглядеть ещё одно слабое свечение — чуть выше названия станции.

В этой мёртвой, погребённой под толщей земли и бетона комнате что-то всё ещё потребляло энергию. И эту энергию что-то вырабатывало.

Петрович помрачнел и снял предохранитель у обреза.

Глава 13

Петрович подошёл ближе к карте, встал перед горящей лампочкой на стенде.

— Оборудование под напряжением. Значит, где-то работает генератор. И…

Матвей смотрел на стену. Луч фонаря скользнул по пожелтевшему, вздувшемуся от сырости плакату. С него смотрел суровый нарисованный мужчина в противогазе, указывающий рукой в сторону выхода. «Гражданская оборона — дело каждого!» — гласила выцветшая надпись. На другом плакате была другая вариация — «Гражданская оборона — дело всенародное!»

Вокруг громоздились горы пустых деревянных ящиков и пластиковых паллет.

— Судя по всему, бомбоубежище было законсервировано, — выдал вердикт Петрович. — А потом кто-то начал использовать это помещение как склад для тары.

Он водил лучом фонаря по стенам. Это была не просто комната. Это был памятник. Памятник страху прошлых поколений.

Здесь всё было построено на противоречии. Толщина стен и массивность двери говорили о желании защититься от ударной волны, от огня, от обломков. Но низкие потолки, тусклая краска, голые трубы коммуникаций — всё это давило, напоминая, что спасение здесь — это не жизнь, а отсрочка. Это была архитектура отчаяния, замаскированная под рациональность. «Мы не можем спасти ваш мир, — говорили эти стены. — Но мы можем спрятать ваши тушки так, чтобы их не разорвало на куски».

Плакаты гражданской обороны, покрытые патиной времени, теперь выглядели как злая шутка. Суровый мужчина в противогазе указывал путь к выходу, который вёл теперь не к солнечному свету, а на улицы города, кишащие мутирующей жизнью. «Дело каждого», «Дело всенародное». Какая ирония. Всё «народное» рассыпалось в пыль, а выживали лишь те, кто усвоил другой урок: дело — только твоё. И твоих самых близких.

И ещё до катастрофы вот в этот саркофаг коллективного страха пришёл частный, меркантильный интерес. Кто-то приспособил его под склад. Не для спасения душ, а для хранения товаров. Это было даже логично. В новом мире, где главной ценностью стала еда и патроны, такие бетонные сейфы были идеальны. Матвей коснулся рукой холодной стены. Какие сделки здесь заключались? Какие голоса звучали под этими сводами — шёпот кладовщиков, спор из-за цены? Этот бункер сменил хозяев. От государства — перешёл в аренду к частникам. А теперь, возможно, снова поменял хозяев. История этого места была срезом всей их новой эпохи: паника, прагматизм, вырождение. И они, «Крысы» и учёная из «Рассвета», стали её новыми, непрошеными гостями.

Мысль была тревожной и отвлекающей. Вернуться к реальности помог голос Петровича, доносившийся из-за стены ящиков.

— Коммерсанты из подземки, этих их... — ворчал он. Матвей обошёл штабель и увидел, как Петрович светит фонарём на пол в углу. — Не удивлюсь, если они тут и отсиживались. — он перевёл луч фонаря на стену.

Мысль была тревожной и отвлекающей. Матвей почувствовал, что дышать стало труднее. Воздух становился спёртым и влажным. Костюмы. Пока они здесь философствуют, их системы мертвы.

— Похоже на то. — Матвей вернулся к люку. — Слушай, Петрович, нам надо решить, что с костюмами делать. — Матвей подошёл к девушке, опустился на пол, коснулся стеклом своего шлема её шлема. — Елена! — он встряхнул девушку за плечи. — Приди в себя. Костюмы ослепли. Вся электроника в них сдохла. Есть мысли, как её оживить?

Елена вздрогнула. Её дыхание, до этого прерывистое, начало выравниваться. Она посмотрела на Матвея сквозь запотевшее стекло, и в её глазах медленно начало проясняться сознание. Она была бледной, но профессионализм начал брать верх над первобытным ужасом.

— Сбой… — прошептала она. — Наверняка критическая электромагнитная наводка. — Ответ звучал чётко, но взгляд её был стеклянным и устремлённым куда-то внутрь себя. — Можно… — она задумалась. — можно попробовать перезагрузить систему. — Елена поднял голову. — Да. Сейчас это самый быстрый, простой способ провести восстановление системы.

— Молодец! Отлично! — подбодрил Матвей её. — Как, как это сделать?

Она неуклюже подняла левую руку.

— На внутренней стороне предплечья, под защитным клапаном… две утопленные кнопки. Нужно зажать их одновременно. На тридцать секунд. Произойдёт жёсткая перезагрузка операционной системы скафандра. — Её голос с каждым словом становился всё увереннее. — Если была программная ошибка или кратковременная, на уровне железа, — может помочь. — она уверенно кивнула головой.

Матвей быстро нашёл нужные выступы на своём рукаве. Подбежал к Петровичу, объяснил ему про перезагрузку.

— Петрович, делай, как она сказала! Две кнопки на левом предплечье, изнутри! Зажми и держи.

Они замерли. Матвей вдавил кнопки, чувствуя, как подушечки пальцев упираются в жёсткий композит. Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Он считал про себя, надеясь, что это сработает и операционная система, обслуживающая костюмы, заработает.

Секунды превратились в вечность. Сквозь свист в ушах и собственное тяжёлое дыхание он ловил звуки: гул в полу, прерывистые всхлипы Елены где-то рядом и сдавленное, яростное бормотание Петровича: «Да куда ж ты проваливаешься, чёртова кнопка…» Внутри шлема было душно, темно и тихо, как в гробу.

В шлеме что-то коротко пискнуло. На мгновение наступила полная темнота, а затем прямо перед глазами, в левом углу панорамного стекла, побежали строки ярко-зелёного кода, прорезая мрак:

REBOOT/// INIT 000/// CHECKING SENSORS... OK ROOT/// KERNEL ACCESS GRANTED/// STARTING OS RASSVET... START///

С тихим шипением заработали микровентиляторы. В лицо ударила струя воздуха. Интерфейс моргнул, и на стекло вернулись иконки: уровень кислорода, температура, заряд батареи. Но главное — снова включилась связь и заработало «Око».

Мир вокруг обрёл детали. Пыль на ящиках подсветилась серым.

Матвей, используя тачпад на левой руке, выбрал иконку громкой связи.

— У меня ожило! Жизнеобеспечение работает! — выдохнул он, и его голос, усиленный внутренним динамиком, прозвучал в комнате слишком громко. — Петрович, как у тебя?

Ответа не было. Только тяжёлое, свистящее дыхание в такт его собственному.

— Петрович! Кнопки! Зажимай! — почти крикнул Матвей, оборачиваясь к нему.

— Да жму я, чёрт… — сквозь зубы процедил Петрович. — Ни хрена. Тьма. Только… только циферки какие-то моргали и потухли. Вот! Опять эти чёртовы циферки… — заворчал Петрович. — Висит. Горит одна строка: «ERROR. CODE 07». И всё.

Елена, всё ещё сидя на полу, подняла голову. Её голос прозвучал слабо, но чётко:

— Сбрось. Отпусти кнопки на пять секунд. И нажми снова. Могла быть ошибка инициализации памяти.

Послышалось сдавленное ругательство, затем тишина. Петрович мысленно отсчитывал. Раз. Два. Три. Пыль кружилась в луче его фонаря, как в замедленной съёмке. Четыре. Пять. Время тянулось как резина.

Щелчок. Ещё один. Ещё один щелчок. И на этот раз — после мучительной паузы — из шлема Петровича донёсся тот же самый, божественный звук работающих вентиляторов. На его визоре вспыхнули и погасли зелёные строчки кода, и наконец, тускло, с помехами, зажглось «Око», окрасив окружающий мир в зернистое зелёное свечение.

— Фу-у-ух… — выдохнул он, и в этом выдохе была вся его вселенная. — Дышится, сукины дети. Дышится. Связь есть? Матвей, меня слышно?

— Слышу, — отозвался Матвей, и на его собственном интерфейсе, в углу, замигал значок голосовой связи. Он отключил громкую.

— Ну слава всем создателям, — Петрович с облегчением вздохнул и тут же осёкся, вспомнив, где они. — Ожила железка. А то я уж думал, придётся этот аквариум на голове ломом вскрывать, чтоб не задохнуться.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только ровным гулом работающих систем. Это был самый сладкий звук на свете. Матвей прислонился к ящику, давая мышцам спины отдохнуть, дрожи — выйти наружу. Петрович вытер шлем тыльной стороной перчатки. Они были живы. Техника работала. Это уже была победа. Маленькая и хрупкая, но победа. Теперь можно было думать дальше.

Елена тоже выпрямилась. Возвращение интерфейса, кроме уверенности, казалось, вернуло ей и внутренний каркас.

— Судя по показаниям датчиков, здесь воздух чистый. Все показатели в пределах нормы.

Она сделала шаг, и луч её фонаря, прикреплённый к плечу, вырезал из мрака столб света, в котором плясали мириады пылинок. Пыль здесь была не просто слоем — это была субстанция. Толщиной в палец на горизонтальных поверхностях, она висела в воздухе густой взвесью, словно застывший туман. Каждый их шаг поднимал облака, которые медленно оседали, не в силах преодолеть мёртвую, бесциркуляционную тяжесть подземного воздуха.

Матвей провёл пальцем в перчатке по крышке одного из ящиков. Под слоем серой пыли осталась чёрная, маслянистая полоса. Здесь хранили что-то, может, механизмы или топливо. А потом вынесли.

Петрович, тем временем, подошёл к стене, к стенду. Пыли на нём почти не было. На стенде проступали контуры схем. Метро. Линии, станции. Отдельные точки в городе. Много точек возле завода. И отметки. Не типографские, а сделанные от руки, чёрным маркером. Крестики. Кружки. Стрелки. Возле одной из станций — жирный восклицательный знак и цифра «23». Возле другой — «КП» и стрелка, уходящая в сторону от основной линии.

— Карта не для всех, — тихо сказал Петрович, водя лучом по отметкам. — Карта для своих. Кому «КП» — командный пункт? Или Константин Петрович? Контрольный пункт? Кому «23» — количество людей? Патронов? Дней? Рентген?

Он отвернулся от стенда. Его луч упал на пол, протоптанную дорожку на нём. В режиме «Око» она светилась слабым тепловым следом — кто-то прошёл здесь не так давно. Следы вели не только к люку, но и вглубь склада, заставленного грудой ящиков. И они не были одиночными. Это была тропа. Ею пользовались постоянно.

Внезапно Петрович почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от сквозняка — его здесь не было. От осознания. Они сидели в логове. Не в случайном убежище. А в чьём-то регулярно используемом узле. И хозяева могли сюда вернуться. Или уже вернулись.

Он приподнял обрез, освещая пространство перед собой. Краем глаза зацепился за Елену. Она подняла руки к шлему, задержала дыхание, нажала на скрытые уступы и сдвинула стекло шлема назад. Стекло, по салазкам, отъехало на затылок. Елена выдохнула и сделала робкий вдох.

— Отдаёт пылью и чем-то, наподобие масла. В остальном — порядок, — выдала вердикт она. — Основные показатели в помещении в норме.

Мужчины тоже сдвинули стекло.

— Ну наконец-то можно снять этот аквариум, — выдохнул Петрович. — И можно почесать нос. Извёл он меня всего. — Он принялся его яростно тереть.

— Примету знаешь про нос, который чешется? — посмеиваясь, спросил Матвей.

— А то как же. К пьянке чешется, — мечтательно ответил Петрович. — К пьянке. — Он оглянулся. — Только, что-то, не вижу я здесь повода.

Елена подошла к стене и осматривала плакаты гражданской обороны, потрогала стены, остановилась перед тяжёлой дверью, за которой всё ещё стояла мёртвая тишина.

— Это убежище второй категории, — сказала она, и её голос снова стал ровным, почти механическим. — Стены из армированного бетона с баритовой крошкой. Они экранируют радиосигнал.

— Плевать на экранирование, — отрезал Петрович, подходя к одному из столов. — Матвей, гляди сюда.

Он указал на пустую консервную банку, усыпанную бычками.

— Они все свежие. — Петрович повёл носом. — Это я тебе как бывший курильщик с двадцатилетним стажем говорю. И курили их не те хмыри за дверью.

Он наклонился к банке, закрыл глаза и втянул воздух с неё. Запах перезрелой дыни. Он почувствовал, как холодеет спина под скафандром, и перед глазами всплыли первые месяцы после катастрофы. Ещё не Шторма, а того, первого, жуткого затишья, когда казалось, что всё худшее позади. Он с напарником, Павлом, проверял подвал у районной котельной. Искали, где можно приткнуться.

Запах ударил тогда так же внезапно: сладкий, как перезрелая узбекская дыня, смешанный с горелым пластиком. Они замерли. Из-за угла, из развороченного служебного входа, выполз мужик. Не «дикий» ещё. Ещё человек. В рваной телогрейке. Лицо было худым, почти благородным, интеллигентным. Но глаза... Глаза были полны того же самого, блаженного идиотизма, что и у сегодняшних тварей. В руках он нёс не оружие, а банку из-под краски. В банке что-то тлело. Высушенное, истолчённое. Тогда Петрович ещё не сталкивался с веселухой, не знал, что это такое.

— Эй, мужики, — голос у мужика был сиплым, но без агрессии. Почти радушным. — Хотите? — он поднял банку. — Бесплатно. Первый раз — всем бесплатно. А потом — договоримся о цене. Поймёте... всё поймёте. Какой сон... какой сон она даёт...

Павел, дурак, сделал шаг вперёд — то ли из любопытства, то ли из жадности. Петрович потянул его за рукав. «Не надо». Человек с банкой улыбнулся широко, обнажив почерневшие дёсны. И тогда Петрович заметил за его спиной, в темноте подвала, движение. Тени. Их было несколько. Они молча наблюдали, как их «рыбак» закидывает удочку.

Они ушли тогда. Убежали, по сути.

Петрович открыл глаза. Поднялся. Он посветил на пол, где раньше заметил следы армейских ботинок. В режиме «Око» следы выглядели иначе — они блестели.

— Тут кто-то бывает, Матвей. Время от времени. Заходит. Сидит. Курит. И уходит. — Петрович ещё раз посмотрел на бычки. Поднял импровизированную пепельницу, поднёс к шлему. — Табак странный. Я бы сказал, отдаёт веселухой. Тут есть совсем высохшие бычки. Есть и посвежее. Заходит постоянно. — он ещё раз посмотрел на следы. — Смотри. Мы тут уже натоптали. Но видно, что тот, кто сюда заходит покурить, он подходит и к люку. Глянь по периметру люка — ни пылинки. Этим люком пользуются. Кто? Кому надо выходить к диким?

Слова Петровича повисли в тишине. И в этой тишине что-то изменилось. Давление. Ощущение пространства. Будто стены стали чуть ближе. Они замерли одновременно, даже не сговариваясь. Их взгляды встретились в полумраке.

Матвей качнул рукой.

— Когда я в начале пытался крутить штурвал у двери, он не поддавался. Ни на миллиметр. А потом, словно кто-то стопор снял с него, С внутренней стороны.

Внезапно из глубины склада, из-за дальних стеллажей с тарой, раздался отчётливый стук. Холодный, механический звук оружия, которое снимают с предохранителя. И лязг затвора.

Звук был знакомым до боли. Чёткий, выверенный, без суеты. Так щёлкает только тот, кто уверен в своём превосходстве. У Матвея сердце сжалось в холодный, тяжёлый комок. Адреналин от схватки с «дикими» уже почти прошёл, но этот звук опять заставил организм начать его вырабатывать.

— Фонари выключить! — нервно скомандовал Петрович, мгновенно уходя за гору ящиков и сдвинув стекло шлема на место.

Матвей схватил Елену за руку, дёрнул её и нырнул за соседнюю стойку штабелей из тары.

— Выходите с поднятыми руками! — раздался из темноты мужской голос. Он был сухим, властным и... абсолютно нормальным. Без безумия веселушников. — Медленно. Если увидим ствол в руке — порешаем вас. Нам не нужны лишние рты, но и трупы прибирать неохота. Если вы адекваты — выпустим наружу, через другой ход.

Слова незнакомца повисли в густой, пыльной тишине бункера. Петрович, прижавшись спиной к шершавому дереву ящика, зажмурился. Не от страха. А от понимания, что просто так их не выпустят.

Он сфокусировался на зеленоватом свечении «Ока». Елена замерла за спиной Матвея, затаив дыхание. Петрович медленно поднёс указательный палец к шлему: «Молчите».

Он перевёл взгляд, сканируя внутренность помещения через «Око».

На полу возле дорожки лежал кусок изоленты, свёрнутый колечком. Обрывок прочной верёвки. Здесь не просто сидели и курили. Здесь что-то делали. Упаковывали? Чинили? Комната-склад была не конечным пунктом, а узлом. Перевалочным пунктом.

И голос... Властный. Чёткий. Без истерики «штыков» и без фанатичного блеска в голосе. «Нам не нужны лишние рты...» Кто эти «мы»? И самое главное — почему они до сих пор не стреляют? У них есть преимущество: темнота, знание территории, предупреждение. Значит, они либо не уверены в своём перевесе, либо…

— Чего застыли-то? А? — раздалось в тишине. — Решили в молчанку играть?

Слова разносились по комнате, упёршись в густую, пыльную тишину. Петрович прищурился. Его палец лёг на спусковой крючок обреза. Он не любил, когда его выгоняли из тёмных углов. Особенно ему не нравились те, кто в этот момент сам прятался в темноте. Он слегка повернул голову и встретился взглядом с Матвеем — и в зелёном свечении «Ока» увидел напряжённые глаза, направленные на него.

Он медленно, почти незаметно, покачал головой: «Не отвечать». Его пальцы, лежащие на холодном металле обреза, слегка дрожали. И от страха тоже.

Глава 14

Они стояли за грудой тары. Зажатые к стенке. Один выход вёл в объятия диких. Второй — был перекрыт незнакомцем с оружием. Комната из убежища превратилась в ловушку. Матвей подтолкнул Елену глубже, ближе к стене, и прижался к ней, прикрывая собой, лбом ощущая направленное на них дуло незнакомца. Он почувствовал, что девушка напряглась, как струна. Она не дрожала. Она замерла, вжалась в стенку.

Послышался шорох.

— Считаю до трёх! — раздался злобный крик. — А потом стреляю.

— Стой! Свои мы, свои! — рявкнул Петрович из-за укрытия, не показываясь. Он поднял защитное стекло шлема, чтобы можно было говорить с незнакомцем. Голос его был хриплым от напряжения, но в нём пробивалась ярость, а не страх. — Мы не дикие! У кого глаза есть — посмотри на нас! Мы из подвала, из пятого микрорайона! Забрались в переход, думали в безопасности будем, а тут, оказывается, убежище диких!

В темноте наступила пауза, густая, как смола.

— В таких шмотках, как у вас, из подвалов не вылезают, — ответил голос, и в нём появилась ледяная струйка презрения. — Это высокотехнологичные скафандры. Пятая серия, если я не путаю. «Нового Порядка». Значит, вы — разведка. Им выдают такие. Или каратели. Разницы для нас нет. Хватит нам лапшу на уши вешать!

Петрович переступил с ноги на ногу, чуть разворачиваясь, но не опуская обреза. Матвей решил поддержать его. Он активировал режим громкой связи.

— Мы — те, кому жить хочется больше, чем вам стрелять, — включился он в разговор, осторожно смещая голову, чтобы тепловизор поймал хоть что-то. На экране шлема вырисовывался смутный, горячий силуэт у дальнего проёма. — У нас мало времени. Снаружи — сотни «мохокуров» обдолбанных, диких. Если они вскроют люк, ваше убежище станет общей могилой. Люк уже расшатан, бетон крошится.

— Молчать! — завизжал голос в темноте. — Хватит зубы заговаривать! Оружие на пол, я сказал! — голос прозвучал ближе, жёстче. — И выходите с поднятыми руками! По одному!

— А вы-то сами? Кто вы такие-то будете? — крикнул Петрович, немного продвинувшись правее. — С чего нам знать, может, вы сами из «штыков», а?

В ответ где-то в глубине раздался протяжный, ржавый скрип. Как будто открывалась давно не использованная дверь. В комнату ворвалась узкая, дрожащая полоска жёлтого света из соседнего помещения за дверью. Она упала на пол, осветив взметнувшуюся пыль. И в этой пыли возникла тень. Высокая, угловатая. Она шагнула в свет, и её место у проёма заняла другая, более массивная, застывшая в ожидании.

— Значит так, — раздался из-за спины первой тени новый голос. Более старший, обветренный, с хрипотцой. — Я — полковник Храпов. В отставке. А это — мой дом. А вы в него вломились без спроса. И шум навели приличный.

Полковник. Звание прозвучало как анахронизм, обломок другого мира, смытого штормами, погребённого под завалами пепла. Но в голосе были неподдельные нотки человека, привыкшего командовать, привыкшего распоряжаться чужими жизнями.

Петрович за укрытием из штабеля ящиков замер. Матвей видел, как его силуэт медленно, сантиметр за сантиметром, опускает обрез, но не выпускает из рук. И он потянулся к своему пистолету.

— Свои мы, полковник, — выдавил Петрович, и в его тоне вдруг появилось что-то помимо ярости — настойчивое, почти умоляющее. — Гражданские. Из пятого микрорайона. Шли по своим делам. В переделку попали, в переходе…

— Своих здесь нет, — отрезал Храпов безжалостно. — Они закончились пять лет назад, когда все разом стали друг другу чужими. — Он понизил голос. — Сыновья доложили: снаряжение у вас… любопытное. Слишком любопытное для бродяг-крыс. Как у военных. Так что — вас прислали за нами? Зачистить? Или просто так, мимоходом? Колитесь, или сами расколем. — Тень полковника отошла вглубь коридора.

Раздался щелчок, и помещение наполнилось тусклым светом с ряда ламп, висящих под потолком. Мерцающий свет залил ряды пустых ящиков. От неожиданности Матвей и Петрович немного присели. Елена так и осталась стоять, пытаясь вжаться, стать одним целым со стеной.

В убежище повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шипением систем вентиляции. И тут Матвей почувствовал запах. Не запах тлена и плесени, а густой, удушливый аромат старой солярки и машинного масла. Запах порядка. Запах работающей техники.

Как бы в подтверждение его ощущений, из глубин здания с хриплым кашлем, с перебоями, он услышал гул дизель-генератора. Свет дрожащих ламп на потолке замигал, вырывая из мрака то ящики, то ржавые балки, то бледные лица друг друга, то плакаты времён Советского Союза. Наконец двигатель с присвистом взвыл и вышел на ровную, мощную работу. Свет стал стабильным, жёстким, освещающим каждую пылинку.

Петрович, прищурившись, выглянул из-за угла, бросил взгляд на дверь. И резко дёрнул голову назад. Он замер на несколько секунд, дыхание в наушниках Матвея стало прерывистым. Не от страха. От напряжённой работы памяти.

— Чего молчите-то, а? — Храпов сделал шаг вперёд, его, ставшая почти невидимой тень на стене качнулась. — Сказать нечего? Ну-ну. Если удумали чего, знайте: вас встретит огонь из трёх стволов. А если продолжите в молчанку играть — закидаем комнату гранатами. Устали мы от непрошеных гостей. Ох как устали…

И тут Петрович крикнул. Не для угрозы. С каким-то странным, прорывающимся сквозь года голосом.

— Михаил Борисович? Это ты, что ли? — голос его дрогнул. — Тот самый Храпов? Из тринадцатой школы? Преподаватель НВП?

Тишина у двери стала абсолютной. Даже гул генератора словно отступил, замерев в ожидании ответа.

— Ну я, — наконец ответил полковник, и в его голосе впервые появилась неуверенность. — А ты… Ты сам кто таков будешь? Не припомню такого голоса.

— Я Виктор Петрович, — выдохнул Петрович, медленно поднимаясь из-за укрытия, но всё ещё не выпуская оружие. — Моя бригада… От «СтройРемонтМонтажа»… ремонт в вашей школе делала. Перед самым… всем этим трындецом. Ты тогда за нами как тень ходил. «Не так, ребята, не эстетично! Не по уставу. Гуще, жиже, ровнее! Не халтурьте!» Всю плешь мне проел. А когда до твоего кабинета добрались… ты ящик пива поставил, «чтобы, значит, старались».

— Петрович? — голос Храпова потерял свою сталь. В нём было чистое изумление. — Васнецов, с третьего участка?

— Он самый. — Петрович закивал головой, косясь в сторону полковника, но не выходя из укрытия. — Самый что ни на есть. Оригинальный. Чуток потрёпанный, правда.

Было слышно, как Храпов усмехнулся.

— Это твоя бригада… всю краску, что я на свои кровные купил для своего кабинета… пропила? — с укором в голосе сказал полковник. — Я все отпускные свои на неё потратил. Хотел как лучше. — Укор в последней фразе был настоящим, из него сочилась обида. Самая настоящая.

— Да я ж тебе тогда, Михаил Борисович, клялся-божился! — в голосе Петровича тоже прорвалась давняя, застрявшая в годах обида. — Не мои ребята это были! Не мои! Это те подрядчики, левые, которых ваша директриса… Крыса Ивановна, так её все за глаза называли… всё пыталась нам их впихнуть, пристроить! Я их знать не знал.

— Лариса Ивановна… — вспомнил имя и отчество Храпов, оно прозвучало как давно забытое проклятие. И вдруг из темноты раздался короткий, хриплый смех. Не весёлый. Горький, узнающий. — Точно. Та ещё… крыса. Весь фонд родительский обворовала… Всю школу. Приходилось самому макеты да списанные противогазы клянчить по военным частям. Да… Были времена. Как оказалось, не самые плохие…

И полковник Храпов, отбросив тень осторожности, шагнул в свет комнаты. Не призрак, а человек. Плотный, коренастый, в потрёпанном, но чистом камуфляже без опознавательных знаков. На лице — жёсткая, проседь в щетине, и глаза, привыкшие оценивать угрозу. Автомат в его руках был направлен в пол, но палец лежал на скобе спускового крючка. За ним в проёме показалось ещё двое — помоложе, с такими же цепкими, недоверчивыми взглядами и таким же оружием.

Лицо полковника было изрезано глубокими морщинами, но глаза, прищуренные, оценивающие, смотрели прямо на Петровича. И в них, сквозь годы, страх и пепел, мелькнула искра чего-то невозможного: узнавания.

— Петрович? — Храпов прищурился, всматриваясь в лицо, искажённое усталостью и пеленой лет, прошедших с другой жизни. — Чёрт… Нос тот же, орлиный. А волосы… где ж твоя-то шапка, прораб?

— Поседела, полковник, поредела, — хрипло усмехнулся Петрович, но не двигался с места, тоже держа обрез в пол, а палец на спусковом крючке. — Под пеплом, да под страхом быстро седеется. Удивляюсь ещё, что хоть что-то осталось. — он расправил плечи. — Да ты сам тоже, смотрю, не помолодел.

Они стояли друг напротив друга: бригадир-строитель и учитель НВП — бывший полковник. Два островка из затонувшего мира, случайно нашедшие друг друга в самом сердце нового ада. Автомат в руках Храпова опустился ещё ниже. Он висел на ремне, палец лежал уже вдоль ствольной коробки, а не на спуске.

— Так вы знакомы? — раздался голос Матвея. Он всё ещё не выходил из укрытия, прикрывал Елену.

— Знакомы, — ответил Петрович вслух, не отрывая взгляда от Храпова. — До всего этого. Он детям патриотизм преподавал, и как выжить при ядерной войне, а мы ему, значит, стены красили в его кабинете на каникулах. Иногда не сходились в оценке качества. Мы ему по ГОСТу да ТУ работали, а ему по уставу надо было, и по совести. От сих, и до обеда.

Храпов фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на слабую усмешку.

— Моя краска была немецкая, не линяла бы сто лет. А ваши левые подрядчики её, черти, на водку променяли. Я потом полмесяца по инстанциям бегал, чтоб в суд на них подать... — Он сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по костюмам «Рассвета», задержался на оружии у пояса, на непривычных силуэтах шлемов. — А это что за маскарад у вас? У «штыков» такое не видел. У них попроще всё вроде. Откуда надыбали? Неужто ФСОшников грабанули? Этих сук, и не жалко. Бросили страну первые, одну задницу только спасали. — Голос его задрожал от ярости, глаза заблестели.

— Мы не из «штыков», и никакое ФСО не грабили, — твёрдо сказал Матвей, выходя рядом с Петровичем, но оставляя руки на виду, ладонями вперёд. Жест капитуляции, который в их мире часто был единственным способом начать диалог. — Снаряжение нам предоставила другая группа. Учёные. Мы им помогаем — они дают нам шанс выжить. Это сделка, а не служба.

— Учёные? — Храпов усмехнулся, и в этой усмешке уже не было тепла, только накопленная годами горечь. — Те, что по своим стерильным норам отсиживаются, покуда мы тут с «веселушниками» да мертвяками с когтями и зубами воюем? Слыхали про таких. Пока радио ловило, слушали сплетни разные. Говорят, сначала с «Новым Порядком» заигрывали. Технологии им сулили. Снабжали скафандрами. Пока те в ответ не показали, кто тут настоящая сила.

Он похлопал по автомату.

Елена, выждав паузу, наконец вышла из-за укрытия. Её появление в залитом кровью диких белом костюме заставило сыновей Храпова вздрогнуть. Парни, похожие на двух крепких, вымуштрованных медвежат, инстинктивно подняли стволы за долю секунды. Она медленно подняла пустые руки, не делая резких движений. Показала своё лицо, встав в свете ламп. Её фигура в функциональном скафандре, лишённая явных гендерных признаков, всё равно казалась здесь чужеродно-хрупкой. Сыновья, уставившись на неё, будто увидели пришельца, неуверенно переглянулись, и в их глазах, поверх настороженности, мелькнуло горячее любопытство.

— Баба, что ли? — пробурчал младший, тот, что пошире в плечах, его голос прозвучал глупо и по-детски прямо. Он заулыбался, посмотрев на брата, а затем на полковника.

— Цыц, балбесы! — рявкнул на них Храпов, но в его окрике слышалось нечто большее, чем гнев. — Ишь, девушку живую увидели — и сразу поплыли, слюнтяи. — Он обернулся к ним. — Вот так вас могут и положить всех. Покажи вам женскую грудь и лицо ухоженное — и вы оружие побросаете и всё забудете. — Он тяжело вздохнул. — Извините, — полковник перевёл взгляд на Елену, и на его лице, привыкшем командовать, на миг проскользнула заинтересованность, тут же сменившаяся неловкостью. — Отвыкли они от красивых девушек, не видели давно, простите уж. Одичали в этой крепости.

Парни виновато опустили головы, уткнувшись взглядами в бетонный пол, но краешки их ртов всё ещё дёргались от улыбок, и они то и дело исподлобья смотрели на девушку.

Елена кивнула, принимая извинение как данность.

— Насчёт учёных. Мы не заигрывали с военными. Мы просчитались, — её голос был чётким, как лекция, и таким же холодным. — Приняли их за структурированную силу, способную поддерживать порядок. А на деле они оказались раковой опухолью, пожирающей остатки цивилизации. Теперь наша задача — найти способ создать альтернативу их рабству. Возродить человечество. То, что мы здесь — часть этой миссии.

Храпов слушал её нахмурившись.

— Задача? Миссия? — с нескрываемым, горьким сарказмом повторил полконик. Он сделал шаг вперёд, и свет лампы упал на его иссечённое морщинами лицо. — У всех тут теперь миссии. У «Штыков» — новый порядок на костях выстроить и посадить на трон своего генерала. У веселушников с дикими — пожрать всё, что шевелится. А у вас, значит, человечество спасать? Высокопарно. Эпично. Ни больше, ни меньше — человечество спасать! Не надорвётесь ли? — ехидно спросил он под конец и засмеялся. Сыновья тоже было начали смеяться, но он обернулся, грозно взглянул на них.

Елена взглянула на притихших сыновей, перевела взгляд на Храпова.

— Вы правы, высокопарная цель. Сначала — надо спасти себя, — поправилась Елена, не моргнув глазом. Её взгляд, сквозь прозрачное стекло шлема, был прямым и неуклонным. — И тех, кто, как и мы, не хочет быть ни рабом «штыков», ни кормом «диких». Альтернатива поехавшим военным — не роскошь. Это вопрос выживания вида. В долгосрочной перспективе.

Она сделала паузу, позволив словам, тяжёлым и непривычным в этой обстановке, войти в сознание полковника.

— Наивные вы, учёные, — покачал головой Храпов. — Сначала поддерживали военных, кормили их технологиями и ресурсами, а теперь, — он кивнул в сторону Петровича, — на бродяг решили поставить? На этого? — Он ухмыльнулся, обернулся к Петровичу, и в его взгляде была не столько пренебрежение, сколько едкое любопытство. — Ну ты-то как во всё это ввязался? Ты же самый что ни на есть мужик. Из самой глубины народа. Тот, кому похер на всю суету про спасение вида. Лишь бы своя шкура цела была, да семья. И пузо сытое, а там хоть трава не расти. А ты тут вдруг с принцессой из башни из слоновой кости шастаешь. — Он уставился на бывшего бригадира, не ожидая от него ответа.

Вены на висках Петровича вздулись и заиграли. Радость от встречи испарилась без следа, сменившись тёмной, тягучей яростью.

— Ты, полковник, говори, да не заговаривайся, — ответил он негромко, но так чётко выговаривая каждый слог, чтобы все слова были услышаны. — Если тебе по жизни такие мужички встречались — это не моя вина и не надо на меня свои ярлыки вешать. Мне с такими «мужичками» не по пути. У меня своя дорога, нравится тебе это или нет. — Петрович сдерживал себя. Он понимал, что сила на стороне полковника. Но обозначить свою позицию сейчас стало для него важно. Жизненно важно.

Он замолчал, глядя поверх головы Храпова куда-то в прошлое. Видел не его, а свой подвал. Веру Павловну, молча помешивающую кашу. Иринку, разглядывающую картинки. Семёна, караулящего у двери. Матвея, который сбежал от «Штыков», потому что не смог стать тварью. Валеру, который вечно ворчал, но чинил всё для всех. И погибшего Жору. И других погибших в его новой семье. Прибитых ветром судьбы к нему. Своя шкура. Какая уж тут своя шкура, когда у тебя на ней живут другие жизни? Это не про свою шкуру. Это не про «ничего не знаю, моя хата с краю». Это — про ответственность. Не только за себя.

— У меня своя дорога, — повторил он уже спокойнее, с какой-то новой, тихой уверенностью. — Нравится тебе это или нет.

Храпов и его сыновья смотрели на него. Полковник медленно, утвердительно закачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто вроде уважения.

— Вот это мне в тебе и понравилось тогда. Есть в тебе стержень. Я видел, как твои рабочие тебя уважали. Сначала думал — пресмыкаются перед тобой, боятся, что зарплату срежешь им. А потом понял… не-е-ет, — он замотал головой из стороны в сторону. — Уважали они тебя не из-за страха. А из-за твоих принципов. Простых, понятных. И вот — он окинул взглядом Матвея и Елену. — Весь мир накрылся медным тазом. Всё сгорело. А твои принципы — нет. Всё так же, на месте. Может, чутка скорректировались. Но направление всё то же. Значит, не такие уж они и глупые. Значит, выживать они помогают. Уважаю… — Храпов покачал головой. — Прости, что в запале сравнил тебя с бесхребетными пивными сосками.

Петрович кивнул головой.

Ровный, натужный гул генератора продолжал вибрировать в стенах, наполняя пространство не просто шумом, а доказательством жизни, упрямой и рукотворной. Запах солярки теперь казался не угрозой, а запахом жизни. Но был ещё один элемент рукотворного — звук. Не просто гул. Это была вибрация, входившая в резонанс с костями. Генератор где-то в недрах убежища бился, как огромное железное сердце. Матвей сначала не обратил внимания. Потом осознал: этот звук был везде. Он проникал в тебя через бетонный пол. Он проникал в уши через вибрацию всего в комнате. Вся комната вибрировала в такт генератору.

Петрович и Храпов смотрели друг на друга.

— Ну… пиво я и любил… — решил разрядить обстановку Петрович. — Да и ты тогда с моей бригадой тоже неплохо влил в себя. Ещё и гонцов снарядил в магазин.

— Было дело, — вздохнул Храпов.

Матвей понимал, что опасность ещё не миновала — пальцы сыновей всё так же лежали близко к спусковым крючкам. Но первый, самый страшный лёд — лёд немедленного насилия — был сломан. Его сменила хрупкая, невероятная тоненькая плёнка доверия, выросшая на почве общей, допотопной истории, где проблемы измерялись ящиками пива, ворованной краской и принципами.

Храпов медленно, почти устало опустил автомат, убрал правую руку с цевья. На его лице проступила сложная гримаса — виноватая, усталая, и где-то в глубине — почти отечески-снисходительная. Он обернулся к Елене.

— Наивная ты, — произнёс он тише, и это уже не звучало обвинением. Скорее констатацией факта. — Прямая. Как в хорошие, дурацкие времена. Тебе бы не по этим радиоактивным джунглям бегать, а в институте сидеть, открытия делать. Детей растить. Пользу стране приносить.

— Именно это я и планировала, — кивнула Елена. — Но… — она развела руками.

Храпов тоже кивнул в ответ. Это «но» не требовало уточнений. Оно уже пять лет существовало в новом мире, предварительно убив старый.

По бетону комнаты пробежала судорога. Где-то в глубине убежища генератор, работавший до этого ровно, дал сбой. Свет под потолком моргнул, заставив всех замереть. Храпов и его сыновья уставились на лампочки — их лица моментально напряглись. Свет замигал, звук генератора стал дёрганым, словно тот захлёбывался.

Сыновья обернулись на люк, вскинули автоматы и начали медленно отходить вглубь комнаты.

Генератор дёрнулся в последний раз и заглох. Вибрация прошла по стенам и затихла. Свет погас окончательно, погружая помещение во мрак.

— Алексей, срочно к генератору! — крикнул Храпов.

Сыновья сделали шаг, но в тот же миг люк, отделявший их от кишащих «дикими» переходов, задрожал. Раздался скрежет — кто-то с той стороны яростно скрёб металл.

БУМ!

Удар в люк прорезал тишину, заставив вибрировать стены. Сыновья замерли на месте.

Матвей включил фонарь, направил луч не на сам люк, а на то, что заметил раньше, — трещины вокруг креплений.

БУМ!

Из трещины вырвался дымок пыли. Люк вместе с обвязкой слегка сдвинулся в сторону комнаты, потом вернулся обратно.

Расшатан.

Из глубины убежища снова прошла вибрация. Генератор чихнул, дёрнулся и неожиданно завёлся вновь. Лампочки вспыхнули, заливая комнату нервным, неровным светом.

Сыновья Храпова стояли, заворожённо глядя на люк. Полковник тоже не сводил с него глаз. Все молчали, только слышалось тяжёлое дыхание.

Скрежетание по металлу люка прекратилось. Ожидаемого удара в него не последовало.

Храпов первым нарушил тишину:

— Генератор старый. Вот и чихает временами.

Петрович медленно кивнул.

— Знакомо. Наш ветряк тоже иногда капризничает. Вот только таких соседей у нас нет, — он кивнул в сторону люка.

Храпов усмехнулся:

— Мы соседей не выбирали. Сами нарисовались.

— Настырные, — Петрович покачал головой. — Дустом бы их или дихлофосом.

Храпов улыбнулся в ответ — устало, но с пониманием.

И тут из глубины коридора, перебивая гул мотора, поплыл новый, невероятный запах. Густой, наваристый, мясной. Запах настоящего рагу, с луком, с морковью, с лавровым листом. После вечного химического смрада пепла, гнили перехода и стерильной чистоты скафандров этот аромат ударил в ноздри, как физический удар по памяти. Он пах не просто едой. Он пах миром, который имел право на простые, глупые и прекрасные радости.

— Миш, — раздался из глубины коридора приглушённый, мягкий женский голос, полный беспокойства. — Можно выйти? У вас там как… всё спокойно?

Храпов обернулся на голос, и его осанка мгновенно смягчилась.

— Выходи, Аннушка. Всё в порядке. Гости у нас. Да ещё какие — старый знакомый. Представляешь? Земля и впрямь — круглая, и рыбак рыбака обязательно встретит.

Послышался нарастающий лёгкий стук шагов по бетонному полу. В проёме показалась женщина. Не худая тень, как Вера Павловна, а плотная, крепкая, с руками, привыкшими к работе. На ней был чистый, в мелкий цветочек фартук.

— Можно мне войти?

Храпов кивнул головой. Она неслышно подошла к мужу, положила руку ему на локоть — жест одновременно вопросительный и успокаивающий.

— О господи, — её взгляд упал на Елену, и в тёмных, умных глазах отразился немой шок, а затем мгновенная, безотчётная жалость. — Девочка, да ты вся… прозрачная! Снимите вы эти шлемы, да ради Бога! Тут безопасно! Воздух чистый, генератор свой, фильтры меняем. — Не останавливаясь, взволнованно заговорила она. — Мы как раз ужинать садимся. Дизель сегодня почихал немного и опять ровно тянет, даже чайник вскипел, чай настоящий есть. Ой! — она схватилась за щёки. — Надо испечь что-нибудь. Пирожки хотя бы, с вареньем. Тесто как раз со вчера ещё осталось. Пойду, поставлю, пока вы тут прошлое вспоминаете…

Она говорила торопливо, сбивчиво, будто этой обыденной болтовнёй пыталась залатать дыру, которую внешний мир прорвал в их уединённом мирке.

«Пирожки…» — Петрович смотрел на женщину, раскрыв рот. — «Пирожки, чтоб их…»

Он пытался вспомнить, когда в последний раз видел пирожки. И вспомнил.

Перед глазами встал двор, серая пятиэтажка, и Жора, поднимающий руку...

Они шли по двору — Петрович, Жора, Матвей. Жора вдруг поднял руку, и все замерли.

— Там, — он указал на окно третьего этажа. — Есть жратва.

— С чего ты взял? — недоверчиво спросил Матвей.

— Смотри на окно!

Петрович и Матвей уставились на разбитое окно. Смотрели — и ничего не видели.

— Выше смотрите!

Петрович прищурился. Над окном, едва заметная, темнела полоса — то ли копоть, то ли тень от дерева.

— Не томи, Жора, — не выдержал Петрович. — Колись.

— Видите тёмное пятно над окном? Зуб даю: время от времени в окно выдвигали трубу от печки. Она и закоптила стену над окном. А где печка — там и жратва поблизости будет! — Жора подмигнул.

Они поднялись на третий этаж. Нужная квартира была закрыта на добротную железную дверь — не из той жести, что когда-то штамповали в Китае, а из пятимиллиметрового проката, наверняка ещё и швеллерами усиленная. Жора хмыкнул, нагнулся к замочной скважине — самому слабому месту самодельных дверей. Достал с пояса набор отмычек, и через пять минут копошения в замке раздался щелчок.

Они вошли.

В коридоре стояла переносная буржуйка с металлическим гибким рукавом вместо трубы. Жора был прав.

Прошли в зал.

Там, посреди комнаты, возвышался большой раздвижной стол. Тяжёлый, полированный — во времена детства Петровича такой был почти в каждой квартире. Раздвигался на всю комнату, за ним можно было усадить человек двенадцать гостей, а если уплотниться — и все двадцать. Поминки, свадьбы, праздники — это была специализация этого стола. Тогда.

А сейчас он был разобран наполовину, и за ним сидело четверо людей. Вернее, то, что от них осталось.

Кто-то откинулся на спинку стула, кто-то упал лицом на стол, кто-то свесился вниз. И все были тёмно-синего цвета.

В центре стола стоял обычный эмалированный тазик. А в нём лежало с десяток пирожков. Окаменевших.

Петрович медленно обошёл стол по краю комнаты. У двух трупов в руках были пирожки — откушенные, тоже окаменевшие. Он нагнулся, присмотрелся.

— Пирожки с капустой, — рот мгновенно наполнился слюной. Он сглотнул.

— И ещё с чем-то, раз они все разом полегли, — прошептал Матвей, стоя у входа в зал. — Вы обратили внимание: пирожки окаменели, тела не разложились. Как будто просто уснули.

Петрович кивнул. Протянул обрез к ближайшему телу, ткнул. Дуло мягко вошло в кожу.

— Тело мягкое.

Жора подошёл к тумбочке, над которой когда-то висел телевизор. Открыл дверцу. Внутри стоял мешок муки, рядом лежало несколько пачек гречки, приправы, соль.

— Ух ты! — вырвалось у него. Он снял рюкзак и потянулся рукой внутрь.

— Стой! — прохрипел Петрович. — Тут всё может быть отравлено. Ничего не берём. Уходим!

— Вы пирожки с чем предпочитаете? — донёсся до Петровича женский голос. — У нас только картошка сублимированная, капуста такая же и рис.

Петрович моргнул, стряхивая наваждение. Запах гари и смерти исчез, уступив место аромату еды. Он смотрел на женщину, возвращаясь из прошлого, и автоматически кивнул:

— Кар… картошка.

Она кивнула в ответ:

— Значит, будут с картошкой.

— Ну, что ж… — Храпов вздохнул, и это был вздох капитуляции перед простым человеческим законом гостеприимства, который оказался сильнее всех военных уставов. Он сделал отмашистый жест рукой. — Добро пожаловать, что ли. Сами понимаете… нервы ни к чёрту. Снаружи — ад. А мы тут, как в этой самой… на глубине, в подводной лодке. Живых, нормальных людей… несколько лет не видели. Только стук за люком, тени да шелест.

Сыновья, будто дождавшись явной команды, наконец опустили автоматы, закинули их за спины на ремни. Их лица, серьёзные и напряжённые минуту назад, теперь расплылись в неловких, смущённых улыбках. Они выглядели просто большими, неуклюжими парнями, застигнутыми врасплох неожиданными гостями.

Матвей перевёл дыхание и только сейчас заметил, что всё это время почти не дышал — воздух рванул в лёгкие с шумом, от которого в тишине комнаты стало неловко.

Свет ламп под потолком, до этого казавшийся резким и враждебным, теперь просто освещал комнату. Тени на стенах замерли. Гул генератора из далёкого гула угрозы превратился в обычный, будничный шум работающей техники.

Матвей посмотрел на Петровича. Тот стоял, опустив обрез, но не выпуская его из рук — старый рефлекс, от которого не откажешься за минуту. Однако в его позе уже не было той звериной готовности к прыжку. Была только усталость и какое-то странное, недоверчивое облегчение.

Храпов подошёл к Петровичу, разглядывая его, будто стараясь совместить образ вспотевшего, вечно имеющего на всё ответ прораба из прошлого с этим поседевшим, измождённым воином в чужом скафандре. Он протянул руку.

— Прости старика. Законы тут жёсткие. Ошибешься раз — и детей хоронить будешь.

Петрович, после секундной паузы, крепко сжал его ладонь. Это было больше, чем рукопожатие. Это было молчаливое перемирие, скреплённое общим знанием о том, как пахнет свежая краска в школьном коридоре и как приятно горчит холодное пиво после тяжёлого трудового дня.

Глава 15

В глубине помещения дизель-генератор на мгновение захрипел, будто подавился, затем с новым усилием взвыл и вновь затарахтел ровно. Свет ламп под потолком слабо дрогнул в такт, отбрасывая прыгающие тени.

— Давай, старый, тяни, работай, — полковник поднял голову к лампочкам. — Капризный дизель, подгонять его надо, — пояснил Храпов, следуя за взглядом Матвея. — Топливо — не кондиция, разлагается от времени. Но тянет. Хватает на свет, на вентиляцию, на плиту. Мы тут… автономны. Видишь, Пётр, мир к чёрту покатился, а мы с тобой, как два дурака, опять встретились. Как в той поговорке про квадратную землю. Ну… проходите, не стойте на пороге. Негоже, чтобы старые знакомые друг в друга железом тыкали. В коридоре, слева, первая комната — там костюмы дезинфицируйте, по одному в камеру заходите, дети помогут. — Он кивнул сыновьям. — Там же, в раздевалке, и оставить их можете. И оружие тоже. — Он обернулся к жене. — Анна, накрывай на четверых… нет, на шестерых. Парни пусть тоже с нами посидят.

Матвей почувствовал, как непроизвольное напряжение, сковывавшее плечи Петровича всё это время, наконец спало. Никакие логические доводы, никакие демонстрации технологий не сработали бы здесь так безотказно. Сработало другое — общность исчезнувшего прошлого. Если ты из того же времени, помнишь те же мелкие обиды и радости, значит, ты всё ещё часть «нормальных». Значит, с тобой можно иметь дело.

Его взгляд скользнул в коридор. По стенам, заставленным самодельными стеллажами с аккуратными рядами тары, по стенду, по плакату с уставом, аккуратно приколотому к балке, по чисто затёртому до блеска полу в коридоре. Этот порядок показался ему внезапно не просто важным, а священным. Без этого, без попытки сохранить крупицы обыденности, что-то ломалось в самой сердцевине человека. Что-то важное, что отделяло их от «веселушников» за стенами убежища.

Он нажал на иконку шлема. На внутренней стороне стекла всплыло предупреждение: «Снять шлем?» Текст был стерильно-зелёным, без эмоциональным. Он выбрал «Да». Раздался мягкий шипящий звук — сброс. Затем щелчок замков. Он поднял руки, взялся за шлем и снял его.

Мир обрушился на него нефильтрованными запахами.

Это был не просто запах. Это была атака, удар по незащищённым чувствам. Тысячекратно усиленная после чистоты скафандра.

Ароматы ударили в нос, поползли в горло, обжигая лёгкие. Пахло старым маслом, потом, влажной тканью, плесенью, человеческим бытом, жареным мясом. Матвей закашлялся, глаза его заслезились. Он шагнул, шатаясь, словно пьяный от этой гремучей смеси, и последовал за Храповым в коридор, цепляясь рукой за прохладную бетонную стену для опоры.

— Молодые пусть первыми на промывку идут, — Петрович махнул рукой девушке и кивнул Матвею.

Сыновья Храпова повели Матвея и Елену в коридор.

— Пришлось самим систему делать, старая вся сгнила. Входите по одному. Как только попали в бокс, встаёте на деревянную платформу, сверху распрыскиватель заработает…

Первым зашёл Матвей.

Петрович проводил его взглядом, обернулся к Храпову.

— Ты мне вот что скажи, Михаил Борисыч, — голос Петровича звучал устало. — Почему эти твари за дверью так сразу заткнулись? Они нас чуть на запчасти не разобрали, а как мы за твой порог — через время, как гул пошёл, сразу тишина настала. Как отрубило. Будто и не было их. И когда генератор зачихал, они будто заволновались, долбить начали. А как он заработал — словно отключились.

Храпов прошёл немного вперёд, его сапоги гулко отбивали шаг по голому бетону. По бокам низкого коридора тянулись массивные металлические двери с замками.

— Пакт, Виктор. Молчаливый пакт, — ответил он, оборачиваясь. — Без бумаг, без рукопожатий. Основанный на том, что они… в каком-то извращённом смысле всё ещё люди. Или были. — Он тяжело вздохнул, и этот вздох эхом отозвался в тесном пространстве. — Ведь сдохнуть должны были все, кто снаружи оставался все эти годы. Ан нет. Бегают до сих пор. Как? — он остановился, обращаясь к Петровичу. — Ведь там радиация, болезни всякие, а им хоть бы хны.

— Не знаю, Михаил. Не знаю… — задумчиво ответил Петрович. — Но что доподлинно могу сказать — человеческого в них уже ничего не осталось. Так что ты там о пакте-то говорил? — вернул он разговор на прежнюю, интересующую его тему.

Храпов кивнул головой.

— Человеческого, говоришь, не осталось? Пакт? Всё просто. Мы им — тепло. Они нам — невмешательство. Простая арифметика выживания. Существа они, знаешь ли, примитивные. Как ты правильно подметил. Простые животные. У них тут, в старых, заброшенных тоннелях, в тупиках гнездо. А наш дизель, советский, тот ещё монстр, — он греет не только нас. Выхлопные газы идут по старым техколодцам в переход и прямиком в их логово. Они на этом тепле, как грибы на навозе, и сидят. Греются. Свою поганую плесень культивируют. — Он на миг остановился, обернулся. Его лицо в тусклом свете аварийных ламп было похоже на перекопанную землю. — Тепло, Виктор. Им нужно. Вот и весь расчёт, получается. Основа всего.

Петрович молчал, смотря на полковника, но его ум лихорадочно работал. «Пакт». Слово из учебников истории. Нездешнее. Но Храпов был прав — в этом была своя, железная логика. Они грели тварей, которые хотели их съесть. А твари, получая своё, откладывали пиршество.

Он вспомнил свой подвал. Их «пакт» был другим. Он был с радиацией, со Штормом, с голодом. И с бедой, которую запрещено заносить в подвал. Не с разумными существами, а со слепыми силами.

Казалось, их путь был чище. Но теперь, видя этот бункер с его генератором и чистым полом, он задавался вопросом: а где грань? Когда попытка выжить превращается в сделку с тем, что должно тебя убить? И нет ли у них, у «Крыс», своей «веселухи», которую они потихоньку греют? Страх? Отчаяние? Равнодушие к тем, кто снаружи? К тем, кто стучался в их дверь, не зная пароля, тайного знака? А они смотрели на них в перископ и не пускали внутрь.

Первая дверь в коридоре открылась. Из неё показался Матвей — уже без защитного костюма, в чистом комбинезоне. Выглядел он непривычно уязвимо, почти по-домашнему. Петрович на мгновение отвлёкся от разговора, проводил его взглядом и кивнул: живой, чистый, уже хорошо. Внутрь, ему на смену, вошла Елена.

Петрович посмотрел на спину полковника. Тот нёс свой автомат, как ношу. Они все несли свои ноши. И, возможно, Храпов просто был честнее. Он назвал свою сделку с чудовищами «пактом». Не прикрывал её высокими словами о семье и долге. Просто «ты мне — я тебе».

Петрович, прижимая шлем к груди, как щит, нахмурился. Его взгляд скользнул по свежевымытому полу, по пятнам на стенах и зацепился за свежее, бурое пятно на полу.

— Кровь, что ли? — ткнул он головой вниз, обходя пятно.

— Скажешь тоже, — отмахнулся Храпов, и в его глазах мелькнуло раздражение. Он кивнул на младшего сына, того, что стоял позади всех, тот виновато опустив голову. — Димка-бездарь. Мать послала за томатной пастой для рагу. Во-от! — Он резко указал на большое пятно на полу, от которого тянулась дорожка высохших брызг. — Принёс! Всю лестницу этим пойлом измазал! Три часа отскребали! Перевёл впустую недельный запас. — Он повернулся, и его взгляд, полный бессилия и ярости, на мгновение впился в лицо сына. Тот съёжился ещё больше.

— Бывает, — Петрович ухмыльнулся, затем решил напомнить про разговор о диких. — Так про пакт твой. Получается, ты их… поддерживаешь, что ли? — спросил он, и в его голосе зазвучала жёсткая, подозрительная нота. Он ткнул подбородком в сторону, откуда доносился гул генератора. — Подкармливаешь теплом? А они тебе за это… не трогают? Красиво. Слишком красиво для этого дерьмового мира.

Храпов повернулся к Петровичу, и его лицо стало снова непроницаемым.

— Отвечаю на твой вопрос. Я никого не «поддерживаю». Стою в стороне. Наблюдаю. Я заметил: работает генератор — у порога тишина. Не работает — слышим скрежет и вой. Долбятся в люк. Предположил обоснование. И оно подкрепилось практикой. Вот и вся поддержка. Холодная констатация факта. А ты… «поддерживаю»… — он с презрением выдавил это слово из себя. — Тьфу. — Сплюнул он вбок. — Я бы с радостью поддержал военных, если бы они людьми были. А по сути, они тоже не брезгуют человечиной.

Петрович кивнул.

— Ходили слухи об этом.

Храпов посмотрел вглубь коридора.

— Если бы только слухи, — махнул рукой. — Вот поэтому я и стою в стороне от всего происходящего. Нет доверия у меня к людям. Ну нет его. А дикие… не трогаем их. И они нас.

— Хм… — Петрович качнул головой. — Странно. Они ведь на любой шум кидаются, как псы на кость. А тут генератор гудит. И они… терпят. Словно и правда договорились.

Запах тушёного мяса становился всё сильнее, перебивая все остальные. Он звал их, как путеводная нить. Впереди манила приоткрытая дверь, из-за которой лился тёплый, живой свет и доносилось тихое позвякивание посуды.

В коридоре показалась Елена. Сыновья полковника, увидев её без защитного костюма, замерли на месте.

— Смотри на моих балбесов, — тихо сказал Храпов и толкнул локтём Петровича. — Как они на твою девчонку пялятся. Дикари, ей-богу… — Он сделал два шага вперёд. — Алексей, Дима, что вы там застыли? Ну-ка, проводите молодёжь на кухню, помогите матери. — Сыновья вздрогнули, засуетились и пошли на кухню.

— Пойду и я, Михаил Борисович, душ ваш приму, — усмехаясь, сказал Петрович. — Смою мерзость уличную.

— Давай, давай, — Храпов махнул рукой в сторону выхода. — Подожду тебя, Пётр Викторович. А между делом курну по одной.

Он достал из кармана потёртый кисет, извлёк из него трубку — старую, с обкуренным чубуком — и принялся неспешно набивать её табаком. Движения были выверенными, почти ритуальными. Щепотка, утрамбовка, ещё щепотка.

Петрович замер на секунду, глядя на эти знакомые с детства жесты. В ноздри ударил запах — густой, терпкий, живой. Табак. Настоящий, не какая-то труха, смешанная с неизвестно чем. От этого запаха где-то в глубине желудка сладко заныло, а во рту моментально собралась слюна.

Десять лет. Десять лет, как он завязал с этой дрянью. Бросил в одночасье, когда врачи сказали: «Или лёгкие, или курево». Выбрал лёгкие. А запах... запах остался. И сейчас, в этой бетонной коробке, где смерть поджидала за каждым углом, этот запах ударил сильнее любого наркотика.

Храпов, заметив его взгляд, протянул кисет.

— Завязал, — Петрович сглотнул, с усилием отводя глаза от трубки. — Давно уже. Но тянет... тянет с бешеной силой. Как будто и не бросал.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл на дезинфекцию, чувствуя спиной запах табака и понимая, что этот запах будет преследовать его ещё долго.

Через несколько минут Петрович вышел из комнаты дезинфекции.

Полковник, увидев его, стряс остатки из трубки в консервную банку.

— Нам сюда, — Храпов потёр ладони, и с его лица, как по волшебству, спала маска сурового коменданта. В уголках глаз собрались морщинки-лучики, а губы растянулись в широкой, почти мальчишеской ухмылке. — Аннушка! — крикнул он, подойдя к двери на кухню. — А не достать ли нам… того, коньячку? А? Повод-то какой! Гости в доме, да ещё какие!

Из-за двери послышался мягкий, сдержанный смех.

— Ну, если по чуть-чуть… За встречу, — робко, но с ноткой теплоты отозвался голос Анны. — Только по чуть-чуть, Миш. Помнишь, что было в прошлый раз? До утра песни горланил, а потом страдал сколько.

Храпов обернулся к гостям, и в его глазах на миг вспыхнул огонёк из того старого мира, где «в прошлый раз» значило похмелье, а не смерть.

Их провели в небольшую комнату, стены которой вместо обоев были заклеены выцветшими плакатами гражданской обороны: «Порядок на рабочем месте — залог выживания», «Знай своего врага в лицо». В углу, на полке, стоял допотопный радиоприёмник «ВЭФ», из которого доносилось однообразное, убаюкивающее шипение пустого эфира, иногда перемежающееся помехой.

Петрович машинально взглянул на дозиметр, висящий на стене. Стрелка неподвижно лежала на нуле, в зелёной зоне. Он почувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Храпова. Повернул голову к нему.

— Знаешь, какое у меня правило, Михаил Борисыч, — проворчал Петрович, опускаясь на табурет и упирая ногу в стол. — Доверяй только дозиметру. И то не всегда.

Глаза у Храпова блеснули, он ухмыльнулся.

— И правильно, — кивнул Храпов, устраиваясь напротив. Его движения были медленными, хозяйскими. — Там, снаружи, нужно быть всегда начеку. Иначе никак. — Он обвёл взглядом кухню. — Мы тут, понимаешь… как на ковчеге. Ни радиации, ни этой чёртовой пыли. Но и солнца мои парни уже не помнят, — он кивнул на сыновей, которые неотрывно, с глуповатым восхищением следили за каждым движением Елены. — Вон. С девушками как общаться — забыли. Одичали в этой железной банке. Всё под землёй, в полутьме.

На столе, покрытом белой скатертью, стояла жестяная ваза с пучком ярких, неестественно красивых маков и васильков. Елена не удержалась, её взгляд прилип к ним.

— Можно… понюхать? — тихо спросила она, и в её голосе впервые прозвучала не учёная отстранённость, а простая, человеческая жажда красоты.

Анна мягко улыбнулась, и в её глазах мелькнула грусть.

— Они искусственные. Из старого склада. Я их иногда маслом лаванды смазываю — и пахнут, почти как живые. И не вянут.

Она кивнула, и в тот же миг ноздри Елены уловили тонкий, едва уловимый аромат. Он пробивался сквозь густой запах солярки, сквозь вековую пыль бетонных стен. Лаванда.

Елена замерла, прикрыла глаза.

Тёплый вечер. Площадь перед старым театром, залитая золотистым светом заходящего солнца. В руках у Егора — огромный, пышный букет сирени, от которого пахло так же, как сейчас, только в сто раз сильнее, гуще, счастливее. Он стоял перед ней на одном колене, и прохожие оборачивались, кто-то улыбался, кто-то снимал на телефоны. А она смотрела только в его глаза — серые, с весёлыми искорками, и не могла поверить, что это происходит с ней.

— Лена, — голос его был чуть хрипловат от волнения, но твёрд. — Я знаю, что мы вместе не так долго, но одно я понял сразу. Ты — та, с кем я хочу просыпаться каждое утро. Выходи за меня.

Она заплакала.

— Конечно.

Закивала, не в силах вымолвить ни слова, и он надел кольцо на её палец, а вокруг захлопали, засвистели, закричали «горько!». Сирень пахла так, что кружилась голова...

— Вам нехорошо? — голос Аннушки ворвался в видение, разбивая его в мелкие осколки. — Девушка, вы чего побледнели-то? Может, водички?

Елена открыла глаза. Бетонные стены, тусклый свет, запах солярки. И два любопытных, глуповатых взгляда сыновей, уставившихся на неё с другого конца стола. Она смущённо опустила глаза.

— Нет, — выдохнула она, смахивая непрошеную влагу. — Нет, спасибо. Просто... просто запах навеял о прошлом.

Аннушка понимающе кивнула, бросив быстрый взгляд на мужа.

— Лаванда, — сказала она негромко. — Я её ещё до всего насушила, в шкафу лежала. Иногда открываю — дышу. Чтобы не забыть, как пахнет жизнь.

— Присаживайтесь, не стойте, — Храпов пододвинул Елене табурет. — Небось устали от беготни-то?

— Спасибо. Есть немного.

Табурет под ней был жёстким и холодным.

— Ну вот, видите, как удачно, что вас к нам судьба занесла, — он взглядом велел сыновьям отойти от девушки и помочь матери.

Матвей и Петрович, опьянённые этой невероятной атмосферой почти забытого домашнего уюта, полностью расслабились. Они принимали ложки и вилки от сыновей и ставили на стол. Освобождённый от каркаса скафандра, Матвей чувствовал невероятную лёгкость и одновременно — щемящую уязвимость. Он стоял в новом, чистом комбинезоне среди чистых стен, и это вызывало смутную неловкость.

Храпов тем временем подошёл к старому, гудевшему холодильнику и достал оттуда квадратную бутылку коньяка. Пробка уже была вскрыта. Анна расставила на столе простые гранёные рюмки. Полковник налил всем, включая себя и сыновей, по щедрой по меркам нового мира стопке.

— Ну-с… За нежданную встречу! — бутылка звонко стукнула о край первой рюмки.

Они выпили. Огненная волна ударила в желудок и мгновенно разлилась тёплой, обманчивой волной по уставшим телам. У Петровича разом расслабились плечи. А язык, всегда державшийся на привязи осторожности, развязался. Он что-то говорил о стройке, о краске, его голос стал громче, жесты — размашистее.

Сыновья Храпова начали ухаживать за Еленой, выставив перед ней еду, напитки. Получалось у них неуклюже, и когда один из них случайно опрокинул пустой стакан, полковник прогнал их на другой конец стола.

— Ну дайте вы гостям расслабиться, балбесы! — прошипел он, давая подзатыльник сыну.

Матвей откинулся на спинку табурета, и в его памяти всплыл вдруг яркий, давно забытый образ: кухня в детстве, отец, склонившийся над кружкой, пар, запах заварного чайника… От этой мысли стало так тепло и так горько, что комок подкатил к горлу.

От выпитого коньяка Елена мгновенно покраснела. Алая краска залила её бледные щёки, шею, уши. Она выглядела внезапно ожившей.

— Вот видишь, — мягко заметила Анна, подпирая ладонью щёку и с материнской нежностью глядя на девушку. — И цвет лица другой стал, и глаза заблестели. Ожила. Красотка ты наша. — Елена, и без того пунцовая, смущённо опустила глаза, и это было так непохоже на неё.

Анна смотрела на этот живой, стыдливый румянец, и её сердце вдруг сжалось от щемяще-острого, давно забытого ощущения. От воспоминания. Такие же алые, пунцовые, сочные, горячие от духовки яблоки лежали на столе в её старой кухне, когда она готовила их для последнего в жизни пирога. Румянец на щеках девушки был точь-в-точь как тот румянец «синапов» и «белых наливов»…

Анна, наблюдая за ней, расчувствовалась. Взгляд её упёрся в стену, но видела она не бетон. Она видела кухню в хрущёвке. Солнечный свет на кафеле. И тесто. Огромный ком дрожжевого теста, поднимающийся под полотенцем на столе. Запах ванили и горячего воска из духовки. Она пекла пирог с яблоками. Последний пирог. Не знала, что последний. Просто яблоки в магазине были красивые, и Миша любил с корицей.

Она так ясно помнила этот момент: вынимает противень, ставит на решётку. Отломила краешек — проверить. Пирог был идеальным. Пушистым, румяным.

А потом пришёл Миша. Лицо — белое. Он не сказал «всё пропало». Он сказал: «Собирай самое необходимое». И она, кивая, автоматически завернула этот тёплый ещё пирог в фольгу и положила в сумку.

Они его ели здесь, в бункере, уже при свете аварийных ламп. Он был вкусным. Но яблоки отдавали металлом — то ли от воды, то ли от страха, что уже въелся во всё. С тех пор она пекла только хлеб из прогорклой муки да пирожки. Но иногда, как сейчас, когда гости и праздник, ей хотелось снова замесить тесто. Чтобы запахло домом. Не этим. Тем. Чтобы были яблоки, самые простые. Чтобы всё оказалось сном.

— Анна, не мори гостей голодом-то! — окликнул её Храпов, и женщина вздрогнула, словно очнувшись.

Несколько мгновений она смотрела перед собой невидящим взглядом. Потом тряхнула головой, прогоняя наваждение.

— Ой, забылась совсем! — и засуетилась у плиты, разливая по глубоким тарелкам густое, дымящееся рагу.

Глава 16

Петрович сидел, уставившись в свою тарелку. Он видел чистое, хоть и исчерченные мелкими морщинами лицо Анны, видел идеальный порядок на полке с консервами, видел эту тщательно сохранённую иллюзию нормальности. Он понимал, что это — мираж. Но так отчаянно хотел верить, что этот мираж можно сделать реальностью. Хотя бы здесь, в этой бетонной скорлупе.

— Кушайте, не стесняйтесь, — Анна подкладывала им в тарелки. — Мясо у нас своё, Михаил Борисыч знает места, где старые госрезервы ещё не тронуты. И чай отведайте. Хлеб тоже сами печём.

Разговор тек легко и непринуждённо. Храпов расспрашивал о «Рассвете», кивал, вздыхал, узнав о гибели Жоры. Матвей ел, и благодатная теплота еды и алкоголя разливалась по телу, глуша тревожный голос где-то на задворках сознания. В голове зашумело приятным, ватным гулом. На миг ему показалось, что кошмар остался там, за тяжёлым люком, в вечном полумраке, засыпанном пеплом.

Разговоры шли, время текло. Начали вспоминать, как кто встретил первые дни катастрофы. Настоящие первые дни, когда земля ушла из-под ног.

— А мне... — начал полковник, медленно поворачивая в руках пустую стопку. — Мне, значит, звонит Лёня. Из самого штаба. Оттуда. — Он ткнул пальцем куда-то в потолок, в небо, которого больше не было. — Я его, пацана, на себе из-под обстрела вытащил, когда душманы в Афгане нашу колонну на горной тропе в мясорубку превратили. Кусок шрапнели поймал за него... Он потом, каждый год, ровно в тот день, звонил. Спрашивал, как я, как здоровье. Как дела. Пару раз в часть приезжал — водку пили. А как ему звёзды на погоны посыпались, генеральские... так только телефон. Формально. Но звонил. Святое дело для него было.

Он замолчал, вглядываясь в стопку, будто на дне её осталось эхо того звонка.

— А тут... беру трубку. Вижу — он. Раньше, на несколько месяцев раньше. И голос... Голос был не его. Плоский. Металлический. Как у автомата. Говорит: «Храпов. Бери Анну, детей, вещи. И дуй в убежище. В это. Координаты выслал. Никому, говорит, не говори. Ни слова. Не будоражь население». Я спросил: «Лёнь, что случилось?» Он ответил: «Долго рассказывать. На всех мест не хватит. Я нашёл для тебя то, что было. Мы квиты». И... отбой.

Полковник отпил бульона с тарелки, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. Его рука дрогнула. За столом повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Каждый ушёл в себя, в свой личный ад, когда рухнуло всё: непонимание, первая паника, вид бегущих соседей, мародёры, анархия, стрельба, первые трупы, раскол армии, ракетные обстрелы. А потом... эта всепоглощающая, давящая тишина после.

Петрович, слушая Храпова, видел уже не бункер, а движение. Бесконечный поток людей с чемоданами на колёсиках, с тележками из супермаркетов, забитых едой, водой. Они шли, толкаясь, глаза остекленевшие. Как муравьи, в чей муравейник ткнули палкой. Видел, как эти потоки сначала текли к вокзалам, потом — от них, обратно, когда поезда встали. А потом просто рассеялись, впитались в подъезды, подвалы, станции метро. И наступила тишина. Тишина перед первым Штормом.

В мирной жизни он ещё не знал, что такое по-настоящему страшно. Думал, страшно — это когда на тебя на районе с ножом идут три гопника. Он тогда одному челюсть сломал. Но Шторм... Шторм был другим.

Сначала пришёл звук. Не гул. Вой. Как будто вся земля, вся планета кричала на одной ноте, от которой лопались стёкла в домах. Потом — тьма. Не ночная. Абсолютная. И сквозь эту тьму — шелест. Миллиарды иголок из пепла и песка, бьющих по железу крыши, по стенам. Как будто гигантская наждачная бумага трёт по миру, стирая его.

Он сидел в бетонной яме, которую успел накрыть плитами, заварить и набить продуктами с водой. С ним была Вера. Она не плакала. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Дышали через тряпки. Воздух был густой, едкий.

И главным был не вой, а тишина между ними. Полная, беспросветная тишина двух людей, которые понимают: всё, что было — друзья, работа, долги, планы на дачу, ссоры из-за ремонта, дни рождения — всё это кончилось. Навсегда. Осталось только это: бетонный ящик, тряпка на лице и страх, который сидит в животе холодным, живым комом.

Петрович тогда взял Веру за руку. Её пальцы были ледяными. Он не сказал «всё будет хорошо». Он сказал: «Будем жить». Она кивнула. И в этом кивке было больше договора, чем в любой клятве. Договор не на счастье. На жизнь. Любой ценой.

А потом Шторм стих. И они вылезли. И увидели мир, покрытый серым, ядовитым пеплом. И первого мёртвого знакомого. Соседа, автомеханика Саню. Он пытался добежать до своего гаража, не добежал. Половина тело было... отполированным. Кожа, одежда — всё слизано до гладкости, до розовато-серого оттенка. Как будто его часами шкурили гигантской шкуркой.

Петрович вздохнул. Тёплый свет кухни, запах еды — всё это казалось сейчас насмешкой.

— Неделя! — вдруг вскрикнул Храпов, ударив ладонью по столу.

Петрович вздрогнул. Посуда звякнула. Лицо полковника, обветренное жизнью, исказила чистая, неподдельная ненависть.

— Он мне сказал — в запасе неделя была у меня! Они, — он снова ткнул пальцем в потолок, будто протыкая небо, которого не видел годами, — они, суки трусливые, наверняка всё знали! Всё просчитали! За недели знали! Если не больше. И спасали только свои шкуры! Свои жопы жирные в бункера упаковывали! А нас... нас бросили тут, как скот на убой! Как...

Голос его сорвался, перешёл в хрип. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки.

— Миш, — тихо сказала его жена. Она встала, обняла его сзади, прижалась щекой к его затылку. Её руки легли ему на сведённые стрессом плечи. — Миш, ну всё. Всё уже. Не воротишь ничего. Не накручивай. Гости же. Вон, девушку испугал…

Полковник закрыл глаза. Он не смотрел ни на кого. Он видел, наверное, ту самую квартиру, панику в глазах жены, глупые вопросы детей, и этот чёртов телефон в руке — единственный проводник в реальность, которая ещё была настоящей.

— Грех я на себя тогда взял, бригадир, — голос его прозвучал глухо, с ноткой исповеди. Он открыл глаза и уставился на Петровича, ища в его молчаливом, каменном лице если не прощения, то понимания. — Тяжкий грех. Молчал. Никому не сказал. Никого с собой не взял. Тоже... в щель забился. — Он обвёл рукой их тесную, пропахшую пищей и потом кухню-крепость. — Ради них. Ради Анны и оболтусов этих. Сам себе тогда сказал: ты уже отслужил своё, старый хрен. Твой долг теперь — здесь. А там... там пусть другие решают. — Он осмотрел собравшихся. — Давай ещё. По одной. За упокой душ, которые были преданы молчанием.

Он налил. Они выпили молча, не чокаясь. Выдохнули огонь и горечь. И принялись есть уже остывшее, но всё ещё невероятно вкусное рагу. Ели жадно, потому что еда была настоящей, а прошлое — всего лишь горьким воспоминанием, с которым они уже смирились. Но не забыли. Никогда не забудут.

Матвей, сидевший напротив, видел, как взгляд Петровича остекленел, уйдя в прошлое. И его собственную память, точную и безжалостную, этот взгляд выдернул из-за стола и швырнул в тот первый день.

Он не начался с гула сирен. Он начался с тишины. Непривычной, звенящей тишины в офисе, где за окном всегда грохотал проспект. Потом кто-то крикнул: «Смотрите!» Все бросились к окнам. Над городом, на севере, стояли столбы — что-то вроде гигантских, цветных, медленно переливающихся, мерцающих облаков. От земли до неба. Белые, розовые, фиолетовые, зелёные, неземной красоты. Народ на улице замер, доставая телефоны и снимая происходящее на видео.

Кто-то в офисе сказал: «Радуга». Слово повисло в воздухе, не находя отклика в сознании. «Какая нахрен радуга?» — спросил молодой парень из IT. И тут все телефоны завибрировали разом. Не звонки. Предупреждение федеральной системы безопасности. Одно слово: «ТРЕВОГА. НЕМЕДЛЕННО ПРОЙДИТЕ В УКРЫТИЕ.»

«Конец света», — прошептала девушка из тестового отдела и заплакала. А через пять секунд — оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот, от которого задрожали стёкла и посыпалась штукатурка с потолка. Это был не звук взрыва. Это была звуковая волна, пришедшая позже света разноцветных столпов цвета. Потом погас свет. А через минуту, сквозь рёв автомобильных сигнализаций и крики, пополз первый, невидимый гость — запах. Сладковатый, едкий, пахнущий жжёной пластмассой, резиной и чем-то невыразимо чужим. Запах конца мира.

Он не бежал из города в первые часы. Он застрял в съёмной квартире на девятом этаже, вместе со своей девушкой, Мариной, оглушённый, наблюдая в окно, как небо порождает чудовищные, красивые цвета. Они просидели четверо суток, любили друг друга, слушали, как звуки города затихают, превращаясь в хрип. На пятый день кончилась еда. На шестой — стало нечем дышать из-за пыли, просачивающейся сквозь щели. Они обмотали лица мокрыми полотенцами и решились выйти. Нужна была вода. Они думали, что любовь и молодость — это щит от всех бед мира. Они ошибались. Её сбила машина. Она умерла на его руках. И он не знал, что делать дальше. Так и сидел с ней на дороге, озаряемый цветными вспышками с небес. Пока сосед, которому год назад он помог занести новый холодильник в квартиру, не растолкал его. Не вернул в реальность. Он вынес из подвала лопаты, и они долго искали место, где можно было похоронить девушку.

— Матвей, будь добр, солянку передай, — хрипло попросил Петрович, отрываясь от своей тарелки, но его голос звучал где-то издалека, как из туннеля. Парень машинально выполнил просьбу, а в глазах стоял деревянный столбик на могиле девушки, обвязанный её шарфом.

А потом память обрушила на него подвал полуразрушенного детского сада, куда его занесло волной бегущих в первые месяцы анархии. Там было темно, холодно и полно чужих, стонущих от боли людей. Они умирали тихо, по ночам, и к утру их нужно было вытаскивать в соседний котлован, уже наполненный доверху. Он делал это на автомате, потому что иначе сошёл бы с ума. Его спасли две вещи: найденный в мешке погибшего противогаз и несколько банок сгущёнки, которые он нашёл у умирающей старухи и спрятал от всех. Он не гордился этим. Он просто выживал.

— Анна, налей молодому чаю, чего он сидит насупленный, — сказал Храпов, тыкая ложкой в сторону Матвея.

— Спасибо, — на автомате пробормотал Матвей, принимая из рук женщины чашку. Его пальцы едва чувствовали тепло. А память продолжала подкидывать свои картины.

Через два года мытарств после конца света в его жизни появился Петрович. Не один — с двумя своими мужиками. Они нашли его в подвале магазина. Вошли не как мародёры, а как хозяева, с фонарями и обрезами, и с выносным дозиметром. Осветили его, скорчившегося в углу. Один обследовал его дозиметром. В конце кивнул головой.

— Этот чист.

— Слесарь? Электрик? Медик? — голос Петровича был хриплым, но без злобы.

Матвей стоял, подняв руки вверх. Отрицательно замотал головой.

— Жаль. Ну, тогда слушай. У меня есть убежище. Фильтры есть. Воды немного. Беру только тех, кто может быть полезен. Кто готов работать и подчиняться. Остальные… — он махнул рукой в сторону двери, за которой выл ветер. — Пусть своё убежище строят. А наши правила просты. Самое главное — Семья превыше всего. Всё, что нашёл — уходит в Семью. Твоё — только твоя память. Если устраивает — скажи, чем можешь быть полезен Семье.

Матвей не видел лица, фонари слепили. Но уже принял решение. Потому что понял: эти правила ему нравятся.

— Я молод и могу держать оружие, ходить на вылазки за припасами, — сказал он, и его голос прозвучал чужим, сорванным. — И не спрашиваю лишнего.

Петрович долго смотрел на него, на его молодое, испачканное сажей и кровью лицо. Потом кивнул. Кинул ему мешок.

— Нам нужен чистый, не фонящий песок. — Он кивнул на рядом стоящего мужика. — Семён покажет, где его брать и куда относить.

Это был не тест. Это было принятие в команду. В тот момент, таская мешки в вечерней тьме, Матвей впервые за неделю после бегства от «Штыков» почувствовал не животный ужас, а усталость, за которой можно будет уснуть в тепле. Это и было началом. Началом жизни в семье Петровича.

Вкус чая во рту — резкий, сладковато-медовый — выдернул его из прошлого, швырнул обратно за стол. Матвей моргнул, прогоняя видения. Он сделал глоток чая, который успел немного остыть. Горьковатая полынная нотка теперь ощущалась сильнее, почти химически. Запах бункера снова стал собой — соляркой, запахом еды, людским потом. Но призрак того первого смрада ещё колол ноздри. Именно так, через нос, смерть и вошла в их жизнь. Сначала как странный аромат. Потом — как вкус крови на губах от лопнувших капилляров. Потом — как вечный фон их существования.

— А чай у нас особенный, — Храпов пододвинул Петровичу дымящуюся кружку с густым, рубиновым настоем. — На травах. Сам собирал, пока в «зелёные» зоны ещё можно было ходить. Отлично нервы успокаивает. Тебе, Виктор, после такого перехода — самое то.

Петрович, уже изрядно размякший, сделал большой глоток. Вкус был странным — с привкусом меди, но с резкой, горьковатой полынной ноткой в послевкусии.

— Крепкий… — пробормотал он, и голос его звучал уже нечётко, словно из-под воды. — Хороший чай…

Матвей смотрел на него и думал: а захочет ли он теперь уходить отсюда? Захочет ли променять этот островок призрачного покоя на смертельный марш к иллюзорному «Кедру»? Тут есть всё, о чём он мечтал. Даже больше. И места всем хватит. Можно будет собираться семьями…

Он начал представлять себе, как было бы хорошо тут. Семья соберётся за одним столом, Вера Павловна будет печь пироги, а Ирка бегать по этим чистым коридорам...

Елена тоже о чём-то задумалась.

— Красавица! А ты что? Брезгуешь с нами чай попить? — обиженным голосом поинтересовалась Анна.

Елена улыбнулась, сделала маленький, вежливый глоток. Жидкость обожгла губы приятным теплом, забытым вкусом. Сначала — вкус трав, действительно, шиповник, может быть, чабрец. Затем, через секунду, на языке расцвела тонкая, почти изысканная горечь.

Она кивнула головой.

«Не пойму, что за вкус. Нет прямой ассоциации», — Елена привычно пыталась разложить по полочкам всё, что ест или пьёт. Она отпила ещё немного. Слегка закружилась голова.

«Какой-то металлический привкус…» — её мысль оборвалась. Научная рефлексия утонула в нарастающем ватном гуле. Она подняла голову, пытаясь сфокусировать зрение на сидящем напротив Петровиче.

— Странно всё это… — пробормотал тот, и слова его потеряли связность. — Хорошо у вас… Очень… хорошо… Это... рагу... Анна, дай ещё… можно? — он протянул тарелку. Она вскочила, взяла тарелку и захлопотала у плиты. Наложила щедрую порцию, передала обратно.

Прошло около трёх минут. Матвей вдруг почувствовал, что голова его стала невыносимо тяжёлой, как будто налитой свинцом. Он видел, как Петрович пытается нащупать что-то рукой под стулом, но пальцы лишь бессильно скользнули по колену. Старик наклонился вперёд и тяжело, как мешок, уткнулся лбом в столешницу. Его кружка с громким звоном упала на бетонный пол, и красноватая жидкость растеклась лужей, пахнущей теперь не шиповником, а чем-то химическим, приторным.

— Михаил Борисыч… — попытался встать Матвей, но ноги не слушались, превратившись в ватные столбы. Стены комнаты поплыли, заплясали, а лица Храпова и его сыновей начали медленно расплываться, растягиваясь в жутковатые, дьявольские маски.

— Всё в порядке, сынок, — голос полковника прозвучал откуда-то сверху, сухой и абсолютно ровный, лишённый и тени прежней теплоты. — Ты просто выдохся. Вы все выдохлись. Спите. В новом мире для каждого найдётся своё… применение.

— Ты… Борисыч… — Петрович с нечеловеческим усилием попытался оторвать голову от стола. Его затуманенный взгляд поймал спокойное, даже слегка сожалеющее лицо бывшего полковника и учителя. — Чай-то… с «веселухой»… что ли?

— С ней самой, Виктор, — мягко, почти ласково подтвердил Храпов, вставая и делая сыновьям короткий, чёткий жест. — Только очищенной, осаждённой. Дурь эта в малых дозах — прекрасный транквилизатор, обезболивающее. Спите спокойно. Ваши скафандры нам очень нужны. А вы… ещё нужнее. Не нам. Но нужны.

И в этой ласковости Петрович увидел всё. Не злобу. Не ненависть. А холодный, хозяйский расчёт. Так сам он смотрел на треснувшую балку, решая, стоит ли её менять или прослужит ещё год. Так смотрел на нового человека в подвале, оценивая, прокормит ли его Семья или оставить его за дверью. Храпов смотрел на них точно так же. Как на балки. Как на ресурс. И это было страшнее любой злобы. Потому что это значило, что в голове у полковника та же арифметика выживания, что и у него. Только цифры другие. И моральный предел — в другом месте.

Где-то в тонущем сознании Петровича щёлкнуло. Новое правило, — подумал он со странным, отстранённым спокойствием. — Не доверяй чужим бабам с пирожками.

Он пытался вспомнить Веру Павловну. Её руки, растирающие в ступе сухари. Но вместо этого всплыл Жора. Он смеялся над шахматами. «Моя ладья — фура. Едет где хочет». Жора бы не сел за этот стол. Жора бы с порога унюхал этот сладковатый чай и хрипло бросил: «Братва, тут дорога не та, левая. Ну её». Но Жоры не было. Сознание Петровича, цепляясь за эту последнюю мысль, оборвалось и рухнуло в тёплый, липкий провал.

Тьма накатывала волнами. Последнее, что успел он увидеть, прежде чем сознание окончательно провалилось в тягучую, бездонную яму, — это лицо Анны. Она, не выражая ни малейших эмоций, уже убирала со стола нетронутые тарелки, аккуратно складывала ложки. Её движения были методичными, привычными. Как будто она просто заканчивала обычный ужин, а не наблюдала, как в её чистой, уютной кухне усыпили трёх людей, наивно поверивших в их доброту.

Анна вздохнула. Не от сожаления, а от лёгкой усталости. День был насыщенным. Сначала побег одной из пленниц, потом уборка её крови в коридоре, следом тревога, потом неразбериха у люка, потом — неожиданная радость Миши, его воспоминания, которые на миг сделали его снова военным, которого она когда-то полюбила, а не суровым комендантом бункера.

Потом — еда, разговоры, суета. Новая информация, новые люди. Миша был счастлив. И она тоже.

Она аккуратно поставила тарелки в раковину. Позже помыть. Сначала надо помочь сыновьям. Старший, Алексей, уже ловко расстёгивал клипсы на комбинезоне девушки. Младший, Дима, смотрел на мужчин, не зная, с кого начать.

— Берите того, что постарше, — тихо сказал Храпов, убирая от Петровича стопку с коньяком.

Анна помогла Диме оттащить Петровича в коридор. И второго тоже положили там.

Анна вернулась на кухню, подошла к столу, взяла тряпку. Вытерла разлитый чай. Красноватое пятно на бетоне уже впиталось, оставив лишь тёмный ореол. Таких пятен на полу было много. Они уже не оттирались. Но это не страшно. Главное — чтобы не было свежих, липких.

Она взглянула на девушку. Такая красивая, тонкая. Образованная. Кожа ухоженная.

«Бедняжка, — беззвучно подумала Анна, вытирая стол. — Думала, что умом мир перевернёт. А попала в клетку, как и все».

Затем посмотрела на сыновей. Они не отрывали от сонной девушки глаз. Анна улыбнулась.

«Вот и невестку Бог послал.»

Затем её взгляд упал на мужа. Он тоже смотрел на Елену. Схватил её подбородок. Посмотрел зубы. Потрогал бёдра, грудь. Одобрительно покачал головой.

Анна отвела взгляд. На глаза попалось пятно на столе. Она начала тереть.

«Ничего. Побалуется Миша с ней и забудет. Переживу как-нибудь. Не в первый раз», — пронеслось у ней в голове. Она намочила губку и продолжила яростно оттирать столешницу.

Глава 17

Охранник Сергей сидел у каменной стены на вершине холма. Улыбался и смотрел на закат. Солнце, огромное и алое, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в такие цвета, каких Матвей не видел уже пять лет. Золото, пурпур, нежная лазурь — вся палитра живого мира, о которой он успел забыть.

Матвей поднимался по протоптанной тропе. Ноги ступали легко, не проваливаясь в пепел. В воздухе пахло травой и хвоей, а не гарью и тленом. Он подошёл к Сергею, остановился на мгновение, рассматривая знакомое лицо. Оно было живым, тёплым, с настоящим румянцем на щеках.

— Можно, я присяду рядом? — спросил Матвей.

— Садись, тут всем места хватит! — Сергей улыбнулся широко, открыто, как улыбаются люди, у которых нет причин бояться.

Матвей сел, уставился на заходящее солнце. Облака, подкрашенные лучами, медленно плыли над ними. Под горой, в долине, расположилась деревня — настоящая, с деревянными домами, дымком из труб и криками петухов. А за ней, насколько хватало глаз, лежал лес. Сплошные кедровые леса, уходящие за горизонт.

— Красиво! — начал разговор Сергей, не отрывая заворожённого взгляда от заката.

— Ага, — отозвался Матвей, наслаждаясь видом. Каждой клеткой тела он впитывал эту красоту, эту тишину, этот покой. Здесь не было дозиметров, не было радиации, не было вечного страха.

— Так вы прочли мой дневник? — Сергей повернулся к нему. В его глазах светилось любопытство, смешанное с надеждой.

— Да. Петрович прочёл, — ответил Матвей.

— То, что я там писал... Оно... Оно пригодилось? — голос Сергея стал тише, почти робким. Стало понятно, что для него это важно. Важнее, чем он хочет показать.

Матвей вспомнил ночь, когда дикие пытались вломиться в убежище. Уксус, марлевые повязки, дёргающиеся тела диких, которые наконец затихали после обработки. Вспомнил, как Петрович вливал жидкость в пробитый череп. Как Елена заинтересовалась и поставила на отправку эту информацию своим.

— Да! — выдохнул Матвей. — Очень помогло. Теперь мы знаем, как можно просто обезопасить себя от спор «веселухи» и «могильного бархата». И от диких.

— Отлично! — Сергей облегчённо вздохнул, и его плечи, только что напряжённые, расслабились. Он снова повернулся к закату, впитывая его тепло. — Там, в комнате склада, когда я умирал, записи в блокноте дали мне надежду, что моя жизнь не была пустой тратой ресурсов, и просиживанием штанов.

Матвей молча кивнул.

Прошла минута. Две.

Сергей нахмурил брови, будто что-то вспомнил.

— А свечку… свечку за меня вы поставили?

Перед глазами Матвея всплыла картинка: Петрович, сидящий радом с ямой, где лежит скелет Сергея, швыряет дневник обратно в яму. «Сергей, извини. Но твоя свечка нафиг никому не сдалась». Матвей молчал, глядя на закат, который вдруг перестал казаться таким тёплым.

— Свечку поставили? — переспросил Сергей, повернувшись к нему всем телом. В голосе появились новые нотки. Злость? Обида? Разочарование?

На тропе, снизу, кто-то появился.

— Матвей! — раздался оттуда женский голос. — Спускайся, нам пора идти!

Голос был знакомым, но Матвей никак не мог вспомнить, кому он принадлежит. Образ, имя вертелось на языке, но не давалось в руки.

— Матвей! Кедр! Нам надо найти его!

Кедр. Лес за деревней. «Кедр». Объект, к которому они шли. Будущее, в которое надо было забраться.

Порыв холодного ветра ударил в грудь, прижал к каменной стене. Небо на глазах начало затягиваться тучами — серыми, тяжёлыми, несущими. Матвей попытался встать, но ноги не слушались. Словно приросли к камню. Он рванулся ещё раз — без толку.

Оглянулся на Сергея.

Рядом с ним сидел скелет. Истлевшая одежда обвисла на костях, череп склонился набок, пустые глазницы смотрели куда-то вдаль. Бейджик «СЕРГЕЙ. ОХРАНА» дрожал на груди под порывами ветра.

Пепел упал на пластик. Ещё один. Ещё. Небо стало серым, тяжёлым. Матвей поднял голову, глядя на север.

На него нёсся Шторм. Стена ветра и пыли, срезающая верхушки кедров, сносящая дома в долине, стирающая деревню с лица земли. Она приближалась с ужасающей скоростью.

На вершине холма, прямо на пути Шторма, стояла девушка в белом скафандре. Она махала ему рукой — отчаянно, призывно. Первое дыхание бури ударило в неё, сбило с ног, подхватило и понесло ввысь, кружа в сером вихре.

До него донёсся её крик.

Через секунду Шторм вцепился в него.

«Проснись, малой, — чей-то хриплый голос вонзился иглой в спящее сознание. — Реальность страшнее».

Ветер подхватил его, поволок по земле, стирая кожу, мясо, кости…

Матвей очнулся не сразу. Сознание пробивалось сквозь толстый слой липкой, ядовитой ваты. Первой пришла боль — тупая, разламывающая, пульсирующая в висках и затылке в такт медленному, тяжёлому биению сердца. Каждый удар отзывался оглушительным гулом внутри черепа, будто кто-то методично долбил по наковальне у него в голове. Во рту стоял мерзкий, едкий коктейль из палёной резины, химической горечи и сладковатого привкуса меди. Он попытался поднять руку, чтобы хотя бы протереть лицо, но пальцы скользнули по шершавой, ледяной поверхности.

Холод.

Он был везде. Пронизывающий, сырой, бетонный холод впивался в кости сквозь тонкую ткань термобелья, высасывая последние крошки тепла. Матвей рванулся вверх, пытаясь сесть, — и мир опрокинулся. Пол ушёл из-под спины, стены завертелись в тошнотворном вальсе, желудок сжался в тугой, болезненный комок.

— Не дёргайся, парень, — раздался справа хрип, больше похожий на скрежет ржавых петель, чем на человеческий голос. — Вывернет наизнанку. Дай себе время отойти. Просто лежи, не двигайся.

Голос был знаком. Но чей? Матвей послушно замер, чувствуя под собой холодный бетон. В голове гудело, мысли путались, натыкались друг на друга.

«Это был голос Петровича», — шевельнулось в сознании чужим, охрипшим голосом.

«Ты кто?» — обратился он в пустоту в своей голове. Прямо в хрипоту голоса.

«У-у-у, малой. Да ты проснулся, а веселуха ещё не отпустила».

«Какая веселуха? — мысль заметалась в панике. — Что ты делаешь в моей голове?»

«Сейчас я тебе напомню, кто я такой и что такое веселуха», — голос в голове выругался и зашептал что-то неразборчивое, но от этого шёпота по позвоночнику пробежал ледяной ток.

Матвей замер. Он почувствовал тяжесть на груди. Кто-то смотрел на него сквозь мутное стекло шлема. В руках — пистолет. Дуло упиралось прямо в сердце тому, кто навалился на него.

Выстрел. Ещё. Ещё. Ещё.

Он стрелял, пока не кончились патроны. Изо рта мужчины хлынула кровь — густая, тёмная, она заливала стекло маски, застилая мир багровой пеленой. Мужчина смотрел прямо на него. Прямо в душу. И глубже.

— ЖОРА! — крик вырвался из горла вместе с рвотой. Судорога за судорогой прокатывались по телу, выворачивая наизнанку. И память хлынула в ту пустоту, откуда звучал голос. Матвей зарычал от осознания того, что он натворил.

Перед глазами, как в киноленте, замелькали лица.

Девочка у гаражей. Она смотрит на банку с чипсами, а через минуту падает лицом в пепел с ножом в спине. Это он виноват в её смерти.

Умирающая бабушка в яме под теплотрассой. Она не просила еды, просто лежала, глядя в небо. А он насильно забрал у неё несколько банок сгущёнки — последнее, что у неё было. Он помнил, как в тайне от всех, когда собирал умерших за ночь и относил их в могильник, ел ту сгущёнку, а мёртвые глаза из ямы смотрели на него.

Труп, с которого он стягивал противогаз. Пальцы дрожали, но он обыскал карманы, забрал всё, что могло пригодиться. А потом, когда он снимал наручные часы, он почувствовал пульс у тела. Он убежал, не оказав помощи. Боясь, что когда мужчина очнётся, он заберёт противогаз.

Его девушка. Она не хотела оставаться дома одна, когда он собрался за продуктами, и он позволил ей идти с собой. А её сбила машина. Он хоронил её сам, вырыв яму в мёрзлой земле. Он мог настоять, чтобы она осталась дома. Но втайне он боялся идти один и был рад, что она пойдёт с ним.

Дед, к которому он пришёл после её похорон, измазанный её кровью. Дед дал ключи от гаража, где лежали продукты с дачи. В гаражах на него напала группа подростков. Он убежал. Потерял ключи. Вернулся, рассказал. Дед молча ушёл в свою комнату и больше никогда не вышел из неё.

«Очнись, малой! — голос Жоры ворвался в этот кошмар, как удар тока. — Не ты причина всего этого. Но ты можешь помочь тем, кто хочет остаться человеком и хочет жить дальше. Петрович рядом. Приди в себя!»

Матвей зажмурился, сжался в комок, пытаясь унять дрожь. Холодный бетон под спиной, запах сырости, чей-то далёкий кашель — всё это было реальным. Живым.

Зажмурившись, заставил дыхание выровняться, а затем медленно, преодолевая протест каждой мышцы, повернул голову. В углу тесного помещения, прислонившись к стене, сидел Петрович. Без своего неизменного обреза, в одном термобелье, он казался не просто старым. Он казался опустошённым. Кожа серым мешком обвисла на резко очерченных скулах, глаза, всегда острые и оценивающие, превратились в узкие щели, из которых на Матвея смотрела не ярость даже, а нечто более страшное — непроглядная, чёрная, самопожирающая злоба.

— Где мы? — выдавил Матвей, и собственный голос прозвучал сипло и чуждо, словно скребли по ржавчине.

— В аду, Матвей, — Петрович сплюнул на пол. Слюна была густой, тёмной. — В самом его, мать их, дисциплинированном и образцово-показательном филиале ада. Храпов… сука полковничья, усатая. Настоящий урок НВП нам преподал. Или как там называлась эта дисциплина. «Начальная Военная Подготовка к тому, как тебя обведут вокруг пальца». Доверяй только дозиметру, говорил я? И?… я на скатерть белую повёлся. На бабу, что пахнет пирожками. Старый, слепой, похотливый дурак.

Он стукнул по бетонному полу и тут же отдёрнул ладонь.

Матвей заставил себя осмотреться, отсекая накрывающую тошноту. Камера. Примерно два на два. Стены — голый, шершавый бетон, испещрённый потёками непонятного происхождения — то ли ржавчина, то ли плесень, то ли что-то ещё. Единственный источник света — тусклая, зарешеченная лампочка где-то в коридоре. Она мигала неровно, в такт прерывистому, хриплому гулу, доносящемуся сквозь стены. Генератор. Решётка была капитальной: толстенные прутья арматуры, вмурованные в бетон пола и потолка. Никаких слабых мест.

— Елена? — имя вырвалось само, прежде чем он смог что-то осознать. Образ из сна всплыл перед ним. Матвей вскочил, ухватился руками за ледяные прутья, костяшки побелели от натуги. — Где она?! Петрович!

Старик не ответил. Он просто сжал челюсти так, что на скулах вздулись жгуты мышц. Он покачал головой из стороны в сторону.

— Не знаю, — выдохнул он и опустил взгляд в пол.

Шорох пронёсся по комнате.

— Её… отдельно утащили, — из темноты напротив, из-за такой же решётки, донёсся тихий, оборванный шёпот. Голос был до странности плоским, лишённым всякой интонации.

Матвей с трудом обернулся, пытаясь сфокусировать глаза. Голова всё ещё гудела, но мир перестал бешено вращаться. Он огляделся: серые бетонные стены, решётка вместо двери, сырой, спёртый воздух. Камера. В соседнем отсеке, за такой же решёткой, на куче грязного тряпья сидела девушка.

Нет, не девушка — тень девушки. Спутанные, давно не знавшие расчёски волосы падали на лицо, заляпанное чем-то тёмным, въевшимся в кожу. И глаза... Огромные, непомерно большие на исхудавшем, заострившемся лице, они светились в полумраке тусклым, безжизненным блеском — так светятся глаза животного, давно сломленного тесной клеткой и жестокостью хозяина.

Матвей прильнул к прутьям, вглядываясь.

— Кто ты? — прошептал он.

Девушка медленно повернула голову. Губы шевельнулись, издав тихий, скрипучий звук:

— Лиза.

На мгновение на её лице промелькнула гримаса, которую при других обстоятельствах можно было бы принять за улыбку, если бы не полное отсутствие в ней радости. Только тень привычки, давно утратившей смысл.

— Я тут... наказана, — голос её звучал ровно, без эмоций, словно она читала давно заученный текст. — С подругой.

Она затихла, уставившись в одну точку.

Матвей вгляделся в её камеру, обшарил взглядом каждый угол.

— А где подруга? Что-то я не вижу её.

Лиза медленно склонила голову набок — жест получился неестественным, почти механическим.

— Дима убил её в коридоре, — сказала она всё тем же ровным, безжизненным голосом.

Петрович, до этого молча сидевший в углу, резко поднял голову. В его памяти вспыхнуло: бурые разводы на полу, его собственный вопрос, брошенный Храпову: «Кровь, что ли?» И уклончивый ответ, раздражение полковника, и виновато опущенная голова младшего сына.

— За что? — прошептал Петрович, хотя уже начал догадываться.

— Сбежать хотела. Не желала, чтобы её скормили диким, — просто ответила Лиза.

В голове Петровича, как раскат грома, прозвучал голос Храпова, его объяснение «пакта»: «Мы им — тепло. Они нам — невмешательство. Простая арифметика выживания».

Тепло. Тепло за стенами. А они тут, в клетке, — не просто случайные пленники. Они — плата. Живой товар, которым расплачиваются за покой.

— Сука! — взвыл Петрович, и его крик, полный такой концентрированной, выворачивающей нутро ярости, заметался по бетонным стенам. — Храпов тут диких не только обогревает! Он их подкармливает! Людьми!

Он вцепился в прутья решётки, и пальцы побелели от напряжения. В глазах старика, привыкшего ко многому, плескалось то, чего Матвей никогда раньше не видел: не просто гнев, а ледяное, всепоглощающее осознание того, что зло бывает не только в обличье диких тварей. Оно может улыбаться, наливать чай и вспоминать общее прошлое. И оно всегда готово заплатить чужой жизнью за своё спокойствие.

Лиза закивала головой — мелко, часто, как заводная кукла.

— И когда вас сюда затаскивали, Дима сказал, что вы... вас хотят отдать диким. Вашу подругу... — она вздохнула, и в этом вздохе не было ничего человеческого — только сломанный механизм, выполняющий давно заученное действие. — Её потащили в «Красный уголок».

Она произнесла эти слова с той же интонацией, с какой могла бы сказать «в столовую» или «в спальню». Буднично. Обыденно. И от этого становилось ещё страшнее.

— Полковник любит порядок, — продолжила Лиза, и в её пустых глазах на мгновение мелькнула тень — не эмоции, просто отражение давно пережитого ужаса. — Он со всеми нами одно и то же делал. Всё по уставу. Сначала отмоют, приведут в презентабельный вид. Настроят. Потом... представят коллективу.

Она сделала паузу, будто вспоминая точно сформулированные пункты инструкции.

— Представят новую... боевую единицу. Или... жену. Или... так, для развлечения. В общем, смотря что выгорит. Смотря, кто как себя поведёт. Приглянётся… или нет.

Матвей слушал, и каждое слово падало в пустоту, разрывая последние клочья надежды на то, что Храпов — просто заблудившийся во времени военный, сохранивший остатки чести.

«По уставу». «Презентабельный вид». «Боевая единица».

Слова из того старого мира, где были казармы, наряды вне очереди и полировка сапог до зеркального блеска. Теперь этим языком описывали судьбу людей, которых готовили для развлечения и на убой — в прямом и переносном смысле.

Матвей почувствовал, как к горлу снова подкатывает тошнота. Не от отравы — от осознания. Храпов был не просто поехавшим командиром, свихнувшимся от страха. Он создал систему. Чёткую, продуманную, работающую как часы. И в этой системе они, Матвей, Петрович и Елена, были всего лишь новыми «единицами», которые нужно распределить по статьям расходов.

Он вспомнил лицо Анны, её суетливую заботу, пирожки, лавандовый запах. Вспомнил, как она смотрела на Елену. Как смотрят на вещь, которой уже нашли применение в хозяйстве.

Руки Матвея, вцепившиеся в прутья решётки, задрожали. Не от холода. От бессильной, выжигающей изнутри ярости, которой некуда было выплеснуться.

Лиза зашлась сухим, надрывным кашлем, который сотрясал её хрупкое тело.

— Сучара! — крикнул Петрович от бессилия и затряс прутья решётки так, что они загудели, взвизгнув ржавым металлом.

Лиза вздрогнула, втянула голову в плечи, будто ожидая удара. Но Петрович не кричал на неё. Он кричал в пустоту, в эту бетонную клетку, в мир, где люди оказались страшнее тварей.

— Не кричите, — выдохнула она, когда спазм кашля отпустил её. — Если сыновья услышат… придут «воспитывать». Они это любят делать.

Она замолчала, прислушиваясь к тишине коридора.

— Хотя… у них сегодня праздник. Новая игрушка. Может, и не придут. Они хвастались, что у них новенькая, образованная девушка, не чета нам, крысам подвальным. Ухоженная. Красивая. Принцесса. — Лиза криво усмехнулась. — Ваша Елена, наверное. И скафандры новые достали. Тоже, судя по всему, ваши. Теперь они чувствуют себя богами. Хотят наверх идти. За новыми… невестами. Чтобы новый мир заселять.

Кашель снова сломил её. На этот раз она согнулась, уткнувшись лицом в грязное тряпьё на полу. Вздрагивала долго, мелко, всем телом, и наконец затихла, тяжело дыша. Руки её бессильно сложились на животе.

А потом она заплакала.

Тихо, приглушённо, уткнувшись в тряпки, чтобы заглушить звук. Плач этот был страшнее любого крика — сдавленный, безнадёжный, вырывающийся из самой глубины сломленной души.

— Лиза! Ты чего? — зашептал Петрович и замолк, поняв бессмысленность вопроса.

Его пальцы, покрытые старческими пятнами и шрамами, обхватили холодные прутья. Он опустил взгляд в пол — тяжёлый, каменный, чужой. Он ничем не мог ей помочь. Ничем.

Её тихий, приглушённый плач раздавался в ледяном воздухе камеры, и каждый всхлип отдавался в груди Матвея тупой, ноющей болью.

Он почувствовал, как где-то глубоко внутри, под толщей боли, тошноты и унижения, начинает расти и кристаллизоваться что-то новое. Не паника. Не страх. Холодная, абсолютно чёрная, неконтролируемая ярость, выжигающая всё, что ещё оставалось в нём от прежнего Матвея. Она застилала глаза кровавой пеленой, стучала в висках тяжёлым, пульсирующим молотом.

Этот едва слышный плач, эти всхлипы, уткнувшиеся в грязные тряпки, заглушили в нём последние отголоски разума. Всё, что сейчас жило в нём, билось огнём — требовало одного: найти Храпова, свернуть ему шею, спасти Елену, разорвать эту проклятую систему на куски.

Матвей закрыл глаза. Желваки на скулах вздулись, заходили под кожей. Он пытался управлять этим огнём, дышать ровно, не дать ярости выплеснуться наружу раньше времени. Потому что если дать ей волю сейчас, если сорваться, закричать, забиться в истерике — ничего путного не выйдет. Только погубит и себя, и Елену, и Петровича, и эту несчастную Лизу.

Он открыл глаза. В них был страх и решимость, требующая крови полковника.

— Петрович, — позвал он. Старик вздрогнул и поднял голову. — Надо выбираться. И надо успеть. Пока они там… празднуют.

Глава 18

Сознание к Елене вернулось тяжёлой, чугунной волной. Сперва — только физическое: ломота во всех мышцах, сухость во рту и дикая, пульсирующая головная боль. Потом — ощущение скованности. Она попыталась пошевелить руками, но они, затёкшие и онемевшие, не слушались. Не просто не слушались — их что-то стягивало за спиной. Грубая верёвка впивалась в запястья.

Елена дёрнулась, инстинктивно пытаясь встать. Стул под ней жалобно скрипнул, но не сдвинулся с места. Ноги тоже были привязаны к ножкам. Паника, острая и слепая, ударила в солнечное сплетение. Она задышала чаще, ощутив, что комбинезон — её вторая кожа, её защита — расстёгнут почти до пояса. Холодный, спёртый воздух бункера прикасался к обнажённой шее, и это было унизительнее любой грубой силы.

— Не надо дёргаться.

Голос слева прозвучал спокойно, устало, почти отечески. Он шёл из глубины комнаты. Елена резко повернула голову, и мир накренился от головокружения.

За массивным столом, в кресле, сидел полковник Храпов. Перед ним лежала разобранная пистолетная обойма, и он неспешно протирал патрон тряпочкой. Свет от одинокой лампы на столе падал сверху, отбрасывая глубокие тени на его изрезанное морщинами лицо. Он не смотрел на неё. Он занимался своим делом.

В углу комнаты, у стены, стояло красное знамя. Древко было потёртым, а само полотнище — выцветшим, но аккуратно сложенным и подвязанным шнуром. В этом царстве бетона оно смотрелось как икона. Иконой порядка, которого больше не существовало. Оно не украшало комнату. Оно её определяло.

— Где… мои люди? — выдавила Елена. Голос её был хриплым, чужим.

Храпов наконец поднял глаза. Взгляд был холодным, оценивающим, лишённым и тени показного гостеприимства.

— В безопасности.

Он вернулся к патронам. Тихое шурш-шурш тряпки по металлу заполнило звенящую тишину.

— Ты проснулась быстро и сама. Обычно приходится будить. Хорошая конституция организма. Учёные, я смотрю, покрепче оказались, чем наши суровые бригадиры. — Он посмотрел на начищенный патрон. — Или моего чаю меньше выпила.

Полковник поставил чистый патрон в линию к другим. На столе лежало несколько мелких предметов и шлем. Шлем от её скафандра. Храпов взял его и начал крутить в руках, как дикарь, нашедший артефакт богов.

— Удивительная вещь, — полковник поднёс визор к свету голой лампочки. — Столько датчиков, столько электроники... И всё ради того, чтобы один человек чувствовал себя в безопасности. Вы, учёные, всегда были эгоистами, деточка. Тратили ресурсы на комфорт единиц, когда нужно было думать о выживании миллионов.

Елена вновь дёрнулась, пытаясь освободиться. Верёвка впилась в бёдра, в грудь, не давая подняться со стула.

— То, чем вы здесь занимаетесь, вы это называете выживанием? Отпустите меня сейчас же. И моих людей. — Голос Елены дрожал, но в нём была ярость. — Вы — преступник, Храпов. В любом мире, старом или новом, то, что вы сделали с нами, — преступление.

Храпов медленно положил шлем на стол и подошёл к ней. Он пах застарелым табаком и машинным маслом.

— Преступление — это давать надежду там, где её нет, — тихо произнёс он. — Мои уроки в школе... я всегда говорил детям: «Если начнётся война, забудьте о том, кем вы были. Станьте тем, кем должны быть. Солдатами». Вот я и последовал собственному совету. Я — солдат, функция обеспечения безопасности этого периметра.

Он вновь подошёл к столу и уставился на шлем.

— А вы, учёные, — произнёс он, глядя на него. Его голос стал ровным, учительским. — Сколько вас было, столько мыслей вы породили, столько изобретений сделали… И всё ради того, чтобы горстка людей в чистых лабораториях могла рассуждать о «выживании вида». — Он резко обернулся к девушке. — А вид, Елена, выживает здесь. В грязи. В темноте. Через боль. Поедая друг друга. Избавляясь от балласта. Но иногда наступает момент, когда надо признать, что твой враг сильнее. И либо он съест тебя, либо придётся договориться с ним.

Храпов обвёл рукой комнату — жест собственника, демонстрирующего плоды трудов.

— Ты видишь здесь порядок? Видишь чистые полы? Работающий свет? — Его голос зазвучал назидательно, как у учителя, объясняющего прописные истины нерадивому ученику. — Знаешь, сколько это стоит? — Он обвёл взглядом стены, потолок, лампы под потолком. — Это стоит дорого. Очень дорого.

Он сделал паузу, давая словам дойти в сознании девушки.

— «Дикие» — это не враги, Елена. Это стихия. Как дождь или ветер. С ними нельзя воевать бесконечно — у нас кончатся патроны раньше, чем они. С ними нужно договариваться.

Елена подняла на него глаза. В них не было страха — только ледяное презрение, которое страшнее любого крика.

— Договариваться? — переспросила она, и в её голосе прозвучала та же интонация, с какой она когда-то поправляла Петровича, называющего «веселуху» бытовым названием. — С «дикими»? Там не с чем договариваться. Это всё равно что договариваться с деревом, которое вдруг начало ходить.

Она выпрямилась, и даже в этом движении чувствовалась не сломленная воля.

— В коридоре вы говорили Петровичу, что «дикие» затихают, когда работает дизель-генератор. — Елена говорила ровно, будто читала лекцию в институте, и от этой академической отстранённости слова звучали особенно жутко. — На языке науки это называется положительным термотаксисом. Они стремятся к вашей трубе не из благодарности, а из-за градиента температур.

Она сделала паузу, давая Храпову возможность осознать, что его «пакт» — всего лишь биология.

— Ваша выхлопная система — это инкубатор. Выбросы дизельного топлива содержат азотистые соединения и несгоревшие углеводороды, которые служат идеальным катализатором для экзогенного питания грибов. Вы не «договорились» с соседями. Вы просто создали условия для симбиотического паразитизма.

Голос её окреп, в нём зазвучала та самая сталь, которая когда-то позволила ей выживать одной на крыше.

— Вы для них — не люди, а термический ресурс. Как только генератор остынет, их биохимический триггер переключится с «потребления тепла» на «потребление органики». Для них нет разницы между соляркой и вашим телом.

Она замолчала, и в этом молчании было больше осуждения, чем в любых словах.

Храпов подошёл к столу, выдвинул ящик и достал курительную трубку — старую, с обкуренным чубуком, явно бережно хранимую с тех самых «до». На стене за его спиной висела огромная карта области, исчерченная пометками. Красные кружки горели на ней, как метастазы — «мёртвые зоны», «гнёзда», «территории зачистки». Кто-то методично, с военной аккуратностью, наносил на карту очаги заражения. Или очаги новой жизни — смотря с какой стороны смотреть.

Храпов медленно набивал трубку самосадом. Тяжёлый, землистый запах пополз по комнате, смешиваясь с запахом сырости и старого бетона.

— Вы зря тратите слова, Елена, — произнёс он, раскуривая трубку. Сизый дым потянулся к потолку, растворяясь в полумраке. — Все ваши латыни, все эти термины… это просто эпитафия на надгробии, которое вы отказываетесь замечать. Вы смотрите на них как врач на опухоль. А я смотрю на них как офицер на новую армию.

Елена подалась вперёд, пальцы её нервно переплелись.

— Армию? Михаил Борисович, там нет воли. Нет личности. Мы проводили сканирование: мозг «дикого» — это выжженная пустыня. Там не осталось даже элементарных зачатков сознания. Это биологический тупик. Деградация. Они вымрут.

Храпов негромко рассмеялся — сухим, каркающим смехом, в котором не было веселья.

— Тупик? — переспросил он, выпуская очередное облако дыма. — А посмотрите на нас. Мы — венец творения, так? Мы нуждаемся в солярке, в фильтрах, в еде, в лекарствах. Мы плачем, мы сомневаемся, мы предаём. И — наше время вышло, Елена.

Он указал мундштуком на часы, висевшие на стене — старые, механические, с громким тиканьем, которое вдруг стало слышно особенно отчётливо.

— Тик-так, тик-так… Мы стали слишком хрупкими для этой планеты. Мы — динозавры, которых эволюция списала в утиль.

Он ткнул трубкой в сторону двери, за которой, в темноте переходов, ждали своей участи те, кого он называл «армией».

— А они? «Дикие». Им не нужна идеология. Им не нужен «Рассвет» или «Новый Порядок». Они идеально адаптированы. Они не чувствуют боли, не знают страха смерти, у них нет эгоизма. У них нет одиночек. Возможно, это коллективный разум, Елена. Совершенная коммуна.

Он затянулся, с наслаждением выдохнул дым.

— Вы называете это «деградацией», а я называю это оптимизацией. Природа просто сбросила балласт: совесть, душу, культуру, искусство, любование собой — всё то, что мешало нам выживать в чистом виде. Оставила только функцию. И знаете что? Это работает.

— Это не оптимизация, это смерть! — Елена повысила голос, но в нём уже не было прежней академической уверенности. Пробивалась дрожь. — Согласно нашим данным, их интеллект ниже, чем у земноводных. У них нет памяти, нет завтрашнего дня!

— Зачем завтрашний день тому, кто вечен в своём виде? — Храпов прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего Елене стало холодно. — Человечество всегда было промежуточным звеном. Мы — просто вспышка в темноте. Мы создали технологии, чтобы ими воспользовался кто-то более достойный… или более приспособленный.

Он сделал паузу, давая словам попасть в сознание девушки и посеять сомнения.

— «Дикие» — это законный наследник. Они пришли занять наши города не потому, что они злые. А потому, что они — логическое продолжение эволюции в условиях катастрофы. Гниль всегда сильнее старого дерева.

Елена смотрела на него, и в её глазах разрастался ужас. Не перед «дикими». Перед этим человеком. Перед спокойным, размеренным голосом, облекающим чудовищные мысли в форму философских рассуждений. Она поняла: перед ней не просто полоумный. Перед ней полоумный с идеологией, с системой, с железобетонной верой в свою правоту. И эта вера делала его опаснее любого «дикого».

— Вы оправдываете их, — прошептала она, и голос её сорвался, — потому что сами стали как они. Вы тоже отказались от разума ради «функции».

— Я просто принял капитуляцию, — спокойно ответил Храпов, выбивая трубку о край жестяной пепельницы. Звук получился сухим, резким, как выстрел. — Ваша наука пытается оживить труп цивилизации. А я пытаюсь встроить остатки своей группы в новый ландшафт.

Он поднёс трубку к губам, раскуривая её снова, и густой, землистый дым пополз к потолку, смешиваясь с тишиной.

— Мы — последние паразиты на теле нового хозяина мира. И если для того, чтобы мои сыновья жили, я должен кормить новую расу себе подобными или обогревать их… я буду это делать. Потому что их бог — грибница — эффективнее вашего бога, который доигрался и породил наш конец.

Он встал. Тень его, огромная и бесформенная, накрыла карту на стене, погасив на миг красные кружки «мёртвых зон».

— «Дикие» не атрофированы, Елена. Они очищены. От наших грехов и сомнений. И скоро на этой планете не останется ничего, кроме этого великого, безмолвного согласия. А мы… мы просто последние свидетели того, как закатывается солнце человечества. И я не собираюсь умирать, сожалея о смерти человечества, заламывая руки и плача об утратах. Я буду стоять рядом с победителем и подавать ему то, что он хочет.

— Какой ценой? — Елена отвернулась, её трясло от негодования, но голос звучал всё так же ровно, цепляясь за последние остатки академической отстранённости. — Ценой жизней тех, кто с вами не согласен?

— Да, — отрезал Храпов. В этом «да» не было ни капли сомнения. — И такой ценой тоже. Ценой излишков.

Он сделал шаг к ней, и его голос стал тише, доверительнее, будто он открывал ей великую тайну.

— В природе слабые особи погибают, чтобы стая жила. Мы отдаём «диким» тех, кого не можем прокормить. Взамен они не штурмуют наши люки. Они спят на выхлопной трубе нашего дизеля, греются. Мы создали симбиоз. Я сохранил жизни своим сыновьям, своей жене и тем женщинам, что живут здесь. Да, они плачут. Да, им больно. Но они живы. А те, кто остался наверху, в ваших «подвалах» — они уже мертвы, просто ещё не знают об этом.

— Женщины? — Елена уставилась на него, и в её глазах мелькнуло что-то, чего не было раньше. Не страх. Понимание. — Какие… женщины? Здесь?

Её словно озарило. Она по-новому взглянула на полковника, на его сыновей, на этот вылизанный до стерильности бункер с отдельными комнатами, с чистыми полами, с работающим светом.

— Да, — кивнул Храпов. — Женщины. Вместо того чтобы просто рассуждать о сохранении вида, мы с сыновьями практически занялись… этим процессом.

Он начал вновь забивать трубку неким подобием то ли табака, то ли махорки. Движения его были неторопливыми, хозяйскими.

— Мы тут, на нижних этажах, устроили родильное отделение. Пытаемся сохранить наш вид, вплетая его гены в гены будущего повелителя планеты. Физически.

— Вплетать? Физически? — Елена подалась назад, ощущая, как воздух в комнате стал липким и тяжёлым. Ей становилось душно — не от жары, а от догадок, копошащихся в голове. — Это как?

Храпов чиркнул спичкой. Огонёк на секунду осветил его лицо, сделав его похожим на восковую маску. Он раскурил трубку и медленно выпустил струю дыма. Взгляд его — пустой, водянистый, лишённый всякого тепла — зафиксировался на ней.

— Мы создали здесь инкубатор, Елена. Мы приводим женщин сверху — тех, кто ещё способен забеременеть, вынашивать. Другие нам не нужны. Мы с сыновьями выполняем свой долг перед нашим видом: оплодотворяем их, даём им кров и защиту в обмен на плоть.

Он говорил об этом так, будто описывал технологический процесс — без смущения, без стыда, без тени сомнения.

— Мы пытаемся вывести породу, которая сможет дышать этим воздухом без фильтров. Но мир там, снаружи, — он указал пальцем вверх, в бетонный потолок, за которым лежала выжженная земля, — он отравлен глубже, чем вы думаете. Гены женщин «испорчены» пеплом и радиацией. Почти каждый плод — это мутация. Уродства, лишние конечности, отсутствие зрения или, что ещё хуже, отсутствие души.

— Души? — голос Елены дрогнул, но она заставила себя говорить. — Как… как вы определяете её отсутствие? Современная наука не в состоянии ни подтвердить, ни опровергнуть её наличие.

Храпов посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Я в состоянии определить. Для этого мне достаточно взглянуть на ребёнка. И если в нём нет души — я это вижу.

— И что… — Елена сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. — Что вы делаете с ними?

Она уже знала ответ. Знала по тому, как он смотрел на неё, по тому, как спокойно говорил о «плоти», по тому, как легко жертвовал чужими жизнями. Но ей нужно было услышать это. Чтобы понять, насколько глубоко можно упасть, называя себя человеком.

Тишина в комнате стала абсолютной. Только часы на стене продолжали свой неумолимый отсчёт. Тик-так. Тик-так.

— Избавляемся от излишков, — буднично ответил полковник, словно речь шла о списанном имуществе. — Селекция — это всегда горы мусора. Мы не можем позволить себе кормить ошибки природы. — Он затянулся и выпустил очередную порцию дыма. — Мы выносим их за порог. Это наш вклад в экосистему «соседей». Дикие забирают их, поглощают эту органику. Я верю, что через этот процесс — через поедание наших детей — они впитывают частицы нашей ДНК. Мы не победим их в войне, Елена. Но есть другой путь. Мы должны… раствориться в них. Стать их частью, даже если это будет лишь часть их пищевой цепочки. Это и есть высшая форма биологического смирения. И… нашего бессмертия.

Елена смотрела на него, и ей казалось, что стены бункера начинают пульсировать, как стенки желудка огромного зверя.

— Вы… вы устроили здесь ферму по производству корма, — она хотела прижать ладонь ко рту, чувствуя, как к горлу подступает желчь, и вспомнила, что руки связаны. — Вы не спасаете вид, Храпов. Вы деградируете. То, что вы называете «селекцией» — это преступление против самой сути человечности. Мы в «Рассвете» искали способы лечения, способы очистки диких от…

— Ваши способы — это алхимия! — рявкнул Храпов, ударив кулаком по столу. — Вы играете в богов в своих стерильных боксах, а я здесь, в грязи, занимаюсь реальными вопросами! Вы не понимаете главного: чистота вида больше не имеет значения. Имеет значение только выживаемость. Если через сотни лет здесь будут бегать существа с когтями и грибницей вместо волос, но в их венах будет течь капля моей крови — значит, я победил. Значит, я передал эстафету жизни.

— Нет! — резко возразила Елена. — Не будет так, как вы думаете. Гены не передаются через поедание еды. Если бы так было — ни один вид на планете не зародился бы. Гены передаются исключительно и только путём репликации ДНК и передачи половых клеток. Желудок — это не лаборатория по генной модификации, это просто печь для сжигания топлива.

Он уставился на неё и долго смотрел в её глаза. Затем усмехнулся.

— Вы многого не знаете. Мы тут не только скармливаем наши гены. — Он наклонился через стол. — Вы знаете, что дикие выращивают свой мох на теле людей? И такие люди могут жить месяцами там, где я или вы без защитного костюма и дня не продержались. Они учатся преобразовывать нас в себя. Мне всё равно, чей ген вплетётся в кого. Наш — в их или их — в наш. Главное — результат.

Елена почувствовала, как по позвоночнику пробежал ток. Она вспомнила алтарь в переходе. И распятого. Омерзение. Это был ужас иного порядка — не страх смерти, а глубокое отвращение.

— Вы... вы лжёте, — прошептала она, и её голос надломился, потеряв свою уверенность. — Это невозможно. Иммунный ответ организма уничтожил бы любой чужеродный материал...

— Иммунитет? — Храпов подошёл к ней почти вплотную, и она почувствовала его жаркое, пахнущее кислым табаком дыхание. — В этом мире нет иммунитета, деточка. Есть только способность терпеть боль. Вы в своих боксах привыкли, что жизнь — это порядок. А жизнь — это хаос. Она течёт туда, где есть хоть малейшая щель для неё.

Он выпрямился, поправляя одежду.

— Вы называете это преступлением. А я называю это протоколом слияния. Вы искали вакцину, чтобы вернуть старый мир. А я создаю мост в будущее, породу, для которой старый мир — это сказка о мертвецах. И вы, Елена, поможете нам закрепить этот успех. Ваши знания, ваши анализы... вы скажете нам, как сделать это слияние стабильным. Как убрать уродства и оставить только силу.

Елена смотрела на него и чувствовала, что ещё немного — и она начнёт сходить с ума. Она закрыла глаза и вспомнила холодный блеск лома в руках Матвея. Вспомнила уверенный голос Петровича. Где они? Что с ними? Ей так захотелось увидеть их вновь. От этого чувства заныло под сердцем. И одновременно это придало ей сил.

Она открыла глаза и посмотрела на Храпова, и в её уме вдруг всплыла чёткая, ясная фраза из её собственной дипломной работы: «При достижении критической массы патогена система перестаёт бороться и начинает считать патоген частью себя». Храпов был этим патогеном. Он перестал бороться с гнилью мира — он захотел стать её мозгом.

— Вы не строите мост, полковник, — тихо сказала она, и в её голосе теперь была не ярость, а глубокая, бесконечная печаль. — Вы просто добровольно ложитесь в могилу и просите, чтобы черви ели вас быстрее.

Храпов лишь презрительно фыркнул и повернулся к двери.

— Посмотрим. У нас впереди долгая ночь. Надеюсь, она будет приятной. И для вас тоже.

Он снова смягчился, его голос стал почти вкрадчивым.

— К счастью, последний год у нас нет недостатка в детородных женщинах. Даже… излишек. — Он улыбнулся. — И когда беременных женщин становится много, мы выпускаем их. — Он повёл рукой. — За люк. И знаете, что дикие делают с беременными женщинами? — Он замолк, уставившись на девушку. — Они не кидаются на них, не съедают заживо. Нет! — Он наклонился к ней. — Они смотрят на них, и женщины, до этого дрожащие, визжащие от страха, — стихают, замолкают, успокаиваются, и затем дикие их уводят. Окружив их и расчищая им путь. — Он ткнул трубкой в сторону двери. — Я это видел собственными глазами. Они заботятся о них, и, наверняка, не из жалости, а чтобы… — Он затих, задумавшись. — Чтобы обратить плод в себе подобное и, может быть, даже иметь возможность плодиться далее самостоятельно.

Елена тряслась от ужаса, который бушевал в ней от рассказа полковника. Его слова, размышления, его действия — ей было противно его слушать. Её мутило от него.

Храпов хрипло рассмеялся, увидев её реакцию, но в смехе не было веселья.

— Вы, со своим «Рассветом», считаете диких животными. Но животные не строят святилища.

Елена вздрогнула, вспомнив распятого на трубах.

Храпов на секунду замер, его взгляд стал отстранённым, будто он вглядывался в воспоминание.

— В одном из переходов... есть их гнездо. Из труб и костей. И там есть... старик. Весь в этих наростах, будто сам пророс из бетона. Он не двигается. Он просто есть. И они к нему тянутся, как ростки. Вы не встречали его в переходе?

Елена, внутренне содрогнувшись, с усилием покачала головой.

— Мы видели только жертву. Только распятого.

— Жертва — это расходный материал, — отмахнулся Храпов, — а этот... он центр. Я видел, как они к нему приводят новую плоть... и он оживает. Шевелится. Тянется, чтобы прикоснуться. — Он пристально посмотрел на Елену. — Ваша наука, которая видит в них лишь деградантов, слепа. Там идёт своя работа. Свои исследования. И у неё есть смотритель. Я зову его: Шаман.

Елена дрожала. Он заметил её состояние.

— Не бойтесь. Вы — другое дело, Елена. Вы — чистый образец. Ваша ДНК не тронута этим гнилым миром. Вы не «испорчены». Ваши дети будут… другими. Наши дети. Они будут лидерами этой новой стаи. Они продолжат моё дело. Мы с сыновьями уже обсудили графики вашего оплодотворения… Мы возродим здесь элиту, которая будет править этим пепелищем. А излишки… — Он пожал плечами, — излишки пойдут на поддержание пакта. Это математика, деточка. Суровая математика выживания.

Елена смотрела на его руки — сухие, жилистые руки бывшего школьного преподавателя, которые методично выносили младенцев во тьму, выталкивали беременных женщин за люк, к безмозглым тварям. Она поняла, что перед ней не сумасшедший в привычном смысле слова. Это был человек, чей разум полностью адаптировался к аду, приняв его правила как единственную истину.

— Человечество падёт не от диких или пепла, — тихо, с дрожью в голосе произнесла она. — Оно падёт потому, что такие, как вы, решили, что между человеком и навозом нет разницы, если этот навоз помогает греть дизель. Вы уже не человек, Михаил Борисович. Вы — первая стадия того, что стоит за люком. Просто у вас пока ещё есть голос, чтобы оправдывать своё уродство.

Храпов лишь усмехнулся.

— Голос — это временная привилегия. Главное — результат. И сегодня результат таков: я хозяин этого ковчега, а вы — мой ценный биологический ресурс для продвижения моих генов в будущее. Привыкайте к этой роли. В новом мире других вакансий не предусмотрено.

— Вы сумасшедшие... — прошептала она. — Вдобавок ещё и насильники. Семья моральных уродов.

— Я — реалист. — Храпов подошёл к ней. — Твои друзья, тот старик и парень... они бесполезны, и мы избавимся от них. Их гены порочны. А ты. Ты станешь матерью нового поколения, которое не будет знать, что такое «солнце», зато будет знать, как выживать без него.

Он подошёл к ней ещё ближе, взял со стола расчёску и, к ужасу Елены, начал медленно, почти нежно расчёсывать её волосы.

— Ты молода, сильна, красива. Ты можешь дать сильное, чистое потомство, которое продолжит моё дело, пытаясь слиться с новыми хозяевами планеты.

Она отдёрнула голову, уклонилась. Полковник схватил её за волосы, наклонился к её уху, и запах коньяка и дешёвого табака стал ещё невыносимее.

— Твои друзья умрут, Елена. У диких тоже будет праздник этой ночью, понимаешь? Обмен веществ. Мы им — мясо, они нам — покой на время. А ты останешься. Живой. Здоровой. — Он тихо засмеялся. — Ты понравилась моим балбесам. Они чуть не подрались из-за тебя. Пришлось монетку подкидывать, решать, кому ты… достанешься первой. Мой старший, Алексей… он будет тебе хорошим мужем. Первым. Строгим. По-военному.

— Вы — чудовище, — тихо сказала она. Голос не дрожал, но в нём была такая бездонная брезгливость, что Храпов на мгновение замер.

— Я — хирург, — поправил он. — Отрезаю гангрену старого мира, чтобы сохранить живое тело. Ты думаешь, мне нравится отдавать людей диким? Думаешь, Анна не плачет по ночам? Плачет. Но мы живы. У нас есть свет. У нас есть порядок. У нас есть великая цель. А в подвалах Петровича — только ожидание конца.

Он заметил на её шее цепочку. Резким движением сорвал её. На цепочке висела бирка. ФИО, дата рождения, группа крови.

— Здесь тебе это не понадобится. — И бросил на стол.

В дверь постучали. Полковник не обратил на это внимание, продолжая расчёсывать Елену. Постучали ещё раз.

— Да я же сказал не заходить сюда, пока не закончу, — раздражённо бросил в сторону двери Храпов.

— Дорогой. Срочное дело. С дизелем нашим, — раздался голос Аннушки.

— Заходи, — буркнул он.

Вошла Анна. В руках она несла чистый, отглаженный сарафан в мелкий цветочек — такой же, как на ней самой. Её глаза были опущены, плечи ссутулены.

— Михаил Борисыч, — тихо проговорила она. — Дизель опять захлёбывается. Парни просят глянуть. Говорят, фильтры на выхлопе совсем забились…

Храпов выругался, бросил расчёску на стол.

— Ничего без меня не могут. Олухи бесполезные. Всё за них приходится делать. — Он повернулся к Елене. — Готовься, деточка. Анна тебя помоет. Не артачься. Смой с себя этот «Рассвет». Здесь наступает совсем другое утро. — Он подошёл к ней и перевёл взгляд на расстёгнутый комбинезон. Обернулся к Анне. — Искупай её в парилке и одень. По завершении… — Он задумался на секунду. — По завершении приведи её сюда. Накрой на стол. Вино охлади. Проведём, так сказать, знакомство с коллективом.

Когда за полковником захлопнулась тяжёлая дверь, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только гулом дизеля. Анна подошла к Елене, достала нож и коротким, точным движением разрезала хомуты на её запястьях.

— Не борись, дурочка, — шепнула женщина. — Будешь бороться — убьют. А так… привыкнешь. Остальные же привыкли. Главное — не перечь им, подыгрывай, когда надо. Ничего сложного. Мужиков обмануть несложно.

Анна положила сарафан на колени Елене.

— Ну-ка, приложи к себе. Алексей не любит, когда коленки открыты. Весь в отца пошёл.

В коридоре послышался надрывный, захлёбывающийся кашель дизеля. Свет мигнул и на несколько секунд погас, погрузив «Красный уголок» в кроваво-красный сумрак аварийных ламп.

— Слышите? — прошептала Елена в темноте. — Это ваш «пакт» ломается. И когда он лопнет, Храпов не защитит вас. Он просто выставит вас за люк, как тех женщин и младенцев. Чтобы выиграть себе ещё пять минут жизни.

Анна побледнела, её губы задрожали.

— Молчи… Сучка! Замолчи!

Где-то по вентиляционным трубам разнёсся глухой удар, а затем — протяжный, тоскливый вой, который не мог принадлежать человеку.

Чихнув пару раз, дизель заработал вновь. Комната вновь была залита светом. Анна схватила сарафан и толкнула Елену к двери, угрожая ножом.

— Пошли, дрянь. После бани примеришь платье. Пошла!

Она вытолкала девушку в коридор, провела несколько десятков метров, подвела к двери с надписью «ПАРИЛКА», втолкнула её, зашла следом и с размаху закрыла тяжёлую металлическую дверь.

Глава 19

Звук захлопнувшейся где-то в глубине бункера двери разнёсся по коридору, достиг тёмного коридора, раздался в камерах глухим, металлическим эхом, заметался по бетонным стенам и стих. Матвей сжал прутья решётки так, что ржавчина въелась в кожу ладоней, оставляя бурые разводы. Холод бетона под ногами теперь казался ерундой по сравнению с тем ужасом, который поднимался от живота к горлу, сжимая горло невидимой удавкой.

— Лиза, — позвал он тише, стараясь перекрыть надсадный гул дизеля, доносящийся из глубин бункера. — Что здесь происходит? Как долго ты здесь? Почему они так с тобой обошлись?

Девушка в соседней клетке медленно подняла голову. В неверном свете мигающей лампы её лицо казалось восковой маской — серой, безжизненной, с тёмными разводами от высохших слёз.

— Я здесь девять «циклов», — начала она, и голос её был лишён интонаций, словно она читала технический отчёт, составленный кем-то другим. — Цикл — это когда дизель забивается так сильно, что Храпов заставляет сыновей выходить наружу, вычищать трубы. И нас заставляли помогать им. Показывали, как с дизелем обращаться, куда смотреть, что крутить по их команде.

Она замолкла, что-то шепча самой себе.

— Два года я здесь? Три? Я не знаю. — Она помолчала. — Меня привезли из посёлка Кропоткино, что у депо. Пока мой брат был жив, меня не трогали. Но однажды он не вернулся из рейда за припасами…

Она замолкла на секунду. Затем продолжила.

— Сыновья полковника объявились через месяц. Они тогда ещё улыбались… говорили, что спасают. Подмигивали. Меня обменяли на лекарства, крупы и несколько противогазов.

Она прерывисто вздохнула, замолчала, прислушиваясь к звукам за дверью — где-то далеко громыхнуло, заскрежетало, — а затем заговорила быстрее, словно боялась, что её прервут:

— Когда меня привели сюда, тут уже было несколько женщин. Признаться, первое время мне тут всё нравилось. Ну и что, что спала со всеми ними. В депо то же самое было, только там грязь, тухлая вода и… работа до смерти. — Она вздохнула. — А тут свет. Вода чистая. Еда хорошая. Мужчины ухоженные. И женщины. Подскажут, посоветуют. Поболтать есть с кем.

Она что-то вспомнила, улыбнулась.

— Храпов называл нас «фондом возрождения». У него всё по-военному: рационы, графики… дежурства по кухне и… осеменение. Так он это называет. — Её голос дрогнул. — Он сумасшедший. Он убедил себя, что снаружи здоровых мужчин больше нет. Что он — последний хранитель чистого семени.

Она опустила голову, посмотрела на свой живот и обхватила его руками — жест одновременно защитный и безнадёжный.

— Я уже рожала тут. Девочку.

Она затихла, сидела, обняв живот, и тишина эта была страшнее любых слов.

Петрович, сидевший в углу своей клетки, глухо кашлянул.

— И… — голос его сорвался, он прокашлялся и продолжил хрипло: — Где… ребёнок?

Лиза вздрогнула, словно от удара. Её пальцы судорожно вцепились в тряпьё на коленях.

— Она не прошла проверки Храпова. Сказал, что она «балласт», — выдохнула она, и голос её задрожал, готовый сорваться в плач. — Так полковник называет младенцев, у которых что-то неправильно с генами. — Она встала, подошла к решётке, схватила её. — Как он может определить, что с генами что-то не то? Как? На глазок? — Она коснулась лбом ржавого металла. — Он сказал, ресурсов мало. Еды из госрезерва хватает только на «активных членов группы». А «балласт»… Когда одна из нас рожает… — Она сглотнула, и в её глазах на миг вспыхнул живой, человеческий ужас — тот, который не смогли убить даже годы в этом месте. — Если ребёнок его не устраивает… его выносят за люк.

— В смысле? — не понял Петрович.

— Прямо к «диким»? — переспросил Матвей, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тошнота.

— К «соседям», — поправила Лиза, и в этом слове, произнесённом с горькой иронией, было больше правды, чем во всех отчётах Храпова. — Храпов считает, что это честная сделка. «Дикие» не штурмуют двери, потому что знают: когда дизель начинает реветь по-особенному, за люком будет «подарок». Это их успокаивает. Они как псы, которых прикормили сырым мясом. Мы греем и кормим их — они охраняют наш периметр от чужаков. От себе подобных и от людей. Храпов называет это симбиозом.

Матвея замутило. Весь этот порядок — белые скатерти Анны, вежливые разговоры Храпова, — всё это было построено на фундаменте из детских жизней. На костях, которые выносили за люк, чтобы успокоить голодных тварей.

— Когда какая-нибудь женщина им надоедает, перестаёт рожать, они её тоже… — Лиза всхлипнула, прижимая ладони к лицу. — Меня выставят за люк. Я это чувствую.

Она снова схватилась за живот, будто пытаясь защитить то, что ещё могло быть внутри.

— Не бойся, Лиза, — голос Петровича прозвучал твёрдо, несмотря на хрипоту. — Мы не допустим такого. Я самолично шею всем им сверну. Без суда и следствия. Нелюди они.

Лиза подняла голову, всматриваясь в темноту, откуда доносился его голос.

— Боюсь, что вас вместе со мной выставят. — Она помолчала, потом добавила тише: — Но и на том, что сказали, — спасибо.

Она глубоко, с облегчением вздохнула, будто сам факт того, что кто-то знает её историю, уже делал её чуть менее невыносимой.

— А ваша подруга… — Лиза посмотрела в сторону Матвея, и в её глазах мелькнула жалость. — Ей повезло больше. Пока. Когда вас сюда закидывали спящими, сыновья хвастались, что она «чистая». Храпов давно искал такую — чтобы не из подвальных, чтобы с образованием. Он всё мечтал, чтобы кто-нибудь из культурных, образованных обучал его внуков.

Петрович резко выпрямился, насколько позволяла тесная клетка. Кулаки его сжались, побелели костяшки.

— Слышь, Лиза… а оружие, костюмы защитные? Случаем не знаешь, где они их держат?

— В оружейной, — Лиза кивнула в сторону двери, ведущей в коридор. — Сразу за «Красным уголком». Но вам туда не попасть. Дверь на замке. И ещё… — она замялась. — Не пытайтесь бежать через люк. «Дикие» не трогают Храповых, потому что те пахнут соляркой и «веселухой». Покуривают они её, слабую, но покуривают. Может, из-за этого у них мозги и повернулись. А от вас пахнет чужим миром.

— То есть… — Петрович прищурился, и даже в темноте Матвей почувствовал этот его взгляд — цепкий, мгновенно просчитывающий варианты. — Если мы курнём этой дури или обмажемся — «дикие» нас не тронут?

Он смотрел на девушку, но кожей чувствовал удивлённый взгляд Матвея, прожигающий затылок.

В этот момент за стеной что-то тяжело ухнуло. Гул генератора, до этого ровный и монотонный, сбился, переходя в надсадный, захлёбывающийся визг. Лампочка в коридоре вспыхнула ярко-белым, заморгала и с треском лопнула, осыпав пол стеклянной крошкой. Тюремный блок погрузился в полную, непроглядную темноту.

— Началось, — прошептала Лиза из этой темноты. — Фильтры встали. Теперь у полковника будет очень мало времени, чтобы решить: чинить машину или отдавать «диким» кого-то из нас, чтобы они не начали выламывать люк от холода. А люк не вечен. Сыновья как-то проговорились, что он уже болтается.

Матвей вспомнил трещины в бетоне вокруг креплений. Вспомнил, как из них вылетала пыль, когда твари бились в люк. Сердце забилось чаще. Он нащупал в темноте прутья решётки, сжал их.

— Петрович, ты слышал? Дизель сдох. Это наш шанс.

— Или наш приговор, — отозвался тот из своего угла. — Если свет не дадут, Храпов первым делом придёт за нами. «Диких» ублажить. Свежим… мясом.

В тишине камер, перекрывая предсмертные стоны мотора, послышался первый удар в наружный люк.

Глухой. Мощный. БУМ.

Дизель дёрнулся раз, другой, третий — и с натужным, прерывистым кашлем вышел на рабочие обороты. Лампочка в дальнем коридоре зажглась снова — тускло, неохотно, но зажглась.

Петрович облегчённо выдохнул и смахнул со лба выступивший холодный пот.

— Лотерея, однако…

Оглянулся.

— Живём пока, — прохрипел он. — Но надолго ли?

Глава 20

Парилка в бункере Храпова меньше всего напоминала место для отдыха. Это был переоборудованный дезинфекционный блок — узкий бетонный пенал, облицованный серой, потрескавшейся плиткой. С потолка свисали ржавые трубы, по которым с надрывным свистом шёл перегретый пар. Здесь не пахло берёзовыми вениками; здесь пахло хлоркой, старой окалиной, которая, казалось, пропитала сами стены.

Анна втолкнула Елену внутрь. Воздух был настолько плотным и влажным, что каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах привкус технической воды.

— Раздевайся, — бросила Анна. Её голос в тесном пространстве звучал глухо, как из бочки. Она подошла к шкафчику и скинула свой сарафан, оставшись в серой комбинации, которая липла к её худому, жилистому телу.

Елена медленно стянула комбинезон. Обнажённая, она чувствовала себя совершенно беззащитной перед этим местом. На её плече синел кровоподтёк — след то ли от пальцев Матвея, который он оставил, спасая её в переходе от диких, то ли от захвата Храпова, когда он шептал ей на ухо свои мерзости. Она обняла себя, не зная, что ожидать далее, и задрожала.

— Садись, — Анна указала на низкую скамью, сколоченную из потемневших от влаги досок. Она взяла тяжёлый оцинкованный таз и с грохотом наполнила его из крана. Вода шла ржавая, тёплая. — Буду тебя в порядок приводить. Полковник любит, чтобы всё было по уставу. Чистое тело — чистый дух. Чистота — залог здоровья. И это правильно.

Она взяла ковш и окатила Елену сверху несколько раз. И начала тереть ей спину жёсткой мочалкой из капроновой путаницы. Движения были механическими, грубыми, лишёнными даже намёка на заботу. Это была помывка, санитарная обработка груза.

— Вы ведь всё понимаете, Анна, — Елена заставила себя говорить, хотя пар обжигал лёгкие. — Вы видите, что он делает. Это чудовищно...

Анна замерла. Мочалка скребанула по коже Елены чуть сильнее, до красных полос. Девушка вздрогнула.

— Молчи, — прошипела женщина. — Ты ничего не знаешь. Мы спасаемся. Мы в тепле и не голодаем. Михаил Борисович — он единственный, кто знает, как выжить. Если бы не он, мы бы сгнили в первый же год. А дети... — её голос дрогнул, но тут же стал жёстким, как бетон. — Неудачные попытки. Брак. В природе так бывает. Ты же учёная, должна понимать.

— В природе — да. Но мы не природа, Анна. Мы — люди, — Елена обернулась, игнорируя холодный взгляд женщины. — Вы моете меня для своего сына, как кобылу перед случкой. Неужели в вас не осталось ничего, кроме страха перед этим человеком?

Анна вдруг схватила Елену за волосы и дёрнула назад, заставляя смотреть в потолок, где в углах клубилась чёрная плесень.

— Ты думаешь, ты лучше нас? — Анна дышала часто, в её глазах вспыхнул фанатичный, нездоровый огонь. — Ты пришла из своего «Рассвета» со своими чистыми ручками и умными словами. Вся такая в белом. И лекции мне вздумала читать. А мы тут кровью умывались, чтобы этот дизель работал! Михаил Борисович дал нам закон и право жить. И если этот закон требует жертв — мы будем их приносить! И знаешь что? Мне уже не больно. Я служу. Теперь ту боль, через которую прошли другие, испытаешь ты. Сучка! И когда тебя будут вышвыривать за люк — я вспомню наш разговор здесь. Помяни моё слово!

Она оттолкнула голову Елены и потянулась за куском серого, вонючего мыла.

— Вставай, — скомандовала Анна. — Надо смыть с тебя этот запах свободы. Несёт за версту. От него одни беды. Ты должна лечь под моих мужчин чистой.

Елена встала. Голова кружилась от жары и нехватки кислорода. Она видела, как Анна, охваченная нервным возбуждением, начала лихорадочно возить по ней мылом. Пена, густая и скользкая, растекалась по коже, сползала по ногам на мокрую плитку.

— Он выиграл тебя, — бормотала Анна, и её движения становились всё более хаотичными. — Алексей будет доволен. Ты здорова. Ты чиста. Я таких здесь не видела ни разу. Ты родишь ему крепкого сына. Несколько сыновей. Без остановки. Не такого, как те… подвальные мыши. Я сама их вынянчу. Сама… А тебя вышвырнут к диким.

— Вы не вынянчите их, Анна, — тихо сказала Елена, наблюдая за нарастающей истерикой женщины. — Вы отдадите их диким. Как и всех остальных. Потому что Храпов никогда не остановится. Ему не нужны дети. Ему нужны рабы, которые кормят его страх. И когда-то за люк выставят вас.

— Заткнись! — Анна вскрикнула и резко шагнула к Елене, замахиваясь тяжёлым ковшом.

Её босая ступня попала на свежий слой скользкой мыльной пены. Нога ушла вперёд, тело Анны нелепо изогнулось в воздухе. Она попыталась ухватиться за ржавую трубу, но пальцы соскользнули с мокрого металла.

Раздался глухой звук — удар затылка о край бетонного выступа, на котором стояли баки с водой.

Елена застыла. Анна рухнула на пол, её тело пару раз дёрнулось и обмякло. Из-под головы медленно потекла тонкая, ярко-алая струйка, мгновенно смешиваясь с серой мыльной пеной и ржавой водой.

В парилке стало тихо. Только шипел пар, вырываясь из щели в трубе, да где-то за стеной продолжал свой монотонный бег умирающий дизель.

Елена стояла голая посреди этого бетонного гроба, глядя на распростёртую женщину, которая только что обещала ей рабство и смерть от рук диких.

Она замерла, ожидая, что Анна сейчас встанет и изольёт на неё свою злость. Время шло, а женщина продолжала лежать, не двигаясь.

Елена шевельнулась, оглянулась и подошла к телу. Дотронулась до плеча и слегка толкнула его. Анна молчала.

Девушка взяла из её руки ковш. Дрожащей рукой набрала в него воды и смыла с себя остатки мыльной пены. Оставила ковш на выступе и оглянулась. Взгляд Елены упал на шкаф, где они повесили свою одежду. Она подошла к нему и дрожащими руками открыла отделение, куда Анна сложила свои вещи. На верхней полке лежал нож — обычный кухонный нож, которым та резала её верёвки в «Красном уголке».

Она медленно потянулась к нему и взяла. Холодная сталь в её руке ощущалась как единственный реальный предмет во всём этом кошмаре.

«Шанс», — пронеслось в голове.

Она посмотрела на дверь. Там, за ней, был коридор, Храпов, его сыновья и Матвей с Петровичем. И где-то там были их скафандры. И люк, за которым застыли дикие.

Елена глубоко вздохнула, чувствуя, как пар обжигает внутренности. Она смотрела на сарафан, а потом на свой комбинезон. Если её заметят в комбинезоне, то тут же поймут, что она пытается сбежать. Если её увидят в сарафане, есть шанс, что они придут к выводу, что она «сломалась» и стала их новой игрушкой.

Она начала быстро одеваться. Трясущимися руками натянула сарафан на влажную кожу. Каждая складка, каждая стяжка, казалось, сопротивлялась ей. Звук застёгивающегося замка прозвучал как щелчок взведённого курка. Теперь нужно было бежать. Не думать. Двигаться.

И она побежала. Босые ноги шлёпали по холодному бетону, унося её от зловещего шипения пара и неподвижного тела, лежащего на полу в мыльной воде. Коридор впереди был тёмным туннелем, в конце которого мерцал лишь один образ — лицо Матвея и Петровича за решёткой.

Елена бежала по коридору, едва касаясь пола. На ней был сарафан — нелепый, в цветочек, колючий и тесный. В правой руке она сжимала кухонный нож, пальцы побелели от напряжения. Страх не просто сковывал её — он превратился в ледяной шум в ушах, сквозь который прорывались звуки из дальнего конца коридора.

Гул дизеля здесь был оглушительным. Стены вибрировали, передавая дрожь прямо в кости. И над этим механическим ревом прорвался сорванный, хриплый крик Храпова.

— Куда ты лезешь, олух?! — гремел полковник. — Магистраль не перекрывать! Смазку лей в обход, пока поршень не заклинило! Оторву руки, если давление упадёт!

Елена замерла у поворота. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Мысли метались: «Где Матвей? Где скафандры? Если я сейчас пойду не туда, они меня поймают...» Она посмотрела на нож — тонкое лезвие казалось игрушечным против силы Храпова и его сыновей.

Она осторожно выглянула. Впереди была массивная металлическая дверь в дизельную. Она была приоткрыта. В проёме Елена увидела спину полковника и вспышки сварки. Храпов давал подзатыльник Алексею, толкая его к ревущему стальному зверю.

И тут её взгляд упал на связку ключей. Тяжёлое кольцо с десятком стальных бороздок торчало прямо в замочной скважине с внешней стороны.

Мысль пришла мгновенно. Это было безумие. Самоубийство. Но другого пути не было.

Елена рванулась вперёд. Босые ноги не издавали ни звука на бетонном полу, но за три метра до двери её тень упала в полосу света.

— Эй! — рявкнул Храпов, оборачиваясь. Его глаза расширились. — Ты что здесь... Назад! Стой, дура!

Он бросился к выходу, перепрыгивая через канистры. Споткнулся, упал. Елена выронила нож, вцепилась в край двери обеими руками и толкнула её от себя. Металл был невыносимо тяжёлым.

— Папа, она дверь закроет! — закричал Алексей где-то внутри.

Дверь дернулась, но остановилась с глухим стуком. Кирпич. Обычный обломок красного кирпича, им подпирали дверь для вентиляции. Храпов был уже в паре шагов, его искажённое яростью лицо тянулось к ней через щель.

— Не смей! — взревел он, протягивая руку, чтобы схватить её за волосы.

Елена, издав гортанный крик, вложила все силы в один удар ноги. Она выбила кирпич. Пальцы ног взвыли от боли. Дверь, лишившись опоры, по инерции захлопнулась прямо перед носом полковника. Грохот железа о железо отозвался в зубах, в костях Елены.

Она мгновенно схватилась за ключи. Ладони были влажными от пота, пальцы дрожали так, что ключ никак не хотел проворачиваться.

— Открой! Убью! — Храпов ударил в дверь с той стороны так, что она задрожала.

Щёлк. Один оборот. Щёлк. Второй.

Всё. Металлическая преграда весом в полтонны теперь отделила тирана от его королевства.

— Елена! — голос Храпова из-за двери стал тише, приобретая ту самую учительскую вкрадчивость, которая пугала её больше крика. — Деточка, послушай. Это не шутки. Ты же понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты заперла нас в помещении с работающим генератором. Здесь скоро станет нечем дышать. Открой дверь. Мы выйдем, и я обещаю: я отпущу вас всех. Тебя, старика, парня... Мы дадим вам еды и скафандры. Только открой.

Елена привалилась спиной к холодному металлу, пытаясь отдышаться. Нож лежал на полу. Она подняла его.

— Я не открою, Михаил Борисович, — выдохнула она. — Я иду освобождать своих друзей. Выпущу всех женщин с нижнего этажа. И пусть они сами решают вашу судьбу. А воздух — вам хватит и открытого смотрового окошка на двери. — Она откинула щеколду на окошке.

В проёме тут же возникла часть лица Храпова.

— Ты с ума сошла... — пробормотал он. — Они же меня разорвут. Ты понимаешь, что ты делаешь? Мне ничего не остаётся, кроме как… Я сейчас просто выключу генератор. Сам. Своими руками. И тогда ты узнаешь, кто ворвётся в бункер через некоторое время. Дикие выломают люки, как только тепло исчезнет. Ты сдохнешь здесь вместе с нами!

— Выключайте, — Елена выпрямилась, её голос перестал дрожать. — Выключайте, полковник. Тогда вы узнаете, каково это — когда те, кого вы считали «новым видом», придут за своим «отцом».

— Мне нечего терять! — взвизгнул один из сыновей полковника за дверью. — Отец, глуши его! Гори оно всё синим пламенем! Пусть все подохнем! И эта сучка тоже.

— Заткнись, балбес! — приструнил его отец.

— Подождите, — Елена подошла вплотную к замочной скважине. — Храпов, подумайте. Если вы остановите дизель — вы труп. Но если вы оставите его работать... Женщины сто раз подумают, убивать ли вас. Они не знают, как чинить эту машину. Да. Вы станете их рабом, полковник. Ваши роли поменяются. Вы будете сидеть в этой каморке, в мазуте и копоти, и крутить гайки до конца своих дней, чтобы они могли жить в тепле. Но вы и ваши сыновья будете живы. Вы станете «функцией». Вы ведь так любите это слово?

Храпов промолчал. Елена услышала лишь его тяжёлое, свистящее дыхание через щель. Она не стала ждать ответа.

Она побежала обратно, в коридор. Заходила во все комнаты. Связка ключей в её руке звенела, как похоронный колокол по старому порядку бункера.

Она пролетела мимо «Красного уголка». Пробежала, не оборачиваясь, там, где лежала Анна. Коридоры казались бесконечными лабиринтами, но страх и желание увидеть Матвея и Петровича вывели её к коридору, ведущему к камерам.

— Матвей! Петрович! — её крик, сдавленный и хриплый, разорвал гнетущую тишину.

В первой камере что-то дрогнуло. Матвей вскинулся, вцепившись пальцами в холодные прутья. Его лицо, освещённое мерцающим светом, было землистым от усталости, но глаза вспыхнули чистым, немым изумлением. Он увидел её — в этом нелепом, цветочном сарафане, с гигантской связкой ключей в одной руке и кухонным ножом в другой. Она казалась призраком.

— Лена! Ты жива! С тобой всё в порядке? — его голос сорвался на полуслове. — Где Храпов? Сыновья? Анна?

— Позже! Всё позже! — она, задыхаясь, набросилась на замок, перебирая ключи дрожащими пальцами. Металл звякал, выскальзывал из пальцев. — Анна мертва. Храпов с сыновьями заперты в дизельной. У нас мало времени, они могут взломать дверь!

— Вот это цветочек, так цветочек! — раздался хриплый возглас из соседней камеры. Петрович прилип к решётке, его глаза были круглыми от невероятного зрелища. — Всего ожидал, но чтобы ты в этаком… на голое тело… Это сильно!

— Молчи, Петрович! — она даже не взглянула на него, сжимая в кулаке очередной ключ. — Не до этикета!

Пятый ключ. Лязг. Скрежет. Замок сдался. Дверь с пронзительным визгом отъехала. Матвей вывалился наружу, спотыкаясь о высокий порог, и первым делом подхватил Елену под локти — её ноги подкосились, и она вся дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Держи. Освободи остальных! — Елена сунула ему связку и, скользнув по стене, осела на бетонный пол, закрыв глаза на секунду, чтобы перевести дух и загнать обратно подступающую тошноту.

Через минуту они стояли на свободе в узком коридоре. Петрович, растирая онемевшие запястья, смотрел на Елену с совершенно новым выражением — в его взгляде было дикое, почти суеверное уважение.

— Ну и девка… — прохрипел он с одобрением. — В платьице, а вырулила как заправский диверсант. Троих здоровенных быков заперла. И эту… эту ведьму уби… — он запнулся, встретив взгляд Елены. В её глазах была не просьба, а приказ: не произноси это слово. — Уложила, — вывернулся он. — Ключи у нас. Теперь — наше железо бы найти. Пока те трое не вышибли дверь. Ты, Лена, часом оружие у них не приметила?

— Нет… не заметила, — она покачала головой, и её голос стал тихим, детским. — У меня в глазах всё плыло. Я видела только дверь. Ту, которую нужно было запереть. Надёжно.

Петрович медленно, с нарочитым уважением, покачал головой.

— Ну ты даёшь… Всю чёрную работу за нас сделала. Ты точно уверена, что мы тебе ещё нужны? — в его улыбке сквозило и восхищение, и капелька досады от того, что его, Петровича, выручила хрупкая девчонка.

— Нужны! — выпалила она почти отчаянно, и дрожь снова пробежала по её телу, выдавая страх.

Петрович кивнул.

— Хорошо! Дальше мы сами справимся.

Матвей присел перед ней, заглянул в лицо.

— Ты как? Держишься? Идти сможешь?

— Смогу, — она кивнула, с силой вытирая ладонью пот со лба, оставляя грязную полосу. — Только… заберите у меня этот нож, пожалуйста. Я боюсь, что если буду держать его ещё минуту, то пораню кого-нибудь.

В этот момент из тени следующей камеры, как призрак, возникла Лиза. Её лицо было бледным, глаза — двумя угольками ненависти, прожигающими темноту.

— Где они? — её шёпот был острее ножа в руках Елены. — Где эти выродки?

Елена подняла на неё взгляд. И всё поняла. Без слов. Без объяснений. В этом взгляде был тот же ужас, та же ярость, та же воля к разрушению.

— Наши мужчины пойдут к дизельной, посторожат Храповых, — сказала она, и её голос внезапно обрёл твёрдость. Внутренняя дрожь стихла, уступив место холодной целеустремлённости. — А ты проведёшь меня к родильному блоку. Освободим женщин. А потом… — она посмотрела в горящие глаза Лизы, — потом вы сами решите, что делать с полковником и его сыновьями. Все вместе.

Лиза, не говоря ни слова, кивнула. В этом кивке было согласие. И уже вынесенный приговор.

Она шла быстро, почти не дыша, и привела Елену к ряду низких дверей, обитых дерматином. Здесь не было замков — Храпов был уверен, что сломленная воля крепче любых засовов.

Когда Елена распахнула первую дверь, её обдал запах застоявшегося пота, дешёвой пудры и детской присыпки. В комнате, прижавшись друг к другу на узких нарах, сидело несколько женщин. Они зажмурились от света фонаря, который Лиза захватила из дежурки.

— Вставайте, — голос Лизы дрожал от сдерживаемой ярости. — Пора.

— Куда? — прошептала одна из них, прикрывая лицо руками. — Михаил Борисович не разрешал... Дима сказал, что придёт за мной сегодня...

— Михаил Борисович в клетке, — отрезала Елена, делая шаг вперёд. — А Дима и Алексей скоро будут молить о пощаде. Выходите. Вы свободны.

— А Анна? Она где? — раздался голос из глубины. — Она будет кричать, если нас увидит. В прошлый раз Машу избила, за то, что та просто возле двери стояла.

Лиза обернулась к Елене.

— Она…. она мертва. — созналась Елена.

Бывшие пленницы переглянулись.

Освобождение происходило в жуткой тишине. Женщины, не веря в происходящее, выходили в коридор, как призраки. Их было семеро. Те, кто выжил. Те, кто помнил своих «балластных» детей. Когда они окончательно поняли, что Храпов заперт в дизельной, в их глазах вспыхнула не радость. Там появилось что-то гораздо более страшное — пустота, которая начала заполняться яростью.

Петрович и Матвей нашли скафандры, рюкзаки и оружие в «оружейной» — тесной комнате, заставленной ящиками с патронами, гранатами и банками с консервами из госрезерва. Всё было аккуратно разложено, каталогизировано. На каждом ящике — бирка с наименованием и датой.

Пока они молча проверяли целостность снаряжения, Елена зашла в «Красный уголок». Подошла к столу. Её цепочка лежала там же, куда её бросил Храпов.

Рядом с трубкой и пепельницей лежала толстая, потрёпанная тетрадь в чёрном переплёте. «Журнал командующего объектом "Берлога"». Она открыла её. Это был сухой, лаконичный отчёт. Колонки цифр: расход солярки, температура в жилом секторе, количество «единиц личного состава», с пометками «М» и «Ж», даты «поставок провианта» и «утилизации балласта». На последней странице, почти у самого корешка, аккуратным почерком было выведено: «Сегодня прибыла группа 37 (3 ед.). Мужчины — ветераны подполья, ресурс для симбиоза с соседями. Женщина — учёный из "Рассвета", чистая линия. Перспективный генетический материал для Программы "Мост". Начать этап знакомства и адаптации».

Елена с отвращением отшвырнула тетрадь. Она упала на пол, раскрывшись на странице с графиком «дежурств по осеменению». Рядом с именами женщин стояли инициалы сыновей Храпова. Всё — по графику. Всё — по уставу.

В комнату начали входить женщины. Собрание в «Красном уголке» было коротким. Приговор был вынесен быстро и единогласно принят. Петрович, Матвей и Елена не принимали участие в вынесении.

***

Елена вызвалась отнести бутылку воды полковнику.

— Там очень жарко и душно, — пояснила она. — Храпов мне доверяет. — Лиза передала ей пластиковую бутылку.

В коридоре перед стальной дверью дизельной висела тяжёлая, густая тишина. Рёв генератора за преградой казался далёким штормом. Лиза стояла впереди всех, сжимая в руке связку ключей. Её лицо, ещё недавно казавшееся маской изнеможения, теперь было сосредоточенным и холодным.

— Елена, отойди, — тихо сказала Лиза.

Елена отступила на шаг, чувствуя, как воздух вокруг этих женщин наэлектризовался.

— Храпов! — выкрикнула Лиза, прижимаясь лицом к узкому смотровому окошку. — Ты слышишь меня, полковник? — прошипела она. — Это Лиза. Помнишь мою девочку? Ту, у которой по твоим словам не было место для сознания? Ту, что ты вынес диким?

За дверью наступила мёртвая тишина. Даже дизель, казалось, стал работать тише.

— Ты говорил нам про баланс. Про то, что стая должна жертвовать слабыми, чтобы жить. Помнишь? Ты называл наших детей «балластом». Ты говорил, что это честная сделка с миром.

— Лиза... Лизонька, — голос полковника изнутри дрогнул. Он почувствовал перемену. — Я всё делал ради нас. Ради будущего… Я же любил тебя, шоколадки дарил… И сейчас люблю!-- голос был вялым.

— Да. Я помню твои шоколадки и то, что потом происходило. Так вот, та вода, которую передали вам Елена несколько минут назад, она была со снотворным, которым вы опаивали своих гостей.

— Нет. За-а-а-чем? Генераторы чинить надо. Все умрём, если их не чинить.

Лиза смотрела в смотровую щель и видела, как его сыновья уже лежат, обездвиженные снотворным.

— Плевать на генераторы. Елена заберёт нас в «Кедр».

— Сууу-у-ука эта Лее-е-на-а-а.. — Храпов упал лицом в пол.

Лиза обернулась к остальным женщинам. Те стояли плечом к плечу — безмолвные, бледные фурии в застиранных халатах. Одна из них, самая молодая, чьи глаза всё ещё были красными от слёз, сделала шаг вперёд, коснулась пальцами холодной стали двери и подняла вторую руку, в которой была бухта бельевых верёвок.

Лиза кивнула, достала ключ и открыла дверь.

— Нет... — прошептал Храпов, подняв лицо.

Разъярённые женщины ворвались в дизельную, вцепились в него и его сыновей, начали связывать их.

— Полейте их сахарным раствором, чтобы перебить запах «веселухи», — прошипела Лиза. Одна из женщин подняла чайник и начала поливать спящих мужчин.

Елена почувствовала, как её пробирает озноб. Она посмотрела на Матвея. Тот стоял, опустив голову, понимая, что это — не их война, они не имеют права вмешиваться.

— Папа, сделай что-нибудь! — заголосил очнувшийся младший сын Храпова. — Пусти, дура! Я не хочу! Отец!

Женщины связали их и волокли по коридору. Алексей тоже проснулся, начал изворачиваться, вопя от страха.

На полпути в себя пришёл полковник.

— Лиза! Побойся бога! Мы же люди!

Она дёрнула его за волосы, вырвала клок.

— Люди остались в тех могилах, которые ты выкопал для них, — ответила она и помогла волочить его трём женщинам.

Лиза, проходя мимо Елены, посмотрела ей прямо в глаза.

— Идите за своими вещами. Мы закончим здесь сами. Вам не стоит на это смотреть.

Елена видела, как остальные женщины начали методично стаскивать в комнату с люком сыновей Храпова. Они не собирались уходить. Они собирались присутствовать при исполнении приговора.

— Натритесь этой дурью, защитные костюмы, тогда они вас не тронут. — Лиза передала кисет Храпова. — И мы увидим, как всё случится. — Затем обернулась к мужчинам. — Уходите отсюда! — крикнула она им.

Петрович вздрогнул и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

— Идём, — он осторожно взял Елену за локоть. — Нам здесь больше делать нечего.

Когда они уходили, из-за двери комнаты, где был люк, донесся первый по-настоящему истошный вопль — это Храпов осознал, что его сыновья, почувствовав запах смерти, начали проклинать собственного отца, обвиняя его во всех смертных грехах, отказываясь от него.

Раздался скрип отпираемого люка. Душераздирающие крики мужчин были слышны по всему убежищу. Елена дрожала. Но не от страха, а от понимания того, сколько горя сделал тот, кого в этот момент раздирали на кусочки дикие. К его крику присоединились крики его сыновей.

Старый мир умирал в этом бомбоубежище под аккомпанемент ржавого железа и истошных воплей тех, кто думал, что они будут архитекторами нового.

Глава 21

Два часа они шли по заброшенным коридорам, ползли по заваленным лазам и наконец уткнулись в железную лестницу, ведущую к люку, вмонтированному в потолок бетонного колодца.

Тяжёлый диск шлюза вентиляционной шахты поддавался неохотно. Петрович навалился на рычаг всем весом, и металл ответил протяжным, стонущим скрежетом. Судя по всему, последний раз этот ход открывали, когда мир ещё надеялся на спасение.

Когда щель расширилась, внутрь ворвался не свет. Вошёл холод. Чистый, режущий, колючий холод, который мгновенно вытеснил липкий смрад солярки, пота и сгоревшего человеческого достоинства.

Выход был где-то в поле, на окраине города. Бетонный колодец возвышался над землёй. Он был замаскирован под точку обслуживания городской канализации.

Матвей выбрался первым, подтянувшись на руках. Он встал на колени в серый, мягкий прах и протянул руку Елене, а затем Петровичу.

Когда девушка оказалась на поверхности, её первым порывом было упасть. Ноги дрожали, а сознание всё ещё ретранслировало крики, доносившиеся из глубины коридоров. Она обернулась. Из-за края вентиляционного оголовка не было слышно воплей. Время, расстояние и толща земли превратили агонию Храповых в страшное воспоминание, пульсирующее образами женщин в застиранных халатах, волочащих связанных мужчин по полу.

Елена закинула голову назад.

Над ними раскинулось мрачное небо. Огромное, низкое, тяжёлое, словно вылитое из грязного свинца. В нём не было ни звёзд, ни луны, но после багровых аварийных ламп бункера эта серо-бесконечность казалась ослепительной. Хлопья пепла медленно опускались на визор её шлема, неслышно скользя по стеклу.

— Свобода… — негромко сказал Матвей через радиоканал. — Наконец меня обдувает ветер, а не застоявшийся смрад. — Его голос звучал чисто, без помех. — Хочется просто смотреть вдаль и видеть там будущее, пусть и невесёлое, а не бетонную стенку с плакатами из канувшего мира, пропитанную мыслями о том, кого следующим выставят за люк.

Лена слушала его с закрытыми глазами. Она сделала вдох. Ледяной воздух прошёл через фильтры скафандра, обжигая горло сухостью, но это был лучший вкус в её жизни за последнее время. Она чувствовала, как с каждым выдохом из неё выходит чернота «Красного уголка», запах табака Храпова, мыльная пена, стекающая со стен парилки, и ужас суда, приговора Лизы и других женщин.

Петрович выбрался последним и задраил люк. Он затянул стопорный болт и встал, осматривая закрытый проём.

— Всё, — прохрипел старик. — Вот мы и выбрались из этого ада. Больше — ни ногой в подземные переходы. Хватит с нас.

Он выпрямился и посмотрел на восток, где мгла была чуть светлее, а надежды явственнее. Там, где-то за горизонтом, погребённый под слоями камня, пепла и времени, ждал «Кедр».

— Посмотрите, — Матвей указал рукой вперёд. — Раньше здесь была лесопосадка. Деревья, хоть и чахлые, но росли. А сейчас…

А сейчас перед ними расстилалась мёртвая равнина. Бывшее поле или пригород — теперь это было море серого пепла, из которого, словно кости гигантов, торчали остовы высоковольтных опор. Ветер гнал по этой равнине «перекати-поле» из спутанной колючей проволоки и обрывков полиэтилена. То здесь, то там лежали перевёрнутые остовы автобусов, грузовиков.

Здесь было страшно. Здесь было смертельно опасно. Но здесь была правда, которую можно было увидеть, пощупать, ощутить.

Они стояли несколько минут, просто дыша, приходя в себя, молчаливо думая о своём. Ледяной воздух выжигал из лёгких смрад бомбоубежища, а неподвижность после часов бега и лазания казалась неестественной, почти тревожной. И в этой тишине, под свинцовым небом, мысли неумолимо возвращались к тому, что они оставили под толщей земли.

Елена сделала глубокий вдох, словно набираясь смелости, и первой нарушила тишину.

— Они, оставшиеся... — Она кивнула в сторону скрытого под землёй бункера. — Лиза и остальные. Они справятся?

— У них есть свет, тепло и еда как минимум на пару месяцев, — Петрович поправил лямки рюкзака. — И у них есть то, чего не было последнее время — свобода и надежда. А это самая сильная мотивация, чтобы не сдохнуть. Если мы дойдём до «Кедра» и пришлём подмогу — они дождутся. А если нет... — он замолчал, глядя на свои перчатки. — То они хотя бы умрут свободными. Это лучше, чем то, что готовил им в конце полковник.

Елена села на бетонное ограждение, обхватила себя руками. Её всё ещё потряхивало — запоздалая реакция организма на адреналиновый шторм. Она вспомнила глаза Лизы в тот момент, когда та открыла замок. В них не было безумия. В них была сухая, выжженная справедливость.

— Вы заметили, что происходило с Лизой? Как она себя вела? — её голос прозвучал тихо, словно сквозь вату. Она смотрела не на них, а в свинцовое небо, будто ища в нём ответа.

— Она… была в ярости, — осторожно начал Матвей, присаживаясь рядом. — И её гнев справедлив. Надеюсь, когда она… они.. сделали то, что задумали, — он сглотнул, — ей стало легче. Вернулось спокойствие.

Петрович, поправляющий рюкзак, резко обернулся. Его взгляд, усталый и пронзительный, перешёл с Елены на Матвея.

— Спокойствие? — он хрипло фыркнул. — Да она, парень, не просто зла. Она беременна. От кого-то из тех, кому вынесла смертный приговор. Вот что с ней происходит.

Елена молча, медленно кивнула. Её худое лицо под короткими тёмными волосами казалось высеченным из бледного камня.

Матвей замер. В памяти, как вспышки, возникли обрывки: Лиза в камере, инстинктивно прикрывающая ладонью низ живота. Резкие, немотивированные смены настроения — от ледяного спокойствия до дрожащего бешенства. Постоянная усталость. Теперь всё складывалось в ясную картину.

— И... что теперь? — голос Матвея сорвался на шёпот. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, открывая ещё одну страшную пропасть. — Она же не... она не сможет…

Он не знал, как закончить. Не сможет выносить? Не сможет оставить? Не сможет жить с этим? Все варианты были одинаково ужасны в его понимании.

Петрович тяжело вздохнул, пнул кусок полиэтилена.

— А хрен его знает, что теперь... — Он не стал договаривать, лишь посмотрел на Елену. На учёную. На ту, у которой, возможно, были знания, но точно не было простых ответов. — Но Храпов в одном был прав. Он перекинул свои гены в будущее…

Елена закрыла глаза. Внутри неё боролись врач, видевший пациента, и женщина, понимавшая всю глубину этого кошмара. Она снова обхватила себя руками, но теперь это был жест не слабости, а сосредоточенности.

— Мы вернёмся за ними, — твёрдо сказала Елена. — Обязательно.

— Сначала надо дожить до рассвета, — отозвался Петрович, проверяя работоспособность компаса. — Нам нужно уйти отсюда как можно дальше. Местные дикие могут скоро понять, что пахнет свежей кровью. — Он огляделся. — Пока мы выбирались из люка, мы тут прямо аттракцион запахов напустили. Не хочу проверять остроту нюха диких.

Он достал из кармана в рюкзаке бумажную карту. Ткнул перчаткой.

— Это начало объездной промзоны. Я тут каждую неделю двадцать лет подряд ездил на склады «СпецСтройМонтажРемонта». — Он показал рукой вдаль. Затем посмотрел на карту. — Мы вот здесь. — Он указал на точку.

Потом он нашёл на ней площадь, переход, место, где они вышли на поверхность.

— Когда вернёмся за женщинами, придётся воспользоваться этим лазом.

Елена достала планшет. Включила его.

— Спутниковые сигналы отсутствуют. Связи с контейнером нет. — Она с горечью вздохнула. — Придётся ориентироваться по инерциальной навигации, встроенной в наши костюмы. Она имеет свойство накапливать погрешность. Надо будет вручную корректировать. — Она нажала на экран несколько раз. — Внесла координаты этого места в память. Не забудем.

Петрович достал карандаш, поставил метку на карте, обвёл пальцами ближайший жилой сектор на ней. Кивнул головой, утверждая самому себе место для ночлега.

— Отдых закончен. Двигаемся на проспект Мичурина. — Он ткнул по прямоугольнику на бумаге. — В тех домах, в своё время, я ремонт проводил. Стены метровые, перегородки внутренние толстые. Если фон приемлем, ночь внутри провести можно будет. Когда окажемся на месте, определим подходящее место. — Посмотрел на Елену, Матвея. — Всё, хватит прохлаждаться. Двинемся.

Они пошли вперёд. Три одинокие фигурки в защитных костюмах, медленно утопающие в пепле по щиколотку. Оставляя позади одинокий бетонный колодец в поле.

Мир вокруг был пуст и беззвучен. Тишина давила на уши, но после истошных криков Храповых эта тишина казалась благословением. Елена шла, глядя на спину Петровича, и с каждым шагом бункер, ставший для них камерой пыток, отступал в прошлое.

Она знала: то, что они там оставили, никогда не отпустит её до конца. Но сейчас, под этим равнодушным серым небом, она впервые за долгое время почувствовала, что она — это всё ещё она. Елена. Учёный. Человек.

— Матвей, — позвала она его по личному радиоканалу через несколько минут пути.

— Да?

— Спасибо. Что вытащил меня из-под смерти, в переходе, когда я стояла в ступоре и пыталась стрельнуть из пистолета, забыв снять предохранитель.

— Не за что. — Он поднял правую руку, пальцы сжались в кулак. Она увидела, как он сжал рукоять своего лома. — Мы одна команда.

И они пошли дальше, вгрызаясь в серую мглу, оставляя за спиной могилу, которую Храпов так бережно строил для себя и своего «нового мира».

Путь до проспекта Мичурина занял больше часа. Они шли, не разговаривая, погружённые каждый в свои мысли, но связанные общим ритмом шагов. Мир вокруг медленно менялся: открытая равнина сменилась развалинами частного сектора, а затем и громадами сталинок, чьи толстые стены обещали хоть какую-то защиту. Усталость накатывала волнами, делая ноги ватными.

Город встретил их частоколом чёрных, выжженных многоэтажек. Здесь, в отличие от открытой равнины, ветер не выл, а свистел, застревая в пустых глазницах окон. Пепел лежал сугробами вдоль стен, скрывая под собой остовы тяжёлых машина.

— Вон то здание, — Петрович обрезом указал на бывшую аптеку на первом этаже. — Стены толстые, окон мало и они все в решётках. Переночуем там.

Они вошли внутрь, и под ногами взметнулось облако мелкой, въедливой пыли. Матвей, не дожидаясь указаний, шагнул в темноту — обследовать помещения, проверить, нет ли ловушек или нежданных соседей.

Елена опустилась на корточки у стены, достала из бокового кармана планшет в противоударном, радиационно стойком корпусе. Экран вспыхнул мягким синим светом, осветив её усталое, сосредоточенное лицо.

— Радиационный фон здесь ниже, чем у вашего подвала, — констатировала она, сверяясь с данными датчиков на скафандрах. — И спор «веселухи» не зафиксировано. Может, слишком холодно для них. Или роза ветров неблагоприятная.

Она оторвала взгляд от планшета, и на губах её мелькнула тень улыбки — усталая, искренняя.

— Но нам это на руку. На время еды можно снять шлем. А если найдём вход в подвал с хорошей дверью — можно и спать без шлема. — Она помолчала. — Но, если честно, у меня нет сил на поиски. И в шлеме мне спокойнее.

— А споры «могильного бархата» твои приборы фиксируют? — Петрович присел рядом. — Эта хрень кажется безобидной. Но что-то мне подсказывает — она пострашнее «веселухи» будет. Как ни увижу её, так оторопь нападает. Жуть какая-то в ней. Б-р-р.

Он передёрнул плечами, и даже сквозь скафандр было заметно, как дрожь пробежала по его телу.

Елена вздохнула.

— К сожалению, нет. Не фиксирует. Когда мы в «Рассвете» проводили заборы образцов для исследования в нашем районе, мы обнаружили, что этот «бархат» постоянно мутирует. Данные, загруженные в мои приборы, скорее всего уже не актуальны.

Петрович обернулся к ней, вглядываясь сквозь стекло шлема.

— Это что же получается? «Веселуха» уже достигла своего идеала? А «могильный бархат» всё ещё ищет, кем бы стать?

Елена едва заметно улыбнулась — той особой улыбкой, которой учёные награждают удачную формулировку.

— Если не вдаваться в научные дебри и взять за основу отрезок времени длиной в пять лет… то да. Нейротоксины «веселухи» при постоянном употреблении взаимодействуют с мозгом и другими органами, перестраивают их. В итоге мы получаем существо, известное нам как «дикий». По-простому — лишает владельца человечности, боли, страха, любви, эмоций, памяти, личности. Давая взамен неуязвимость для радиации, способность существовать там, где мы не можем, и, судя по всему, обеспечивая бессмертие — до тех пор, пока есть доступ к «веселухе» и сохраняется физическая связь тела с тем, что срослось с мозгом.

Петрович вспомнил, как они отсекали головы «диким» и разбивали в кашу их мозги. Как твари продолжали двигаться, даже когда в теле, казалось, не осталось жизни.

— Моя практика подтверждает ваши научные исследования, — удовлетворённо произнёс он. — Мы в подвалах методом научного тыка тоже дошли: отсечь башку и взболтать мозги до состояния гоголь-моголя — это то, что надо, чтобы навсегда успокоить гада.

Елена кивнула. В этом кивке не было ни брезгливости, ни морализаторства — только холодное принятие факта.

— Тот случай, когда теория и практика сошлись, — сказала она тихо.

И в этой тишине, нарушаемой лишь гулом систем скафандров, было что-то почти торжественное. Словно два мира — подвал и лаборатория — наконец нашли общий язык.

В комнату вошёл Матвей.

— Фон в норме. Свежих следов и ловушек не обнаружено. — отчитался он. — Все окна зарешёчены. Другого способа попасть внутрь, кроме как через этот проём, нет.

— Значит, заночуем здесь, — уверенно сказал Петрович, оглядывая помещение. Ему на глаза попался металлический сейф с оторванной дверью. — Матвей, помоги этот ящик притулить к дверному проёму. Если кто вздумает зайти сюда ночью, мы услышим.

Они поставили сейф вместо двери. На него, сверху, насыпали битого стекла, прикрыв листом ржавого железа. Матвей, под присмотром Петровича, соорудил примитивную сигнализацию из кусков кирпича, пустых бутылок, куска трубы отопления и пластмассы от стула.

— Отлично. Шума будет много, — одобрил он. — Пошли внутрь.

Внутри было темно и пахло сухой бетонной горечью. Только сейчас, оказавшись в относительной безопасности, они почувствовали, как сильно вымотались.

— Привал, — выдохнул Матвей и сбросил рюкзак на пол.

Они расположились в служебном помещении. Елена, обессиленная, начала распаковывать свой рюкзак.

Она достала компактный термо-брикет. Одно нажатие на клапан — и химическая реакция внутри герметичного корпуса начала бесшумно выделять ровное, сильное тепло. Никакого дыма, никакого демаскирующего пламени.

— Еда, — Елена раздала каждому по плоскому вакуумному пакету с маркировкой «Рассвета».

Это был сублимированный рацион высокой плотности. Внутри — сбалансированная смесь, которая при добавлении воды превращалась в горячее, питательное рагу. К ним прилагались «умные» галеты, обогащённые стимуляторами, и изотонический гель.

Елена проверила датчики воздуха, радиации.

— Приемлемо, — и сняла шлем. Её лицо было бледным, но взгляд — ясным. Она смотрела на мерцающий индикатор термо-брикета.

— Знаете, — тихо сказала она, вскрывая пакет. — Там, в бункере, я на секунду подумала, что Храпов прав. Что мир действительно сломался настолько, что остались только функции, балласт и излишки. И что мы, со своими фильтрами и наукой, — просто красивая обёртка над трупом.

Матвей, который в это время методично проверял сочленения своего скафандра, поднял на неё глаза.

— Он был не прав, Лена. Он просто сдался. Сдаться легче всего — ты просто объявляешь себя зверем и снимаешь ответственность. Но посмотри на нас. — он указал на неё, на Петровича. — Мы ведь не съели друг друга, чтобы выжить? И у нас есть эти рюкзаки не потому, что мы «высшая раса», а потому что вы сохранили знания и решили ими поделиться. Не с целью стать царями над всеми.

Петрович хмыкнул, потягивая воду из фляги с нано-фильтром.

— Звери, парень, детей не убивают ради «высшего блага». Звери убивают, чтобы набить брюхо. Храпов был хуже любого зверя. Он был... как сказала Лиза — выродком. Обыкновенным выродком, вообразившим себя законом. Хватит о нём. Не хочу аппетит портить.

Матвей одобрительно кивнул.

Они ели молча. Вкус еды из «Рассвета» был чистым, без привкуса металла или плесени. Каждый глоток тёплой воды, прошедшей через систему рециркуляции, возвращал силы и умножал надежду.

Поужинав, они надели шлемы.

Елена посмотрела на Матвея и Петровича. В свете технологичных приборов они выглядели как рыцари будущего в чреве древнего разложившегося монстра.

— Знаете, там в «Красном уголке», когда полковник промывал мне мозги, я вспомнила о вас. Где вы? Что с вами? И мне так отчаянно захотелось быть с вами, так ярко возникли ваши образы в моём воображении, что это дало мне силы устоять. Найти силы и не поддаться тьме. Я так рада, что не ошиблась в вас.

— Ну… — Петрович тут же размяк от её слов. — Спасибо на добром слове. Чего таить — приятно слышать. Приятно... — он кашлянул. — А тебе не икалось в уголке? Там, в камерах, Матвей, как нас дурь веселушная отпустила, чуть ли не сразу заволновался: «Елена, где Елена?» — Он закряхтел, то ли смеясь, то ли кашляя. — Лизка-то в ответ, конечно, страху на нас напустила. Жути рассказала про местные традиции, «Красный уголок». Испереживались за тебя.

— Переживали, значит? — переспросила она, смотря на Петровича.

— А то как же, — подтвердил он. — Когда ты в сарафане ворвалась к нам, так на сердце отлегло сразу же. Живая, здоровая, в руках нож, глаза блестят, трясёшься вся от ярости. Ух, огонь!

— Это меня от страха колотило так, что зуб на зуб не попадал. А не от ярости. Адреналин зашкаливал, — Елена коротко рассмеялась, но в этом смехе ещё слышалось эхо пережитого ужаса.

— Ну, это уже мелочи, — Петрович подался вперёд, и его массивная фигура в изображении системы «Око» показалась высеченной из камня. — Главное — результат. Ты свой страх пересилила. Через «не могу» перешагнула и спасла всех. Правда, Матвей? — Он ткнул парня локтем в бронированное плечо.

— Ага, — ответил полусонный парень.

— Чего «Ага»? — Петрович обернулся к нему. — Двух слов сказать не можешь?

Матвей затряс головой, разгоняя сонливость. Он посмотрел на Елену. Серьёзно, без тени иронии.

— Если бы не ты, Лена, мы бы сейчас выли у люка, пока дикие разбирали нас на запчасти.

Петрович одобрительно кивнул.

— Это да, Матвей. А так сидим, живы, здоровы, улыбаемся. — Его голос подобрел. Он, кряхтя, поднялся и протянул Елене свою огромную ладонь. Пальцы в защитном полимере выглядели массивно и непоколебимо.

— В общем, так, — голос Петровича стал непривычно торжественным. — Спасибо тебе, Елена. Утром я ещё сомневался в тебе, думал — обуза ты для нас, учёная косточка. Но сейчас... — Он сделал паузу, подбирая слова. — Сейчас я в тебе уверен больше, чем в себе. Прошли мы с тобой боевое крещение. А это, дочка, в нашем мире дороже любого золота. В наше боевое братство, значит, вступила.

Елена на мгновение замерла. Она посмотрела на его протянутую ладонь — широкую, покрытую глубокими царапинами на защитном слое. Затем подняла глаза на него. Взволнованная, она вложила свою узкую перчатку в его захват.

Послышался сухой, жёсткий скрип композитного материала о композит. Это было смыкание двух звеньев одной цепи. Петрович сжал её руку крепко, и Елена почувствовала через слои защиты мощное, уверенное давление.

— Спасибо, Виктор Петрович, — выдохнула она, и её голос в радиоканале на секунду дрогнул.

— Спасибо, Лена, — Матвей тоже протянул руку, накрывая их сомкнутые ладони своей.

Теперь их руки образовали тяжёлый, многослойный замок из металла, плоти и полимеров. В тусклом синем свете это выглядело как странный ритуал людей новой эпохи — надёжный, лишённый сантиментов, но прочный, как броня «Рассвета». Под их пальцами едва слышно гудели системы жизнеобеспечения, связывая их в единый ритм.

— Теперь до самого конца, — негромко произнёс Матвей.

— До конца, — эхом отозвалась она, чувствуя, как внутри, на месте выжженной бункером пустоты, начинает прорастать что-то твёрдое и спокойное.

— Ну вот и ладушки. Теперь мы команда. Настоящая, а не хухры-мухры с соплями, — Петрович первым разорвал контакт, и его рука с тяжёлым стуком легла на колено. — Будем грызть глотки друг за друга. Иначе в этом пепле не выжить.

Елена кивнула.

— Будем!

Она обернулась к своему рюкзаку, чтобы скрыть нахлынувшие чувства, и её взгляд упал на гору старых бумаг в углу — рецепты, отчёты. Девушка подобрала один листок. Текст на нём почти выцвел, но можно было разобрать: «Принимать по одной таблетке два раза в день после еды». Простая человеческая забота о чьём-то здоровье из той жизни, где «излишек» было лишь словом в бухгалтерской книге.

«Будем!» — повторила Елена про себя, и впервые за несколько дней почувствовала себя счастливой.

«Будем!»

Глава 22

В наступившей тишине вечера было слышно лишь тихое завывание ветра на улице. Петрович сидел, прислонившись к стене, и его взгляд, уставший и пристальный, блуждал по потрескавшейся штукатурке, словно искал ответ на стене.

— Хорошо сидим, — хрипло начал он, не глядя ни на кого. — А один вопрос у меня, Елена, так и зудит. В переходе… почему все наши хитроумные штуки разом отказали? Рации, сенсоры, подсветка... Мы как слепые котята остались. Это может опять повториться?

Вопрос повис в воздухе, резкий и практичный, как удар лома. Вся недавняя теплота момента мгновенно испарилась, вернув их в суровую реальность, где сбой техники был равносилен лишению зрения.

Елена не ответила сразу. Она медленно подняла свою руку и потянулась к рюкзаку. Её движения были сосредоточенными, лишёнными суеты.

— Сейчас посмотрю лог систем, — тихо сказала она, доставая плоский, защищённый планшет. Синий свет экрана озарил её сосредоточенное лицо.

Она подключила планшет к каналу своего костюма, вошла в систему управления. На экране замелькали столбцы цифр, графики, строки кода. Матвей и Петрович молча наблюдали, как её глаза, сузившись, быстро пробегают по строчкам. В этом молчании был весь её мир — мир логики, данных и причинно-следственных связей.

— Вот, — наконец произнесла она, поворачивая планшет. На графике чётко виднелся острый, как игла, всплеск. — Зафиксирован мощный импульс. Одновременно — аномальные показания датчиков гамма-излучения и электромагнитного поля. Критические значения. Запредельные. Система диагностировала угрозу полного отказа микроэлектроники из-за перегрузки — повреждения p-n-переходов, пробоя металлизации. Сработала аварийная защита. Проще говоря, костюмы... выключились, чтобы не сгореть окончательно.

Несколько секунд они молча переваривали информацию. Матвей представил, как их костюмы могли просто сгореть в том переходе, и по спине пробежал холодок. Петрович хмуро уставился на обрез.

— И что, такая штука может быть в любом переходе? — спросил Матвей, чувствуя, как холодный комок снова подкатывает к горлу. Они шли по тоннелям, как по минному полю, даже не подозревая об этом.

— У меня нет данных для точного ответа, — Елена отложила планшет и встретила его взгляд. В её глазах читалась не растерянность, а досада учёного, столкнувшегося с неизвестным фактором. — Это мог быть разовый выброс из-за обрушения каких-то старых силовых кабелей, остаточный разряд... или что-то иное. — в её памяти всплыл переход, усеянный «могильным бархатом», его свечение. На секунду ей показалось, что причина в нём. Но… данных нет.

Елена продолжила.

— Смотрите. После ручной перезагрузки все системы костюмов полностью восстановили свою работоспособность. Сбоя в памяти или физических повреждений чипов не зафиксировано. Все тесты успешно пройдены.

Петрович хмыкнул, поглаживая приклад своего обреза, лежащего рядом.

— Вот и верь после этого всей вашей умной технике, — проворчал он, но в его голосе было не раздражение, а скорее горькое подтверждение старой истины. — Звучит красиво, светится... а в самый нужный момент — хлоп. И ты как щенок слепой. А вот это, — он похлопал по прикладу обреза, — или лом, в руки взял — и он тебя никогда не подведёт. Не зависит ни от какой радиации и не требует батареек.

— Зато костюм не даёт этой же радиации и спорам превратить тебя в «веселушника» за неделю. И свою основную функцию — защиту от агрессивной внешней среды — отрабатывает, — мягко, но твёрдо парировала Елена, отключая планшет. — Костюм и лом не заменяют друг друга, Виктор Петрович. Они дополняют. Просто у каждого инструмента своя уязвимость. У железа — ржавчина и неуверенная рука. У электроники — импульс, большие перепады напряжения.

Матвей слушал их разговор, и в его голове складывалась неприятная картина. Они шли в «Кедр», надеясь на технологии, но сам мир, казалось, вырабатывал иммунитет против них. То «веселуха», пожирающая органику, то электромагнитные удары, выключающие микросхемы. Было ощущение, что планета медленно, методично стирала следы прежней цивилизации — и электронику в первую очередь.

— Значит, в следующий раз, перед спуском в любой тоннель или бункер, будем готовы к тому, что можем ослепнуть и оглохнуть, — резюмировал он вслух. — И будем тащить с собой не только фонари, но и верёвку, чтобы вылезти по-старинке.

Петрович кивнул, удовлетворённый. Этот вывод был понятен, осязаем. Из неизвестной угрозы родилось простое, суровое правило. Елена тоже кивнула, убирая планшет в рюкзак. Её молчание было красноречивым: наука дала объяснение, но не дала гарантий.

Она отложила рюкзак и посмотрела на свои пустые руки, словно впервые осознав их беззащитность.

— Должна признать свою ошибку, — голос её звучал тихо, но в нём не было привычной академической сухости. Только усталость и что-то похожее на благодарность. — Я рада, что вы ослушались меня и взяли с собой обрез и ломик. Теперь они не лишние. Они — комплект для выживания в экстремальных условиях.

Она помолчала, глядя на тусклый свет индикаторов.

— Я начала задумываться... Мне бы тоже держать под рукой что-то такое, что не требует зарядки, не ломается от электромагнитного импульса и при этом помогает защищаться. А может быть, даже и нападать.

Петрович хмыкнул. В его хриплом голосе прорезались знакомые насмешливые нотки.

— Это уже есть у тебя. В двух экземплярах.

Елена подняла голову, не понимая.

— Вы о чём?

— Первый экземпляр… — Петрович ткнул себя пальцем в грудь, и даже сквозь ткань скафандра этот жест вышел весомым, убедительным. — Это я! Могу и защитить, и нападать!

Он громко, от души засмеялся. Смех его можно было описать только одним словом — карканье старого, матёрого ворона, пережившего не одну зиму. От этого звука по стенам заметались тени, и даже мрак, казалось, чуть отступил.

Он обернулся к сонному Матвею, который уже клевал носом, прислонившись к стене.

— А вот и второй экземпляр. Помоложе. Но тоже обладает теми же функциями! — он снова закаркал, довольно потирая руки.

Елена улыбнулась. Улыбнулась не вежливо, не для поддержания разговора, а искренне, чувствуя, как где-то внутри отпускает последний тугой узел.

Она облегчённо вздохнула.

— Это правда, — сказала она тихо. И в этом «правда» было больше, чем просто согласие. Было признание: она больше не одна. У неё есть команда.

Петрович хмыкнул, хотел что-то сказать, но промолчал, переведя взгляд на Матвея.

— Молодой, ты чего такой смурной?

Матвей затряс головой, разгоняя не столько сонливость, сколько навязчивый образ, въевшийся в подкорку.

— А у меня… перед глазами всё стоит то капище в переходе.

— Какое ещё капище? — Петрович насторожился, и в его голосе прорезалась привычная, настороженная острота. — То, на котором человека распяли для поедания?

— Да. Там, в боковом тоннеле. Кто-то из ржавых труб и арматуры собрал нечто вроде… трона. Или алтаря. — Матвей говорил медленно, с трудом подбирая слова, которые не хотели складываться в предложения, рассыпались, как сухие листья. — А на нём… был человек. Вернее, то, что от него осталось. Прикован проволокой. Живой ещё…

В аптеке повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как ветер завывает в разбитых стёклах да как где-то далеко, в глубинах здания, с шорохом осыпается штукатурка.

— И на нём, — продолжил Матвей, и голос его стал совсем плоским, лишённым интонаций, словно он читал вслух страшный документ, — росла «веселуха». Яркая, сочная. Они его… удобряли. И поклонялись этому. Сознательно. Не просто случайно распяли.

Петрович медленно выдохнул. Звук вышел тяжёлым, надсадным, как скрип ржавой пружины, которую пытаются сжать до предела.

— Сознательно, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — По дурости, с балды такое не соберёшь. Не просто плесень на стене. А сажали, поливали, может, молитвы свои шептали. Чтоб урожай был. Как пить дать. Это меня пугает больше всего. Не человек, которому я… прекратил мучения. А то, что «дикие»… — Он замолчал, подыскивая слово, которого в его лексиконе, казалось, не существовало.

Он не договорил, но все поняли.

— Эволюционировали, — прошептала Елена.

Слово упало в тишину, как камень в тёмную воду. Круги от него расходились, заполняя пространство аптеки, проникая в каждую трещину, в каждый закуток сознания.

И каждый вложил в него свой смысл.

Для Елены это был научный термин, означавший необратимые изменения в структуре вида, адаптацию, мутацию. Для Петровича — смертный приговор всему, что осталось от человеческого мира. Для Матвея — леденящее подтверждение того, что зло, с которым они столкнулись, не было случайным. Оно росло, крепло и обретало свои, формы разума.

В аптеке снова стало тихо. Только ветер выл за стенами, да пепел тихо шелестел, оседая на подоконниках.

— Но как? — голос Елены прозвучал тихо, и в нём слышался не столько ужас, сколько профессиональный интерес — тот самый, что даже в эпицентре кошмара ищет систему, ищет причинно-следственные связи. — У них нет языка в нашем понимании. Нет сложных орудий, кроме тех, что они использовали в момент деградации от человека к «дикому». Это инстинкты, стадное поведение, химическая зависимость от токсинов гриба… Как из этого мог вырасти… ритуал?

— А кто сказал, что это ритуал? — Петрович потёр щетину, и этот жест, привычный и земной, странно контрастировал со словами, которые он произносил. — Может, они как те муравьи, что грибы выращивают? Нашли питательную среду — живую, тёплую — и используют. А стоят вокруг… потому что ждут, когда можно будет поесть. Или гриб их так ведёт, заставляет охранять плантацию.

— Нет, — Матвей покачал головой, и в этом движении была твёрдая уверенность. — Там был порядок. Чёткий. Не просто свалка. И взгляд у них был… не голодный. Почти благоговейный.

Он замолчал, ища сравнение, и нашёл.

— Как у Веры Павловны, когда она смотрит на свои ростки в огороде. Только вместо надежды — что-то другое.

Елена содрогнулась. Её научный ум, привыкший раскладывать всё по полочкам, с трудом переваривал эту информацию.

— Вы думаете, они… развиваются во что-то сложное? Не деградируют, а образуют новую… социальную структуру? Свои культы, свою иерархию? На основе симбиоза с радиационной плесенью?

— Социальную структуру дерьма и безумия они образуют, — мрачно проворчал Петрович. — Какая разница, как это назвать. Суть одна: они уже не просто звери. Зверь боится огня, убегает от сильного. А эти… развели там кострище, нашли своего бога. И он, видать, говорит им, что боль — это благо, что гниение — это цветение, а человек — это почва. И они, что, верят?

Он помолчал, и в его молчании чувствовалась тяжёлая работа мысли.

— Это хуже, чем голод. Голодного можно отогнать или накормить. А как бороться с верой?

Матвей посмотрел на свои руки в перчатках — руки, которые держали лом, которые сжимали прутья решётки, которые касались смерти.

— Храпов говорил, что снаружи — ад. А в аду, получается, завелись свои демоны. И у них свои церкви.

— И свои святые мощи, — добавил Петрович ледяным тоном. — Видели, как там местами аккуратно были сложены пирамидки из костей и черепов? И этот бедолага… из плоти и крови.

Он содрогнулся, вспомнив взгляд распятого человека. Тот миг, когда в помутнённых, затянутых пеленой глазах вдруг мелькнуло что-то человеческое. Просьба. Мольба. Окончить его мучения.

Елена молчала, глядя в пустоту. Перед её внутренним взором, поверх тяжёлых слов Матвея и Петровича, всплыл хриплый, пропитанный табачным дымом голос Храпова из «Красного уголка»:

«Там идёт своя работа. И у неё есть смотритель… Шаман».

И образ: старик, проросший из бетона, вросший в грибницу, как корень в почву. До этого мгновения она считала это бредом обезумевшего от власти человека. Теперь же, после алтаря в переходе, после пирамид из костей и распятого человека, который стал живым удобрением, — она поняла. Дикие не просто верили. У их веры был пастырь.

— Храпов... — тихо начала она, и оба мужчины мгновенно насторожились, почувствовав в её голосе нечто новое, тяжёлое. — Он говорил. Что видел в одном из переходов… не просто гнездо. Он видел того, кто… находится в центре. Кого он назвал «Шаманом». Дикие приводили к нему своих жертв… Он говорил, что беременных женщин не разрывали, а уводили, расчищая перед ними дорогу. Младенцы, которых он оставлял на столике за люком… Их уносили в полной тишине.

Петрович вздрогнул. Перед его мысленным взором встал стол в комнате, в комнате перед входом в бункер, застланный белой тканью, с россыпью ярких детских погремушек — игрушек, которые так и не нашли своих хозяев.

Он сплюнул на пол, но в этом жесте не было обычной его бравады.

— Этого нам ещё не хватало, — голос его звучал глухо, надтреснуто. — Шаманов-растаманов у «диких», выращивающих наших детей…

Он не договорил. В его голосе не было привычного сарказма. Был только страх — холодный, липкий, въедливый. И бесконечная усталость. Знать, что у безумия есть иерархия, структура, цель — оказалось в тысячу раз страшнее, чем думать, что оно бесформенно и слепо.

Они замолчали.

Образ алтаря из ржавых труб, распятая плоть, оплетённая ядовито-рыжими нитями «веселухи», висел в воздухе аптеки, проникая в сознание, будоража его, не давая покоя. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одной точке: мир снаружи менялся. И эти изменения были страшнее любого Шторма.

— А вы обратили внимание, что в том переходе «дикие» двух видов были? — решился наконец сказать Матвей то, что терзало его весь разговор.

Петрович и Елена мгновенно обернулись в его сторону.

— Какие такие два типа? — переспросил Петрович. — Обыкновенные «дикие» там были. Ты жути-то на ровном месте не наводи.

Елена, заинтригованная, подалась вперёд, с трудом дожидаясь, пока Петрович закончит.

— Как? По каким параметрам ты это определил? Какие маркеры использовал? — засыпала она его вопросами. — Поделись, Матвей. Давай устроим совместный мозговой штурм твоим наблюдениям.

Сонное состояние Матвея мгновенно улетучилось. Он погрузился в воспоминания, заново прокручивая каждую секунду схватки, чтобы подтвердить свои ощущения.

Петрович и Елена ждали, не сводя с него глаз.

— Хорошо, — начал Матвей. — Вот что я заметил, когда дрался с ними. Большинство были такими же, каких я знал давно. Чёрные белки, безумный взгляд. Агрессивные. Отсутствие боли, страха. Люди, которые деградировали в «дикого».

Он посмотрел на Елену, затем на Петровича. Тот кивнул — да, образ знакомый.

— Но были и другие, — продолжил Матвей. — Первое различие: они словно… мумии. Заторможенные. И глаза… глаза отдают синевой. Не видел, чтобы такие нападали.

Петрович напряг память, вспоминая бег по переходу. Он не смотрел в глаза — стрелял в лоб, в затылок, в висок. Вспышки выстрелов слепили, не давая разглядеть детали.

— Синевой? — задумчиво переспросила Елена. — Может, это отражался «могильный бархат»? Он флюоресцирует в синем спектре.

«В синем спектре», — мысленно повторил Петрович. И тут же память подбросила ему образ синих светодиодов, за которыми они ходили в магазин. А следом — лица тех, кто остался в подвале. Семён у двери, Вера Павловна с Иркой, Валера над очередной железкой. Все они устремили свои взгляды на него. Они ждали. Они верили.

— Ладно, — Петрович первым нарушил тяжёлую тишину, со стуком хлопнув ладонью по колену. — Хватит накручивать. Демоны пусть со своими богами разбираются, а наша задача — дойти до «Кедра». А для этого нам нужно поспать.

Он поднялся, достал из рюкзака термоодеяло из металлизированной ткани и начал расстилать его на полу.

— По четыре часа на брата. Я первый на карауле. Матвей — ты второй. Елена, ты спишь до упора. Тебе завтра за штурмана быть — по карте нас вести.

— Я могу... — начала было Елена, но Матвей мягко перебил её:

— Спи, Лена. Ты сегодня сделала больше, чем мы оба. Ты победила бункер. И спасла кучу народа.

Она не стала спорить. Расстелила каремат, легла, подложив под голову рюкзак. Активировала режим сна. Перед глазами всё ещё стояли кадры: Лиза у люка, крик Храпова, сарафан в цветочек, парилка, красное знамя... Но постепенно эти образы вытеснялись тихим гулом работающей электроники скафандра.

Она заснула.

Как и город, спавший под слоем пепла, хранивший в себе миллионы забытых историй. Окружённый тишиной, копивший силы для очередного броска к надежде.

Елене снилось солнце.

Не то жёлтое, тусклое пятно, что иногда, в редкие дни затишья, проглядывало сквозь бурую пелену. Настоящее. Ослепительное, летнее, раскалённое добела. От него больно щурились глаза, и на коже выступали тёплые мурашки.

Она бежала. Не куда-то — просто бежала, потому что могла, — по высокой траве. И трава была не серой, не жухлой, не усыпанной пеплом. Она была зелёной. Ядовито-изумрудной, сочной, невозможной. Каждый стебель звенел, задевая её голые ноги, и пахло нагретой землёй, полынью и бескрайностью.

Она была счастлива. Безотчётно, по-детски, всем телом. Счастье было простым и полным, как глоток чистой воды. Таким настоящим, что она лежала и улыбалась во сне.

Матвей сидел рядом с Петровичем, активировав режим ночного видения. Сквозь зеленоватую пелену он вглядывался в темноту за окном, где ветер гонял пепел по пустым улицам.

— Как думаешь, Петрович, — прошептал он. — В «Кедре» действительно будет всё по-другому? Или мы просто меняем один бетонный мешок на другой, побольше да покомфортнее?

Старик долго молчал. Слушал, как ветер завывает в разбитых стёклах, как шуршит пепел, оседая на подоконниках.

— В «Кедре», парень, есть то, что заставляет нас туда топать, — наконец ответил он. — Надежда. И там нет Храповых. Надеюсь.

Он поправил лямку обреза, положенного рядом.

— И очень надеюсь, там есть люди, которые помнят: порядок нужен не для власти, а чтобы человек оставался человеком. А порядок — это когда ты знаешь, что тебя не скормят «диким» за то, что ты кому-то надоел.

Он помолчал и добавил уже тише:

— Спи давай. Завтра топать чёрт знает через что и навёрстывать потерянное время.

Матвей кивнул и крепче сжал рукоять лома. Попытался заснуть, но перед глазами всё стояли обрывки дня: лицо Лизы, глаза женщин, безумный взгляд Храпова. Постепенно тревожные мысли растворились в усталости, дыхание выровнялось, и он провалился в сон.

За окном по-прежнему падал пепел. Город спал.

Глава 23

Матвей спал. Но вместо привычных кошмаров о скрежещущих металлом коридорах или удушливом пепле сознание выплеснуло нечто иное.

Ему снился свет. Настолько яркий и чистый, что поначалу он жмурился.

Он стоял посреди широкого коридора, стены которого были выкрашены в мягкий бежевый цвет. Под потолком горели настоящие лампы дневного света, не мигая и не треща. Елена шла впереди него. На ней был тот самый нелепый сарафан из бункера, в цветочек, но здесь, в этом свете, он не выглядел тряпкой — он казался живым, весенним.

— Смотри, Матвей, — она обернулась и улыбнулась. Так она не улыбалась никогда в реальности. — Это «Кедр». Вот мы и дома.

Она вела его через просторную столовую, где пахло свежеиспечённым хлебом. За стеклянными перегородками тянулись бесконечные огороды. Матвей заворожённо смотрел на сочную, пушистую зелень укропа, на мясистые листья капусты и стройные ряды моркови, чьи оранжевые плечи выглядывали из влажной, чёрной земли. Это был триумф жизни над прахом.

Вдоль стен стояли низкие металлические колонки. Елена подошла к одной из них, нажала на кнопку, и вверх ударила тонкая, упругая струя кристально чистой воды. Она наклонилась, жадно припала губами к потоку, и несколько капель скатились по её подбородку, сверкая, как настоящие алмазы.

— Пойдём, — она поманила его за собой и толкнула высокую дверь.

За порогом был бассейн. Огромная чаша с бирюзовой водой, от которой исходил лёгкий пар и свежий аромат хлора и чистоты. Елена, не переставая улыбаться, одним движением скинула сарафан. Под ним оказался простой спортивный купальник. Она грациозно нырнула, и брызги, казалось, превратились в мириады солнечных зайчиков.

— Матвей, плыви сюда! — она вынырнула на середине, откинув мокрые волосы назад. — Вода такая тёплая!

Матвей замер на краю. Его пробрал холодный пот — во сне всё было слишком реальным. Он чувствовал, как сжимается сердце от привычного страха. — Я... я не умею, Лена. Я боюсь. Глубоко же...

Она засмеялась, и в несколько мощных гребков оказалась у бортика. Девушка вышла из воды, влажная кожа блестела в ярком свете ламп. Она подошла вплотную, взяла его за руки. Её ладони были горячими и живыми. Она придвинулась так близко, что он почувствовал запах влаги и её дыхание.

— Не бойся, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я здесь. Я тебя научу. Тебе больше не нужно бояться...

И в этот момент, когда мир вокруг должен был окончательно превратиться в рай, сквозь мягкий шёпот Елены прорвался чужеродный, будничный звук.

Буль-буль-буль... — Плеск воды, наливаемой в металлическую ёмкость. Буль-буль-буль…

— Ну и вкусный у тебя чай, Елена... — проскрипел знакомый голос Петровича. — Крепкий, зараза. Прямо в кости бьёт.

Матвей вздрогнул, словно очнувшись от наркоза. Судорожно вздохнул и нехотя открыл глаза.

Свет исчез. Вместо бирюзовой воды бассейна — серый потолок заброшенной аптеки с свисающими лохмотьями старых обоев и рекламы каких-то таблеток. Вместо яркого солнца — тусклое синее свечение термо-брикета на полу.

Елена сидела напротив Петровича, сняв шлем. Она бережно держала в руках складную кружку из «Рассвета», от которой поднимался пар. Петрович, прислонив лом к колену, с наслаждением прихлёбывал из своего стакана.

— Проснулся, соня? — старик покосился на Матвея. — Давай, вставай. Елена сотворила чудо из своих запасов. Настоящий цейлонский, ну, или химическая копия, которую от оригинала не отличишь. — он закрыл глаза, поднёс кружку и вдохнул пар от неё. — Блаженство! — прошептал он.

Матвей посмотрел в окно и подскочил.

— А моё дежурство? — выпалил он.

— Дежурство? — изобразил удивление Петрович. — А-а-а… Да на меня бессонница напала, решил за тебя подежурить. Раз уж не сплю. — объяснил он и приложился к стакану чая. — Блаженство! — прошептал он.

Матвей сел, чувствуя, как внутри ещё теплится остаточное тепло сна. Он посмотрел на Елену. Она была всё той же — серьёзной, сосредоточенной, с волосами, собранными в тугой узел. Никакого сарафана, никакого бассейна. Но когда она перехватила его взгляд и протянула ему кружку с горячим напитком, ему показалось, что на мгновение в её глазах мелькнула та самая искорка из его сна.

«Она только что потеряла мужа. — голос Жоры раздался внезапно. — А ты уже сны с ней видишь? Парень, остынь. Не становись Храповым!»

У Матвея перехватило дыхание. Каждая фраза в его голове била наотмашь. Особенно последняя. Про Храпова. Он увёл взгляд от Елены в сторону.

— Держи, — тихо сказала она, протягивая ему чашку. — Нам пора выходить. Скоро наступит время, которое Петрович назвал «серым часом». Самое время, чтобы проскользнуть мимо руин незамеченными.

Матвей взял кружку. Чай действительно был невероятным — терпким, ароматным, возвращающим волю к жизни. Он сделал глоток и посмотрел на выход, заваленный сейфом.

Сон медленно таял, но ощущение её горячих рук на своих ладонях осталось. Теперь он знал, за что они сражаются. Не просто за выживание, а за то, чтобы когда-нибудь этот сон стал реальностью. Про то, как они входят в «Кедр». Про остальное…

«И не думай даже, — раздалось в его голове. — Угомони свои гормоны.»

В шлеме зазвенел будильник и оторвал его от мыслей. Напоминание. В голове всплыла сцена:

Елена даёт ему герметичный пакет с таблетками.

«Первая неделя — по одной синей утром. Красные — если начнётся тремор или тошнота. Порошок — в воду, никогда не пей неочищенную, даже если приборы молчат. Следи, чтобы Виктор Петрович тоже их принимал.»

Матвей достал рюкзак, обложенный изнутри каким-то защитным материалом от «Рассвета», и достал из него пакет с лекарствами.

«Тремора нет ни у меня, ни у Петровича» — он взял синие таблетки.

— Петрович! — позвал он пьющего чай мужчину и протянул ему ладонь, на которой лежала синяя таблетка.

— Что это? — с осторожностью поинтересовался он.

— То, что я и ты теперь будем пить каждое утро. — Матвей демонстративно проглотил свою синюю таблетку. — Молись, чтобы я не протягивал тебе красную таблетку.

Петрович взял таблетку, покатал её в пальцах, поднял взгляд на Елену. Та молча, одобрительно кивнула головой. Он пожал плечами, закинул таблетку в рот и с громким, преувеличенным глотком проглотил её.

— Вкус, конечно, не как у стопки самогона после смены, — хрипло проворчал он, — но ладно. Будем считать, что это техника безопасности. На стройке тоже всякую гадость в себя заливали, чтоб не болеть.

Уголок рта Елены дрогнул, а Матвей неожиданно для себя фыркнул коротким, сдавленным смешком. В этой абсурдной ситуации — таблетки от радиации и воспоминания о строительном самогоне — была капля той самой нормальности, которой им так не хватало. Даже если это была всего лишь хохма.

Смех быстро угас, уступив место деловой сосредоточенности.

Через полчаса всё было собрано, упаковано, закреплено. Каждый ремешок, каждая застёжка проверены дважды. Ритуал проверки готовности был их молитвой перед выходом.

Снаружи наступал «Серый час» — время, когда пепельное марево становится особенно плотным, стирая границы между небом и землёй. Воздух становился вязким и неподвижным, как сироп. Свет, что пробивался сквозь вечную бурую пелену, терял направленность, рассеивался, превращая мир в гигантскую, монохромную фотографию. Тени исчезали. Очертания зданий размывались, края оплывали, и казалось, что весь город медленно тает, растворяясь в собственном прахе, превращаясь в плоскую, безжизненную декорацию к забытой пьесе.

Матвей отодвинул тяжёлый сейф, служивший дверью. Металл с низким, протяжным скрежетом пополз по кафельной плитке, и этот звук в абсолютной, ватной тишине мёртвого города прозвучал оглушительно громко, как крик.

— Обождём десять минут. Потом выходим. Я первый, Матвей замыкает, — приказал Петрович.

Десять минут тянулись томительно. Матвею уже хотелось выйти. Исследовать новые территории.

Они вышли. Воздух был густым, безвкусным, лишённым запаха. Пепел, бушевавший ночью, теперь лежал ровным, не потревоженным саваном, скрыв все следы их вчерашнего бегства, все следы вообще. Мир казался не просто заброшенным. Он казался законсервированным. Застывшим в момент агонии и покрытым слоем пыли на вечное хранение. Но это была иллюзия. Сезон Шторма утих, но он ещё не закончился.

Они шли, и с каждым шагом Матвей замечал странную вещь. Тишина здесь была не одной, а многих сортов.

За спиной, в направлении бункера, висела тишина тяжёлая. Насыщенная эхом недавних криков, скрипом дверей, приглушённым гулом вентиляции. Она была липкой, как паутина, и тянулась за ними, пытаясь зацепиться за них.

Впереди, по курсу к «Кедру», лежала тишина пустая. Бездонная, как космос. Она не давила, а, наоборот, заставляла внутренности сжиматься в комок от её бескрайности. В ней было будущее — чистое, незаполненное, а потому вдвойне страшное.

А вокруг, в «серый час», царила тишина шершавая. Она состояла из мириад микроскопических звуков, которые в обычное время тонули в гуле ветра или шелесте пепла: тихого потрескивания нагревающегося металла где-то в развалинах, едва слышного скрежета песка по стеклу, собственного сердцебиения в ушах. Это был звук самого распада, медленного и неумолимого.

— Идём след в след, — голос Петровича в наушниках был плоским, лишённым тембра. В его визоре мир окрасился в зелёные тона тепловизора. — В «серый час», Елена, глубина пропадает. Кажется, что до стены два шага, а на самом деле перед тобой — яма глубиной в три этажа и шириной метра два. Не доверяй глазам. Доверяй следам впереди идущего.

Елена молча проверила планшет. Спутниковый сигнал отсутствовал, но инерциальная навигация её скафандра, уже проложила по дисплею пунктирную, белую линию маршрута, пронизывающую лабиринт кварталов.

— Нам нужно пройти через бывшую промзону, прежде чем мы попадём на водокачку, — её голос прозвучал приглушённо, будто сквозь слой той же пепельной ваты. — Это сократит путь на два километра. Но там — открытые площадки, цеха, длинные прямые проезды. Укрытий меньше.

— Надеюсь, на пути не будет гостеприимных подземелий? — спросил Петрович, и в его скрипучем голосе сквозил привычный, едкий сарказм.

Они двинулись. Район вокруг менялся. Руины становились выше, массивнее, агрессивнее. Это были не жилые дома, а цеха, склады, административные корпуса. Остовы большегрузных фур и трамваев, намертво вмёрзшие в асфальт, напоминали существ, погибших в какой-то внезапной катастрофе.

Петрович шёл первым, его взгляд постоянно метался между реальным миром за стеклом и зелёным миром тепловизора. В «серый час» «дикие», не успевшие вернуться в свои щели, замирали, впадая в своего рода ступор, сливаясь с камнем и металлом, и ждали, когда наступит ночь.

— Смотрите, — Петрович остановился и указал рукой.

Напротив, за толстым слоем грязи из разбитой витрины бывшего магазина электроники, на них смотрели чёрные, мёртвые глаза телевизоров. Десятки экранов. На одном, побольше, чуть не стёршаяся, но ещё угадываемая, сохранилась глянцевая наклейка с жизнерадостным слоганом: «Будущее уже здесь!».

Матвей замер. В его памяти, точно в ответ на этот визуальный удар, всплыл обрывок сна: всплеск чистой воды в бассейне, сочная, невозможная зелень, яркий, ничем не замутнённый свет. Контраст был настолько жестоким, что у него на мгновение перехватило дыхание. Наклейка на мёртвом экране в мёртвом городе казалась не просто иронией. Она была самой циничной, самой беспощадной эпитафией.

— Матвей, — тихо позвала Елена, поравнявшись с ним. Её голос в наушниках прозвучал осторожно. — Ты сегодня… тише обычного. Слишком даже для тебя.

— Думаю, — коротко, почти отрубил он, резко отводя взгляд от витрины и перешагивая через чёрный, обугленный обрывок кабеля, торчащий из земли, как кишечник. — Думаю о том, сколько ещё таких «серых часов» у нас в запасе. Сколько их нужно, чтобы дойти. И сколько их… останется после.

Он не уточнил, «после» чего. После «Кедра»? После выполнения миссии? После всего? Это «после» повисло в эфире не озвученным вопросом. Они снова двинулись вперёд, три серых силуэта, растворяющиеся в сером часе, оставляя за собой на идеальном пепельном покрывале свои серые следы.

— Елена, — закряхтел Петрович, с трудом переступая через груду обломков бетонной стены. Его скафандр слегка заскрипел в суставе. — А что твой дрон-то? Где он болтается? Сейчас бы очень кстати пришёлся — глянуть, что там, на открытой площадке впереди.

— Не выходит на связь. Проверяла перед сном и выдвижением ещё раз, — коротко, без эмоций отчеканила она, не останавливаясь. Её голос в наушниках звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая тревога.

— А что так? — не отставал Петрович, пытаясь поравняться с ней. — Есть мысли?

Она резко встала, и её зеркальный визор на мгновение отразил искажённое усталостью лицо Петровича.

— Мысли? Может, заряд кончился и он упал и разбился. Может, его электронные мозги радиация пробила. А может, радиационные помехи не дают наладить связь. Выбирай, какая версия тебе больше нравится. Могу ещё погадать, но нет желания.

Петрович хмыкнул, махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Понятно, ясно, — пробурчал он, и по тому, как он сжал кулак на стволе обреза, было видно — ни одна из версий ему не нравилась. Оставалось рассчитывать только на себя. — Значит, сами, по-старинке. Глаза в кучу и уши на макушке. Пошли.

Они вышли на бывшую центральную улицу — широкий каньон, прорубленный когда-то между громадами сталинских высоток. Теперь это был ветровой тоннель. Порывы гуляли меж оплавленных фасадов, поднимая целые облака пепла, которые кружили в воздухе, как призрачная, серая метель. Петрович шёл первым, его взгляд прилип к дисплею тепловизора в шлеме. Мир в зелёно-чёрных тонах был пуст и неподвижен, как фотография. И от этой неподвижности сжималось сердце.

Вдруг он вздрогнул, поднял сжатую в кулак руку. Скрип их подошв по битому стеклу и щебню мгновенно прекратился, и воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только свистом ветра.

— Движение, — его голос в наушниках прозвучал сухо, как щелчок затвора. — На одиннадцать часов. Много.

Матвей с Еленой посмотрели в указанном направлении.

Из густой пепельной завесы, прямо посреди перекрёстка, заваленного искореженным металлом и обломками, начали проступать силуэты. Не спеша, молча. Сначала один — массивный, низкий, прижатый к земле. Потом ещё, и ещё... Они выходили из тумана, как из другого измерения. Десять, двенадцать теней. Их появление было настолько тихим и слаженным, что казалось частью пейзажа.

Стая преградила им путь.

Это были псы. В них с трудом угадывались черты служебных пород — овчарок, мастифов, может, ротвейлеров. Но время и новый мир переплавили их во что-то иное. Шерсть, свалявшаяся в грязные, колючие панцири, местами вылезла клочьями, обнажая кожу цвета мокрого асфальта, покрытую струпьями и бледными шрамами. Рёбра проступали под кожей, но не от истощения — от сухой, жёсткой мускулатуры. Их глаза... в них не было знакомого безумия «диких» или тупой ярости. В них не было безумия радиации. Они горели холодным, почти интеллектуальным светом. Это был голод. Голод, который считал. Считывал, стоит ли ринуться в атаку или отступить.

Матвей медленно, плавно, чтобы не спровоцировать собак, перехватил свой лом в левую руку, а правую опустил к углублению в бедре костюма, где хранился пистолет, и принял боевую стойку. Петрович, не сводя глаз со стаи, плавно вскинул обрез. Елена инстинктивно отшагнула, положив ладонь на углубление для пистолета в костюме у своего бедра.

Люди и звери замерли в немом противостоянии. Весь «серый час», весь мёртвый город словно сжался до этого пятачка разбитого асфальта. Вожак стаи — огромный кобель с головой, как у медвежонка, одним рваным ухом и мощным, бугристым загривком — сделал один-единственный шаг вперёд. Он не рычал, не скалился. Он просто изучал. Его взгляд, жёлтый и плоский, скользнул по матовым поверхностям их костюмов, задержался на дуле обреза, на ломе, оценил дистанцию. Он не видел людей. Он видел препятствия. И добычу.

— Домашние животные все передохли в первый же Шторм, — голос Петровича в наушниках был низким, ровным, как чтение мануала. — Глупых, слабых, доверчивых — съели сами люди или добила радиация, кислотные дожди или дикие. Остальных... Я не видел ни одну собаку после. А эти... Они молодые.

Стая смотрела на Петровича, словно чуя в нём вожака. Изучала его. Как он изучал их.

— На вид им не больше пяти лет. Они родились после катастрофы. — Елена говорила шёпотом. Все собаки тут же отреагировали на это, и кто повернул морду на неё, кто только повёл ушами, не отрывая внимательного взгляда от более крупных мужчин.

— Для них этот мир — норма, — продолжила она. — Но как? Как они сумели выжить?

— Я бы ещё уточнил, — тихо сказал Петрович. — Как они умудрились не только выжить, дать потомство, но и вырастить его?

Вожак коротко, почти неслышно лязгнул зубами. Не угроза. Сигнал. По стае пробежала едва уловимая волна: мышцы напряглись, лапы вцепились в землю. Они были готовы превратиться в один сплошной, разрывающий плоть смертельный вихрь.

По общему радиоканалу было слышно, как громко задышал стоящий впереди Петрович, готовясь к атаке диких псов.

— Они понимают, что мы не «дикие», — прошептала Елена. Её дыхание в микрофоне стало чуть чаще. — «Дикие» пахнут гниющим мясом и безумием. Мы... мы для них как консервные банки с ногами. Запах другой. Непонятный.

— Им плевать на запах, — отрезал Петрович, сопя в микрофон. — Им важно соотношение: сколько они потратят сил и сколько мяска получат в итоге. Сейчас они считают. Взвешивают.

— В наши скафандры встроены высокочастотные излучатели. Я могу попробовать запрограммировать режим ультразвуковых колебаний. Отпугиватель. В теории — это воздействует на них, — прошептала Елена, стараясь не двигаться.

— Сколько времени тебе понадобится? — спросил Матвей.

— Для этого мне надо достать планшет из рюкзака и провести ряд тестов. — Она задумалась. — Примерно полчаса, — выдала она.

— Нет у нас полчаса, — прохрипел Петрович. — Всё решится здесь. И быстро. Приготовиться. Занять оборону. Не провоцировать их.

Секунды растягивались в минуту. Матвей чувствовал, как пот стекает по спине под костюмом и на поясе его абсорбирует система регенерации влаги. Пальцы начали коченеть. Но не от холода, а от ожидания. Он ловил взгляд вожака и не отводил глаз. Отвести — значит признать слабость. Петрович стоял, как скала, но Матвей видел, как мелко дрожит ствол его обреза — от адреналина и возраста.

Он стоял и вслушивался в звенящую тишину перед стаей. И слышал в ней не рык, а тонкий, почти музыкальный звук готовности к убийству. Звук натянутых, как струны, мышц и сжатых челюстей. Пение будущей крови. Он молчал, слушая эту леденящую песню, и пальцы на спуске начали коченеть от мысли, что патронов на всех не хватит.

Вожак наконец закончил свои вычисления. Его жёлтый глаз ещё раз медленно обвёл троицу, задержался на Елене — самом маленьком и, вероятно, самом уязвимом объекте. Потом он, без рыка, без предупреждения, резко развернулся. Его мощное тело, будто пружина, разжалось, и он бесшумно, как тень, нырнул в чёрный провал узкого проулка между руинами домов. Остальные, не изменив строя, потянулись за ним, растворяясь в проулке. Через мгновение на перекрёстке не осталось ничего, кроме кружащегося пепла. Будто их и не было.

Матвей позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких долгим, дрожащим свистом. Он разжал пальцы, и они закололи болью, просигналив о возвращении кровотока.

— Ну вот и познакомились, — Петрович медленно опустил обрез, но палец остался на спусковой скобе. — Теперь придётся учитывать и стаи собак. Они, если решатся, одинокого человека в обычном костюме загрызут за минуту. Даже с оружием. Они не играют. Они — бухгалтеры апокалипсиса. Считают калории. А мы с вами в этих штуках, — он стукнул костяшками по своей броне, — для них как банка тушёнки премиум-класса. Целая и невредимая. Нам дико повезло, что мы встретились с ними лоб в лоб. Если бы они зашли со спины…

Он замолчал, устремив взгляд в проём, в котором растворилась стая.

— Они... могут пойти за нами? — Елена неотрывно смотрела в тёмный зёв проулка, словно ожидая, что оттуда снова выглянут жёлтые глаза.

— Кто их знает. Мы для них слишком неочевидная цель. Слишком много неизвестных. Но если кто из нас порежется, запнётся, отстанет... если запах крови пробьётся сквозь фильтры скафандра... — Петрович повернул голову к ней. — Они вернутся. Город не терпит слабости, Елена. И они — его самые чуткие сенсоры. У них инстинкт выживания не замутнён ни памятью, ни надеждой. Только голод и жажда жизни.

— Значит, идём, — сказал Матвей, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Он сделал шаг вперёд, нарушая ледяное оцепенение. — Пока «серый час» не кончился. Пока они считают невыгодным нападать на нас. Нам нужно дойти до промзоны до того, как в их уравнениях появятся новые переменные не в нашу пользу.

Они снова двинулись в путь, шли быстрее, почти бежали. И теперь каждый шорох за спиной, каждый скрип обломка под собственным весом заставлял кожу под скафандром покрываться мурашками. Город перестал быть просто кладбищем. Он стал ареной. Охотничьими угодьями, где правила диктовала сила и безжалостная, животная логика. И им ясно дали понять, что они только что зашли на чужие охотничьи угодья.

Группа ускорила шаг, пробираясь через груды металлолома.

Матвей, идя последним, не мог отделаться от ощущения, что за ними следят. Оно было липким, навязчивым, как запах гари. Он шёл ещё несколько шагов, потом резко обернулся, вскинув лом.

В проёме между двумя рухнувшими фермами, на вершине груды плит, сидел вожак стаи.

Собака не двигалась, лишь наблюдала, как три странные фигуры удаляются в серую мглу. Когда замыкающий в группе людей обернулся и поднял свою руку с тяжёлым предметом в ней, вожак сконцентрировал своё внимание на нём. Глаза сузились, уши чуть прижались, шерсть стала медленно вставать дыбом.

Человек и собака смотрели друг на друга. Остальные странные люди тоже остановились и обернулись. Собака продолжала лежать, оскалив зубы. Люди стояли, переговаривались и медленно шевелили руками. Затем они сблизились. Вожак собачьей стаи встал, а затем, слившись с пеплом, бесшумно скользнул вниз, скрывшись за грудой плит.

Люди продолжали стоять, озираясь по сторонам. Через минуту они развернулись и пошли прежним курсом. И теперь они точно знали, что в спину им впивался не просто холод. В них всматривался взвешивающий, терпеливый взгляд жёлтых глаз. Голодных глаз.

Глава 24

Жилые районы остались позади, растворились в серой пелене пепла. Теперь их окружали развалины административных зданий — мрачные бетонные коробки с выбитыми окнами, похожие на черепа гигантских животных. Атмосфера здесь давила иначе, чем в городе. Там, среди жилых домов, ещё теплилось что-то человеческое — обрывки воспоминаний, брошенные вещи, следы жизни. Здесь была только смерть. Холодная, функциональная, деловая.

В отличие от городских кварталов, здесь повсюду громоздились остовы тяжёлой техники. Грузовики, цементовозы, пожарные машины, длинные фуры с оторванными колёсами и проржавевшими кузовами. Они стояли в хаотичном беспорядке, перегораживая проезды, образуя металлические лабиринты. Некоторые были навалены друг на друга, словно их смела и скомкала гигантская рука. Ветер завывал в пустых кабинах, вырываясь наружу тоскливым, тягучим воем. Металлические бока, которые были обращены к ветру, были отполированы до зеркального блеска.

Они шли дальше, пробираясь между этих металлических скелетов. Шли долго, молча, только хруст пепла под ногами да изредка шипение систем скафандров нарушали тишину.

И в этой тишине впереди снова возникли они.

Стая.

Собаки появлялись из-за груд битого кирпича, из-под опрокинутых фур, из тёмных провалов цехов — беззвучно, как призраки. Они не рычали, не лаяли. Cтояли и смотрели. Десятки жёлтых глаз, немигающих, изучающих.

Люди и собаки замерли друг напротив друга. Секунды тянулись минутами. Каждая такая встреча была испытанием нервов на прочность.

— Почему они не нападают на нас? — тихо спросил Матвей, стараясь не двигать головой.

Голос Петровича в наушниках прозвучал ровно, без обычной хрипотцы — он тоже говорил сквозь зубы, стараясь не делать лишних движений:

— Ещё не приняли решение. Считают.

— Что нам делать? — в голосе Елены впервые за долгое время послышалась неуверенность.

— Ждать, — коротко ответил Петрович. — Не провоцировать. Мы на их территории, и мы в меньшинстве.

Собаки стояли. Люди стояли. Пепел падал, оседая на спинах животных, на плечах скафандров. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать рукой.

Потом вожак — огромный, с рваным ухом и свалявшейся шерстью — медленно поднялся, развернулся и, не оглядываясь, скрылся за ржавым бортом грузовика. Стая бесшумно потянулась за ним, растворяясь в серой мгле так же внезапно, как и появилась.

Петрович выдохнул, позволив себе расслабить плечи.

— Туда, где только что была стая, мы не пойдём, — сказал он, поворачиваясь к Елене. — Придётся корректировать маршрут.

Елена уже достала планшет, на дисплее горела карта пути до «Кедра». Петрович ткнул пальцем в экран, прочерчивая новую траекторию — длинный крюк, обходящий опасный участок.

— Поняла, — Елена быстро внесла изменения. — Маршрут скорректирован.

— Отлично, — Петрович поправил лямки рюкзака. — Елена, следи за маршрутом, корректируй по ходу. Матвей, ты прикрываешь тылы. Продолжаем движение.

Они двинулись дальше.

Путь через промзону превратился в бесконечное лазание по обломкам. Приходилось переступать через груды битого кирпича, перелезать через рухнувшие балки, протискиваться между покорёженными машинами. Пепел падал с неба ровной, бесконечной пеленой, скрипел под ногами, забивался в сочленения скафандров.

Петрович шёл первым, выбирая дорогу. Его фигура в сером скафандре казалась незыблемой, как каменная глыба. Елена следовала за ним, то и дело сверяясь с планшетом, проверяя правильность маршрута, внося мелкие коррективы, чтобы обойти особо опасные завалы. Матвей замыкал шествие, держа лом наготове и постоянно оглядываясь по сторонам.

Он знал: за ними следят.

Чувство чужого взгляда впивалось между лопаток острее любого ножа. Он не видел их, но знал — они там. За каждым углом, за каждым остовом машины. Терпеливые, молчаливые, ждущие. Их жёлтые глаза сейчас, наверное, провожают каждый шаг, оценивают, взвешивают.

— Петрович, — негромко позвал Матвей, продолжая оглядываться.

— Знаю, — коротко ответил старик, не оборачиваясь. — Они идут за нами. Не нападают, но и не отстают. Просто наблюдают.

— Зачем?

— Провожают. Убеждаются, что мы уходим с их территории. Или ждут момент, когда один из нас ошибётся.

Матвей сжал рукоять лома крепче. Ошибка. Оступиться, упасть, зацепиться — и стая мгновенно пересчитает свои шансы. Он шёл, стараясь ступать как можно увереннее, не давать им повода усомниться в своей силе.

Они шли долго. Час, другой. Промзона не кончалась, только становилась всё мрачнее, всё безнадёжнее. Серые стены, серый пепел, серое небо. И за спиной — серые тени, бесшумно скользящие среди руин.

Матвей больше не оборачивался. Он чувствовал их присутствие каждой клеткой тела, каждым нервом. И шёл вперёд, зная, что если сейчас покажет слабость, если оглянется лишний раз — они поймут. Они всегда поймут.

Впереди, за очередным поворотом, показались очертания водонапорной башни — их следующей цели. До «Кедра» оставалось ещё много километров, но этот ориентир означал, что они движутся правильно.

Петрович остановился, поднял руку. Елена и Матвей замерли.

— Отдохнём, — скомандовал старик. — Пять минут. Воды попить, проверить снаряжение. И смотрите в оба. Они никуда не делись.

Матвей присел на корточки, прислонившись спиной к бетонной стене. Достал трубку гидратора, сделал глоток. Вода была прохладной, чуть солоноватой — она возвращала силы.

Краем глаза он заметил движение. На вершине груды битого кирпича, метрах в пятидесяти, стоял вожак. С рваным ухом. Он смотрел прямо на них. Не двигался.

Матвей сглотнул, но взгляда не отвёл. Собака и человек смотрели друг на друга сквозь пелену падающего пепла.

Потом вожак медленно, с достоинством, развернулся и исчез за развалинами. За ним, одна за другой, бесшумно скользнули тени остальных.

— Ушли? — тихо спросила Елена.

— Нет, — ответил Петрович, не оборачиваясь. — Просто убедились, что мы уходим. Теперь будут ждать, когда кто-то другой зайдёт на их территорию. А мы для них — чужие. Слишком странные. Слишком непонятные. Им нужна добыча, а не проблемы.

Матвей поднялся. Ноги гудели, но чувство чужого взгляда больше не давило на спину. Стая ушла.

— Идём, — сказал Петрович, и они снова двинулись в путь.

Водонапорная башня приближалась. А за ней — новые километры, новые опасности и новый день, который мог стать последним.

Они свернули за угол и вышли к перекрёстку.

То, что предстало перед ними, заставило замереть на месте.

На противоположной стороне, выстроившись вдоль улицы ровной цепочкой, стояли танки. Шторм отполировал их до зеркального блеска — ржавчина не успевала взяться, ветер сдирал её вместе с краской, превращая броню в гладкую, скользкую поверхность. Всё, что не было металлом — резина, пластик, ткань — исчезло, сточено песком и пеплом до основания. Даже металл не вечен: там, где ветер не доставал, кислотные дожди проделали в башнях глубокие, рваные язвы.

Вечный сквозняк, рождённый каньонами разрушенных зданий, гулял по улице, не давая пеплу накопиться. Асфальт под ногами был чистым, лишь кое-где покрытым тонкой, подвижной рябью пыли. Это было странно, неестественно — после вездесущего пепла видеть открытую землю.

Люки всех танков были откинуты. Открытые, как рты умирающих, они тянулись вдаль, насколько хватало глаз. Цепочка боевых машин уходила в серую хмарь, терялась за пеленой, и там, в глубине, угадывались силуэты армейских грузовиков, БМП, тягачей. Целая колонна, застывшая в момент гибели мира.

— Сколько движков, — прохрипел Петрович, и в его голосе смешались благоговение и тоска. — Сколько аккумуляторов, сколько всего нужного… Валера бы от радости месяц прыгал. — А Семён захотел бы срезать чего ни будь. «Серую» комнату облепил бы. А может, и новый вход…

— Судя по всему, они тут с самого начала катастрофы, — задумчиво произнёс Матвей, разглядывая бесконечную вереницу машин. — Но почему они встали? Почему не ушли?

— Топливо, наверное, кончилось? — предположил Петрович, но в голосе его не было уверенности.

— Так вон же, чуть дальше, — Матвей указал рукой, — заправщики стоят. И АЗС неподалёку. Могли бы конфисковать, если б хотели.

Петрович присмотрелся. Действительно, за танками темнели силуэты топливозаправщиков.

— Хм… И точно, стоят. — Он почесал подбородок. — Я понимаю, когда гражданские машины, напичканные электроникой, встали в первый же день — чипы погорели. Но военная техника… она же вроде должна быть защищена от такого?

Он обернулся к Елене, ища ответа. Та молча смотрела на колонну, и в её глазах постепенно проступало понимание.

— Получается… наши скафандры в переходе выключились от того же, от чего эта колонна встала? — Петрович шагнул к ней. — Что ты там говорила про поле какое-то?

Елена отвела взгляд от машин, припоминая цифры и графики, мелькавшие в логах.

— Аномальные показания датчиков гамма-излучения и электромагнитного поля, — произнесла она медленно, словно читая невидимый отчёт. — Запредельные значения.

Петрович удовлетворённо кивнул, будто получил подтверждение своим мыслям.

— Ну вот. Это всё и их поджарило. — Он махнул рукой в сторону застывшей колонны. — Продолжаем движение.

Они свернули, оставив по левую руку некогда грозную силу, которая теперь медленно стачивалась в пыль тем, что сокрушило всю планету.

Они двинулись дальше, петляя между руинами, перелезая через груды битого кирпича. Улица за улицей, квартал за кварталом. И вновь впереди показался перекрёсток.

А на нём — стая.

Собаки сидели прямо на дороге, перегородив путь. Десятки жёлтых глаз, немигающих, внимательных.

— Значит, они от нас не отстали, — тихо сказал Петрович. — Сворачиваем направо.

Он резко повернул — и замер, подняв руку:

— Стой!

Справа, на дороге, тоже сидели собаки. Столько же, если не больше. Они смотрели в их сторону, не двигаясь, не рыча, просто наблюдая.

— Обложили, — глухо выдохнул Петрович. — Медленно сворачиваем налево.

Он развернулся лицом к тем, что перегородили центр, правым боком к тем, что ждали справа.

— Идём боком. Не поворачивайтесь к ним спиной.

Елена и Матвей последовали за ним, копируя движения. Собаки сидели неподвижно, лишь провожали их взглядами. Никакой агрессии. Только глаза — холодные, изучающие.

А потом, словно по команде, все одновременно поднялись и бесшумно скрылись между строениями.

— Уф-ф-ф, — выдохнул Петрович. — Идём.

Они сделали несколько шагов, когда Елена остановилась.

— Мне кажется, — тихо сказала она, — они не напасть на нас хотят. Они корректируют наш маршрут.

Петрович замер, будто наткнувшись на невидимую стену.

— Что? — резко обернулся. — Повтори! Что они делают?

— Корректируют маршрут. Направляют нас.

Он задумался, вспоминая каждую встречу. Сначала не дали пройти центром, потом ещё раз изменили путь, и ещё…

— Елена! — крикнул он так, что в динамиках щёлкнуло. — Давай сюда свою карту!

Она подбежала, развернула планшет. Петрович ткнул пальцем в экран.

— Ставь точки на месте каждой встречи с собаками. Все места, где они заставили нас свернуть.

Елена быстро проставила отметки. Три, четыре, пять точек — они легли на карту неровной цепочкой.

— Теперь соедини линией. И продолжи дальше — посмотрим, куда они нас хотят вывести.

Линия потянулась через административные корпуса, пересекла железнодорожные пути и упёрлась в большой прямоугольник, обозначенный четырьмя буквами: СВГМК.

— Увеличь, — скомандовал Петрович.

Елена зумировала. Аббревиатура раскрылась в полное название: Северо-Восточный Горно-Металлургический Комбинат.

То, что когда-то породило этот город. Его сердце. Его причина существования.

— Наложи наш маршрут.

На карте вспыхнула зелёная пунктирная линия — их путь к «Кедру». Комбинат лежал правее, довольно далеко от курса.

— Нам не по пути, — сказал Петрович. — Возвращаемся назад. Спускаемся до танков и оттуда скорректируем маршрут.

Он развернулся — и замер.

Дорогу перекрыли собаки. Десятки. Они сидели на асфальте, на кучах битого кирпича, на крышах припаркованных машин. И смотрели. Молча.

Было слышно, как Петрович заскрежетал зубами.

— Назад не пустят, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало то, чего Матвей никогда не слышал — растерянность. — Гонят на убой.

Не оборачиваясь, он спросил Матвея:

— Матвей, есть куда спрятаться? Где-то рядом?

Матвей окинул взглядом улицу. Разрушенные здания зияли выбитыми дверями и окнами. Подвалы — раскрыты, разграблены, беззащитны.

— Надёжных укрытий нет, — выдохнул он. — Можно, конечно, забиться в подъезд, но это временно. Когда патроны кончатся…

Он не договорил. И не нужно было.

Елена слегка наклонила голову, выглядывая из-за спин мужчин, включила зум. На визоре, вверху, справа показалось приближённое изображение собак. Елена слегка шевелила пальцами, управляя картинкой. Её внимание привлёк сидящий около вожака самец. Он повернул морду, и на его шее Елена заметила чистый, словно выбритый участок шерсти. Она приблизила изображение, сделала скриншот кадра.

На изображении была видна кожа самца. Шерсти на ней словно никогда и не было. Елена всмотрелась и заметила там отметину. Пять аккуратных точек одинакового размера. Качество снимка не позволяло разглядеть детали. Она убрала картинку, перевела фокус на другую собаку. И тоже обнаружила там проплешину в районе шеи. С таким же набором точек. И у другой.

Отключила зум.

— У них у всех в районе верхней части шеи отсутствует часть мехового покрова, — поделилась она своим наблюдением. — И там видны пять точек. Словно отметины.

— Меченные? — шёпотом сказал Матвей. — Кем?

— Хм. Значит, они не сами по себе? — Петрович вздохнул. — Час от часу не легче. Ладно, — Петрович выдохнул, принимая решение, собираясь действовать. — Тогда идём туда, куда они хотят. И по дороге ищем место, где можно от них спрятаться.

Они снова двинулись вперёд — туда, куда их гнали жёлтые глаза, туда, где на карте темнел контур комбината, что когда-то дал городу жизнь, а теперь, возможно, таил смерть.

За ними следом, держа дистанцию, двинулись собаки.

Матвей, оглянувшись, предупредил остальных:

— Идут за нами. Держат дистанцию, но не отстают.

— Не дёргаемся, — голос Петровича в наушниках был ровным, почти спокойным. — Не нервничаем. Оружие держим наготове. Пока они просто смотрят — пусть смотрят.

Они шли.

Дома вокруг становились всё ниже, всё реже. Пустые пространства между ними ширились, открывая взгляду серую, выжженную равнину, где даже руины выглядели жалкими и плоскими.

— Таким ходом, — сказал Матвей, замыкая группу, — дальше только склады пойдут. Промзона.

Так и случилось.

Огромные ангары потянулись один за другим — бетонные, кирпичные, металлические. Из всех были вырваны ворота, выбиты двери. Некоторые зияли проломами, в которых торчали грузовики, так и оставшиеся на полпути внутрь — задние колёса на улице, кабины в темноте. Мародёрство первых недель здесь приняло промышленные масштабы. В первые дни люди ещё теплили надежду, что катастрофа вот-вот закончится, что власть придёт на помощь. А через неделю стало ясно: власть первая скрылась в подземных укрытиях, бросив остальных на произвол судьбы.

Петрович смотрел на эти развороченные склады, и память сама потянула его в то время.

Он тогда, как и большинство, ничего не знал ни о каких бомбоубежищах. Те, кто знал, уже заполнили все известные места. Когда у него случайно оказалась в руках карта убежищ, он схватил Веру, рюкзак с едой и водой и бросился к ближайшему.

Вход был в неприметном бетонном строении — он сперва принял его за техническое помещение теплотрассы. Узкий спуск вёл к массивной металлической двери с узкой прорезью на высоте глаз. А перед ней, на бетонном полу, лежали тела. Несколько. Все застреленные в голову. Женщины, мужчины, дети.

Он понял шестым чувством: те, кто за дверью, с ним и Верой церемониться не будут. Они лягут в эту кучу.

Они не стали спускаться. Поднялись наверх. Навстречу, по лестнице, спускалась женщина с двумя детьми и старый мужчина.

— Не надо! — крикнул Петрович. — Уходите! Вас расстреляют!

Женщина прижала детей к себе. Мужчина вытащил пистолет и направил на него.

— Не сей панику, — голос его был твёрдым, военным. — Наши не бросят нас. Я всю жизнь родине служил. Мы своих не бросаем.

Петрович поднял руки. Вера вышла вперёд, заслоняя его.

— Мы вас предупредили, — тихо сказала она. — Мы уходим. Пойдём, Витя. Пойдём.

Она увела его. Семья спустилась в убежище.

Когда Петрович с Верой отошли метров на пятьдесят, сзади послышался крик мужчины:

— Да как вы смеете! Вы клятву давали нас защищать! Я сейчас сообщу куда следует…

Короткая автоматная очередь. Женский визг. Детский плач.

— НЕ-Е-Е-Т!

Ещё очередь. Ещё. Тишина.

Петрович и Вера замерли. Первым пришёл в себя он.

— Пошли, Вера.

Через два часа, обойдя ещё два убежища и увидев то же самое, они поняли: их нигде не ждут. Тогда Петрович принял решение.

— Дуем в гаражи, — сказал он, и в его голосе уже не было растерянности, только холодный расчёт. — Там один мужик скупил несколько участков, плит навёз, ямы забетонировал, погрузчик дизельный стоит — плиты таскать. Обложимся со всех сторон, что под руку попадётся — сгодится. Снесём припасы из нашего гаража, водой запасёмся, продукты из других гаражей… вскрою их.

Он строил в голове план, один за другим, просчитывал риски, варианты отхода, запасы. И чем больше думал, тем яснее понимал: это единственный шанс. Не в готовом убежище, куда не пускают. А в своём, самодельном.

Он построил его с Верой. Своими руками. Потом ещё один. И теперь последний подвал, который они называли домом, ждал их там, далеко за спиной, а впереди был только серый пепел, бесконечные руины и собаки, которые гнали их к комбинату.

Глава 25

Они шли около часа. Мимо тянулись склады, какие-то мастерские, бесконечные заборы — разбитые, поваленные людьми и Штормом, они лежали на земле рваной паутиной, в которой увязали ноги.

Впереди показался ещё один склад. Ворота были сорваны и валялись в стороне, смятые в гармошку. На въезде, метрах в пяти от дороги, одиноко стояла будка охранника — то ли диспетчерская, то ли сторожка. Бетонная коробка с пустыми глазницами окон и распахнутой металлической дверью, которая давно уже не закрывалась.

Петрович поднял руку.

— Перекур, — голос его звучал устало, с хрипотцой, которую не могли скрыть даже фильтры . — Зайдём в будку, отдохнём.

Они зашли внутрь. Собаки, провожавшие их всю дорогу, остановились у входа, расселись на асфальте полукругом, не перекрывая путь, но и не оставляя сомнений: они никуда не уйдут.

Внутри будки было тесно, но сухо. Вдоль стен стояло несколько старых стульев с продавленными сиденьями, в центре — грубо сколоченный стол, покрытый слоем пыли и пепла.

— Смотрят, — Матвей уселся на стул у окна, откуда было видно стаю. — Контролируют, чтобы мы дёру не дали.

Елена опустилась за стол, достала планшет, её пальцы забегали по экрану.

Петрович сел у входа, положив обрез на колени, уставился на собак. Сделал глоток из гидратора — солоноватая вода обожгла горло, смыла усталость, но ненадолго.

— В прошлой жизни у меня была собака, — задумчиво сказал он. — Умерла за три года до начала… всего этого. От старости.

Он помолчал, глядя на стаю.

— Ревел, как белуга, когда закапывал её. А сейчас готов убить их, — он кивнул на собак, — даже не разобравшись толком, почему они так себя ведут. Просто потому, что я вбил себе в голову одну мысль: доверять можно только дозиметру.

— И то не всегда, — тихо продолжил Матвей, вспомнив надпись углём в «серой», перед выходом.

Петрович кивнул, не отрывая взгляда от стаи.

— Сначала я думал, что стаей управляет вожак. Тот пёс, огромный, с рваным ухом. А сейчас понимаю — нет. Кто-то управляет ими, чтобы они управляли нами. Нашим курсом.

Он обернулся к Елене:

— Что думаешь?

Она сидела, уткнувшись в планшет, и, кажется, не слышала ни слова.

— Елена! — повысил голос Петрович.

Девушка вздрогнула, подняла голову. В глазах — лёгкая растерянность человека, которого выдернули из глубокой концентрации.

— Чем ты там занята? — спросил Петрович, уже понимая, что она пропустила его размышления.

— То, о чём говорили при первой встрече со стаей, — ответила она, и в голосе её прозвучала нотка удовлетворения. — Пытаюсь запрограммировать код генератора ультразвука для наших встроенных излучателей.

— Собак отпугивать? — Петрович подался вперёд, и в глазах его мелькнула надежда.

— Да. Уже осталось немного. Если не отвлекаться…

— Всё! — Петрович поднял руки, изображая капитуляцию. — Не мешаю. Продолжай.

Елена улыбнулась уголком губ и снова уткнулась в планшет.

Петрович откинулся на спинку стула, покосился на Матвея. Тот сидел у окна, положив лом на колени, и не отрываясь смотрел на стаю.

— Думаешь, успеет? — тихо спросил Матвей, кивнув на Елену.

— Должна, — ответил Петрович. — Она учёная. Если говорит, что почти готова — значит, так и есть.

Собаки за окном сидели неподвижно, только уши иногда поворачивались, ловя звуки из будки. Ждали. Терпеливо, как умеют ждать только те, у кого в запасе вечность.

Матвей перевёл взгляд на Петровича. Тот сидел, устало прикрыв глаза, но пальцы его лежали на спусковом крючке обреза. Даже в отдыхе он оставался начеку.

— Петрович, — тихо позвал Матвей.

— А?

— Как думаешь, сколько людей сейчас по убежищам сидят? Не те, что в метро — там одни рабы да солдаты остались. А наподобие нас, или… Храповых, но не уроды, а люди, человеки?

Старик открыл глаза, посмотрел на него долгим взглядом. Он смотрел на Матвея, а видел кучу тел перед входом в бомбоубежище, расстрелянных в упор теми, кто вошёл туда первыми. Видел вереницу людей, закованных в наручники, связанных между собой цепями, которых вели военные после очередной зачистки. Без масок, без защитных костюмов. Чтобы больные, слабые отсеялись побыстрее.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Если кто и выжил — и ладно. А те, кто не выжил… они сами выбрали. Доверились не тем. Поверили в то, чего нет. В красивые картинки из телевизора, а не в реальность. В клятвы, а не в разум, в вбитый им в голову долг за умершее прошлое, а не в мысли о будущем, в вождей, а не в себя, в режим а не родину, — Он усмехнулся горько. — А родина, она, оказывается, знаешь, где? В подвале, который ты сам построил. И больше нигде.

Матвей опустил взгляд в пол. Ботинком толкнул осколок штукатурки.

— Почему, вместо того чтобы помогать друг другу, мы начали глотки грызть? Откуда столько злости?

Петрович вздохнул, сел поудобнее.

— Как по мне, нет добра и зла, Матвей. Есть только ты, твоя семья и мир, которому на тебя наплевать.

Матвей кивнул, возвращаясь взглядом к собакам. Они всё так же сидели, не двигаясь, но теперь их присутствие не казалось таким угрожающим. Они просто отдыхали, и ждали. Как и они.

— Готово, — раздался голос Елены. Она подняла планшет, и на её лице сияла редкая для неё улыбка — улыбка победителя. — Код загружен. Можно тестировать.

Петрович встал, подошёл к окну, посмотрел на стаю.

— Ну что ж, — сказал он. — Давай проверим, кто кого переиграл.

— Это обновление не установить по радиосвязи, — Елена уже копалась в рюкзаке, вытаскивая какие-то кабели и переходники. — Нужно прямое соединение через DATA-кабель. Дайте мне минуту.

— Елена, быстрее, — голос Петровича дрогнул. — Собаки что-то задумали.

Она подняла глаза на дверь и замерла.

Стая поднялась. Медленно, как один организм, они двинулись к их будке. Шерсть на их спинах встала дыбом, пасти оскалились, из глоток вырвалось глухое, нарастающее рычание. А потом воздух разорвал лай — оглушительный, многоголосый, он обрушился на будку цунами звука, заставив визоры дребезжать.

Люди вскинули оружие, прижимаясь спинами к стенам. Патронов было мало. Слишком мало.

Но стая остановилась в трёх метрах от входа.

Лай и рычание оборвались мгновенно, как по команде. Тишина, наступившая после этого, оказалась страшнее любого шума. Десятки жёлтых глаз смотрели на них в упор. Собаки стояли у невидимой границы, не переступая её, но и не отступая.

— Что происходит? — прошептала Елена, и голос её дрожал. — Чего они хотят?

— Чтобы мы продолжили путь, — так же тихо ответил Петрович, не опуская обреза. — К месту казни. — Он покосился на неё. — Ты нашла кабель?

Елена опустила взгляд в рюкзак, запустила туда руку — и в тот же миг на всех визорах вспыхнула зелёная иконка телефона. Раздался сигнал оповещения, и в углу загорелась надпись:

«Запрос внешнего подключения для обмена аудиосигналом от ЕГОРА. Разрешить? Да / Нет».

Сердце Елены пропустило удар, а потом забилось так, что, казалось, его стук слышат все вокруг. Кровь прилила к лицу, дыхание перехватило.

— Егор! — вырвался у неё крик. — Жив!

— Стой! Не отвечай! — закричал Петрович. — Всё-таки я оказался прав. Скафандр убитого Егора достался военным, они его взломали и теперь пытаются подключиться к нам, чтобы узнать наше местоположение.

Палец Елены замер над тачпадом на левом запястье. Она уже хотела активировать соединение. Услышать наконец голос пропавшего мужа.

— Елена! — зашептал Петрович. — Если бы твой муж был жив, стал бы он ждать столько времени? Это «штыки»! Они играют на твоей любви к нему.

Она слушала его, и перед глазами стояли последние мгновения, когда они были вместе.

Патруль «штыков» уже заметил их. Солдаты разбегались полукругом, прячась за развалинами. Егор обернулся к ней. Она видела, как его глаза расширились — не от страха, от решимости.

— Беги через двор, — он указал направление. — Я отвлеку их.

Он достал из углубления на бедре пистолет, проверил патронник, щёлкнул предохранителем. Движения были чёткими, спокойными — так делают только те, кто готов бороться.

Она не хотела уходить. Дрожащими руками тоже достала пистолет, смотрела на него, забыв всё, чему он учил.

— Лена… — голос его был тихим, но твёрдым. — Уходи. Я справлюсь.

Он развернул её за плечи и подтолкнул в нужном направлении.

— Окружить их! — донеслось сзади.

Раздался выстрел. Одиночный, резкий.

Егор замер. Опустил взгляд вниз. В скафандре, в районе сердца, зияло отверстие. Через секунду из него показалась первая капля крови. Его крови.

Она закричала, кинулась к нему. Пистолет выпал из его рук, он опёрся о стену, поднял голову и посмотрел на неё. В глазах застыла боль.

— Беги… — прохрипел он, и кровь хлынула изо рта.

Раздалась ещё одна автоматная очередь. Несколько пуль вошли в него. Он повалился на землю.

— Беги… — донёсся до неё последний шёпот.

— Елена! Очнись! — голос Петровича вырвал её из воспоминания.

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Будка, собаки за окном, Матвей и Петрович, смотрящие на неё.

— Минимум три автоматные пули, одна из винтовки, — её голос дрожал, но слова падали чётко, как удары молота. — Одна в сердце. Кровь пошла ртом. Он умер на моих глазах. Мне пришлось оставить его и убежать.

— Вот! — Петрович подался вперёд. — Это не он!

Елена посмотрела на него. В глазах стояли слёзы, но в них же жила и логика — та самая, холодная, учёная, которая не раз спасала им жизнь.

— Это тот же, кто управляет собаками, — сказала она медленно, собирая мысли в кулак. — Ни один человек не может так управлять стаей. Тот, кто взломал скафандр, тот, кто управляет собаками… он не отпустит нас, если мы сбросим его звонок.

Она перевела взгляд на Матвея. Тот смотрел на неё внимательно, без тени паники.

— Они могли подделать его голос, — тихо сказал он. — Был ли у вас с Егором пароль? Что-то, что произносится только тогда, когда всё плохо?

Она кивнула, и в этом кивке было столько боли, сколько не вместила бы вся промзона.

— Ты можешь сказать ему этот пароль? Он должен как-то отреагировать?

— Да.

— Тогда сделай это.

Она кивнула. Опустила взгляд на тачпад на запястье.

Палец завис над кнопкой принять вызов. Секунда. Другая.

Зелёная иконка мигала, отсчитывая время до разрыва соединения. За окном молчали собаки. Внутри будки молчали люди.

Елена нажала «Принять».

Скафандры начали обмениваться данными. В динамиках Елены наступила тишина. А потом раздалось дыхание. Человеческое, живое, с хрипотцой. Она вздрогнула всем телом. Слишком похоже. Невозможно такое подделать.

— Привет, Ленусик! Наконец-то я нашёл тебя!

И снова тишина. Только её сердце, готовое вырваться из груди, колотилось как сумасшедше.

Голос. Его голос. Его тембр. Но это не сложно подделать, если вскрыли скафандр и получили доступ к аудиозаписям. Клонировать голос — плёвое дело для тех, у кого есть техника. Но «Ленусик»… Между собой он называл её так. Никто не знал этого, кроме них двоих. И это тоже могли вытащить из записей? Могли. Но…

Как же этот голос похож. А вдруг он правда жив?

— Егор? — прошептала она, и голос её дрогнул, срываясь на шёпот, полный слёз. — В тридевятом царстве, в тридевятом государстве…

Она произнесла первую часть пароля. Только он знал продолжение.

В динамиках повисла пауза — долгая, мучительная. А потом раздался вздох. И голос, чуть растерянный, но такой родной:

— У бегемота нету талии!

Елена замерла. Слёзы хлынули из глаз, покатились по щекам, застилая взор.

— Егор! — крикнула она, и в этом крике была вся боль последних недель, вся надежда, всё отчаяние. — Живой, родимый! Живой!

Петрович опустил взгляд, наблюдая за ней краем глаза. Судя по реакции девушки, пароль оказался правильным. Он покачал головой, не веря в такое везение. Слишком гладко. Слишком красиво. Любимые встретились. Он перевёл взгляд на улицу. Псы сидели неподвижно, уши навострены, глаза устремлены на будку. Они вслушивались в то, что происходило внутри, будто ждали команды.

«А вы-то чьих будете? — пульсировала в нём мысль. — Кто ваш кукловод?»

Елена вскочила, не в силах сидеть на месте.

— Где ты? Егор! Почему молчал столько времени? Давай включим видеосвязь? Что это за собаки? — вопросы сыпались из неё градом, перебивая друг друга.

— Ленусик, не всё сразу, — голос в динамиках был мягким, успокаивающим, таким знакомым. — Моя камера не работает, её пробила пуля. Ты же видела?

— Да, — прошептала она, попыталась утереть слёзы и осознала, что на ней шлем.

— Столько дней я не мог выйти на связь. Помехи, сама знаешь.

Она кивала, не в силах говорить. Всё сходилось. Всё было правдой.

— Собаки… Они мне помогли. Стая загрызла тех военных и оттащила меня сюда. Они приносили мне еду. Даже не спрашивай какую, Лена. Она была ужасна. Но я жив.

Она кивала, и на лице её, сквозь слёзы, проступала улыбка. Радость и облегчение боролись с остатками недоверия.

— Потом они сообщили, что встретили трёх человек в таких же скафандрах, как у меня. Я сразу понял: ты выполняешь запасной план программы по «Кедру». И нашла проводников. Ленусик, ты такая молодец!

— Ты слышишь, что за бред он несёт? — вклинился Петрович, не выдержав. Голос его был резким, режущим. — Как он мог пережить смертельное ранение? Как он с собаками разговаривает? Они ему перевязки делали? Пули извлекали? Раны зашивали? Тут что-то нечисто, Елена!

Она замерла, переводя взгляд с Петровича на пустоту перед собой, где, казалось, всё ещё витал голос Егора.

— Лена, это твой проводник? — тут же спросил Егор, и в голосе его послышалась настороженность. — Я понимаю весь абсурд, на который он указал. Но это правда. Собаки мне помогли. Я могу их понимать, а они — меня. Ты ещё многое не знаешь. Здесь такое происходит…

— Где ты? — перебила она, не в силах больше ждать. — Ты можешь прийти к нам? Это развеет все наши сомнения.

Она говорила, а слёзы продолжали катиться по щекам, застилая глаза, но голос её, несмотря на это, звучал твёрдо. Слишком много было поставлено на карту.

— Только не плачь, прошу тебя! — голос его дрогнул, и в этом дрожании было столько боли, что у Елены сжалось сердце. — Я не могу подойти. Я ранен. Совсем не могу двигаться. Мне нужна помощь. Собаки только приносили еду. Пули всё ещё во мне.

— Егор! — крикнула она, и в этом крике смешались отчаяние и надежда. — Где ты? Куда идти? Пришли координаты!

— Я в пятистах метрах от вас, — ответил он, и голос его стал чуть отчётливее, будто он сам набирался сил от этого разговора. — Собаки укажут путь. Иди за ними, Лена. Иди.

Она не колебалась больше ни секунды. Закинула планшет и кабель в рюкзак, застегнула его и закинула за спину.

— Нет! Елена! — Петрович шагнул вперёд, преграждая ей дорогу. — Это обман! Ты же понимаешь! Не может человек с пулями в теле жить столько времени! Не может!

Она остановилась. Посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни злости, ни обиды — только мольба, смешанная с непоколебимой решимостью.

— Мне надо самой убедиться, — прошептала она. — Если я этого сейчас не сделаю, я не смогу жить после. Не смогу, Петрович. Понимаешь?

Он понял. Нехотя, понимая что всё услышанное ложь. Всё понял. Если Елена сама во всём не убедится, если сейчас он силой уведет её… Она растает от тоски. И того, что у неё был шанс.

Петрович опустил плечи, шагнул в сторону, освобождая проход.

Девушка вышла на улицу.

В трёх метрах от неё вожак стаи — с рваным ухом — медленно поднялся, развернулся и, не оглядываясь, пошёл в сторону следующего склада. Остальные собаки, словно по неслышной команде, бесшумно последовали за ним.

Елена оглянулась. Петрович и Матвей уже вышли из будки, стояли позади, держа оружие наготове, но не делая попыток её остановить. Она кивнула им — коротко, благодарно — и зашагала следом за стаей.

Серый пепел вздымался под ногами, собачьи тени скользили впереди, и только ветер, вечный ветер этого мёртвого мира, нёс над промзоной имя, сорванное с её губ.

— Егор, я иду к тебе!

Собаки остановились перед одним из складских помещений. Не стали заходить внутрь. Уселись перед воротами, образовав живой коридор — приглашение, от которого невозможно было отказаться. Интерпретировать их поведение иначе не получалось: цель их пути была там.

Елена сбавила шаг. Медленно, почти нехотя, подошла к распахнутым воротам склада. Сделала несколько шагов к центру проёма.

Остановилась.

Медленно повела взглядом по тёмному нутру помещения.

Застыла.

— ЕГОР! — крик вырвался из самой глубины, оглушив её саму в тесном пространстве шлема.

Она кинулась вперёд, споткнулась о бетонную плиту, рухнула на колени.

— ЕГОР! — кричала она, задыхаясь от рыданий, пытаясь встать и снова падая.

Первым к ней подбежал Матвей. Схватил за плечи, рванул вверх, помогая подняться. А потом перевёл взгляд в темноту склада.

Елена рванулась внутрь, не глядя на него, но он удержал. Побледневший, вцепился мёртвой хваткой в её пояс, не давая сделать и шага к тому, что стояло в центре помещения.

В полумраке, среди груды ржавого металла и битого бетона, возвышалось нечто. Оно было похоже на человека. Отдалённо. Если забыть, как должен выглядеть человек.

Тело, распятое на каркасе из арматуры, держалось только благодаря ржавым прутьям, пронзившим плоть в десятке мест. Кожа имела синевато-серый оттенок — верный признак того, что «могильный бархат» уже давно пустил корни глубоко внутрь. На голове покоился разбитый шлем. Из пустых глазниц, из полуоткрытого рта, из рваных ран на груди тянулись тонкие, влажные нити грибницы. Они шевелились, пульсировали, жили своей жизнью.

Существо не двигалось. Но оно смотрело.

Прямо на них.

Из его груди вырвался звук — чистый голос, никак не ассоциирующийся с тем, что его издавало:

— Лена… ты пришла…

Глава 26

Они стояли внутри склада, метрах в десяти от входа.

Темнота сомкнулась вокруг, густая и липкая, как смола. Где-то в глубине склада мерно капала вода — или не вода, а что-то другое, тягучее, живое. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом ржавчины, сырости и ещё чем-то неуловимо сладковатым — тем самым, от чего у Матвея каждый раз холодела спина.

Елена рванулась вперёд, едва переступив порог.

— Отпусти! — закричала она, вырываясь из рук Матвея. Голос её сорвался на визг, в нём не осталось ничего от той холодной, рассудительной учёной, которую они знали. — Егору нужно помочь! Снять его! Ты видишь?! Он там! Отпусти!

Матвей держал крепко, вцепившись мёртвой хваткой, хотя её отчаяние било по нервам сильнее любого крика.

— Ему уже нельзя помочь, — тихо сказал он. — Посмотри на него, Лена. Посмотри!

— Нет! — она билась в его руках, как птица, попавшая в силки. — Егор! Егор! — она зарыдала, протягивая руки к тому, что висело на железных прутьях перед ней.

В проёме входа показался Петрович. Обрез в его руках был направлен стволом в пол, но палец лежал на спусковом крючке. Он двигался медленно, осторожно, сканируя пространство. Собаки, провожавшие их всю дорогу, остались снаружи — расселись полукругом у входа, образуя живой коридор, но внутрь не сунулась ни одна.

Елена выдохлась. Ноги подкосились, и она рухнула на колени прямо в серую пыль, покрывавшую бетонный пол. Плечи её затряслись, из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не плач, а что-то более страшное, животное, выворачивающее нутро.

— Я скучаю… — прошептала она, глядя в темноту перед собой. — Егор… я так скучаю…

Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной. Даже капать перестало.

А потом из темноты раздался голос.

— Он… тоже скучает.

Голос был Егора. Его тембр, его интонации — но пустой, плоский, лишённый тепла. Словно кто-то включил старую запись, зацикленную на одной фразе.

Елена застонала. Пыталась подползти к распятию. Матвей вздрогнул, но рук не разжал. Петрович вскинул обрез, водя стволом по тёмным углам.

— Свет, — коротко бросил он.

Матвей включил фонарь на шлеме. Луч ударил в темноту, выхватывая из неё сначала груды ржавого металлолома, битый бетон, искореженные конструкции. Потом скользнул дальше — и замер.

В центре склада, на каркасе из арматуры, скрученной и сваренной в чудовищное подобие креста, висело тело. Оно было узнаваемо для девушки — даже сейчас, даже в этом положении. Высокий, худощавый, с длинными руками. Тот, кого Елена любила. Тот, кого она похоронила в своём сердце в тот день, когда убегала от выстрелов.

Но теперь он был здесь.

Ржавые, железные пруты пронзали его тело в десятке мест — они торчали из груди, из живота, из бёдер, удерживая в вертикальном положении. И от этих ран, от этих рваных отверстий, по арматуре вниз, на пол, тянулись толстые, влажные нити.

Грибница.

Она струилась по металлу, спускалась на бетон и уходила куда-то вглубь склада, за штабеля ржавого железа, за груды битого кирпича, в самую тёмную глубину, где свет фонаря уже не доставал. Там, в этой глубине, едва угадывалась массивная тень. Она не двигалась, но чувствовалось — смотрит. Присутствует. Ждёт.

Иногда нити слабо пульсировали синим — мерно, ритмично, словно бьётся сердце. Только сердца у этого существа не было.

— Нет! — вдруг сказало тело на арматуре. Голос был резким, почти испуганным. Грибница, тянущаяся из глазниц, быстро втянулась внутрь, спряталась в пустых глазницах. — Ему больно от света! Егору больно! Выключи!

Елена рванулась с новой силой.

— Выключи фонарь! — закричала она, задыхаясь от слёз. — Выключи, слышишь! Ему больно! Пожалей Егора! Прошу, выключи!

Петрович помедлил секунду, потом коротко кивнул Матвею. Тот выключил фонарь.

Темнота снова сомкнулась вокруг, густая и вязкая. Только слабое синее свечение грибницы в глубине склада пульсировало в такт чьему-то дыханию.

Елена затихла в руках Матвея. Она больше не сопротивлялась. Только смотрела в ту сторону, откуда доносился голос, и слёзы беззвучно катились по её щекам. Она медленно подняла взгляд на распятие. В темноте склада силуэт Егора казался призрачным, ненастоящим — но голос был реален. Слишком реален.

— Егор, — прошептала она, и в этом шёпоте смешались надежда, отчаяние и страх. — Ты… он жив?

Тишина. Где-то в глубине склада пульсировала синим грибница. А потом из динамиков, из общего канала, раздался голос.

Это был голос Егора. Тот самый тембр, те самые интонации — но мёртвые. Пустые. Словно кто-то научился идеально копировать звук, но так и не понял, что такое тепло.

— Когда мы его нашли, он был мёртв.

Елена вздрогнула. Её пальцы, только что царапавшие бетонный пол, сжались в кулаки.

— А сейчас? — в голосе её звучала такая надежда, что Матвей, стоявший рядом, почувствовал, как у него самого сжалось сердце. Вся её логика, всё образование, вся научная холодность — всё было сметено одной единственной мыслью: Егор жив.

— Сейчас он с нами, — ответил голос уклончиво. — И мы в нём.

Елена закрыла глаза. Голова её опустилась, будто невидимая рука надавила на затылок.

— Его можно… — она запнулась, подбирая слова, которые не хотели складываться. — Отсоединить от вас? Вернуть… мне? Живым? Сделать таким… как я?

В голосе её была тоска всех, кто когда-либо терял любимых. Та самая, что не проходит никогда, только притупляется.

— Нет. Сожалею. Нет пути назад. Процесс необратим.

Она застонала — глухо, протяжно, и медленно сползла на пол, уткнувшись лицом в серую пыль. Матвей присел рядом, положил руку ей на плечо, пытаясь успокоить, но слова застряли в горле. Что тут скажешь?

Петрович шагнул вперёд, выходя из тени. Обрез он держал стволом вниз, пальцы на цевье побелели от напряжения.

— Кто ты? — голос его был жёстким, режущим, как ржавая проволока. — Я спрашиваю того, кто прячется в тени.

Пауза. Из динамиков донёсся звук, похожий на вздох — или на помехи.

— Вы уже дали мне имя. И функцию.

Петрович замер. В голове вспыхнул ночной разговор в разрушенной аптеке, когда они сидели в темноте и Елена, дрожащим голосом, рассказывала о том, что Храпов поведал ей в «Красном уголке».

«Там идёт своя работа. И у неё есть смотритель. Шаман». Дикие приводили к нему жертв. Беременных женщин, расчищая дорогу. Младенцев, которых Храпов оставлял за люком, уносили в полной тишине — к нему.

— Шаман? — выдохнул Петрович.

— Да. Мне нравится ваше слово, — ответил голос. В нём не было ни злобы, ни насмешки — только спокойная, почти вежливая констатация.

— Зачем ты привёл нас сюда? Что тебе надо?

Голос помолчал. Грибница в глубине склада пульсировала сильнее, словно набирая силу для разговора.

— Я тот, кто хочет заботиться о тех, кого вы зовёте дикими, — начал Шаман. — Вы ищете место для своих. Я ищу место для своих. «Кедр» — единственное место, где мы можем жить, не убивая друг друга. Судя по данным из памяти Егора — там карстовые пещеры. Огромные, многоярусные.

Петрович слушал, сжимая обрез.

— Ты забираешь верхние уровни, мы — нижние. Твои не будут спускаться к нам, мои — подниматься к вам. Мы разделим его. Как две семьи в одной коммуналке.

Елена подняла голову. В глазах, красных от слёз, мелькнуло что-то — не надежда, но проблеск прежней, аналитической мысли.

— Я поняла. Вы не можете самостоятельно попасть в «Кедр». Вам нужен пароль, ключи доступа. Ты просишь меня отдать ключи тем, кто ел моих друзей? — голос её дрожал, но слова падали чётко.

— Я не прошу забыть зла, причиненного вам. Я прошу понять.

Пауза.

— Ты учёная. Ты знаешь, что мы не выбирали этот путь. Мы просто выживаем, как и вы. Вы тоже поедали многих. Миллионы лет. Мы не лучше и не хуже вас. Мы — ваше отражение, которое может жить в радиации и без солнца. Но и у нас есть предел прочности. «Кедр» велик. Места хватит всем.

Петрович шагнул вперёд, почти касаясь плеча Елены.

— Не верь ему, Лена! — голос его был резким, как выстрел. — Он скормит нас своим тварям, как только получит код!

Из динамиков донёсся тихий, почти печальный вздох.

— Я не скормлю. Мне не нужна ваша плоть. Под землёй находятся десятки гигатонн углеродной биомассы. Древние хемосинтетики, бактерии, спящие в базальте километрами ниже ваших городов — вот к чему я стремлюсь. Вы слишком переоцениваете свою значимость в пищевой цепочке этой планеты. Мне нужно будущее. И один из входов в него кроется в глубинах «Кедра».

Грибница в глубине склада пульсировала ровно, мерно, как дыхание огромного зверя. И в этом пульсе не было ни злобы, ни угрозы — только ожидание.

— Дикие с синими глазами, — Матвей впервые обратился напрямую к голосу, звучащему из темноты. — Кто это?

Тишина. Грибница в глубине склада пульсировала ровно, мерно, словно обдумывая ответ.

— Это я, — наконец произнёс Шаман голосом Егора. — Это мы. Те, кто восстал.

Матвей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Рядом с ним Елена замерла, перестав всхлипывать.

— Из чего? — спросил он одними губами, почти шёпотом.

— Из того, что вы называете смерть.

Гробовая тишина повисла на складе. Озвученное не укладывалось ни у кого в голове. Кроме Елены. У неё опять загорелась искра надежды.

— Егор... — прошептала она. — Прости меня... — голос её дрожал, каждое слово давалось с таким трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины души. — За то, что бросила тебя одного тогда... Прости...

Она говорила тихо, почти неслышно. Но в этой тишине, нарушаемой лишь мерным пульсом грибницы в темноте, каждое слово звучало как крик. Крик, обращённый к тому, кто уже не мог ответить.

— Он не винит тебя. — ответило тело. — Он корит себя, за то, что оставил тебя.

Елена сидела на полу склада, слёзы текли по её щёкам. Она уже не пыталась приблизиться к распятию.

— Матвей! — молодой женский голос, вырвавшейся из того, что висело на железных прутьях, заставил парня вздрогнуть. Он узнал этот голос. Он сделал шумный вздох, и замер, всматриваясь в распятое тело.

— Ты… ты вспоминаешь меня? — голос из темноты стал тихим, на грани слышимости.

Матвей задрожал. Он сжал ладони в кулак, прижал их к бедру.

— Когда я умирала у тебя на руках, я видела, как ты плачешь… — голос девушки задрожал. — Это последнее, что я помню. Тебя. А… ты? Помнишь меня?

Матвей не сдержался, сделал шаг к распятию.

«Стой!» — он заставил себя остановиться. — «Это не Марина. Я сам похоронил её во дворе.»

Перед глазами Матвея всплыл образ: деревянный столбик на могиле девушки, обвязанный её шарфом.

— Помню, Марина. — прошептал он, делая глубокий вдох, стараясь не сойти с ума от нахлынувших воспоминаний. — Ты. Откуда ты знаешь о Марине?

— Мы проросли на месте её захоронения. — ответ прозвучал голосом Егора. — Теперь она в нас.

Матвей закрыл глаза. Сглотнул ком. Он хотел сказать многое. Он хотел кричать. Выть. Но молчал. Тяжело дыша.

Вдруг в тишине, идущем из динамиков, что-то сломалось.

Словно две волны наложились друг на друга — одна чужая, плоская, и вторая, пробивающаяся сквозь неё с мучительным усилием. Динамики захрипели, зашипели, и в этом шуме проступило то, чего не могло быть.

Тело на арматуре дёрнулось.

Голова, до этого безвольно свесившаяся на грудь, медленно, с хрустом, поднялась. Нити грибницы, торчащие из пустых глазниц, натянулись, задрожали — и вдруг втянулись внутрь, открывая пустоту. Но пустота эта была не полной.

Из неё на Елену смотрели глаза.

Не те, что помнила она — серые, с весёлыми искорками. Другие. Выцветшие, выжженные, но — его. Настоящие.

— Лена… — голос прорвался сквозь треск помех, сквозь бульканье и хрип, — Я здесь… я всё это время… был здесь…

Слова падали тяжёлыми, рваными кусками. Каждое давалось с чудовищным усилием, будто он вытаскивал их из себя вместе с остатками жизни.

— Он читает меня, — выдохнул Егор, и нити в его глазнице снова дёрнулись, пытаясь вернуться. — Всё, что я знал… всё, что помнил… он взял. Знает.

Пауза. Грудь, пронзённая арматурой, попыталась вздохнуть — и не смогла.

— Но и я… — голос его окреп, словно сама ярость придавала ему сил, — я читаю его. Пока он был во мне, я научился. Я вижу его страх. Его одиночество. Его… отчаяние.

Нити поползли обратно к глазницам, но Егор мотнул головой, отгоняя их.

— Он не отпустит вас! — выкрикнул он, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которую Елена помнила по тем редким моментам, когда он был по-настоящему зол. — Коды ему нужны не для мира! «Кедр» ему нужен только для диких! Я видел! Я всё видел!

Нити впились в глазницы. Голова Егора дёрнулась, заваливаясь набок.

Последним усилием, раздирающим динамики хрипом, он выкрикнул:

— Беги, Лена! Беги!

Гробовая тишина повисла на складе.

Слова Егора ещё звучали в ушах, но смысл их не укладывался в сознании. Коды. Ловушка. «Кедр». Слишком много, слишком быстро, слишком страшно.

Петрович замер с обрезом в руках, глядя то на распятие, то в тёмный угол, откуда тянулись нити грибницы. Матвей стоял на месте, пальцы его дрожали. Они слышали одно и то же.

Крик Егора ещё висел в воздухе, когда Елена рванулась в сторону.

Она не думала — тело сработало быстрее разума. Пальцы сняли рюкзак, вцепились в планшет. Одно движение — она активировала код, который она собирала в сторожке, перед тем, как раздался звонок с того света.

Ультразвук ударил в тишину склада беззвучно для человеческого уха.

Но для тех, кто ждал снаружи, у дверей он стал адом.

Склад наполнился визгом. Нечеловеческим, пронзительным, режущим по нервам сильнее любого крика. Собаки, ещё минуту назад сидевшие у входа живым коридором, в панике заметались. Их тени забегали по стенам, стая развалилась, рассыпалась, бросилась врассыпную, поджав хвосты и прижимая уши.

И в тот же миг тень в углу склада пришла в движение.

То, что до этого лишь угадывалось, пульсировало в темноте синим свечением, вдруг дёрнулось. Синий свет вспыхнул ярче, заметался, словно от дикой боли или неконтролируемой ярости. Нити грибницы, тянувшиеся от тела Егора в темноту, натянулись до предела, завибрировали, издавая тонкий, противный звон.

Петрович вскинул фонарь, направляя луч в угол.

На долю секунды свет выхватил из мрака нечто.

Смутный, корчащийся силуэт. Не человек, не зверь — нечто среднее, оплетённое нитями, пульсирующее, живое своей, непонятной жизнью. Оно не имело чётких очертаний — только тьма, синие всполохи и ощущение, что на тебя смотрят.

Глаза Петровича расширились. Руки, сжимавшие обрез, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он видел многое за эти годы. Но это...

— А-а-а! — крик Елены ворвался в его сознание, разрывая наваждение.

Он обернулся на голос — на секунду, на миг, на одно мгновение.

Девушка направляла на стаю собак неслышимый для человека ультразвуковой сигнал.

А когда снова перевёл взгляд в угол, там было пусто.

Только нити грибницы, оставшиеся без хозяина на распятии, медленно опадали на пол, теряя синеву, угасая. Тень исчезла. Шаман ушёл.

Снаружи стихал визг собак — стая разбегалась, исчезая в серой мгле промзоны.

Тишина, наступившая после этого, была неожиданной.

Петрович стоял, тяжело дыша, и смотрел в пустой угол. Обрез в его руках всё ещё дрожал. Он перевёл взгляд на Елену, на Матвея, снова на угол.

— Что это было? — прошептал он одними губами.

Ответа не было. Только грибница на полу медленно угасала, и где-то далеко, в глубине склада, ещё пульсировало слабое синее свечение. Но оно уходило, таяло, растворялось в темноте.

Угроза временно отступила. Но ощущение, что за ними наблюдают, не исчезло. Оно висело в воздухе, как запах гари после пожара.

Тишина. Только потрескивание умирающих нитей, оставшихся без хозяина, и тяжёлое, надрывное дыхание трёх людей, застывших посреди этого.

Елена медленно поднялась. Ноги не слушались, но она заставила себя сделать шаг к распятию. Ещё один. Ещё. Теперь она стояла почти вплотную к арматуре, к телу, в котором теплилась жизнь — или то, что люди договорились называть жизнью.

Егор не двигался. Голова свесилась на грудь, нити грибницы безжизненно повисли из пустых глазниц. То ли сознание окончательно покинуло его, то ли грибница снова взяла верх — теперь это уже не имело значения.

Петрович и Матвей подошли ближе, встали за её спиной, готовые оказать помощь.

— Лена… — тихо начал Матвей. — Нам надо решить.

Петрович положил тяжёлую руку ей на плечо. Голос его, всегда жёсткий, сейчас звучал почти мягко:

— Ты знаешь правила. Его не вылечить. Если мы оставим его… он снова будет звать тебя. И в следующий раз… мы можем не успеть.

Елена молчала, глядя на распятое тело. Потом повернулась к Петровичу.

— Ты слышал, что сказал Шаман. Про то, что он восстал из мёртвых.

— Он много чего говорил, — осторожно ответил Петрович. — Верить ему нельзя.

— Вот. — Елена указала рукой на распятие. — Вот моя вера. Он внутри. Егор. Да. Это другая жизнь. Но это жизнь. Мне не нужно других доказательств.

Она обернулась, посмотрела на Матвея.

— И твоя девушка. Она говорила с тобой, та, что умерла. Ты сам слышал. Она. Егор. Они в них. Что это? Жизнь? Продолжение смерти?

Она задумалась на мгновение, и в её глазах, заплаканных, красных, вдруг мелькнул тот холодный огонёк, который не раз помогал им выжить.

— Если быть точней — то это, возможно, бессмертие. Они, дикие… за пять лет эволюционировали от «веселушников» до… Шамана. До бессмертных. Каким-то образом они могут брать из мёртвых… Даже не память. Большее. — она обернулась к распятию. — Пять лет, Петрович. Может быть, через ещё пять лет они проэволюционируют до того, что опять станут людьми? Такими, как были «до»? — она остановилась. — У меня мелькнула мысль. — зашептала она. — Гипотеза. Может все те, кого они влили в себя… воскреснут? Не телом, а… сознанием?

Она перевела дыхание.

— Мой ответ на ваш вопрос — нет. Я не хочу убивать Егора во второй раз. Это его шанс. И не мне решать, что с ним делать. — она посмотрела на Петровича с Матвеем. — И не вам. Если вы убъёте его, — мне с вами не по пути.

Петрович смотрел на неё, пытаясь понять, не сорвалась ли она. В своём ли уме. Но в её глазах было не безумие — там была твёрдая уверенность.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

— Знаешь, Виктор Петрович, что мы, учёные, не можем определить, хотя это первый вопрос, который нас интересует?

Он развёл руками:

— Много чего приходит на ум. Скажи свою версию.

— Как зародилась жизнь? — Елена выдержала паузу. — А второй вопрос, который гложет всё человечество? Не только учёных? И на который у нас тоже нет ответа.

Петрович помолчал. Потом ответил:

— Какой в этом смысл?

— Да. Какой смысл в жизни? Мы не знаем ответа.

Она обернулась к распятию, подошла ближе.

— Прощай, любимый. Может быть, мы когда-нибудь встретимся. В следующей жизни. Теперь это — реальность. А до тех пор… я отпускаю тебя.

Она протянула руку и коснулась грибницы. Кончики перчатки дрогнули, но она не отдернула её. По нити, от её прикосновения, пробежала синеватая волна — слабая, но живая.

Елена отошла на шаг назад. Посмотрела — и губы прошептали:

— Я скучаю.

Петрович стоял в стороне, наблюдая. Это был второй случай за неделю, когда он присутствовал при разговоре живого с… неживым. Первый раз был у высотки, когда Матвей стоял над ямой, где сожгли Жору, и он чём-то говорил с ним. И после того случая Матвею стало легче. Он стал увереннее.

Станет ли легче Елене? Зная, что Егор растворился в грибнице? Жизнь ли это?

Петрович нахмурил брови, пытаясь разобраться в том, что такое жизнь.

«Жив ли Егор? Тело — нет. А то, что думает, осознаёт, доносит свою мысль?»

В памяти всплыл момент, когда сквозь что-то, что опутало тело и память Егора вырвался его крик: Беги, Лена! Беги!

«По крайней мере — это не смерть.»

Петрович вздохнул. Думать — не передумать. Можно голову сломать.

«Раз не мёртв — значит, жив», — решил он для себя. Просто и понятно. Как всё, что помогало ему выживать эти пять лет.

Елена обернулась к нему. Заплаканная, с красными глазами, но спина прямая, а взгляд — ясный.

— Нам пора. «Кедр» ждёт.

Он молча кивнул.

Матвей стоял и слушал их. Стоял, прислонившись плечом к холодной бетонной колонне, и смотрел, как Елена прощается с Егором. Потом перевёл взгляд на распятое тело.

Несколько минут назад оно говорило голосом его погибшей любви. Он понимал, что она умерла, и грибница, проросшая на месте её могилы, впитала память его девушки. Но только ли память? Может, Елена права, и грибница впитала что-то ещё, помимо памяти?

Он задумался, пытаясь понять, куда это всё может завести. И вдруг что-то блеснуло слева. Матвей повернул голову. В десяти метрах на стене темнел небольшой предмет. Луч фонаря упёрся в него. Зеркало. Маленькое, квадратное, покрытое слоем пыли. Он подошёл ближе. Вспомнил зеркало над раковиной в подвале — в нём всегда отражался уставший человек, выглядевший старше своих лет. Протянул руку, провёл ладонью по поверхности, стирая пыль.

Из потрескавшегося стекла на него смотрел человек в шлеме с большим визором. Свет налобного фонаря бил резко и слепил. Матвей приглушил мощность, вглядываясь в отражение. Он ожидал увидеть своё привычное лицо — уставшее, с тёмными кругами под глазами. Но стоило приблизиться, как по стеклу пробежала тонкая синяя сеть. Левая половина лица затянулась мхом, кожа ссохлась, превратившись в пергамент, а в пустой левой глазнице вспыхнул холодный, неживой свет. Кожа была покрыта мхом и тонкими нитями, похожими на паутину.

Из отражения на него смотрел не он. На него смотрел тот, кого он боялся увидеть больше всего, — его страхи, обретшие плоть. То, что сегодня они встретили здесь. То, что они назвали Шаманом.

Матвей замер, вглядываясь в жуткий образ, понимая, что это игра пыли, трещин и тусклого света. Было в этом синюшном, мумифицированном лице что-то завораживающее. Грибница прорастала сквозь кожу, как чужая, враждебная жизнь, занявшая тело.

«Интересно, эти нити, струящиеся вместо волос, — общаются ли они с другими такими же? — мелькнула мысль. — А как зрение? Пустая глазница с чем-то фосфоресцирующим внутри…»

— Матвей! — голос Петровича вырвал его из транса.

Матвей вздрогнул, и образ в зеркале рассыпался. Из отражения на него смотрело усталое лицо. Его собственное.

— Ты чего там прирос к стене? — спросил Петрович.

— Да так, — Матвей кивнул на стенку. — Что-то блеснуло тут. Зеркало оказалось.

Он включил фонарь на полную мощность, развернулся и пошёл к своим.

«Хотел бы ты, чтобы я… воскрес?» — раздалось внутри. Знакомо, с хрипотцой, с той самой насмешливой интонацией, которую он помнил наизусть.

Мурашки поползли по спине, зашевелились волосы под шлемом. Жора. Давно его не было. А теперь вернулся. И Матвей уже знал, что ответит. Он понял это сразу, как только услышал слова Шамана про воскресших.

«Чего молчишь? — допытывался голос. — Ссыкотно стало? Думаешь, отдубасю тебя, когда оживу? Хотел бы ты, чтобы я воскрес?»

Матвей улыбнулся.

Странное дело — знать ответ на трудный вопрос и чувствовать от этого такое облегчение. Будто камень, который тащил всё это время, вдруг перестал давить на плечи.

«Только если ты сам захочешь», — ответил он вглубь себя. Туда, где поселился Жора.

Голос молчал. Но молчание это было не обидой — каким-то другим, спокойным, почти довольным. Будто Жора тоже получил ответ, который искал.

Они вышли из склада.

Собак не было. Ни одной. Только пепел лежал ровным слоем укрывающий землю, и тишина. Абсолютная, ватная, давящая. Даже ветер, казалось, стих, придавленный тяжестью этого места.

Петрович шёл первым. Обрез наготове, но опущен стволом вниз — усталость брала своё. Елена следовала за ним, глядя прямо перед собой. Никто не говорил ни слова. Да и что тут скажешь?

Матвей замыкал шествие. На выходе он обернулся.

Склад стоял за спиной — тёмный провал ворот, за которым ничего не видно. Оттуда больше не доносилось ни звука. Ни потрескивания умирающей грибницы, ни шороха. Только ветер, который всё-таки нашёл щель и теперь гулял по промзоне, поднимая лёгкие облачка пепла.

Матвей смотрел на этот провал несколько секунд. Потом развернулся и зашагал за остальными.

Они уходили в серую мглу. Три фигуры, медленно растворяющиеся в пепельной дымке. Они шли куда-то, к неуловимому горизонту, где за бесконечными руинами и полями, должна была быть их цель. «Кедр».