Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 1. Знакомство, новые и старые чувства

В тот день, когда всё началось, я вернулся домой рано, часа в три, наверное. И обнаружил, что жизнь, которую я строил двадцать лет, рассыпалась из-за мокрых следов на кафеле и поднятого сиденья унитаза.

Но сперва были испорченные костюмы аниматоров...

Я приехал со швейной фабрики, где идиоты «запороли» срочный заказ для важного клиента: костюмы аниматоров к открытию детского патриотического центра. Вместо «истребителей», которые должны были показывать воздушные бои Второй мировой, Афгана и Сирии, сшили какое-то блёклое убожество, больше похожее на криво заштопанные воздушные шары. А на вопрос «как так вышло?» только развели руками: мол, ткань такая попалась.

До этого дня почему-то всегда попадались нужные и ткань, и лекала, и фурнитура, и руки у швей были приделаны туда, куда надо, причём даже правильной стороной. Я ехал домой за документами — Славка обещал сегодня закинуть оригинал договора с поставщиком ткани. Они подписали его позавчера, поставка была в день подписания — меня в области знали, как и тех, кому я организовывал «посиделки», хотя этого слова старые заказчики не любили. Лучше уж «междусобойчики». Надо было глянуть договор, чтобы понять, кто купит новую ткань, я или поставщик. И Славке стоило бы опять напомнить, что офис, пусть и не такой большой и понтовый, как раньше, у нас всё ещё был, и документы полагалось хранить там, а не возить ко мне домой. Да, Петля душит. На том стоим.

Петля — это я, меня зовут Михаил Петелин. В школе звали Михой или Петлёй — то ли за фамилию, то ли за характер. Я из тех упрямых придурков, которые, вцепившись в идею, не отпускают её, пока не доведут или до победного конца, или до полного краха. А ещё я всегда, с самого детства, был внимательным и очень придирчивым к деталям. «Петля душит» — так про меня говорили ещё задолго до того, как появился термин «душнила».

И вот именно эта придирчивость к деталям и внимательность и привели к тому, что жизнь тоже сделала петлю. Да ещё какую — с болью, яростью, ненавистью к другим. И, что больнее и обиднее, к самому себе. К тому, кто столько лет отказывался замечать очевидное, удивляя всех вокруг. Тому, кто обычно любую ошибку во втором или третьем знаке после запятой видел, а тут не приметил слона. Хотя, точнее — прозевал Откат. Которым всю жизнь и переехало.

Открыл дверь своим ключом, вошёл в прихожую. Тихо. Алина, жена, должна была быть дома, её розовый «Мини Купер» стоял за воротами. Странно, вроде бы в салоне собиралась быть сегодня? У неё бизнес шёл примерно так же, как у меня — постоянные клиентки, всё чинно и размеренно. Но ей не нравилось, динамики хотелось, драйва, как она говорила. Или тех цен за услуги, что были в начале двухтысячных. Но отказывалась понимать русский язык, на котором я объяснял ей, почему конкретно сейчас нельзя было оставлять такие цены за мелирования и прочие пилинги. Времена изменились, люди тоже. И схемы, работавшие раньше, стали слишком очевидными и опасными. Даже загородные рестораны, стоявшие целыми днями пустыми или полупустыми, давно перестали сдавать невероятную выручку. Но Алина как-то умела, кажется, отключать мозг, когда ей это было удобно. Везёт же некоторым.

Мне так не везло. И семья была, наверное, единственным местом, где почему-то не работали ни наблюдательность, ни фантазия, ни настойчивость. Вернее, они работали раньше, а потом как-то перестали. Сошли на нет, как и многое другое. Хотя, наверное, что-то похожее на внезапное отключение некоторых долей мозга было и у меня. Я будто бы сам запрещал себе видеть определённые вещи, замечать какие-то детали. Где-то суперспособности Петли должны были дать сбой. Они не сбоили при переговорах с такими людьми, от которых стенд «Их разыскивает милиция» дрожал и потел. Не подводили при общении с полицейскими и военными начальниками под большими звёздами. Провели через драки, поножовщины и стрельбу. А тут вот как-то...

Мысли об этом отвлекли от того, что в ближнем переулке по пути к дому на глаза мне попался спортивный «Лексус» не самого ходового и распространённого пурпурного цвета. Таких в городе, как Слава говорил, штук пять всего было, он как раз себе пятый и купил. Видимо, кто-то пригнал себе шестого. Надо будет подколоть его, что на ширпотребе ведь катается теперь: шесть таких машин на всю Тверь — это же ужас!

Никогда не понимал этого вещизма. И сам катался на «Додже Рам», том здоровенном пикапе, на котором вышивал по американским степям Корделл Уокер, проповедовавший правосудие по-техасски. Ногами. Мы всей семьёй с удовольствием смотрели этот сериал, помню. Первой семьёй, с папой и мамой. Той, похожей на которую я так хотел сделать свою. Я и машины эти две одинаковые купил потому, что отцу пикапчик очень нравился. Он тогда уже болел. И я старался чаще радовать его, а это с каждым месяцем получалось всё хуже. Но когда он увидел, вернувшись в день своего рождения со службы, во дворе два одинаковых американских «самосвала» — разулыбался, совсем как в моём детстве. Оно того стоило.

А с номерами на них помог Славка. Цифры 696 и 969, 69-ый тверской «регион», и буквы — три «Анны». Они, по-моему, стоили почти столько же, сколько машины. Но денег я считать не любил, особенно в части того, что касалось семьи.

Отец прожил ещё целых полтора года. Свой пикап я продал. Ездил с тех пор на том, который остался от него, как память. И слишком часто слышал от жены, что сам такой же баран, как тот, что был там на капоте, потому что нормальный давно бы уже поменял эту рухлядь на что-то приличное. Я не спорил с ней. Я никогда с ней не спорил. И «Додж» возил меня по-прежнему, уже десятый год. Самому ему было двадцать два. Он на четыре года был старше Петьки, нашего сына.

Она была красивая, лёгкая, эмоциональная и яркая, моя Алина. Полная противоположность такому зануде, как я. Родом я из Тверской области, из тех мест, где между деревнями десятки километров лесов и болот, а до ближайшего приличного магазина — часа полтора-два на автобусе, если повезёт его дождаться.

Мы познакомились с Алинкой на одном из мероприятий, которые проводило моё агентство. Она была в составе танцевальной группы. Тогда это означало совершенно другое, не то, что в девяностых. Ну, я, по крайней мере, был в этом уверен. Или уверял сам себя. И как-то завертелось. И вертелось почти двадцать лет. Половина жизни, которую, наверное, можно было бы провести как-то иначе. Но я ни в истории, ни в личной жизни сослагательных наклонений не терпел. И бился до последнего: работа, заработок, бизнесы — всё это было не для меня. Для Алины и Петьки. И жили мы с ней последние года три вместе исключительно из-за той самой проклятой моей особенности — доводить любое дело до конца. Каким бы он ни был.

Я прошёл в комнату, глянул, но жены не увидел. Заглянул в другую, там тоже было пусто. Проходя мимо одной из ванных комнат, заметил, что дверь приоткрыта, словно кто-то только что вышел и не закрыл до конца. И пар внутри. Я бросил взгляд внутрь, и тот застыл вдруг, будто на гвоздь напоролся...

В голове мелькнуло: отец всегда говорил, что я слишком дотошный, слишком внимательный к деталям. «Штопаный рукав, — смеялся он, — вот глаз-алмаз у тебя, Мишка! Чего нету — и то видишь ». Он был технологом в колхозе «Красный льновод» в Сукромнах, а потом его перевели в Бежецк, на льнокомбинат. "Штопаный рукав" была его любимая присказка. Вот только в собственном доме я не хотел ничего разглядывать. Не хотел знать.

Видеть то, чего нету, придумывать, я любил с детства. Об этом мне регулярно напоминала мама, с улыбкой рассказывавшая о том, как я в тихий час увёл целую группу детского сада в лесок за хилым штакетником в поисках Лешего. Ну, того здоровенного пня из мультика, который ещё с бабой Ягой ссорился и глуховат был. Про нахального домовёнка тогда раза три, кажется, за лето, показывали по телевизору, вот я и решил посмотреть на лесного хозяина вблизи. Уж больно места похожими показались. С годами способности к выдумке или, как теперь говорили, креативу стали только лучше. Но вот замечать вещи очевидные, оказывается, не помогали. Или я сам мешал им сильнее.

Алина стояла на кухне у раковины в домашнем халате.

— Ты чего дома? — спросила она, не оборачиваясь. — Ужинать будешь?

На второй фразе привычный суховато-усталый тон ей удался вполне. Но мой мозг будто бы продолжал на повторе прогонять первую. В которой ему что-то не нравилось. Вернее, он-то наверняка точно знал, что именно. И сильнее всего его раздражало то, что весь остальной Михаил Петрович Петелин опять «пошёл в отказ», отрицая очевидное и очеслышное.

Я потряс головой, будто надеясь унять его. И сел за стол. На котором была одна чашка с кофе. А напротив неё — кружок от второй. В чашке был чёрный. Алина никогда не пила без сливок. Память, тряси, не тряси, продолжала работать чётко, как в юности. Выдавая одну картинку за другой, заботливо подсвечивая даты. Много дат и много картинок. А под конец удивила, показав старый фильм с Брюсом Уиллисом. Один из моих самых любимых. Очень неожиданно.

— Миш, ты чего опять озяб? Я говорю, кушать будешь? — Алина повернулась от раковины ко мне. К лесу, так сказать, передом. «К лесу» потому, что в голове шумел именно он, тёмный ночной еловый лес. Предгрозовой.

«Миш». Не «ты», не «супруг», даже не «Петелин», ишь ты. Первый раз за год по имени назвала, как раньше. И «кушать», а не «есть» или «хавать», как обычно говорила в последнее время.

— Ну чего ты молчишь, а?..

И голос дрожит. Не притворно и не наигранно, по-настоящему. Давно, очень давно такого не было. Почему же именно сейчас и вот так? «Именно мне и вот так больно?», как говорил один конферансье. Ну почему же такой фарс, такой Голливуд? Ведь один в один же как в кино, а я так не люблю всех этих кинематографических сцен. Видимо, профессионально деформировался за время организации «междусобойчиков» с регулярным риском для жизни и здоровья.

— Он в шкафу или на террасе? — не своим голосом спросил я. Точнее, своим, конечно же, но к ситуации не подходившим ничуть. Тут бы руки заламывать, стенать и голосить, наверное. Не знаю, вот уж где не ожидал водевиля, так это дома. Не был готов, надо же. Пожалуй, первый раз со мной такое.

— Кто?! — почти убедительно воскликнула Алина.

— Не знаю. Тот, кто пил чёрный кофе, кто мылся в душе, — продолжил я говорить мёртвым голосом.

— Ты со своими квестами вовсе спятил, Петелин?! — она сложила руки под грудью.

Раньше мне очень нравилось, как она сердится. Пока она этого не поняла и не начала сердиться слишком часто. И это перестало мне нравиться. Потом стало раздражать. А недавно даже раздражать уже перестало, вроде бы, но, кажется, опять начало́ только что.

— Ты совсем больной со своими маниями?! Какой душ, какое кофе?! — то, что лучшая защита — нападение, она знала, наверное, с самого детства. Как и я, хотя родились и выросли мы в разных местах. Правда, одной и той же области. А в ней везде, в каждом районе было принято нападать первым.

— «Какой». Кофе мужского рода, — привычно вырвалось у меня. В миллионный раз. Но она постоянно забывала, а я каждый раз напоминал. Раньше мы над этим вместе смеялись. Потом она начала обижаться, а после — злиться. Как и сейчас.

— Да мне плевать, мужского оно рода или ещё какого! Ты чего тут начинаешь, Петелин?! Ты меня хочешь в чём-то обвинить?

Она выставила ногу и вскинула голову. Красивая, конечно. Но красота в жизни не главное. А я слишком поздно это понял.

— Тебя — нет. Я вообще никого не хочу обвинять. Я хочу увидеть того, кто пил чёрный кофе и мылся в ду́ше, — привычным уже безжизненным голосом ответил я.

— Ты параноик! Я пила чёрное кофе, я! Давление у меня упало, понимаешь? Решила, что без сливок быстрее поможет. И мылась в ду́ше тоже я! — закричала она, ткнув маникюром в полотенце на голове.

Но я слишком долго её знал. И ещё дольше учился примечать зачем-то всякие мелкие детали. Именно поэтому меня с удовольствием брали в команды «Что? Где? Когда?» и «Брейн-ринг» в школе и универе, и поэтому на ставших модными не так давно квестах те, кто были со мной, побеждали почти всегда. Но у любой медали две стороны. Где-то при́было, где-то у́было, как мама говорила. В моём случае у́было везде. И замеченные мной детали вряд ли сулили победу. И была ли мне нужна победа, я ж ни с кем не воевал и не соревновался?

— У тебя сухие волосы, Алин, — бесцветно сказал я. — И сиденье унитаза вряд ли подняла ты. И брызнула мимо тоже не ты, я надеюсь.

Голос прозвучал чужим, механическим. Будто кто-то другой говорил моим ртом. А настоящий Миха Петелин сидел где-то внутри и смотрел на всё это со стороны, не в силах поверить. Столько лет. Половина жизни. И теперь остались только капли на кафеле.

После недавнего курса ботокса она жаловалась, что мышцы лица совсем не слушались. Зато кожа была гладкая и подтянутая, когда следы от уколов сошли. Я смотрел на жену и не знал, грустить или радоваться. От того, что подвижность в мимических мышцах у неё восстановилась. От того, что снова оказался прав. От того, что игры, которыми я считал последние пару лет нашу семейную жизнь, закончились. Очень сильно, остро захотелось зажмуриться и вернуться в детство. Где живы родители, где утром за окнами гудят не машины, а коровы, отправляясь на выпас. Где самые сложные и тревожащие вопросы — что дадут в садике на завтрак и получится ли сегодня сбегать на пруд.

Я учился на юриста в ТГУ, Тверском государственном универе. Не потому, что мечтал о карьере адвоката или судьи — просто родители настояли. «Юрист всегда при деле, — говорил отец. — Закон есть закон. Ну, может, не сейчас, но когда-то он же должен восторжествовать, штопаный рукав! Вот тут-то ты и заживёшь по-людски сам, и другим поможешь!». А у меня и вправду получалось гораздо лучше помогать другим, чем себе.

Возможно, поэтому я ушёл из юрисконсультов в рекламу, а из неё — в организацию мероприятий, ивентов, как теперь говорили. Довольно скоро выяснилось, что у меня неплохо получалось. Живой ум, развитая фантазия, умение находить если не общий язык, то хотя бы общие темы для разговора с клиентом, очень помогали. Как и способность найти компромисс там, где нормальный человек уже давно послал бы всех подальше. Я как-то сразу понял, что посылать кого ни попадя в Твери — дело очень рискованное, и не важно, дальше или ближе. У меня перед глазами было достаточно примеров. И как-то так само собой получилось, что про Петлю узнавали друг от друга разные люди, занимавшиеся бизнесом и не только. А я получил, хотя всё-таки, скорее, заработал, важное конкурентное преимущество. Не только я знал людей. Их в Твери и области тогда все знали, если не в лицо, то по именам и кличкам точно. Люди знали меня.

Я брался за всё: печать, пошив униформы, карнавальные костюмы, декорации. Потом «подтянул» Славку Каткова. Мы в одном классе учились, а потом и в одной группе универа. Он был финансистом, я креативщиком и организатором. Дела пошли в гору. Он вёл бухгалтерию и общался с представителями клиентов уже на этапе заключения договоров. Работали мы отлично, как часы без кукушки, не стараясь привлекать лишнего внимания — нам и того, что было, хватало. Ну, вернее, мне хватало, не Славке. У него вообще была одна особенность. Прозвище «Откат» он получил не просто по фамилии и наследству, а по зову души, если можно так сказать. Если была хоть призрачная возможность срубить лишнего — он срубал. Договорился с типографией на сто тысяч, клиенту выставил сто двадцать, разницу — в карман. Я знал, но закрывал глаза на все его бесконечные «леваки», «боковички» и прочие «тоси-боси». Все так делают, говорил я себе. Бизнес же, ничего личного. Тем более кому, как не Славке, было во всём этом разбираться?

Его отца, дядю Серёжу, который очень хорошо и плотно сидел на Советской, 11, в городской администрации, «Откатом» уже давно никто не называл, но исключительно из вежливости или опасения. Дядя Серёжа уже тогда был для всех Сергеем Леонидовичем. А через пару лет стал им и для меня, когда перебрался из 11-го дома в 44-ый по той же улице, в Правительство области.

А потом бюджеты ушли в интернет. Мероприятия стали заказывать реже, суммы контрактов делались всё меньше. Мы держались на плаву за счёт старых клиентов и моей способности выкручиваться из любой ситуации, но с каждым годом становилось всё хуже. Славка регулярно нудел, что даже постоянные заказчики отказывались вести переговоры с ним, требуя на встречи только меня. Дескать, «Петля по-старому умеет». Я только плечами пожимал. И ездил, договаривался, предлагал, выдумывал, организовывал и проводил. И почти не переживал, что обороты упали, — мне хватало. Алинке не хватало, и Славке тоже. Я же считал, что за нервную, «сложную и напряжённую», как в законах писали, работу заслужил себе досрочную пенсию. У меня был дом на улице Освобождения, который нам на свадьбу подарил один из постоянных клиентов, почти друг. Были машины, у меня и у жены. Мы пару раз в год летали отдыхать, хотя последние два года она летала без меня. Во-первых, я и не уставал особо, чтоб тратить столько на отдых, а во-вторых... были причины. По тем же самым причинам мне было проще задерживаться на работе, читая там книжки, смотря сериалы или играя в какую-нибудь ерунду типа танчиков. Дела шли, требуя моего участия крайне редко и очень ненавязчиво. От пары-тройки бизнесов приходило или, как Слава говорил, «капало» регулярно, чем не пенсия?

Мечта. Была.

— Миша... Миша, — Алина прижалась к стене, открывая и закрывая рот, как зеркальный карп, выловленный сачком в рыбном отделе. Красивая. Ладно скроенная и крепко сшитая. Я знал это точно, как и цены тех операций. Я же платил. Всегда и за всё платил именно я. А сейчас, кажется, подошёл срок окончательного расчёта.

Глава 2. Последний бой

— Ты не так всё понял, — теперь она шептала, а не кричала. И к чудом обретённой мимике этот тон подходил больше. — Я всё объясню.

— Не надо, — покачал я головой. — Просто ответь на вопрос: в шкафу или на террасе? Под кроватью быть не может, у неё ножек нет. Вряд ли ты решила изменить мне в нашем доме, в нашей спальне с плоским мужиком.

Шутки юмора — не самое сильное моё место, откровенно говоря. Нет, иногда бывает и выходит пошутить прям удачно, к месту. Но чаще всего моя вечно невозмутимая морда вгоняет всех в ступор, и приходится пояснять по-военному, словами, вслух: «Шутка!». Но сейчас как-то не хотелось. И всё сильнее раздражало, уже почти бесило то, что ситуация была такой киношной. На солнечных кретинов из рекламы майонеза или ипотеки для молодых семей мы давно перестали быть похожими. На улице — возможно, но не дома. Хотя с другой стороны, чего я хотел? Вдумчивого и рационального разговора двух взрослых людей?

— Ты сам во всём виноват! — слёзы брызнули у неё из глаз, как у клоуна в цирке, почти что фонтанами.

Нам на судебной психиатрии рассказывали, что это, вроде бы, один из признаков истероидного типа личности и косвенное доказательство неискренности. Я кивнул. Я давно и твёрдо был в этом уверен. Именно я во всём и виноват, и никто другой.

В прошлом году закидоны Алины стали совсем уж невыносимыми, такими, что даже Петька, попавший как-то на неприятную сцену между нами, онемел. А когда смог начать выдыхать снова, шептал: «Мама, мама, ты что такое говоришь? Это же твой муж, мой папа!». И тогда я наконец понял, что все мои попытки сохранить хотя бы для него вид крепкой ячейки общества пошли прахом. Но вместо того, чтобы принять какие-то адекватные ситуации меры, я сперва привычно переключился на работу, а потом неожиданно и вовсе попал в ретрит. Правда, не как все, и не в обычный. Ну а чего от меня ещё можно было ожидать?

Года два, не меньше, следил я в сети за одним мужиком. Не, не в том смысле «следил». История его жизни меня зацепила чем-то, а потом и сам он. Сперва где-то попалась на глаза трилогия книжек про улицу, армию и идею. И чем-то неожиданно понравилась авторская манера повествования. Наверное, предельной искренностью, которой всегда так не хватало, а в тот момент в особенности. Показалось, будто с другом говоришь, который пусть и страшные, неприятные вещи рассказывает, но не для того, чтобы похвастаться, а просто чтобы выговориться. Я удивился, помню, и поискал про автора получше. И удивился ещё сильнее.

Жил себе парень, после школы сходил в армию, потом работал, увлекался спортом, преимущественно контактными единоборствами. У известных тренеров учился, сам мастером стал, а потом и школу свою бойцовскую открыл. Но поразило не это. Я смотрел его интервью и авторские ролики на видеохостингах и никак не мог поверить, что книжки писал и снимался на видео один и тот же человек! Как же так? У него акцент какой-то, говорит он странно как-то, будто челюсть сломана и плохо срослась, но вообще не стесняется и не парится по этому поводу. Мне, например, для выступления перед камерой или, упаси Бог, перед залом народу, приходилось очень долго собираться, а после — только что не валидол горстями есть. Не моё это, в общем. А этот говорил уверенно, и явно плевать хотел на то, что кому-то может не понравиться его дикция. Я никогда не страдал нехваткой уверенности в себе, как мне казалось. А тут вдруг оказалось, что показалось, как Славка Откат говорил. И я подписался на канал этого необычного тренера в Телеге.

Он получил дипломы педагога и психолога. Основал собственную школу и построил сам для неё не то лагерь для взрослых, не то мини-санаторий, не то глемпинг-ретрит, супер-модную тему в наше время, когда за пожить в палатке с минимумом удобств можно заплатить, как за пять звёзд. Но у него было на удивление бюджетно. Он читал лекции и семинары, выпускал книги и видеокурсы, учил и помогал людям. Не выезжая из какой-то глухомани в марийских лесах. Я в это время продолжал организовывать «междусобойчики» тем же самым людям, что и раньше, запрещая себе думать о том, что многие из них обращаются за моими услугами чисто по привычке или из вежливости. В общем контексте моего настроения и мироощущения это показалось особенно обидным. Наверное, это и сыграло. Я подписался на пару семинаров, прошёл обучение, продолжая запрещать себе думать о том, что это всё разводняк и лоховство. И очень удивился, когда обнаружил, что в этой философии дикого края очень много того, что близко и важно именно для меня, для Михи Петли. И поехал чёрт знает куда в этот ретрит. Потому что был твёрдо уверен в том, что терять мне всё равно было нечего.

Мы с ним много говорили, долго. Привычка вести разговоры вечерами у костра, после работы и тренировок, отзывалась в какой-то клеточной, генной или хромосомной памяти. Биология, как и химия, сроду не были моими коньками, но я прямо шкурой чуял, что вот точно так же сидели у огня Петелины сто, двести, пятьсот лет назад. И это было невероятно. Это была какая-то древняя магия черемисов или тех, кто жил в тех местах ещё раньше. Я слушал странного тренера, лесного отшельника-психолога по прозвищу Рудияр, глядя на огонь, и мне было плевать, как он говорил. Потому что главным, как и всегда, было не то, как, а то, что.

— Я почему-то не могу сделать первый шаг, — неожиданно для самого́ себя признался я. Тоже, кажется, самому́ себе.

— Это понятно. Первый шаг — самый страшный. Страх — механизм защиты у разумных. С одной стороны можно порадоваться тому, что ты разумен. А с другой — задуматься, почему страх управлят тобой, а не наоборот, — ответил он. Так и сказал: «управлят». Но я тогда уже не обращал внимания на его го́вор.

Домой я вернулся тем же самым Михаилом Петелиным. Две недели в заднице мира, почти без связи, с ежедневными тренировками по «физо», как говорил тренер, и ежевечерними посиделками у костра не сделали из меня другого человека. Но как-то удивительно «дособирали» ту мозаику, которую Миха Петля давно отчаялся собрать сам. А дома я решил дать ситуации последний шанс. Не знаю, зачем. Не могу объяснить, на что я надеялся. Что-то детское одержало верх, как давным-давно, когда хотелось зажмуриться или спрятаться под одеяло и переждать страшный момент в кино.

— Не торопись. Но и не медли сверх меры, — как настоящий мастер кунг-фу из Шаолиня, сказал мне на прощание марийский тренер-отшельник, мастер спорта международного класса по битью морд в нескольких дисциплинах. Научивший себя и успешно учивший теперь других стучать по голове не только снаружи, но и изнутри.

— А как я пойму, что пора? — спросил моими устами маленький Миша Петелин. Боявшийся досматривать плохое кино.

— А когда терпеть этого больше не сможешь, тогда и поймёшь, что пора. Главно, помни: никогда не поздно начинать движение. Пока ты можешь двигаться, пока ты живой — не поздно.

Да, «главно» тоже было сказано именно так. И мне по-прежнему было уже не важно. То, как были произнесены слова, не имело ни малейшего значения. Важным было только то, что я научился определять, когда говорил Ребёнок, когда Взрослый, а когда — Родитель. Ни за что бы не поверил, что теорию игр Эрика Берна мне объяснят в ночном лесу. Но что поделать, если за четыре десятка лет, проведённых в более комфортных условиях, я так и не удосужился понять очевидного.

И вот теперь, услышав «Ты сам во всём виноват» и всей душой согласившись с этим тезисом, я понял, что терпеть больше не могу. И прятаться под одеяло, за работу, в танки или сериалы, тоже больше не буду. Пару дней назад мы поговорили с Петькой. Я не был уверен в том, что он понял меня правильно. Потому что о том, как в данном случае правильно, и сам не имел ни малейшего представления. Но мне стало как-то легче после того разговора. И слов сына: «Если по-другому никак, если дальше будет только хуже, то ты прав, папа. Хотя и хреново, конечно, штопаный рукав». Фразу деда он говорил с интонацией оригинала, неотличимо. И похож был на моего отца в молодости очень. То, что внутренний Взрослый вдруг начал говорить со мной устами сына, того, кого я качал на руках, которому делал солдатиков и лошадок, покупал машинки на радиоуправлении, было неожиданно. Но тоже явно было одним из нужных, правильных шагов. Или стежков нити Судьбы на ткани мироздания.

— Виноват, точно. Мы вот как поступим, Алин, — я поднялся, прошёл через кухню и наклонился к дальнему нижнему шкафчику. Не обращая внимания на то, как дёрнулась и испуганно отшагнула в сторону жена. Хотя до неё было шага три.

Открыл дверцу, сдвинул в сторону стопки из пачек макарон и крупы, за которые она всегда меня стебала, дескать, что это за пережитки девяностых, эхо блокадного Ленинграда, к чему эти неприкосновенные запасы в наше время. По самое плечо просунул руку внутрь и вытащил коробку из-под какого-то импортного печенья, синюю, красивую, яркую. И достал из неё пистолет ТТ.

— Миша, не надо! Миша! — она прижала ладони к щекам. И теперь плакала не как клоун.

— Я не вижу третьего варианта, Алин. Терраса или шкаф. Но возле шкафа почти подсохла лужица воды, а перед выходом на террасу сухо. Поэтому если ты не признаешься сама, я прострелю шкаф. Трижды. Вдруг он там у тебя маленький.

Она что-то невнятно выла, сама себе зажимая рот, сидя бесформенной кучей в углу кухни. Длинные и не по возрасту стройные ноги, ухоженные, как и вся она целиком, смотрелись почему-то сломанными и потерянными швейными ножницами. Теми, что перерезали ту самую нить Судьбы. И сломались. Халат сбился набок, полотенце слетело с сухих волос. На которых были какие-то заколки. Я купил их ей в Сиенне, когда мы путешествовали по Италии лет пять назад. Муранское стекло, четыреста евро за комплект. Я наклонил голову поочерёдно к левому и правому плечу. Чтобы хруст в шее прогнал, прекратил этот скучный отчёт памяти: заколки — столько-то, машина — столько-то, абонемент в лучший фитнес города — столько-то.

Из жестяной нарядной коробочки появился магазин. И встал со знакомым, сдвоенным будто, щелчком на место в рукояти пистолета. Я повернулся к шкафу, он был между мной и дрожавшей в углу Алиной. Резким движением, как учили, отвёл до упора затвор и отпустил его. Он щёлкнул громче, чем магазин. Наверное, каждый мой ровесник слышал и знал эти звуки. На каком-то подсознательном, инстинктивном или рефлекторном уровне. Это как гул шершня или волчий вой в ночном лесу. Ожидать чего-то милого и доброго вслед за ними слишком легкомысленно. После щелчка затвора «Тульского Токарева» обязательно должен прозвучать выстрел. Или гундосое: «извини, очень быстро разбирают».

Алина завизжала, поднимая тональность вслед за движением ствола в сторону шкафа. Больше ни она, ни я сказать ничего не успели. Одна из створок медленно приоткрылась. Оттуда, пригибаясь и пыхтя, вылез Славка Катков. В одних трусах. Трясущийся, бледный, с каплями воды и пота на лице, не отличимыми друг от друга. Хотя нет, отличимыми. Те, что падали с плохо вытертых волос, были длинными, вытянутыми. Те, что просачивались из-под кожи, из пор, были почти правильной круглой формы. Будто пот его стал внезапно густым, вязким, как время вокруг нас.

Мы смотрели друг на друга секунд десять. Со стороны, пожалуй, это выглядело совсем по-киношному: я с ТТ, Слава в трусах, зажатый между ручкой швабры и трубой от пылесоса. И скулящая в углу Алина.

— Не надо, Петля! Не стреляй! Я всё объясню! — сбивающимся шёпотом начал Откат. И стало ещё киношнее.

— Нечего объяснять. Обычное дело, с кем не бывает. Шёл, споткнулся, упал, а тут случайно Алинка лежала, нашла место, — последний раз я таким голосом говорил, когда отказывался от вскрытия в больнице, чтобы отца похоронили без этой ерунды. А до этого — когда Бык пытался предъявить мне за то, что день рождения его дочери был испорчен по вине моего агентства, а не из-за того, что он сам нажрался и открыл пальбу из Калаша. На которую тут же примчались довольные органы, и детский праздник действительно пошёл вразрез со сценарием.

— Не надо! Не надо! — Откат говорил не со мной. Он, кажется, пытался договориться с духом Василия Фёдоровича Токарева на предмет того, чтобы его детище перестало смотреть на него, Славу, так пристально и безжизненно. Миха Петля смотрел точно так же. Но к духу гениального конструктора Катков сейчас был гораздо ближе.

Пистолет от настоящего отличить можно было, только если разбираться в оружии гораздо лучше Отката, который только по банкам умел стрелять за баней. И то предпочитал что-нибудь понтовое, Глоки, Зиг Зауэры или Хеклеры с Кохами. Я про Коха знал только что-то, связанное с палочкой. А этот ТТ был с одного мероприятия, которое мы проводили два года назад. Формально тема была «Гангстеры Чикаго времён Сухого закона», но все, кто старше двадцати, прекрасно понимали, что прообразом был не «Город ветров» на берегу озера Мичиган. Как говорили раньше, «Тверь — город не воровской. Тверь — город бандитский». И многие из гостей того мероприятия были и очевидцами, и свидетелями, и виновниками этого. Праздник тогда удался на славу. И пистолет был хорош. Отличить от настоящего можно было, только если разбираться в оружии. Или выстрелить.

— Миш, погоди, — Откат вышел, шатаясь, из шкафа. На Алину и не посмотрел, глядя только в срез ствола. Будто в садике, боясь пропустить, как «вылетит птичка». — Миш, ну это... мы же друзья...

— На выход, — сказал я спокойно, тем же мёртвым голосом.

— Миш, я...

— Цепочка от дверя́. Я не хочу тут отмывать потом за тобой. На выход.

Указательный палец правой руки сделал вид, что ему очень скучно на спусковой скобе и невообразимо хочется перескочить на спусковой крючок, добавив ситуации драйва, огонька и красок. Палец играл, наверное, лучше всех в этом идиотском кино. Алина заголосила ещё громче. Слава, трясясь, начал пятиться к входной двери.

Я шагал следом, плавно, ставя ногу на всю ступню, не убирая левой руки с магазина. Алина ползла на карачках следом, кричала, что я псих, что она вызовет полицию. Я молча открыл дверь и вытолкнул Славу на крыльцо. Потом вывел мимо Мини Купера за забор.

Был март, плюс пять, ветер пробирал до костей даже меня в свитере с горлом. Слава ёжился, прикрывая руками грудь и пах, покрывшись колючими мурашками.

— Миш, ну хватит. Миш, ну прости...

Я поднял пистолет, смотревший Откату в брюхо, и направил ему в лоб.

— Миш, не надо! — заорал Слава. — Не надо, пожалуйста!

— Мля-а-а, Петля, ты б хоть предупредил, я б камеру на столбе отрубил, — раздался хриплый голос из-за забора напротив.

Там стоял в бордовом махровом халате сосед, седой сухой старик с коротким ёжиком волос, стальным частоколом во рту и алюминиевой кружкой в руках. Он смотрел на меня без страха, зато с досадой. В домах справа и слева от него зажужжали моторчики рольставен, закрывая окна. За левым плечом, со двора другого соседа, раздался звук затвора помпового ружья. Да, это Тверь-матушка. Тут на телефоны снимать или в ментовку звонить людям на ум приходит в самую последнюю очередь. Эхо войны...

— Прости, дядь Коль, не догадался позвонить тебе, — мы с ТТ по-прежнему смотрели на Отката, которого колотила такая крупная дрожь, будто он не посреди переулка стоял, а высоковольтку обнимал.

— Там правее, где бричка его стоит, слепая зона. Туда своди его. Да заходи на обратном пути. Чайку попьём, подумаем за жизню-то. Глядишь, скумекаем чего, пока мусора налетят, — отхлебнув пару глотков из кружки, сообщил светским тоном дядя Коля. Которого так звали только соседи.

Я кивнул сверху вниз, а потом сразу слева направо, продублировав кивок движением ствола. Слава на деревянных синеющих ногах посеменил к соседнему проулку, где стоял всё-таки пятый в городе пурпурный Лексус. Не шестой. Модная машина, по отпечатку пальца хозяина двери открыла и завелась. Не подумал я о том, что ключи от неё где-то дома остались, вместе с Откатовым барахлом. Слава поскользнулся на порожке босой ногой, приложившись голенью крепко, от души. Но даже не вскрикнул, только развернулся и замер, глядя на меня. Хотя вряд ли, чего он во мне не видал за эти годы? И не только во мне, как выяснилось. А вот ствол ТТ — вещь очень интересная. И захочешь — глаз не оторвёшь.

— Не надо, Миш... Не надо! Прости! — в Лексусе, наверное, уже потеплело. Славу продолжало колотить.

— Бог простит. Хотя он против прелюбодеяния, вроде. Значит, не к нему. Приветы там передавай, кого увидишь, — мой скучный голос выдавил-таки слёзы из мёрзлого Отката.

Я нажал на спусковой крючок.

Щелчок. Из дула выскочил флажок на пружинке. На нём красовалась надпись, не яркая, но всё ещё вполне читаемая: «105 лет Тверской швейной фабрике».

Слава смотрел на флажок. Потом вниз — на мокрое пятно, расползающееся по его трусам. Потом на меня.

— Пошёл вон, — сказал я тихо. — Не попадайся мне больше на глаза.

Он упал внутрь, позорно хлюпнуло-скрипнуло дорогое сидение перфорированной кожи с вентиляцией, подогревом и массажами. Не коротнуло бы. Хотя мне-то что? Пусть хоть сгорит к хренам. Хлопнула тихонечно, по-дорогому, дверь японского чуда, опустилось стекло, явив за чёрной «пятой» тонировкой морду бывшего друга и партнёра.

— Я тебя посажу, Петля! Грохну! Оставлю без штанов! Ты у меня сдохнешь под забором! Бойся ходи, сука! — визжал, отъезжая, Лексус, противоречивые и нелогичные обещания.

Я проводил его взглядом, сунул пистолет под ремень за спиной, накинув сверху свитером. Жест получился тоже киношный, привычный, будто военный форму оправил. Алина верещала что-то с крыльца. Но я повернул не к своей калитке, а к дяди Колиной, который щерился со своей веранды во весь свой стальной оскал.

Глава 3. Уходим на закат

— Ништяк, Петля, ништя-а-ак! — он потирал ладони, будто в тайге у костра греясь, и синие узоры на фалангах пальцев плясали перед глазами.

Я сидел, зажав обеими руками, стянув на ладони рукава, точно такую же алюминиевую кружку, с точно таким же «чаем». Человеку непривычному пары глотко́в хватило бы, чтоб аритмию заработать или вообще в кардиологию отъехать. Я не то, чтобы был привычным, но за годы работы, так скажем, в отрасли со вполне определённым контингентом, научился многому. И давно не удивлялся, глядя, как вышедший из Майбаха господин густо мажет на ломоть чёрного хлеба сливочное масло или сгущёнку, а потом ест, откусывая бережно, подставив ладонь лодочкой, жмурясь от удовольствия. Игнорируя разносолы дорогого ресторана на соседних столиках, как и людей за ними.

— Ты пей, пей. Может, покрепче чего? — он со значением щёлкнул пальцем себе куда-то под нижнюю челюсть.

— Не, дядь Коль. Спасибо, что предложил, но не надо. Дел полно, думаю. А вот с чего взяться — не пойму никак, — я смотрел на сизый дымок над чашкой, будто ожидал прочитать ответ в нём.

— С начала берись, Петля. С начала оно завсегда сподручнее, чем с конца-то. Тем более конец лишний ты вон как ловко со двора проводил. Морда у тебя была волчья, конечно. Я уверен был, что завалишь его. Повезло пузатому, мог и обхезаться.

Я не среагировал. Потому что сам начисто забыл про то, что ТТ ненастоящий в тот момент, когда нажал на спуск. Слова деда, наверное, были дружеской поддержкой или чем-то вроде неё. За это, наверное, тоже стоило поблагодарить, хотя бы кивком. Люди с таким опытом и багажом, как старый Щука, советы давали редко и очень задорого. А просить помощи у них было ещё дороже. Мне же, эвон как, забесплатно мудрости отвалило — не унести. С начала начинать. Где ж только его взять теперь, начало то?

— Ты, главное, помни: пока живой — ничего не поздно. Всё сладить можно, пока ты на землю сверху смотришь, а не она на тебя, — хапанув «чаю», просипел сосед.

А меня аж передёрнуло, как Отката не так давно. Я слышал эти слова. В другом месте, в других обстоятельствах, от другого человека, но именно эти. Хотя, если вдуматься, сейчас я точно так же сидел с мудрым собеседником. Правда, вместо костра был кипятильник из спичек и лезвия. Как было сказано в одной книге, читанной относительно недавно: «Знаки можно замечать, можно игнорировать. Знакам всё равно».

— Спасибо за науку, дядь Коль, — глотнув, проговорил я. По-прежнему глядя пристально на чашку. Будто ждал, что из неё и впрямь тоже кто-то чего-то присоветует. Главное, чтоб зелёный палец не высунулся оттуда со словами «Должок!». От этих традиционных напитков всего можно ожидать.

— Не на чем, Миха, не на чем, — пожал плечами он. — Считай, должок списал на старости лет.

И меня тряхнуло снова. Я что, про палец из кружки вслух сказал, что он то же самое слово и повторил? Тревожный звоночек. Подняв глаза от кружки, я уставился на старого уголовника.

— Прабабка твоя, Авдотья Романовна, царствие ей небесное, — он повернулся в красный угол и перекрестился перед старой иконой. С которой на него взирали священномученик Киприан и мученица Иустина, — как-то помогла мне. Она под старость-то из судмедэ́кспертов в какие-то другие перебралась. Но вес и уважение в городе и в области имела. Суровая старуха была, не к ночи будь помянута. В ГеПеУ начинала, потом по всем буквам прошлась: МэГеБе, КаГеБе, ФэСеБе...

Про то, что мамина бабушка, баба Дуня, была человеком непростым, я знал с самого детства. Сперва наслушавшись шепотков соседок про то, что «к Дуньке-то, ведьме, родня какая-то приехала за наследством! Остальных, знать, всех со свету сжила, да и эти не заживутся, квартирка-то у ней ох и недобрая!». А потом просто сложив факты: то, как быстро нам помогли с переездом и пропиской, и то, что прописка была не где-нибудь, а в Сорок Четвёртом доме на Чайковского. Это почти как пресловутый «Дом на набережной», наверное. Не знаю, в Москве бывал нечасто. Но вид и дух, если можно так сказать, нового старого дома угнетали и интриговали примерно одинаково. Про то, где и кем работала или служила баба Дуня, в семье говорить было как-то не принято. Как и лезть к старшим с дурацкими вопросами.

— Она мне в нужный момент чего-то там в бумагах правильно черканула. И я вместо того, чтоб на «Ямской тройке» прокатиться с ветерком в последний раз, в санаторий заехал, на пятёрку общего режима. «Тройка»-то - это зона такая лютая в Якутии. «Полярным волком» ещё кличут её, — пояснил старый особо опасный рецидивист Щука офонаревшему честному фраеру Петле.

Вот это новости. И тебе прабабка, старая чекистка, и сосед, явно живущий чересчур долго для его рода деятельности, имеющий слишком хороший дом в слишком хорошем районе... И это всё на фоне общего киношного продолжения дня. Ну что, вполне достойно. Режиссёру — моё почтение.

— Так что я, выходит, должен остался родне ейной. Петя-то, батька твой, помощи не просил сроду ни у кого. Да и не лез никуда, чтоб подтянуть можно было за что-то. Сам мог и головой подумать, и руками помахать, приди нужда. Помню, в девяносто третьем го́де цыгане надумали фабрику к рукам прибрать. А Сашка-то Лом тогда всё больше в другие стороны глядел, так что некому помочь было. Батяня-то твой мужиков собрал, стрелку забил ромалам, да и отбуцкали фабричные кочевых. Нарядно так, от души. Они приехали-то в кумачовых рубахах, как форс их бродячий велел. А уползали с ног до головы юшкой залитые. Отстоял папка фабрику тогда.

Эту историю я тоже слышал не раз. В непохожих версиях. Папа говорил, что приехала милиция и разогнала бандитов с золотыми зубами, оставив без зубов. В школе говорили, что у проходной фабрики не протолкнуться было от скорых и труповозок. Детям в любые времена свойственно преувеличивать. И вот теперь очередной вариант изложения: Павел Петрович Петелин, замдиректора по производству, произвёл уверенный отпор при рейдерском захвате едва ли не своими силами.

— И тебя путно воспитали родители, добрая им память, — он снова перекрестился на икону, где стояли рядом волхв-язычник и монахиня. Я «по долгу службы» многое знал и помнил, как и то, что Иустина и Киприан, по слухам, отводят бесов и ментов. Вера — вещь иррациональная, конечно. — Ты, вроде, не по нашим делам совсем, а честь и понятия понимаешь.

Тавтология, как и любой другой непорядок, привычно привлекла внимание. Старик, видимо, решил, что глаза я на него от кружки поднял из недоверия, и пояснил:

— Ну а чего ты зыркаешь? Честь, паря, она у каждого есть. Вон, у тех же цыган даже. На Черкассы зайдти, глянь — из тех, кто на памятниках там в креслах да на диванах сидит, каждый пятый по чести жил. Или седьмой... Двенадцатый, может? — он задумчиво поскрёб ногтем сивую щетину под подбородком. — Да тьфу ты, заболтал ты меня, Петля! Про одного старого бродягу как-то слышал, в Мордовии, в восемьдесят втором. На сходняке, говорят, в Воркуте, кажется, дело было. Я, говорит, среди чёрной масти бродяг — сам бродяга. Среди серых, мужиков — сам мужик. И тут ему один шнырь из местных: «А среди козлов?». А среди козлов я, говорит, впервые.

Недоверие в моих глазах и впрямь появилось, яркое, нескрываемое. Хотя я с детства знал, что от таких старых сидельцев что-то скрывать — гиблое дело. Но, если зрение меня не подводило, дед на самом деле был уверен в том, что эта история произошла не с Маяковским, а с каким-то уркой в Воркуте.

— Так и ты, Петля. Твои эти «трали-вали» — дело, вроде как, не сто́ящее. Но ты делаешь его во-первых с душой, а во-вторых, честно. За косяки свои платишь, добро помнишь, — продолжал крайне неожиданною беседу дед, с которым мы за год хорошо если половиной от такого количества слов перебрасывались через забор. К которому регулярно подходили граждане, которых можно было увидеть в телевизоре, в газетах... или в кошмарах. Подходили пешком, оставив транспорт, который стоил, наверное, как весь этот переулочек, в соседнем. Непростым человеком был дядь Коля Щука...

— Потому и говорю с тобой... по-соседски, — закруглил он мысль, кажется, смутившись. Последним, кого я ожидал бы лицезреть смущённым, пожалуй, был именно он. Ну и денёк сегодня...

— И советую. Тебе бы схорониться на время. Пузан-то, корешок твой, сейчас, поди, папаньке своему в телефон рыдает. За что получил — нипочём не скажет, а вот силой папкиной воспользоваться не забудет.

Пока я отстранённо осмысливал старомодную красоту слова «нипочём», где-то в голове будто бы шевельнулся мозг. Отметив, что дед бьёт все рекорды по попаданию "в десятку". И что Откаты, что старший, что младший, не самые удачные люди для выбора их во враги. Но страха не было. Я за себя после некоторых стародавних событий вообще почти никогда не боялся. И зацепить меня можно было только семьёй. И на этой мысли мозг дёрнулся снова, на этот раз недовольно. Видимо, моим поздним зажиганием, как говорил учитель на автоделе.

— Посоветуешь чего? — без особой надежды или дальнего прицела покосился я на соседа.

— А хрена ли тут советовать? Валить пухлого ты под камерой не стал, это по уму, конечно. Но коли его в ближайшие пару месяцев легавые холодным найдут — тут будут в минуту. Это ж не мотив, а мечта прокурора, к бабке не ходи!

На этих словах Щука неожиданно повернулся к иконе и снова перекрестился. Будто говорил о какой-то конкретной бабке. Которую опасался даже покойную.

— И что Алинку учить не стал — тоже дело. Оно, конечно, любовь-то любовью, да про ваш разлад все давно толкуют. А бабы, они такие. То тишь да гладь, а как прихватишь за жопу её, голубу, да с такой доказухой железной — враз вся любовь в сторону. И сразу побои снимать, фотокарточки слезливые, звонить всем подряд, адвокаты толпами... Тьфу! Я потому один и живу давно, — и он, кажется, второй раз смутился. Ровно в два раза больше ожидаемого от старого особо опасного.

— Серёжа-то, Откат старший, в большой силе нынче. Думает, Бога за бороду взял. Кресло высокое, облисполком, — дед поджал губы и качнул головой со значением. — Но болт-то с винтом на всякого найдётся. Или перо да пуля. Валить тебе их, я так думаю, не с руки пока. Так что по своей схеме сыграешь. Ты в болтах с винтом кумекаешь всяко побольше моего. Про то, как ты всю область подсадил на эти твои шарики желатиновые, мы с воли когда узнали — всем лагерем хохотали! Это ж надо было удумать: всех волко́в позорных под стволы поставить, а потом заставить друг в дружку палить! Да чтоб они сами тебе за то и платили ещё!

Это история была старая. Тогда про пейнтбол, стрельбу шариками с краской, мало кто знал. А я на одном из складов, очень негласных, куда пришёл забирать оплату за чей-то день рождения, отпразднованный в Завидово, нашёл гору ящиков. И даже документацию к ним, заботливо украденную вместе с грузом. И едва не спалил к чертям всю нервную систему, стараясь не подавать вида, насколько этот «беспонтовый порожняк» был понтовым. И забрал целый контейнер, сорокафутовый. За какие-то совершенно смешные деньги, даже в памяти не отложившиеся. Дороги из скандинавских стран, с Мурманской и Калининградской таможен, вели через Тверские земли. Которые, как я уже вспоминал, были не воровскими, а бандитскими. И сидели вдоль тех дорог волки. "Тверские волки", старшим у которых был тот самый Лом, о котором говорил недавно Щука. На тех складах много чего было. Что-то и с пятнами красно-бурыми.

А шарикам и смешным несерьёзным автоматикам с банками для тех шариков, я нашёл самое прямое применение. Через неделю на закрытой турбазе убивали друг друга понарошку бандиты. Через две — менты. Через три — бандиты убивали ментов. И наоборот. И всё понарошку. Через месяц пейнтбольных клубов стало гораздо больше, многие заимели себе свои собственные. Но, как говорил худой тогда Слава Откат, с такой маржой, как наш, не работал ни один из них. Торговать купленным за бесценок вообще очень выгодно. Выгоднее только отжатым бесплатно.

— Вот и думай, Петля. Умишка-то тебе с лихвой отгрузили, на троих, раз из-под таких молотков выбирался. А тут — подумаешь! Сын какой-то шишки из облисполкома. Но насчёт того, где он тебя обнести может, ты подумай крепко. Эти такого не простят точно. И всё, до чего ручонками своими липкими дотянуться смогут, или заберут, или измацают.

И дядя Коля смутился в третий раз, отведя глаза. А я не обиделся на правду. Потому что если сознательно долго закрывать на что-то глаза, то грех обижаться на того, кто тебе их открывает. Даже если и чуть позже необходимого, когда ты и сам вроде как справился.

— А ты сам, дядь Коль, что бы сделал? — включился наконец-то старый Миха Петля. Который умел соображать быстрее многих, потому что точно знал с очень раннего возраста: ты или быстрый — или холодный.

— Как-то песню слыхал по радио одну. Там про поезда было душевно. Слов-то не упомню, но смысл в том, что на вокзале душа не только у вора поёт и отдыхает. Вокзал, паря, он как врата райские. Оттудова можно хоть в Юрмалу, хоть в Сочи, хоть куда, — мечтательно закатил странно-жёлтые, и вправду похожие на щучьи, глаза старик.

— Хоть в Соликамск, — вернул я его в реальность без пощады. Грубовато вышло. Но, если жизненный опыт мне не врал, в этой среде так было можно и нужно. А опыт не врал.

— Можно и в Соликамск, — согласно закивал он. — Но если можно в Сочи, то зачем рваться на рудники?

— Резонно, — кивнул и я. Это была одна из любимых фраз папы, перешедшая ко мне по наследству.

— Ещё бы не резонно, — довольно ухмыльнулся Щука. — Не тупее паровоза, чай. Вот и я б на твоём месте полуторку свою бросил где-нибудь, а сам дальше на перекладных. Гро́ши-то есть ли?

— Водятся, вроде, — небрежно кивнул я. Брать денег у воров просто так — примета, от которой чёрные кошки, как говорится, разбивают зеркала пустыми вёдрами. То есть не просто к несчастью, а к... к полному.

— Вот и хорошо. С ними-то завсегда лучше, чем без них. Так что и молодец, что ханку пить не стал, вишь как оно ладненько всё складывается? — почему-то мне в его воодушевлении почудилась фальшь. Или не почудилась?

— Благодарю, дядь Коль, за чай вкусный, за разговор добрый. Пойду, пора мне, — встал я, задвигая стул на котором сидел.

— А и давай. А домой-то, коли гро́ши есть, и не ходил бы, может? — со значением уточнил он. — Я, помнится, в Ростове как-то загорал, на улице Горького, в Богатяновском централе. Там один пассажир всё сказку читал. Автора не запомнил, помню только, что стрижка у него бабская была, под каре, и усишки тараканьи. Так вот там, паря, так было сказано: не слушай, сынку, баб! Судьба, говорит, твоя — доля бродяжья да финка калёная. Давнишняя сказка была, довоенная ещё. А с той поры, гляди-ка, особо ничего и не поменялось.

Я покосился через плечо, чуть задержавшись перед выходом. Но на этот раз фальши не ощутил и не заметил. Вполне возможно, что за отсиженные десятилетия дядя Коля и вправду не добрался в тюремной библиотеке до «Тараса Бульба», или, как в случае с Маяковским, запомнил сказанное так, как услышал. Но дело было не в этом. Главным было то, что я снова поймал себя на той неожиданной прошлогодней мысли, что нет никакого значения, как говорятся слова. Слова вообще значения имеют немного. А вот о том, как причудливо сплелись бессмертная русская классика и не менее бессмертный блатной фольклор, можно было и задуматься на досуге. Например, в поезде. По пути, например... Да куда угодно. Ну, кроме Соликамска, пожалуй.

Глава 4. Ключ оставь под ковриком

"Рома" встретил прохладно. Да, машину я звал по имени. Как превратился Додж Рам в Рому, вряд ли объяснил бы, но имя ему шло вполне. Я почитал в сети: кроме прямого перевода с латыни, "римский, римлялнин", у имени были трактовки с древнегреческого, "мощный, сильный, крепкий". Странно, вроде не должен был он так выстыть, не так много времени прошло с тех пор, как я закрыл дверь машины перед тем, как войти в свой дом. Ставший как-то вдруг резко чужим. Событий случилось много, а вот времени прошло от силы часа два. Почти три, ладно. Часы на руке, подарок Алины на годовщину, показали без четверти шесть вечера. Оперативно управился: жену уличил, друга пристрелил, жизнь разворотил всю к чёртовой матери и пошёл к чёрту. Нет, не так. Про дядь Колю такими словами даже думать нельзя. Он-то совершенно точно не чёрт, он человек уважаемый, авторитетный.

Как бы оно всё не выглядело и не называлось в терминах криминального или любого другого мира, получилось успеть очень много за очень мало времени. С точки зрения модного нынче тайм-менеджмента и бизнес-эффективности — великолепный результат. С точки зрения маленького Миши Петелина — ужас и кошмар. Родителю и Взрослому Петлям тоже не нравилось. Но если первый скупо осуждал порывистые и нелогичные с его точки зрения действия, то второй был больше занят стратегическим планированием. И был в очередной раз прав. Стоя на пепелище можно, конечно, с тоской вспоминать былое. Погрустить, поплакать даже, пеплом обсыпаться, скорбя об ушедшем времени, утраченных людях и чувствах. С наслаждением пожалеть себя любимого. Можно. Но зачем?

В такие моменты, как я читал, видел в кино и сериалах, люди очень часто слетали с катушек и устраивали такие штуки, последствия которых потом уставали разгребать. В который раз вспомнились те беседы в ночном марийском лесу под перепляс лепестков вечного пламени. С их простой, местами грубоватой, но неоспоримой мудростью. Плохо? Бывает. Готов лечь и помереть, жалея себя? Нет? Уже хорошо. Тогда вставай и иди. Хотя бы до первого дерева, до первой попавшейся волчьей лёжки, где можно будет хоть на листочке, хоть в голове нарисовать сперва ближайшую тактику, которая исключит варианты "лечь и помереть". А потом, отдышавшись, поставить новую цель. И пойти к ней. Сперва медленно, тяжко переставляя ноги по пояс в снегу. А потом уже и бегом, рысцой-намётом, когда станет понятно, что цель верная и дорожка к ней та самая, нужная, прямая, по которой идти и Бог, и люди помогают. А в первую очередь, и что важнее всего остального, сам себе не мешаешь.

Опустилось водительское стекло большого пикапа. Из него вылетели и звякнули о камни дорожки, что вела к чужому дому, золотые Ролексы. Подарок чужого человека. Они всё равно остановились почему-то. Время встало. Здесь и сейчас. Показав до отвращения наглядно, что здесь и сейчас делать больше совершенно нечего. Забулькал могучий движок, и здоровенная тёмно-синяя баржа отчалила, увозя меня. Улица Освобождения наконец-то освободила меня. Или я её.

Звук двигателя как-то всегда успокаивал, умиротворял. Есть что-то магическое, сакральное в этих штуках: стрелка датчика топлива на максимуме, уверенный рокот здоровенной чугунины под капотом. И всё это наверняка имело бы простые объяснения, вроде: "полный бак значит, что ехать можно будет долго" и "надёжность мотора значит, что до капиталки ему ещё работать и работать". Но логика всегда убивает магию. И мне проще было думать о том, что машина эта была как-то чудесным образом мне и беспроблемным транспортом, и верным другом. И памятью об отце.

Движок басил уверенно, спинка сиденья прижималась к спине, когда две с половиной тонны железа "выстреливали" со светофора со скоростью "восемь секунд до сотни". Казалось, что и в самом деле старый друг обнимает за плечи и бубнит: "да забей, Миха, нормально всё будет, прорвёмся!". У меня был такой друг, Кирюха. Со школы. Здоровенный, надёжный, лучший. Не прорвался сквозь девяностые.

Рому оставил на парковке у офиса. Последние три года агентство располагалось возле ипподрома. Удобно — вроде, и не самый центр, и не пригород, вполне себе. А что не так понтовито, как хотелось Откату, так нам и светиться лишний раз не было смысла. Первый наш офис на Советской, по которому Славка регулярно и навязчиво скучал и тосковал, я продал, когда стало туго с заказами и деньгами. Отказав финансовому директору, который как-то уж больно настойчиво убеждал взять кредит и переждать, пока всё не наладится. Как Бог отвёл тогда. И с оборотами лучше не стало, и банк, дававший лучший, по словам Отката, процент, оказался недолговечным. И когда у него отозвали лицензию, очень многим в городе стало грустно. Но не мне. Я никогда не гнался за блеском и пафосом. Ну, только если их не предусматривали пожелания заказчиков и тех.задание.

За стойкой сидела Лиза, креатура, как модно было говорить, Славки. Он её буквально продавил, во всех смыслах. Мне лень и некогда было спорить с ним, что лицом агентства должна быть не платиновая блондинка модельных параметров, а уникальное богатое портфолио выполненных проектов, и махнул рукой, приняв Лизу на баланс, как фикус в кадке или японский принтер-сканер-копир. Из личного между нами было только то, что, когда она в первый раз попробовала подбить ко мне клинья, я спокойно объяснил, что в случае продолжения вижу два варианта: либо просто выгоняю её по статье, как профнепригодную, либо запись вон с той камеры пересылаю Алине. И тогда за Лизино будущее искренне переживаю. Как рукой сняло всю любовь у девочки. Заходя в кабинет, она каждый раз опасливо косилась на фигурку какого-то древнего африканского Бога, в которую я ткнул пальцем, говоря про видеонаблюдение. Никакой камеры там, конечно, не было.

— Лиза, Стас на месте? — заходя, спросил я про юриста.

— Да, Михаил Петрович. Вызвать? — подскочила она, в соответствии с законами физики качнув выдающимися личными качествами.

— Пригласи, — кивнул я, проходя к себе.

Стас учился на два курса старше. И был ещё дотошнее и душнее, чем я. С ним было гораздо спокойнее.

— П-п-привет, — сказал он, войдя в кабинет и застыв в дверях. Всегда так делал, тысячу раз я ему говорил, чтоб проходил без приглашения и садился за стол, но он постоянно останавливался в ожидании. Откат его за эту особенность упырём постоянно дразнил, те, говорил, тоже без разрешения не входили. Падла.

— Здоров, Стас. Проходи, садись, — широко махнул я на кресла. Точно зная, в какое именно он сядет и на какой угол ко мне повернёт его, следя, чтобы не скрипнули по паркету колёсики. Наверное, у него обсессивно-компульсивное расстройство было гораздо сильнее моего. Но для юриста это не минус.

— Стас, к делу сразу, времени мало. Пункт первый, — начал я спокойно, глядя, как он снял колпачок с перьевого Паркера и осторожно надел его на ручку с обратной стороны, а перед собой положил три листа А4 из лотка рядом. — продумать выведение долей Вячеслава Сергеевича из бизнесов. Из всех. Пункт два: исковое заявление на развод без имущественных претензий и несовершеннолетних детей. Здесь должно быть попроще.

Я встал из кресла и подошёл к щёлкнувшему чайнику. Отметив, как вздрогнул от этого негромкого звука Стас. Видимо, весь превратившийся в обострённый слух. Но пока сидевший молча. Сейчас я предложу ему чаю, он откажется, всё как всегда.

— Чаю будешь?

— П-пожалуй, д-д-да, — еле выдавил он. Ого, оригинально. Ну, всё бывает в первый раз: свадьбы, разводы, нарушения застарелого ОКР.

Я налил чаю и ему, поставив чашку на блюдце, а блюдце — на салфетку рядом с его правой рукой. Нельзя резко рушить все ритуалы сразу. У себя в кабинете он всегда делал именно так, пусть и тут ему попривычнее немного будет.

Стас кивнул с благодарностью и, кажется, с облегчением. Беззвучно отпил огненно-горячего чаю, неслышно вернул чашку на блюдечко. Машина, я б так не смог.

— Ожидаются п-проблемы со струк-к-ктурами Сергея Л-леонидовича? — помолчав, спросил он, глядя в записи. Там появлялись какие-то чёткие стрелки и пометки.

— Обязательно, — кивнул я, прихлёбывая любимый Эрл Грэй.

— Неп-приятно. Но нек-критично, — он снова отпил, не издав ни звука. — Есть п-пара мыслей. С-сервис, т-турфирма и т-т-тир, считай, т-твои. Отделку и айт-ти придётся отдать.

— Пусть задавится. Отдавай, — согласился я. В айти всё равно ничего не понимал, отделочников отдавать было жалко, конечно, они приносили много и стабильно. Но жизнь давно дала понять, где и у кого располагалось жалко.

— По исковому — сколько у меня в-времени? Т-ты, п-по-ходу, ск-коро... уедешь? — деликатный, как все юристы. Даже в Твери.

— Час есть точно. Потом меня не будет некоторое время. Если повезёт, недели две-три, — я зажал чашку в ладонях. Глядя на фото на столе, откуда на меня смотрели Алина и Петька. Прошлое и будущее.

— К-кому п-повезёт? — ого, это он чего, Феликс наш железный, пошутил что ли? Что творится, мама дорогая!

— Мне, Стас. Если мне повезёт, то через две-три недели я вернусь. Если очень повезёт — то даже не к полностью разбитому корыту. Но когда я подпишу все бумаги, мы с тобой на всякий случай попрощаемся. Везение — вещь непостоянная, — продолжая смотреть на Алину, проговорил я. И моргнул. Дважды. Поняв, что смотреть в прошлое сейчас не ко времени. И положил фото лицом вниз.

— П-понял. П-пойду?

— Давай. Смотри, между нами разговор, — традиционно напомнил я. Он только кивнул привычно, убирая два не пригодившихся листа в подставку и задвигая кресло. Беззвучно. Ниндзя, а не юрист.

Когда дверь за ним закрылась так же бесшумно, достал из ящика стола два телефона, что лежали там выключенными. Чёрная Нокия 8800, когда-то остро модная и неприлично дорогая, особенно в дизайне Сирокко. И Моторола V3i, которую я в шутку звал "инжекторной". Одна трубка издала фирменную трель, включаясь, вторая сказала: "Хэллоу, Мото!". Будто сама с собой поздоровалась. В контексте ситуации, индивидуальных психологических особенностей меня и ушедшего только что Стаса, древний телефон, говоривший сам с собой, был идеален, конечно. Определённо, этому режиссёру надо Оскара дать за такое внимание к деталям, за метаиронию...

Я заканчивал звонок, когда в кабинет зашёл юрист, привычно замерев. Но по взмаху руки занял недавно оставленное место. Сохраняя на лице выражение полной невозмутимости, хотя явно не ожидал от меня использования той лексики, на которой я общался с собеседником. Ну а что вы хотели? Слоган "Мы умеем удивлять" для нашего агентства не я придумал. Это общее мнение клиентов, если отфильтровать ту самую лексику, что так претила нашему юристу.

— Миш, т-тут исковое, ход-датайства, д-доверенности и з-завещание, — он подвинул мне папку, в которой ровной стопочкой лежали бумаги. Повезло мне с ним. Ни эмоций, ни суеты. А то, что схоронить он меня готов был в любой момент — так в Твери живём. Юристы такими, на мой взгляд, и должны быть.

Я потратил полчаса на изучение не самых приятных документов, успокаивая себя тем, что тут, как у врача. Или сперва терпишь, или потом сдохнешь. Страшно не было. Было горько и противно. Но когда антибиотики колют, приятного тоже мало. Сперва. Оставались сущие пустяки — дожить от этого "сперва" до "потом"-а.

— Красиво, Стас. А как вышло с фиктивным выкупом долей? — поднял я на него глаза от договора купли-продажи, на котором красовалась размашистая подпись Отката.

— К-какое нек-красивое слово: "фиктивный", — поморщился он. — Всё согласно б-букве и д-духу закона.

— Ага, нашего, тверского. Которого и духу тут не было, — усмехнулся я.

— Я всегда г-говорил Славе, чтоб с-смотрел, что п-подписывает, — чуть улыбнулся в ответ наш Железный Феликс.

— И я тоже. Ладно, мне, конечно, очень льстит такая его неожиданная щедрость, но, как говорится, кто не спрятался — тот и виноват. Спасибо тебе, Стас, выручил. Ещё одна просьбочка. Не в службу, а в дружбу. Вот тут премия коллективу и тебе, — я выложил на столешницу два пакета, в которых угадывались банковские пачки денег. — На правах исполняющего обязанности обрадуй ребят-девчат. Сможешь присмотреть за Петькой и Ромой?

Он молча кивнул, глядя на меня как-то странно. Как памятник, который вот-вот сморщится и зарыдает.

Я положил на пакет с его премией ключи от Ромки и от родительской квартиры в старом доме на проспекте Чайковского. Петя, как мы с ним договорились, жил там. Ну, когда приезжал из Москвы, где заканчивал подготовительные курсы и готовился поступать. Он и вправду готовился, ответственно, вдумчиво, как я. И квартира была давно оформлена на него.

— Всё, долгие проводы — позже выйдешь, — подвёл я итог, привычно переврав две поговорки. Стаса это всегда жутко раздражало, как педанта и человека болезненно внимательного к деталям и к порядку. Но не сегодня. Он поднялся и протянул мне руку. Хотя очень не любил ни объятий, не рукопожатий. Да, странный был, ближе к Дастину Хофману из того фильма, чем к общепринятым понятиям о норме. Но в то же время гораздо ближе к моим персональным понятиям о дружбе и чести. И я пожал ему руку, глядя в глаза. И кивнул благодарно, искренне. Он тоже отлично чувствовал правду, как и я.

До автостанции было минут пятнадцать пешком. По пути я зарулил в два торговых центра. В первом, помоднее, поужинал. И с собой попросил завернуть, там хинкали жареные были одни из лучших в городе. Я проникся грузинской кухней, пока мы делали лет пять тому назад промо-кампанию по выходу на рынок шумных ребят из Кахетии. Они тоже чем-то прониклись, и с тех пор у меня была какая-то царская скидка во всех заведениях их сети, которых теперь было уже с десяток. И каждое открывало наше агентство.

Во втором ТЦ посетил военторг, который держал один из друзей отца. Его там не было, разумеется, но всё, что мне было нужно, я нашёл и купил и без владельца, у хмурой крепкой тётки с пристальным и суровым взглядом надзирателя женской колонии. Но размеры, в которых я по-прежнему время от времени путался, она определяла мгновенно и безошибочно. Вышел я оттуда кем-то средним между начинающим рыболовом и молодым военным пенсионером в перерывах между командировками. И на выходе случайно, вне плана, обратил внимание на вывеску соседнего отдела. И зашёл туда. Потому что знакам было всё равно. А мне уже, кажется, не было.

Пожилой мужик поднял очки с носа на лоб удивлённо. Во всех прочих магазинах посетителей встречали как-то иначе, не демонстрируя такой недоверчивости своей удаче.

— Добрый вечер. Чем могу помочь? Вы с ремонтом? — неожиданно приятным баритоном спросил он.

— Добрый. Нет, с ремонтом, надеюсь, покончено. Мне нужны часы, — я окинул взглядом отдел, больше похожий на купе или монастырскую келью.

Три витрины с наручными часами и полка с будильниками, стол, за которым сидел и читал книгу сам продавец. Он же, видимо, и часовой мастер, и владелец бизнеса. Не самого прибыльного, надо думать. На мужике были, помимо вскинутых на лоб очков, свитер с V-образным горлом, под ним — байковая клетчатая рубашка, синяя с белым, а над ним какая-то совершенно затрапезного вида безрукавка, напомнившая почему-то о приказчиках с Хитровской площади.

— А какую марку предпочитаете? — одолев недоверие, неверие своему торговому счастью, поднялся он из-за стола.

Последние пятнадцать лет я предпочитал Ролекс. Исключительно по старой советской привычке радоваться тому, что имеешь. Здесь ничего похожего не было, разумеется. А вот фраза, остро напомнившая про "Нашу марку" с Патриарших прудов и "Какого же вина отведать вам угодно?" из погреба Ауэрбаха в Лейпциге, сильно насторожила.

— Я, честно говоря, не специалист. Но хотелось бы чего-нибудь классического. Механика на браслете.

— Кварцевые модели выйдут подешевле, — негромко сообщил часовщик. Будто боялся, что я тут же уйду, когда узнаю цены на механические.

— Я не ищу подешевле. А как Вас зовут? — спросил я.

Работа в сфере креатива и обслуживания населения, как раньше говорили, подразумевала определённые навыки общения с тем самым населением. И мне пришлось здорово поработать над собой в своё время для того, чтобы эти навыки освоить. Но оно того стоило. И если раньше я боялся знакомиться с девушками, подходить к незнакомым и просто говорить первым, а уж тем более задавать личные вопросы, то теперь это выходило значительно лучше. И базовые, нативные, как теперь стало можно говорить, методы и способы коммуникаций тоже освоил. И не переставал удивляться тому, что они, такие простые и общеизвестные, всегда работали. Стоило лишь в самом начале чуть проявить интерес к собеседнику и тому, что его на самом деле интересовало или беспокоило — и всё, можно было "переходить на приём". А слушать хорошо и внимательно я с детства умел.

Олег Петрович оказался фанатом в хорошем, не футбольном смысле этого слова. За час с копейками, что я провёл в его компании, удалось обогатиться такими знаниями о часовой отрасли, каких, наверное, и в интернете не сыщешь. О том, что подавляющее большинство швейцарских часов на самом деле давно были китайскими. И если лет пять-десять назад маленькая нейтральная страна под белым крестом ещё заморачивалась на то, чтоб привезти механизмы, корпуса и стёкла из большой страны под жёлтыми звёздами, отдефектовать, проверить, собрать и поставить клейма бренда, то теперь уже не заморачивалась. И настоящее швейцарское качество ехало на прилавки прямиком их Гуаньчжоу. Найдя во мне благодарного и явно не частого в его келье слушателя, мастер заливался, выдавая секреты и технические тонкости. И про сапфировые стёкла, с сапфирами ничего общего не имеющие, и про бренды с мировыми именами, и про механизмы, современные и прежних лет. Не обошлось и без стариковского: "развалили страну, гады!". Я с удивлением узнал, что из оставшихся на плаву отечественных марок собственное производство механизмов осталось только у двух или трёх, остальные клепали по старой швейцарской схеме китайские конструкторы, укладывая их в китайские же коробочки с русскими буквами. И что завод в соседней стране, братской республике, выкупили какие-то армяне под видом французов, и того и гляди развалят окончательно. А сам в это время листал каталоги, поражаясь тому, как на смену техническому совершенству, работе инженеров и конструкторов, пришёл дизайн и работа даже не маркетологов, а уже нейросетей. Все перешли на "умные часы", как с горечью жаловался Олег Петрович. Будто старые были глупыми? Часы же не виноваты в том, что какой-то ротозей забыл их завести. И в том, что по примеру других ротозеев ожидал от наручных часов того, что они будут транслировать видеозвонки, заказывать пиццу, отслеживать давление, пульс и уровень сахара в моче.

На этом пассаже часового ретрограда я поднялся и пошёл-таки осматривать ассортимент, понимая, что дорвавшийся до свободных ушей часовщик, простите за тавтологию, может говорить о часах часами. Получив разрешение, зашёл за витрины, где в низких квадратных коробках на бархате, как ювелирные украшения, лежали модели, не выставленные под стеклом. И взгляд задержался на угловатой формы корпусе на мощном браслете, сделанными из какого-то серого металла. Они не бликовали под лампами, не поражали изяществом или вычурностью. Но смотрелись как-то необъяснимо надёжно и крепко. То, что нужно.

— Олег Петрович, а вот про эти что скажете? — показал я их мастеру-хозяину-продавцу.

— О, отличный выбор! Внутри родной советский механизм "Второго часового завода", 22-47, механика с автоподзаводом, двадцать пять камней. Они выполнены, как говорит производитель, по мотивам очень популярной в СССР модели, её за такую массивную форму называли "Танком" или "Телевизором". Вы с маской ныряете?

— Я и без маски не ныряю, — растерялся я от неожиданного вопроса.

— У них водонепроницаемость десять атмосфер, если без акваланга нырять — держат, — пояснил часовой энтузиаст.

— Думаю, эта опция не пригодится. Браслет вот великоват, — посетовал я, поболтав запястьем.

— Звенья съёмные, две минуты — и будут как влитые! — успокоил он. Излишне поспешно, будто снова перестав верить в то, что я что-то куплю

Попрощались мы, как старые добрые знакомые. А к образу рыбака-военного добавился танк. Правда, маленький, на левой руке. Но зато настоящий, железный. И, если мой новый, только начавший формироваться, навык трактования знаков Вселенной не врал, означал этот танк то, что на смену золотому швейцарскому времени, оказавшемуся на проверку китайским, пришло старое доброе советское, в корпусе из оружейной стали. Это воодушевляло. Ничего больше не воодушевляло, а вот танк как-то умиротворял. С танком, как и с пулемётом, в наше время куда спокойнее, чем без них, кто бы что ни говорил.

В камере хранения остался старый телефон. Вернее, смартфон, и вполне новый, ему и года не исполнилось. Хороший, дорогой, корейский. Эти, с яблоками, я как-то не жаловал. Алина покупала каждый год новый, со следующей цифрой в названии. Ну, то есть получала, покупал я. У неё даже полочка была в комоде, где они все лежали: в коробочках, как полагается, рядом с украшениями, которые она носила редко. Я в шутку звал ту полочку "палеонтологическим музеем эволюции айфонов". Или "кладбищем тщеславия". Или не в шутку.

Со мной в дорогу отправились "инжекторная" Моторола и 8800. В чёрном матовом корпусе, потёртом и с царапинами, кое-где с глубокими. Не Сирокко, обычный. И пауэрбанк с переходником "тонкой зарядки для Нокии". Сейчас эта фраза забавляла и удивляла. Зарядки у всех были плюс-минус одинаковыми, "тайп си". Всё у всех было плюс-минус одинаковым: жизни, мечты, ожидания. Отдать кредит за учёбу — взять ипотеку на "однушку". Погасить её — взять на другую, под сдачу. Закрыть её — взять очередную, на "двушку" или дом за городом. И никто не искал сразу загородного дома. И немногие доживали до того момента, когда могли бы его себе позволить. Но стремились. А я стремился, продолжая удивлять уже себя самого, к тому самому дому напрямик.

Глава 5. Искусственному интеллекту веры нет

Маршрут мне проложила Алиса. Ну, то говорящее приложение в смартфоне, которое умело и школьные задачки решать, и на все вопросы отвечать, и музыку ставить, и даже фотки оживлять. Но на стыке интеллектов, искусственного, высокотехнологичного, и моего, исконно-посконного, случился конфуз. Мы друг друга не поняли. Ну, с одной стороны и слава Богу, конечно. А с другой... С другой без этого недопонимания ничего бы не вышло.

Сидя в офисе, раздавая последние малоценные указания в раритетные мобилы, я запросил фоново у Алисы, какая железнодорожная станция расположена ближе всего к моей родной деревне. И она ответила: Золотково. А я, как студент последний, поверил и проверять не стал. Забыв внезапно старые поговорки и свою всегдашнюю дотошность.

Чисто технически электромозг не обманул. Ближе всего действительно оказалось то самое Золотково. Вот только нюансец один вскрылся внезапно. Крошечная такая деталька. Пятнадцатикилометровая.

Наверное, вызвано это было сочетанием факторов. Во-первых, донельзя насыщенным днём. Таких за последние несколько лет не выпадало точно. Во-вторых, тем, что мне было решительно плевать на всё. Хотелось как можно скорее покинуть город, где каждая улица, каждый столб и каждая рекламная конструкция напоминали о том, сколько лет жизни могли сложиться для меня иначе. И о том, как именно состоялась, сыграна была финальная сцена этой истории. И, видимо, хвалёные душность и невозмутимость Петли дали сбой.

Автобус привёз меня в Кимры почти ночью. И вместо того, чтобы прикемарить на вокзале или снять до утра номер в гостинице, я пошёл, головою свесясь, в полном соответствии с заветами Сергея Александровича Есенина. Только кабак был незнакомым. И мужик, с которым мы туда направились прямо с автобуса, был знаком если и чуть лучше, то именно что чуть. Серёга, как он представился, влез на повороте у Максимцево. Сел через проход и как-то так вдруг артистично извлёк из внутреннего кармана "маленькую". Приложился — и расцвёл полнейшим счастьем на лице. Но на удивление не взбесил этим, а вызвал что-то вроде одобрения. Дескать: вот какой молодец, знает, чем спастись. Слово за слово, и я узнал всю небогатую событиями Серёгину жизнь не доезжая Кимр. Втайне от себя самого пугаясь того, что и про меня можно будет рассказать за полчаса от и до. Мы даже общих знакомых каких-то нашли, хоть я и не говорил об этом, и не упоминал случаев, при которых встречал тех, о ком попутчик сообщал, таинственно понизив голос. Намекая на причастность к "движняку", как у нас говорили. Но по нему было видно за версту, что врал и даже сам понимал, что врал безбожно и бездарно. В Кучино мы взяли ещё. И в кимрский кабак в ночи заявились вполне хрестоматийно, наперебой рассказывая что-то друг другу.

Знаками Вселенная украшала весь путь, от самого Тверского автовокзала. Проходя под знаком "Въезд запрещён", в простонародии именуемый "Кирпичом", я внезапно задумался, что он похож на греческую букву "тета". Её ещё называли чёрной тетой, когда она отмечала в документах гибель гладиаторов или легионеров. Или смертный приговор обвиняемому. В автобусе на зеркале водителя висел старомодный треугольный вымпел, на котором радостно улыбался пассажирам белый череп. А на мощном предплечье шофёра был наколот кинжал, тоже определившийся памятью, как один из символов смерти. А на рюкзачке студентки, севшей через два ряда впереди, был мотылёк, бражник. "Мёртвая голова" таких ещё называли.

Когда вышли в пункте назначения, слева стояли два чёрных тонированных Фольксвагена-фургона с одинаковыми надписями: "Ритуал". Улица имени пламенного русского насквозь революционера, Моисея Соломоновича Урицкого, председателя Петроградской ЧК, привела нас к заведению под названием "Аврора". Осатаневшая память тут же сообщила, что от брака Авроры и Астрея, согласно римской мифологии, народились все звёзды тёмного ночного небосклона. Одну из которых, яркую, утреннюю, звали Люцифером. Поэтому когда официантка с надписью "Аида" порекомендовала Пепперони Дьябло, я уже не удивился.

А вот когда Серёга уснул на столе — вдруг будто проснулся. И в очередной раз поразился себе самому. Не было у меня сроду привычки выпивать с посторонними. Тем более в общественном транспорте, а потом отправляться за "догоном" в какой-то шалман. Я оставил под недрогнувшей дланью Серёги три бумажки с пейзажами Ярославля и вышел.

Часы показывали, что Петля не попал ни во вчера, ни в сегодня. То есть технически было начало пятого утра, но когда вчерашний день вцеплялся в душу и память когтями, не желая оставлять, а в новом не было ничего определённого, различить сутки при взгляде на циферблат было сложно. Мороз и стылый мартовский ветер говорили, что Кимры мне не рады. Я не расстроился. Я им рад тоже не был.

Сон в изуверском дырявом железном креслице вокзала ситуацию не улучшил, как и моё настроение. Стало только хуже, потому что, как говорил Ницше, что не убивает Серёгу, может влёгкую грохнуть Петлю. Или не Ницше? Или там было про Юпитера и быка? Как бы то ни было, пробуждение ранним утром, когда на вокзал стали втягиваться отъезжающие в Москву, оказалось безрадостным полностью. Ни лица пассажиров, ни речь их, ни погода на улице, куда я выбрался, чтобы не видеть и не слышать вышеперечисленного, покоя душе не приносили. Я прогулялся по улице, кривой, как пугало, набрёл на круглосуточный магазинишко, где пополнил запасы. Хинкали вчера сожрал Серёга, облившись соком, не доезжая поворота на Ильинское. У неожиданно радушной, но какой-то странной, девушки в магазине удалось разжиться кипяточком, чтоб заварить чаю. Заварку я прихватил из офиса, справедливо полагая, что в возможном путешествии по просторам необъятной будет сложно найти хороший чай с бергамотом, который я так любил. Помнится, в школьные и университетские годы пивали и "Майский", и "со слоном", и много чего, включая собственноручно собранный и высушенный иван-чай. "Седой Граф", Эрл Грэй, от этого становился только лучше. Девушка с проколотыми бровью и ноздрями смотрела на меня так, будто ожидала, что я сейчас протяну руку, как в кино, героически дёрну подбородком и покровительственно прижмурю чуть глаза, будто говоря: "Я за тобой, детка. Как долго я тебя искал!". Но я просто заварил чаю литром кипятка и сказал: "Спасибо". Сказки, как и вера, вещь не только иррациональная, но и суровая.

Сидя на перроне, на убогой лавочке в пять брусков-"пятёрок", отдувая в крышке термоса чаинки, я думал. Хрена ли, как говорится, мне оставалось? Неожиданный попутчик Серёга вполне мог оказаться подсадным. Да, похоже на паранойю. Но я лично знал достаточно живых людей, кому она спасла жизнь. И помнил избыточно много покойников, кому не спасла. Да, поход в кабак был идиотизмом, как и ночёвка на вокзале, в зале ожидания. Логичнее было бы сесть в мотор и уехать спать на чистом и тёплом. Но из-за логики погибло много тех, кого переиграли другие, более лабильные и эмоциональные. Покупать "горючее" здесь было тоже не лучшим решением, хоть я и не видел камер по пути, как ни присматривался. Но рацио, логика и даже паранойя словно пасовали как-то перед тем Петлёй, что пил чай на пустынном перроне Кимрского железнодорожного вокзала. Готовясь отправиться в Золотово. А оттуда — в деревню, где он впервые вздохнул и открыл глаза. Такое путешествие на одном чае, пусть и очень хорошем, как-то не укладывалось в воображение.

Запасы уничтожать я начал ещё в Кимрах. Там вокруг неожиданно много было тех, кто по-разному, гордо, потерянно или воровски озираясь, прикладывались к посуде. Мне ещё пришли на ум кадры из того старого кино с молодым Киану Ривзом. Когда в одной из сцен то ли в кабаке, то ли в ресторане благообразные лица посетителей вдруг превратились в адские хари. Тут, на промороженном перроне, опасаться, пожалуй, можно было только обратного.

Отбрив пару энтузиастов полакомиться халавой, я сел в поезд, неожиданно прибывший по расписанию. До этого момента крайний раз я ездил на поезде, кажется, в Италии, когда из Сиенны катал Алину и Петьку во Флоренцию и обратно. Она тогда изошла на расстройство, что я не снял лимузин. А я думал о том, как рассчитаться за отель, куда нас вселили по рекомендации. Электропоезда по Савёловскому направлению наверное чисто технически от Флорентийских отличались не очень сильно. Но пейзажи за окнами и контингент внутри всё портили. Или наоборот чинили.

В этом поезде народу было кратно меньше. Штучно садились, я бы сказал. В отличие от того, что недавно отчалил в сторону столицы нашей Родины, ушедший "засаженным" довольно плотно. Да, звучало сомнительно и двусмысленно, но иного термина мой недоспавший и измождённый мозг не выдал.

Путь до Золотково занял почти четыре часа. За это время я уничтожил три шоколадки, половину термоса чаю и всё человеческое в себе, кажется. Ситуация как-то располагала. И декорации, и актёры давали понять, что поезд, по завету старых рокеров, ехал прямиком в Ад. И лишь выбравшись из него, я понял, что это не так. Поезд поехал дальше по рельсам, по путям. У меня же пути не было.

О том, что Золотово было ближе к точке назначения, я понял три часа назад, когда развернул, пугая вокзальных пассажиров, на коленях карту Тверской области. Бумажную, чудом обнаруженную в Союзпечати на привокзальной площади. Хотя, скорее привокзальном пятачке. Выходило, что от точки высадки до нужного мне места было минимум пятнадцать километров по прямой, если принимать во внимание мои познания в картографии и масштабных сетках, или как там правильно. Карта уверяла, что мне нужно выйти и направиться строго на запад, мимо спорадически попадавшихся деревень и полей, но преимущественно — лесом. Меня это не смутило. Смущаться я перестал давным-давно.

Поэтому когда вышел из тамбура электрички на нечищенный, кажется, с Нового Года перрон, не смутился. Разозлился. Отвык ходить по непролазной целине за последние годы, и тем более не ожидал увидеть снежный покров выше колена на железнодорожной станции. Или остановочном пункте, как гласила аббревиатура на ржавом и гнутом листе железного антивандального расписания. Я не имел представления о том, чем отличаются станции от пунктов, полустанков и прочих вариаций. И радовало только то, что берцы Бутекс не пропускали ни воды, ни снега, ни холода. Как и зимняя "Горка" на тёплом термобелье, которое я по привычке называл "исподним", как папа.

Оценка открывшихся реалий после того, как осела снежная взвесь за отстучавшим вдаль хвостом электрички, не обнадёжила. Результатами её оказалась две сплошных стены ельника по обе стороны от насыпи, рельсы в два ряда, шпалы между ними и перрон, покрытый снегом — одна штука. С одной стороны от которого звенел истошно семафор, оповещая лес и снег о том, что пересекать железнодорожный переезд опасно для жизни. Ни снег, ни лес на это никак не реагировали и пересекать что бы то ни было, кажется, не собирались. Как и все последние тысячи лет. Только ветер шумел в заиндевелых иглах елей, будто деревья перешёптывались, интересуясь друг у друга, что же такого важного позабыл здесь, в Золотково, этот пассажир? Который, что характерно, задавался тем же самым вопросом.

До переезда добрался, утопая в снегу по колено, а местами и по пояс. Просёлочная дорога, однополосная, уходила из одного леса в другой, теряясь за поворотами. Вдоль неё тянулись столбы линии электропередач, старые, каких я сто лет не видел: просмолённые чёрные брёвна, прикрученные толстенной проволокой ко вбитым сваям. Посмотрев на эти капитального вида следы человека, я было обнадёжился. Свет наверняка куда-то вёл. И мне было с ним по пути. Смущало только то, что кроме меня по пути очень давно никого не проходило и не проезжало. Но соваться чёрт знает куда я любил, умел и практиковал. Я этим на жизнь зарабатывал, себе и семье. Правда, подготовка обычно бывала более вдумчивой. Но пенять снова было не на кого, кроме себя самого. Не Алису же ругать за то, что симметрично ответила на дурацкий вопрос?

Я надеялся, что дорога выведет к людям, к жилью. И что провода не обвиснут на одном из промежутков меж столбами оборванными струнами. Как-то радовали они, успокаивали. В поездках по области я видел места, где их давно срезали и сдали в чермет. Но по пути со светом мне оказалось лишь пару километров. Линия ушла направо, к деревне, обозначенной на моей карте как "Новое Бошарово". Бросив печальный взгляд в сторону молчаливых домов, видимых еле-еле, я вздохнул и шагнул в лес.

Ходить с компасом, ориентироваться в лесополосах и прочим решительно бесполезным для городского жителя навыкам нас учили в школе. Регулярные турслёты и походы, пережитки прошлого, готовили октябрят и пионеров к тому, что им непременно доведётся искать дорогу в лесу, разводить огонь и добывать там пищу. Потом где-то в сети попалась мне забавная шутка, где двое общались на модные "выживальческие" темы, и один поделился советом. Дескать, если наловить много муравьёв, то их можно подсушить у костра, перетереть двумя камнями в муку, а с той муки накрутить котлет. Второй изумлялся: откуда такие познания? Ты, мол, коммандос, зелёный берет? А первый отвечал: я — красная пилотка, что со знаменем цвета одного, пионер, всем ребятам пример. И из костей коммандос мы бы наделали табуреток, а из черепов — скворечников.

Заблудиться в лесу с компасом — дело довольно сложное. Но в Тверской губернии, да и в других, наверное, областях, попадаются места, где гарантией попадания из пункта А в пункт Б не будут служить ни прямая дорога, ни клубочек Ариадны. Мы так однажды с Кирюхой, дружбаном лучшим, промахнулись мимо расписания пригородных поездов, когда ехали в деревню к его бабушке с дедом. Надо было пересесть с одной линии на другую, и мы почему-то решили, что нужная нам электричка будет через двадцать минут после того, как мы приедем на нужную станцию. Но вышло как-то так, что она наоборот ушла за двадцать минут до нашего прибытия. И мы не придумали ничего умнее, чем отправиться на следующую станцию по шпалам. Зимой. И вот, пропуская встречный поезд, сошли в лесок. Если кто ходил по железнодорожным путям, то знает наверняка: стоять рядом с пролетающей электричкой удовольствия никакого. Ветер сшибает, снегом залепит с головы до ног. По лесочку мы прошли от силы минут пятнадцать, пока окончательно не стихли звуки "железки". А вот выйти на пути не смогли даже по своим же следам. Два часа шарились по лесу, напоролись на объеденного до костей лося, которого окружали очень крупные собачьи следы. А на четвёртом часу вышли к посёлку. Пропустив ту станцию, к которой направлялись, и несколько электричек. Так и не поняв, что же это такое было.

Мне нужно было на запад. Запас "горючего" иссяк ещё на повороте к Новому Бошарову, где мы разошлись с проводами, как в море корабли. Движение по сугробам в таком состоянии, конечно, не самое лучшее времяпрепровождение, и шансов поломать ноги, напоровшись на какую-нибудь корягу, невидимую под снегом, очень много. Но, знать, Бог миловал. До поры.

Я миновал поле возле деревни с названием Дронино, которая почему-то тоже оказалась пустой — ни дымков над крышами, ни собачьего лая, ни непременных звуков жилья вроде пил, топоров, разговоров. Пересёк речку, которую карта представила как Корожечну. Не знаю уж, что означало название, наверное, повышенную петлявость и извилистость. Та же карта предупреждала, что по пути мне придётся пересекать её раза три или четыре. Так оно и вышло. Благодаря Бога и тётку с лицом надзирательницы, ту, из военторга, за обмундирование и инвентарь, я продолжал переть по маршруту буром. Время от времени называя себя разными некрасивыми словами за то, что не догадался взять лыжи. И за то, что догадался взять спиртного. Никогда не увлекался ведь. Как, впрочем, и лыжами. Но что-то, видимо, поменялось в Михе Петле. И он, то есть я, стал менее осмотрительным и более импульсивным. Может, это тот самый кризис среднего возраста, которым меня часто пугала Алина? Мол, отрастишь бороду, начнёшь увлекаться чем-то странным, вроде собирания моделек самолётиков или игры на глюкофоне, потом найдёшь себе молодую и бросишь семью. Я обычно переставал слушать ещё на глюкофоне. Хотя даже посмотрел в сети, что же это за зверь такой? Оказалось — ничего интересного, просто какой-то новомодный бубен в восточном стиле, на котором играли для просветления и расширения сознания. Мне было и так светло, и сознание моё было вполне впору, ни мало, ни велико. А вот семью, получается, она бросила первой. Но думать об этом мне не хотелось по-прежнему.

Если верить карте и глазам, я одолел две трети пути. С деревней, где я появился на свет, нас разделяли последние пять километров. Но сплошного леса. За ним должно было встретить поле и крутой подъём, "подол", как звали его в детстве. И третий от края дом. В котором я не был почти сорок лет.

Глава 6. Сказки атакуют

Идти становилось тяжелее с каждым шагом. Будто снег налипал на берцы и тянул вниз. Будто каждая ёлка норовила если не по морде лапой треснуть, то хотя бы за рукав зацепить, только что не вслух говоря: «да куда ж тебя тащит-то, придурок городской?!». Но идти назад было дольше, чем вперёд, и эта нехитрая логика успокаивала. В отличие от мыслей о том, что я буду делать, если до́ма там не окажется.

Карты со спутниковыми снимками, в наше время доступные любому, говорили, что что-то, напоминающее дом со двором и баней, там стояло, по крайней мере на дату самой свежей съёмки, прошлогодней. Но две деревни, что остались за спиной, лесом и петлявшей рекой, давали понять, что встретить живых в этих местах — скорее исключение, чем правило. Нет, я, как уверяла продавщица, со всей этой снарягой и в сугробе смогу заночевать: у меня и спальничек какой-то модный, и одеяльце из фольги — не должен пропа́сть. В том, правда, случае, если только уже не пропал. Такие, тревожные и непривычные, не характерные для меня мысли посещали всё чаще. Но внимать голосу разума сегодня, как и вчера, кажется, было некому. И от этого в голове то и дело пролетали мысли и образы из книжек и сериалов, которыми я последние несколько лет пытался скрасить себе жизнь вместо того, чтобы сделать с ней что-то более полезное. Картинки всплывали в основном мистического толка. То драка каких-то карельских ведьм с духом старого шамана, который мечтал пробудить древнее зло. То популярная сказочная франшиза про добра молодца, что гулял между реальностью и сказочным миром, дружил с Кащеем, Бабой Ягой и Водяным. Эльфов только с орками и прочими гоблинами не было. Места́ и климат для них были вокруг не подходящие, чуждые даже, я бы сказал, гибельные. Тут скорее Лешак задерёт, чем эльфы зарежут. А гоблин, наверное, на сто вёрст в окру́ге был один-единственный. И он пёр напролом через проклятый ельник, в котором становилось всё темнее и темнее с каждой минутой.

Мысли в тяжёлой, по-настоящему какой-то буйной голове толклись самые разнообразные. Например, неожиданные, про этимологию и прочую топонимию. О том, что название моей родной деревни было в области не уникальным. Был километрах в восьмидесяти от неё ПГТ, посёлок городского типа, с тем же самым наименованием. Оно как-то было связано с густыми непролазными еловыми чащобами, окружавшими тёзок. Продираясь сквозь буреломы и ветровалы, я как-то отстранённо думал о том, что в том ПГТ, наверное, дела обстояли получше. Эту историю про то, в честь чего появились названия, я помнил с тех пор, как собирал информацию лет пятнадцать назад, когда мы "перебили посёлок под Шкворня". То есть, тьфу ты, приняли участие в организации и проведении предвыборной кампании в полном соответствии с законодательством Российской Федерации, в результате которой поселковую администрацию возглавил наш кандидат, семьянин и патриот, Игорь Владимирович Шабарин. Которого по имени-отчеству до той кампании чаще именовали в документах иного свойства, так скажем. Но агентство тогда не подвело, и Шкворень начал путь в большую политику.

Об этом думалось в начале финального перехода-перелаза по дебрям, где люди, кажется, последний раз были при татаро-монгольском нашествии, когда хоронились от скуластых захватчиков среди чёрных стволов и зелёных игл, так пугавших степных жителей. Потом мысли пошли и вовсе неожиданные. Так, например, подумалось: могу ли я, глянув в зеркало, со скорбной патетикой сообщить: «ты — рогоносец, Буонасье!», как в том старом кино? Или для того, чтобы заслужить этот, равно сомнительный для короля и галантерейщика, титул, мало одного прецедента? На этой мысли мозг подозрительно хрустнул и забуксовал, вопя неожиданным и тревожным для почти ночного тверского леса фальцетом: «Позор для короля-а-а!».

Выпав из чащи в окружавшие поле кусты, я едва не прослезился. И от того, что преодолел-таки пятнадцатикилометровый марш-бросок. И от того, что внутренний голос наконец охрип, кажется, оравши. До деревни было, как говорила детская память, ещё долго и далёко. Когда мне было три, до этого края леса мы с папой и мамой доходили вроде бы за полдня. Но оказалось, что Петля вырос, а расстояния сократились.

Продравшись сквозь густой кустарник, который, впрочем, после леса и подлеска воспринимался милым пустячком, а не непреодолимой преградой, я приметил впереди, на снегу перед собой, тень. Это удивило. Ни Луны, ни крупных ярких звёзд россыпью из лесу видно не было. Осмотревшись, стало ясно, что и над чистым полем в облачном небе их не было. А тень передо мной была. Очередное явление, не имевшее логичного или хоть какого бы то ни было объяснения. Был бы жив Кирюха, друг мой старинный, наверняка обосновал бы этот оптический обман зрения в своём духе. Например: «Да это тёзка твой, Архангел Михаил, за плечом у тебе парит со свечечкой, ждёт! А ты, Петля, всё никак не перекинешься, ждать себя заставляешь высшие силы, хам ты трамвайный!». Он умел сказать...

На выходе с поля, на краю, где оно круто забирало вверх, будто уходя к небу, но упав на полпути, я приметил странную тёмную фигуру. Контуры, очертания её на человеческие похожи не были. Как, впрочем, и ни на что из относительно привычного взгляду или ожидаемого. Это совершенно точно был не снегоход, не корова, и даже на лежавшего медведя похоже было не очень. Нож, спокойно сидевший в ножнах на ремне, вдруг толкнулся рукоятью под рёбра, настойчиво просясь в руку. Когда ползёшь по пояс в снегу по белому покрову, ещё и не такое может померещиться. Тем более в моём случае.

Я неосознанно сбавил темп и стал звучать тише. Понятно, что в чистом поле прятаться было, во-первых, трудно, а во-вторых, поздно. Но опыт прожитых лет убеждал: любая мелочь, любое лишнее мгновение между тобой и полным фиаско, могут сыграть в твою пользу. О том, что могут сыграть и наоборот, опыт здраво и заботливо умалчивал.

Метров с двадцати зрение сообщило, что с вероятностью процентов восемьдесят фигуру можно идентифицировать, как человека, пытавшегося стронуть с места санки. Большие, деревенские, не обычные детские, на алюминиевых полозьях, с жёлтыми, красными и синими реечками сиденья, какие были в моём детстве. На таких, как эти, впереди, обычно дрова возили. А один раз, помню, отец привёз с охоты целого кабана. Только впрягались в такие саночки не щуплые фигурки людей, а лошади. Или оранжевые лупоглазые «Бураны».

«Постро́мки» — удивила память забытым термином. Верёвки, привязанные к саням или телеге, крепившиеся к тягловой скотине или технике, называли тогда именно так.

— Бог в помощь! — сказал я, подойдя ближе. Уверенный в том, что скрип снега и треск наста под моими Бутексами был слышен издалека.

Собственный голос удивил первым. Хотя, если вдуматься, удивляться было нечему: весь день молчал, даже ругался, падая, про себя. Внутренние монологи и диалоги напряжения голосовых связок не требовали, вот они и расслабились, видимо. А тут вдруг внезапно напряглись, выдав неожиданно низкий тон, почти инфразвук. А потом удивила худая фигура, впряжённая в сани. Гораздо сильнее.

Она рухнула набок, будто я не пожелание произнёс, а из винтаря пальнул. Только как-то странно рухнула, слишком продуманно, так, что за горой хвороста почти скрылась. И звук, раздавшийся оттуда, был неожиданным. Точно с таким же взводились курки на отцовской «Тулке».

Я медленно развёл раскрытые ладони в стороны, искренне порадовавшись тому, что намёку ножа не внял и в руке его не держал. Моей насквозь мирной позе очень помешало бы то, что в годы юности называлось орнитологическим термином «скинуть перо».

— Я иду в деревню. Мой дом — третий отсюда. Поживу некоторое время и уеду, — сообщил я куче хвороста. Которая, кажется, целилась в меня из обреза. И молчала.

— Петелин моя фамилия, — как-то больше ничего на ум не пришло. Но, наверное, угадал. Потому что из-за саночек донёсся звук, с каким отец переламывал стволы, чтобы достать патроны.

— Подойди ближе, милок, — прозвучало оттуда. Голосом, который мог принадлежать кому угодно: мужчине, женщине, любого возраста. Если надеяться на то, что говоривший был живым. Или всё-таки была?

Я осторожно, не пряча рук, которые начинали подмерзать, шагнул на голос. И через пять шагов остановился, глядя на неожиданную картину.

Санки стояли, как влитые, зарывшись носом в снег, под наст. Одна верёвка, старая, пеньковая, кажется, перетёрлась и лопнула. Попытки тянуть за оставшийся хвост повернули морду влево, где она, видимо, за что-то зацепилась там, под настом. И, кажется, намертво. И от одного этого слова в голове вдруг стало как-то прохладно.

За санками лежал... хотя, пожалуй, всё-таки лежала... Фигура. Более верно идентифицировать её я не смог. Старые чёрные валенки с кожаными задниками на пятках, ватные штаны защитного цвета, серая телогрейка, такой же серый шерстяной платок, намотанный от плеч до самых глаз. И вытертая плешивая ушанка из кроличьих шкурок. Тоже серая, но чуть посветлее.

— Я могу Вам помочь? — природная деликатность и стремление не лезть не в своё дело прорезались неожиданно.

— Откель же мне знать? Может, и можешь, — фигура, кажется, усмехнулась. И охнула, пошевелившись.

— Нога или спина? — как прорезались, так и обратно зарезались. Но это была нужная и важная сейчас информация. Значит, её нужно было добыть.

— Нога, будь она неладна. Напугал ты меня, милок, вот и подвернулась, — недовольно пробурчал серый платок.

Ни Луны, ни звёзд по-прежнему не было. Была темнота, густая и пустая. И тени под ногами я уже не видел. Наверное, архангел со свечкой улетел дожидаться меня ко Вратам Рая. Долго ему придётся ждать...

— Я попробую откопать и стронуть санки. Если получится — сможете подняться на вязанки?

— Попробую. Не «выкай» мне, непривычно, — и она снова охнула. Или он?

Я скинул рюкзак, открепил от него дурацкую сборно-разборную лопатку-МФУ, которая могла быть пилой-ножовкой, топором, ножом, свистком и огнивом, и наверняка каждое воплощение было бы значительно хуже нормальных топора или пилы. Но сейчас так модно было: чем больше, шире функционал, тем дороже можно продать вещь. И плевать, что те волшебные опции вряд ли понадобятся хоть раз в жизни.

Лопатка предсказуемо спасовала перед снегом. Таким совочком только в песочнице куличики лепить. Поэтому я натянул перчатки и разгрёб снег и наст ими. И нашёл сухой стебель лопуха-репейника, толстый, в три пальца, который и затормозил движение. Толкнул санки назад. Без толку. Попробовал подрубить. Лопатка неожиданно порадовала, оказавшись довольно острой и крепкой. Сухой полый стебель был твёрже, чем я предполагал, но против железки, пусть и китайской, конечно, не роля́л. После этого санки чуть откатил назад, упершись спиной в снег. Достал из рюкзака моток паракорда, толстого, в палец, и смастерил новые поводья, отложив с запасом, чтоб можно было не опасаться, что санки станут постоянно наезжать на пятки. Это было неприятно, с детства помнил. Тащишь, бывало, с лесу хворост так же примерно, а они прямо норовят, гады, за валенок сзади цапнуть. Валенок мягкий, ахиллово сухожилие внутри него чуть потвёрже, но против железки... Ну да.

Сложив петли привычно, так, чтобы на груди они расположились крест-накрест, не врезаясь в плечи, обернулся.

— Можно ехать.

Владелец транспорта и груза опёрся на правую ногу, оберегая левую. При движении под поло́й ватника что-то блеснуло. Стволы обреза? Но откуда свет, на небе ж по-прежнему ничего? В правой руке, в старой армейской «трёхпалой» рукавице появился не то посошок, не то костылик странной формы. Опираясь на него, фигура завалилась прямо на вязанки хвороста, ёрзая и охая на них, пытаясь, наверное, устроить больную ногу половчее.

— Ну, поехали, что ли... Петелин, — донеслось сзади. Тон, каким это было произнесено, чем-то зацепил. Но чем, я понять не смог.

Под ногами будто бы опять появилась тень. Ну, или просто зрение как-то перестроилось, привыкло к темноте, пока копался и разбирался с узлами и петлями. Не обращая внимания на это, не оглядываясь в поисках ангелов со свечками за спиной, я приналёг, наклонившись вперёд. Не забыв предварительно сложить остаток паракорда, старую верёвку и недолопатку. Да, хозяйственный. Да, можно было и бросить. Но если можно было не бросать — я не бросал.

В горку тянулось с напрягом, но вполне посильно. Когда одолел подъём, стало легче. Шёл размеренно, не давая полозьям застревать и «прилипать» к снегу. Отец так учил: «тянешь что-то зимой — лучше медленнее, но постоянно. Каждое усилие, требуемое для того, чтобы стронуть остановившиеся саночки, крадёт силы. А сколько их понадобится и когда — поди знай, штопанный рукав». Потом, кажется, у Джека Лондона читал что-то подобное. Удивился ещё, помню. Казалось бы — где мы, а где Клондайк с Аляской? А физика и народная мудрая хитрость везде работают одинаково.

— Куда едем? — тоном прожжённого таксиста поинтересовался я.

— По левую руку пятый дом, туда рули, — отозвались сани. Странно, но ни пол, ни возраст по этому голосу определить пока так и не выходило.

Следы валенок и полозьев означенный маршрут подтверждали. Правда, как я ухитрялся их различать — не было идей. Наверное, тот самый обман зрения. Ну не архангел же за плечами?

Снег перед калиткой был расчищен. И уложен в сугробы, высотой больше, чем забор из стандартного штакетника. Такие площадки перед домами в моём детстве называли палисадниками. В него, в палисадник, я и вкатил саночки, подтягивая тросы так, чтобы не своротить ни калитку, ни напряжённо замершую фигуру на вязанках хвороста. И только сейчас вспомнил про лютые сказки тех полоумных немцев, братьев Гримм, которые совершенно точно нельзя было по моему мнению давать читать детям. Как, впрочем, и наши, русские народные, где постоянно кто-то кого-то жрал, расчленял или норовил сварить в кипятке. Хотя, наверное, так нас готовили к суровой правде бытия наши далёкие предки.

— У крылечка останови, — не то попросил, не то повелел голос. Я послушался. Куда б я делся?

— Благодарю, мил человек, за подмогу. Домой-то доберусь теперь уж. А ты как ночевать будешь? — интереса в вопросе не было. Как и привычной ни к чему не обязывающей вежливости. Было что-то другое, но что именно — понять снова не вышло. Наверное, то самое, что зацепилось в мозгу в прошлый раз.

— Хотел лом или монтажку спросить. Замок сверну, печку растоплю, к утру согреюсь, — спокойно ответил я, глядя за тем, как осторожно, помогая себе батожком-костыликом, спускалась фигура с воза.

— Вам, городским, лишь бы ломать, — сварливо отозвалась она. — Двор-то обойди, да двёрку там открой. Или по снегу на крышу двора поднимись да разбери легонько справа. Внутрь-то проберёшься, а потом поправить несложно будет.

— Спасибо за науку, — чуть склонил голову я. Удивляясь, что сам до этого не додумался.

— Какая там наука, баловство... Печку прежде, чем топить, заслонку пошеруди сильнее, на всю длину. Осенью листьев нанести могло, зимой снегу. Намёрзнет там — угоришь сто раз, пока растопишь-то, — продолжал выдавать ценные указания странный сосед. — Хотя намерзает-то, если тёплая труба была перед снегопадом... Твоя-то когда топилась последний раз? Давно, поди?

— Давно. Лет сорок назад, — на этих словах голос мой неожиданно дрогнул. И щека. И внутри что-то, возле сердца.

— Эвона как... Гляди, коли начнёт дым внутрь-то валить — не сиди дурнем там, или на двор иди ночевать, в сене. Или сюда. Если уж совсем прижмёт, — последняя фраза прозвучала как-то очень нехотя. Люди, жившие в одиночестве, редко любили гостей, тем более нежданных.

— Хорошо. Куда хворост сложить? — я был нейтрален, как вода по шкале ph. Нет, химию я по-прежнему не знал, но в рекламе, в том числе всяких кремов и притираний, работать доводилось.

— Пару вязанок вон к дровянику свези, коли не лень, а одну просто в сенях оставь. Донесу уж, по одной-то веточке.

Не «сам донесу». Или «сама». Вот же зараза, так и непонятно, с кем говорю весь вечер! Ну ладно, не весь. Но опыт, тот самый, который сын головняка и попадалова, говорил, что если собеседник сам не представился сразу, настаивать на знакомстве бестактно. А ну как он в федеральном розыске? Или она, не принципиально. И у них под полой двуствольный аргумент, ненавязчиво призывающий быть вежливым и тактичным.

— Хорошо.

Я кивнул, отвязал верхнюю охапку веток и занёс в сени. Не поднимаясь по ступенькам наверх, прислонил к стене так, чтобы не мешала пройти возле перилец. Вышел, чуя затылком взгляд из щели между кроличьим треухом и платком, подхватил оставшиеся вязанки и отнёс к дровянику. Следы были только в одном месте, ошибиться было сложно. Да и дома́ раньше строили без излишеств и архитектурных находок, вроде ванной с окном или совмещённого санузла. Поэтому дровяник был при входе на крытое подворье, слева от дома. Туда можно было изнутри выйти из жилья, в дождь или снег. Задерживаться и осматриваться внутри не стал, помня про аргументацию хозяина. Проверять, соль там или картечь, не было ни малейшего желания.

Проходя мимо крылечка, имея единственное желание, попрощаться и покинуть соседский палисадник, вдруг замер. Из темноты сеней на меня смотрели не мигая два здоровенных светящихся глаза, как фары несущейся навстречу БМВ. Только не синие, а оранжево-жёлтые, как пламя.

— Котейка мой, Коша, встречать вышел, вишь, — на этот раз в голосе существа без пола и возраста проскочила , кажется, гордость.

— Матёрый, — с уважением протянул я, пряча опаску.

Кот или хрен-то его знает, кто или что там сидело с такими фарами, издал звук. В котором я совершенно точно различил неожиданное для кошек "Ннна". И в конце рычащее "Еррррр". Буква посередине никаких сомнений не вызывала тоже. Кроме, пожалуй, вполне обоснованных, в адекватности бытия. И меня, кстати, тоже.

— Не бранись, Коша! Не дело это, ругаться с соседями-то. Ты прости его, мил человек. Давно он гостей не встречал, отвык малость, — развела рукавицами фигура.

— Понятное дело, — кивнул я, осторожно пробираясь к калитке. Делая вид, что меня постоянно посылают коты. — Пойду я. Доброй ночи.

Сквозь скрип снега под подошвами я, кажется, на пределе слышимости различил за спиной:

— Видал, а? «Доброй»... Экий вежливый. Никак и впрямь до ручки держава дошла, до последней крайности, что русский люд обратно к землице родной потянулся? Вот так новости... Ну пойдём, Кощей, пойдём...

Глава 7. Полный провал

Про случайную фразу от серой фигуры из пятого дома по левой стороне я тщательно старался не думать. Тщательно, но тщетно, разумеется. Так всегда бывает. Ничего не помогало: ни попытки пробраться на наш участок, ни осмотр дома и двора. Мысли так или иначе возвращались к услышанному недавно. Чтобы бессильно развести руками. Потому что осмыслить и тем более понять это не выходило никак. Поэтому я просто принял как факт: через дорогу, «через прогон», как говорили родители в моём детстве, живёт то ли мужик, то ли баба неизвестного возраста. Возит с леса хворост и держит здоровущего кота-матерщинника по кличке Кощей. У всех, как говорится, свои недостатки.

Разбирать крышу над двором не понадобилось. Время, как всем хорошо известно, неумолимо и беспощадно. И даже конструкциям, построенным «на века», перед ним не устоять. Не устояла и кровля над подворьем. Слева, там, где пустовал загон для курей, снег продавил её внутрь. И, судя по всему, очень давно, потому что внутри двор был заметён почти полностью, едва ли не под самую стреху́.

Генеральный директор преуспевающего... ладно, когда-то вполне преуспевающего рекламного агентства стоял в темноте, позади родного дома, в котором не был с трёхлетнего возраста, обводил лучом мощного фонаря подворье, и в памяти сами собой всплывали слова, читанные в старых книгах и слышанные от старых людей когда-то очень давно. Пожалуй, ещё вчера я не припомнил бы слова «стреха́».

До всхода к низкой и тяжёлой двери, обитой "по городской моде" коричневым дерматином, с нарядными гвоздиками и струной медной проволоки, делившей поверхность на ровные ромбы, я шёл ещё медленнее. Вспоминая, как любил маленьким играть в эти гвозди. Медные, сапожные, были солдатами. Эти, с широкими блестящими шляпками, под которыми скрывались обычные, маленькие, были офицерами. Большие, старые, кованые, трёхгранные, были генералами и маршалами. Покупать оловянных солдатиков было негде и не на что особо. В Калинине они стоили прилично. Разумнее было купить ботинки или куртку, это я прекрасно понимал уже тогда.

Дверь открыл легко. Думал, размокла, повело от старости. Но прошлое приняло меня легче, чем отпустило настоящее.

Когда был маленький, помню, боялся этой двери. На ней была мощная пружина, открыть получалось не всегда. Пару раз кусачая дверь ощутимо прихватывала за ногу или руку, было больно. Но этот опыт был полезным, наверное. Приучил проскакивать в любую щель, не дожидаясь, пока прищемит. Жаль, не везде получалось так. Сейчас же тяжелое полотно, с обеих сторон подбитое толстым войлоком и паклей под сухим, потрескавшимся кожзамом, распахнулось от лёгкого, казалось бы, усилия. Деревья стали ниже, Петля стал сильнее.

Кроме деревьев, ниже стал дом и снаружи, и внутри. Потолок только что не на макушке лежал, а под лагами-переводами приходил, уважительно склоняя голову. Будто приветствовал покинутое давным-давно прошлое. В котором не поменялось ровным счётом ничего.

В те годы, переезжая с места на место, принято было забирать с собой всё, что можно, оставляя только самую крупную мебель и печку. Поэтому оставленные дома, в которых мы, бывало, шарились с пацанами, вид собой являли горестный. Как Мамай прошёл, мама говорила. На полу какие-то ненужные пустяки, отброшенные в самый последний момент, и пережитки старины совсем уж глубокой: угольные утюги, дырявые чугуны, ухваты, вальки для стирки. И всё ржавое, старое, брошенное. То, чему не нашлось места ни в музее, ни в новой жизни тех, кто оставил старые дома.

Отцу, помнится, выделили жилплощадь с полной мебелировкой. Поэтому мы, уезжая, оставили и лари-сундуки, и столы-стулья, и кровати с панцирными сетками. Те, на которых так здорово было прыгать до самого потолка, играя в космонавта. Дом, казавшийся тогда таким огромным, сейчас как-то горько удивлял. Рукомойник по правой стене, за ним закут за печкой и сама белая громадина до самого потолка. Теперь оказавшаяся не громадиной, а всего лишь с меня ростом. Дальше кухня, где стоял стол, выкрашенный рыжей краской, и несколько шкафчиков на правой стене. За столом — окно, в котором луч фонаря выхватил доски, прибитые крест-накрест. От вида которых как-то неприятно потянуло за грудиной. Странно, снаружи доски казались чёрными от времени. Отсюда же они, подсвеченные мощными диодами, выглядели новыми, свежими, золотистыми. Наверное, обман зрения. Очередной.

Через простенок — комната родителей. На стенах, оклеенных обоями, светлые прямоугольники. Там когда-то висел ковёр с медведями в сосновом лесу и фотографии: молодые мама и папа, папины и мамины родители. Я, проходя мимо, вспоминал картинки из детства, и пустые «окошки» на старой бумаге показывали мне тех, кого давно не было среди живых.

Стол, за которым так уютно было вечерами, стоял, наклонившись набок, как старая больная собака, припадавшая на одну ногу. Тумба, на которой стоял телевизор, под полочкой с иконами, в красном углу, смотрела на меня, приоткрыв дверцу. Выглядя, как старый безумный человек, открывший беззубый рот, тот, у кого одинаковая пустота между губами и между веками. Родительская кровать справа от полки, сделанной руками папы, ничуть не изменилась. Только "шишечки" на спинках потемнели, а сетка покрылась ржавчиной. А вот тут раньше стояло трюмо, вещь, наверное, познакомившая маленького Мишу с оптическими обманами. Не знаю, кто и зачем догадался крепить на петлях к одному большому зеркалу ещё два поменьше, но если их сложить определённым образом, то в них появлялся коридор, уходивший прямо в бесконечность. Или в бездну. В общем, его я в детстве тоже боялся. Тревожно выглядел тот портал не пойми куда.

За стенкой от родительской горницы была моя. Те же обои, возле кровати разрисованные корявыми картинками. Цветные карандаши тогда были не у каждого, и я, помню, разошёлся: синее море, которого никогда не видел, пальмы и слон, большой и тоже синий. И над ними — орёл. Орёл получился хуже всего. Пальмы были похожи на бенгальские огни, только зелёные сверху, слон — на упавший холодильник со шлангом от пылесоса «Вихрь». Орёл одинаково походил на сбитого из зенитки дельтапланериста и на падавшую с неба сломанную доску. Да, тогда я рисовать больше любил, чем умел. Но от этих забытых напрочь картинок снова шевельнулось что-то глубоко внутри.

Над моей кроватью ковёр был с оленями в лесу. И я, оказывается, помнил «в лицо» каждого. И по именам. В детстве мне казалось, что они — мои друзья, а у друзей должны быть имена. И олень Павлик сейчас будто бы подмигнул мне, чуть качнув рогами. Будто говоря: «Печку! Печку топи, болван! И это я ещё олень...». От этого я вздрогнул и словно проснулся.

Про то, как правильно топить печь, я помнил. Отец всегда говорил, что умение добыть огонь и тепло для себя и семьи — важное качество настоящего мужчины. Я не спорил, я запоминал. Если не он настоящий мужчина, то кто тогда? Мы с ним обсуждали устройство каждой увиденной мной печи: каменки в бане, буржуйки на подворье, которую топили в самые лютые морозы, кривых самоделок в охотничьих избушках, куда он стал брать меня гораздо позже. Принцип я понял быстро. Воздух должен заходить снизу и уходить наверх, в идеале нигде не застревая и не путаясь. Поэтому с любым очагом быстро находил общий язык. А терпение и наследственная дотошность научили и растопку складывать так, чтобы любой костёр разгорался с одной спички. В этом, как папа говорил, тоже был какой-то свой шик, охотников, рыбаков, туристов. Мужчин.

Заслонка, конечно, прикипела. Но я был настойчив. Годы не те и компания не подходящая как-то для того, чтобы на дворе в сене ночевать. Чтобы добраться до которого надо было ещё откопать снегу пару кубометров. А для этого сперва найти снеговую лопату, которая пёс его знает где скрывалась под тем же самым снегом. И не факт, что всё сено не спрело в труху и пыль, которую давно развеял ветер. Сорок лет, Господи...

Убедившись, что лопатка заслонки ходит свободно, осмотрел топку изнутри. Там было... темно и пустынно, как и везде. Извозившись в старой саже, вылез из хайла русской печи. Подумав о том, как сказочно прозвучала-продумалась эта мысленная фраза. И как не хватало в ней хрестоматийного «добрый молодец». Ну уж чем богаты. Не особо молодец уже, и насчёт доброго точно были определённые вопросики.

Когда во вьюшку вылетел объятый пламенем листок старой «Правды», датированной 1986 годом, я понял, что тяга за сорок лет никуда не делась, как ни странно. По крайней мере, у печки.

Когда за заслонкой загудело такое забытое, но такое родное и привычное пламя, стало как-то значительно спокойнее. Да, русская печь — не буржуйка, за полчаса не нагреется и дом не нагреет. Но то, что дым не валил внутрь, а обнаруженные в подпечке поленья сорокалетней выдержки прихватились огнём мгновенно, воодушевляло и настраивало на какой-то лихой лад.

Подумалось, например, о том, что можно было бы и загнать эти полешки по цене нескольких кубов за штуку. Ну, если подать грамотно: легенда, дизайн, упаковка. А если собрать целый сет или пакет, то вообще отлично можно было бы заработать. А что? Коньяк, какой-нибудь «Хайн Антик» или «Триумф», или портвешок вроде «Мэйнард-40» для тех, кто уверен, что коньяк клопами пахнет. Газетка вот, кстати, актуальная, хоть и желтоватая. Журнальчик, «Знамя» там или «Новый мир» — и раритетное полено. Чем не набор для того, у кого всё есть, жизнь удалась и не жалко отгрузить каких-то смешных пару сотен тысяч за уникальный подарок и воспоминания, тоже уникальные, свои для каждого? А если всё это ещё и в портфель потёртый упаковать? Да веничек банный сверху? Нет, с веником, пожалуй, перебор. Проклятая профессиональная деформация. Но идея, как Стас говорит, вполне жизнеспособная. Можно будет потом додумать. Если будет кому и когда.

Да, вот тебе и свойства психики. Чуть только снялись первые вопросы с «выжить», как сразу вслед за ними отъехали на задний план и те, что загнали меня сюда. В далёкое, безвозвратно оставленное, но так радушно встретившее прошлое. Пустые светлые прямоугольники обоев смотрели на меня безучастно. На них теперь не было лиц тех, кто мог бы спросить: "Что ж так долго не приезжал-то Мишутка?". Мама так звала, когда маленький был. Или, например: "Поутру на пруд пойдём, карасиков ловить! Долго не играй, с Солнышком спать ложись, Михась!". Так дедушка Стёпа говорил...

Я прислонился спиной к белённому извёсткой боку печи. Который становился теплее с каждой минутой. Словно оживал. Как и я. И думал о том, что почти полвека одиночества и безмолвия ничего не значат. Да, прошлое изменить нельзя. Да, живём мы по-прежнему здесь и сейчас, чего бы там не плели фантасты, экспериментальные физики с математиками и прочие тренера́ про пространства вариантов. Но то, что один-единственный человек одним-единственным шагом может изменить будущее — бесспорно. Пусть в отдельно взятом заброшенном доме на краю непролазного глухого ельника, куда местные и ходить-то опасались, предпочитая ему редкий березнячок или сосняк, хоть они и были подальше. А будущее — оно пока не настало. Но придёт непременно. Ну, если камень в трубе не выпадет ночью и дымоход не перекроет намертво. Вот, опять это слово, тьфу ты, чёрт!

Так, ладно. Если камень упадёт — мне будет уже всё равно. Петьке пропа́сть не даст Стас, он за свои слова отвечает. Потому и говорит вслух ещё меньше, чем я. Значит, как говорили в старом кино, будем жить. И начнём с того, что выспимся на печи, а утром найдём монтировку и сорвём с живых глаз живого теперь до́ма эти проклятые нашлёпки крест-накрест, будто пятаки на покойнике! А потом посмотрим. Резервный телефон, простой и безотказный смартфон, я взял. Там и навигация, и такси вызвать, и пиццу заказать. Сюда, конечно, вряд ли возят, но в Макариху могут, до неё километра два всего. Или в Юркино, дотуда семь, что ли. В Сукромны-то точно должны возить — село большое... было, по крайней мере.

Ладно, это мы всё выясним. Начнём, как обычно, с нуля или небольшого минуса. Хотя, пожалуй, даже большого. Но вот на печке, например, уже вполне себе плюс! Горячее большое сердце старого дома вновь горит. И любит. Да, Лермонтов тоже был прав. Но это всё завтра. И про стройматериалы узнать, и про технику бытовую. До колодца по воду сходить я, конечно, не переломлюсь, но вот с «готовить на печке» могу не справиться. Даже папа умел больше разогревать, чем готовить. А мама такие пирожки пекла... Так, и про продовольствие тоже завтра подумаю. Индивидуальные рационы питания и забытые с юности «бомж-пакеты» с быстрой лапшой и гастритом, конечно, можно и растопленной из снега водой развести-заварить. Но недолго. Талая вода — экстренный вариант. А вот колодец старый, помню, хвалили, со всей окру́ги по воду приезжали и приходили. Он через три дома от того, по левую руку пятого. Где по-прежнему живёт кот Кащей. И кто-то ещё.

К тому времени, как стало настолько тепло, что можно было без проблем расстегнуть «Горку» и даже шапку снять, я подмёл полы, вспомнив, как любил колотить на снегу ажурной круглой «палкой-выбивалкой» вязаные коврики-дорожки. Нашёл старый чайник, оттёр его сперва старой золой со снегом, а потом бумажными полотенцами, которые тоже каким-то неведомым образом взял с собой. Набил снегом туго и вскипятил на печке. Заслуженный ветеран, медный, не то, что довоенный, а, кажется, дореволюционный ещё, слегка травил — капли по одной стекали с шипением по круглому боку и впитывались в то самое бумажное полотенце. Раньше, я читал, ходили по деревням лудильщики, те, кто умел лудить и паять такую вечную посуду. Но уже в моём времени слово «лудить» обозначало в основном неуёмное потребление алкоголя.

Остатки старого чая вылил из термоса, сполоснув его кипятком, и заварил нового. Найдя в сенях какие-то странные невесомые веники сушёных трав. Раньше там всегда висели мята, мелиса, зверобой и багульник от кашля. Поэтому дух в сенях, особенно летом, стоял головокружительный. То, что оставалось, показалось мне больше мятой, чем зверобоем, и я бросил в термос пару-тройку листочков, не подумав о том, какие там окислительно-восстановительные процессы могли пройти в мёртвых растениях за полвека. Просто вспомнив о том, что так мама всегда делала.

Чай настоялся-заварился к тому времени, как в левом окошке будто бы чуть просветлел край неба. Я точно знал, что края неба отсюда было не разглядеть — там стоял высоченный соседский тополь, с которого каждую весну горланили грачи. Странно, кажется, поднимаясь с поля, я его не приметил. Часы на руке сообщили, что время приближалось к пяти утра. Но в голове стойко крутилось: «третьи петухи». Я, выходит, добрался сквозь мёртвый непролазный лес до такой же мёртвой деревни, прокатил на саночках до кота Кащея кого-то на одной ноге, а потом запустил заново сердце старого дома. И сидел за кухонным столом, прихлёбывая чаёк. С мёртвыми листьями. И водой талой, тоже неживой. И каким-то решительно противоестественным образом дотянул-таки до третьих петухов, времени, когда ночь отступает. Это ободряло. Или это чай так хорошо заварился? Как бы то ни было, можно было уже и поспать. В дальних от печки горницах было нежарко, откровенно говоря, но на лежанке, на любимом с детства месте, был настоящий рай, забытый и покинутый давно и прочно. Кто там говорил, что нельзя возвращаться туда, где было хорошо? Да пропади ты пропадом, дурак, сам сиди там, где тебе плохо. Миха Петля не для того сюда возвращался через всю свою путаную жизнь!

С этими мыслями я снял со стола фонарь, стоявший там всё мое недолгое чаепитие, и полез с ним на печку. Не забыв на всякий случай и спальник модный достать из рюкзака. Эдак я, пожалуй, стану одновременно и эмоциональным, и предусмотрительным на старости лет. Вот бы кстати вышло. Скинув вниз, прямо на пол, пару каких-то кисло пахших оттаявших тулупов очень сомнительного вида, которые рассыпа́лись под руками, я раскатал современный предмет туристического быта на камнях, помнивших молодым, наверное, ещё моего прадеда. И в голова́х рука наткнулась на что-то мягкое. И тёплое. Как мамина рука.

Это была наволочка. Я её помнил. Она была моей любимой. И лучше всего пахла, когда её, жёсткую, приносили с верёвки, с мороза зимой. А потом мама её гладила. А я прижимался щекой к тёплой байке. На ней был нарисован зайчик. Забавный серый зайчишка, державший большую сладкую морковку. Я был почему-то всегда убеждён в том, что эта морковка сладкая. Таких наволочек папа привёз две с какого-то слёта работников текстильной промышленности в Калинине. Одну я выпросил с собой в садик, тот самый, в Сукромне. Он тоже назывался «Зайчик». Ну, то есть дошкольный детский комбинат какой-то там номер, но в народе — «Зайчик». Там её и спёрли. А эту, кажется, потеряли при переезде в Бежецк. Я очень грустил по ней. И по нарисованному на байке зайке. Которого, разумеется, тоже звали Мишей.

Я, отец взрослого сына, директор чего-то там и владелец чего-то там ещё, прижался щекой к забытому детству. И то, что пыталось развернуться и дёргалось за грудиной весь этот бесконечно долгий и трудный день, наконец развернулось. Затопило грудь забытым теплом. И хлынуло через край, стекая по переносице и виску на старую тёплую ткань с нарисованным выцветшим зайчиком. Который нашёлся через сорок лет.

Как я тогда заснул — не помню. Но навсегда запомнил то, как я тогда проснулся.

— Миха! Миха! Ты чё, спишь что ли? — странный шёпот, высокий, неразборчивый. Будто пьяный шепчет, или больной. Или ребёнок. Откуда тут дети?

— Отстань от него, Валенок! Забоялся, вот и прикинулся, что спит! — а этот шипит, да злобно так. Но тоже как-то по-детски.

— Он же обещал, Жентос! Чо он, а? — третий голос говорил как-то в нос, будто был простужен или аденоидами хворал.

Стоп... Жентос? Валенок?! Гундосый?! Его, вроде бы, Тюрей звали. Фамилия была Тюрин, а имя, кажется, Тоха, Антон. Жентос Спицын. Коля Валин по прозвищу Валенок... Он до седьмого класса был Валенком, а потом как-то неожиданно стал Валом. Но они же...

Я открыл глаза.

Передо мной махала варежка, синяя, с белой строчкой. Чужая. Мои были серыми, мама сама связала. Как и шапку, на которой у меня одного было имя, не на тряпочке внутри тушью написанное, а прямо нитками, шерстью вывязанное: «Миша». Я этой шапкой гордился, я в ней в школу пошёл. А синие рукавицы были у...

— О! Проснулся! Ты чо, Миха, зассал? Пошли уже, здоровско будет!

...У Валенка. У Коляна Вала были синие рукавички с белой ниткой. И шапка с эмблемой Олимпиады-80. А вот отца у него не было. И будущего не было. Потому что в девяносто пятом он начал увлекаться клеем не в смысле авиамоделирования. А в девяносто седьмом был уже конченным. А в две тысячи первом его нашли скрючившимся в теплотрассе Бежецка. И похоронили в закрытом гробу, не став разкрючивать обратно, не меняя позы.

— Да оставь его, Колян! Пошли, пока воспиталка не проснулась!

Жентос, будущий Спица, тянул Колю за рукав. Спица быстро поднялся в Твери. А потом уехал на Дмитрово-Черкассы, на Заволжское кладбище. Тоже в закрытом гробу. Маленьком. Машина после взрыва обгорела сильно, а сам он — ещё сильнее.

Тюря промычал что-то невнятное, как всегда. Его вообще редко понимал кто-то, кроме родителей. Хотя, тех тоже мало кто понимал, пока не проспятся. Тоха не переезжал ни в Бежецк, ни в Тверь. Здесь, в Сукромнах его схоронили. Он замёрз по пьянке на остановке.

Ничего себе листочек я в чай положил... Это чего ж такое там сушилось полвека для такого оригинального эффекта? Я будто наяву их видел, трёх будущих покойников. Розовых от мороза, маленьких, живых. И вдруг вспомнил, что было дальше.

У Тюри в кармане газетный кулёк со свежей какашкой. Мы сейчас должны затащить за веранду Петьку Шкварина. Его Шкваркой пока зовут. С завтрашнего дня начнут звать Какашкой, потому что Тюря и Валенок изваляют его в дерьме, так, что на клетчатом пальтишке и чёрной ушанке места чистого не останется. Но так — только девчонки. Суровые трёх-четырёхлетние поселковые пацаны будут называть по-взрослому, Говном. С третьего класса переименуют в обидного и ещё более постыдного Зашквара. А в девятый он не пойдёт. Он переедет на здешнее муниципальное кладбище, на самую окраину, где с незапамятных времён самоубийц хоронили.

— Миха, ты идёшь? Ты с нами? — теперь Валенок тянул за рукав меня, а его — Спица. Тоха стоял, открыв рот, с лицом дебила, как обычно.

— Нет, — странно, необычно, неожиданно хрипло прозвучал голос Мишутки Петелина трёх с чем-то лет от роду.

— Чо — нет? — не понял Жентос.

— Всё — нет. Не иду. Не с вами. И вы тоже не идёте.

Глава 8. Новый поворот

— Да по нему колония плачет! Он же форменный уголовник!!!

Эмма Васильевна, заведующая детским комбинатом, привычно орала, привычно задрав очки, видимо, чтобы самой же их себе и не заплевать. Солнце светило ей в затылок, и в его лучах её причёска, в которую она, по слухам, прятала банку кильки в томате для поддержания формы, смотрелась очень кинематографично. Плохо прокрашенные хной седоватые пряди, выбившиеся из пучка-фигульки, создавали вокруг головы тревожный ореол. Ещё б не блажила так...

— Избил группу воспитанников! Лопатой! Бандит!!!

— Эмма Васильевна, это мой сын. Следите за выражениями, — голос отца был холоден, но спокоен.

— Вы за сыном своим следите, а не за моими выражениями! — вызверилась она, переключившись с меня на папу.

Про заведующую было достоверно известно три вещи: она курила Беломор, попивала в кабинете портвешок и дружила организмами с завхозом и ночным сторожем. Дома её ждал затюканный очкарик-муж, который, наверное, тоже эти три вещи знал прекрасно. И, скорее всего, не только их. Моя память говорила, что через два года после того, как мы переехали в Бежецк, он бросил семью и уехал куда-то на Дальний Восток. А заведующую попросили с поста за злостное нарушение режима на рабочем месте.

Тогда, в моём первом прошлом, она орала на нас четверых. Тюря плакал и гундосил что-то, размазывая сопли по морде. Спица молчал. Валенок боязливо косился на мать, которая покрылась странными красно-багровыми пятнами. Я смотрел на отца. А он на меня не смотрел. И потом две недели со мной не разговаривал.

— За что ребят избил, Миша? — спросил вдруг он. Высокий, статный, молодой. Живой.

— За дело, — буркнул я, стрельнув на него глазами и тут же снова опустив их к носкам своих коричневых сандалий. Этот фильм ещё не вышел, и оценить реплику «одного писаря при штабе» было некому.

— Да он издевается! Он же хамит старшим! Я его в коррекционную группу отдам! — взвилась Эмма Васильевна.

— Мы через месяц уедем из посёлка, меня в Бежецк переводят. Я думаю, в Ваших услугах мы больше не нуждаемся, — сухо сказал отец и протянул мне ладонь. Я вцепился в неё так, будто тонул. Она была большая, твёрдая, в жестких мозолях. Но тёплая. И живая. В последний раз я держал её ссохшуюся и холодную. Не живую.

— Что Вы себе позволяете, товарищ?! — в пьющей и гулящей заведующей проснулся номенклатурный работник, заприметивший классового врага. Или того, кто мог посметь позволить себе говорить с ней таким образом, нагло подрывая авторитет руководителя учреждения дошкольного образования.

— Я позволяю себе забрать Мишу из Вашего заведения. Если нужно подписать какие-то документы — мы подпишем. Всего доброго, — последнюю фразу он проговорил уже из-за двери кабинета, в ответ на бессвязные вопли Эммы Васильевны. Таким тоном, какого я от него сроду не слышал.

Мы шли к остановке, где РАФик должен был забрать нас домой. Там, в пятнадцати километрах от Сукромны, стояла наша родная деревня, моя, мамы и папы. Мама, наверное, уже была на остановке, поджидая нас, вместе с двумя женщинами из Юркино, они тоже работали в бухгалтерии. Отец обычно подходил последним, перед самым приездом микроавтобуса — работал много, до последнего.

— Миш. Если ты скажешь мне, что произошло, я обещаю ничего не говорить маме. Она всё равно узнает, но лучше бы от нас, конечно. От тебя. Или меня, если разрешишь. Но мне сказать можешь смело. Мы же друзья? — отец присел на корточки, став чуть ближе ко мне. Но всё равно оставаясь выше.

А я не знал, куда деть глаза. Потому что маленький Мишутка не должен был смотреть на папу так, как Миха Петля. А Миха Петля не должен был так хотеть расплакаться при виде живого и молодого папки. Я изучил снег, посыпанный необычно ярким, оранжевым аж, песком. Посмотрел за какой-то шавкой, что труси́ла вдоль забора по своим собачьим делам. Папа ждал. Он задал вопрос, а на вопросы всегда нужно получать ответы, так он говорил.

— Друзья, — прерывисто вздохнув, еле выговорил я. И рассказал про то, что случилось. Не упоминая про то, что должно было случиться потом, через несколько лет. Потому что это даже в мыслях у меня выглядело совершенно по-сумасшедшему, а из уст малыша звучало бы, думаю, и вовсе тревожно.

— А почему лопатой? — помолчав, спросил отец.

— Да какой лопатой, — отмахнулся я, поморщившись. И заметил, как подскочили у папы брови. Видимо, не держался Мишутка в детском образе. Выпадал. — Лопатка пластмассовая. Малыши гуляли перед нами, не убрал кто-то. Красная такая, ей только мягкий снег копать можно, об наст она сгинается.

— Сгибается, — автоматически поправил он. — Нет такого слова «сгинается».

Я кивнул. Я и сам это отлично знал. А вот откуда выскочило слово, забытое сильнее, чем вся эта история — не знал. И насколько реально то, что происходит вокруг. И надолго ли это.

Когда воспитательница, Анна Васильевна, милейшая пожилая женщина, проснулась от рёва трёх мальчишек, которых шлёпал куда попало лопаткой четвёртый, она спросонок не сориентировалась. Подбежала вперевалку, как утка, и отшвырнула меня в сугроб. Тогда мне за шиворот насыпалось немного снегу. То, как бежит по шее под воротник вода, во сне не почувствуешь, наверное. Когда она потащила меня за ухо к заведующей, эта мысль только укрепилась. Глядя на синее опухшее ухо в зеркале, я ощущал, как оно пульсирует. Тоже неожиданные переживания для сновидения. Картинка не плыла, вкусы и запахи были яркими и сильными. В кармане нашлась карамелька, та, обсыпанная сахаром, с начинкой из варенья, которые продавались «на развес», без фантиков. Я смаковал её всё то время, пока бежал от колхоза отец, вызванный срочным звонком о ЧП в детском саду. С кухни тянуло подгорелой кашей и сбежавшим молоком. Сколько себя помнил, всегда и во всех детских садах пахло почему-то именно так. В том, что мне три года, и я сижу на скамеечке в средней группе детского сада «Зайчик», сжимая в руках наволочку, ту самую, байковую, которая пропала через какое-то время, сомнений не было никаких. В остальном — были. Как оправдываться и надо ли? Неужели на самом деле прибежит папа? Что делать дальше? Как жить?

— Это хороший поступок, Миша. Правильный. За такое не ругают. Почему не признался Эмме Васильевне?

— Я не стукач! — а вот здесь вышло отлично, вполне по-трёхлетнему. Эта фраза, в принципе, всегда именно так и звучит.

— Но они же хотели поступить плохо. Пожаловаться взрослым на такое не стыдно, — папа, кажется, сам не очень верил в то, что говорил, но кого учить хорошему, как не сына? А сын в свои три года этого бы не понял. А в свои «за со́рок» понял, как и то, что он мной, кажется, гордится, хоть и скрывает, не хочет почему-то показывать этого. Такое лицо я у него помнил, когда плавать научился, лет шесть мне было. Тогда он только похвалил скупо и руку пожал, но выражение глаз было точно таким же. И с чего их поколение считало, что детей нельзя хвалить и поощрять? Или это наше поколение получалось таким, что не заслуживало от «послевоенных» ни поощрения, ни похвалы?

— Я не буду жаловаться. Я их сам наказал за плохой поступок. Даже не за поступок, а за намерение, — сказал воспитанник средней группы садика «Зайчик» и хмуро уставился на отца. С лицом Штирлица, который чувствовал, что трепанул лишнего.

Но папа как-то пропустил эту новомодную психологическую тему из двухтысячных, или даже из десятых, про намерение, желание и разницу между ними. И слава Богу.

А потом я увидел маму.

Она ходила вдоль остановки, выглядывая нас с отцом. Она была близорука и время от времени щурилась, помогая себе рукой, прижимая и отводя к виску веки правого глаза. Папа, кажется, почувствовал, как меня едва ли не затрясло. Но определил это по-своему:

— Видишь маму? Беги!

И я побежал. Я полетел. Я едва не выскочил из валенок и не припустил по снегу босиком. Потому что впереди стояла моя МАМА! Молодая, не седая, почти без морщин, красивая и ЖИВАЯ!

Мишутка Петелин обхватил руками мамины коленки и зарыдал взахлёб. Миха Петля плакал с ним вместе, не стыдясь слёз, которых давным-давно не позволял себе. Становясь снова маленьким, добрым и честным, простым и искренним. Тем, кто не выпивал с людьми, с какими и стоять-то рядом не рекомендовалось. Тем, кто не менял школу за школой и дом за домом, переезжая из обители страшных тайн и загадок довоенного и военного времени в коттедж, подаренный хоть и от чистого сердца, но человеком с чёрной душой. Под конец оказавшись в пустом, давно выстывшем и обветшавшем родном доме, где осталось детство. То самое, куда я снова попал по какому-то невероятному волшебству.

— Петя, что с ним? — встревоженно спросила мама подошедшего отца. Гладя по серой шубейке икавшего от слёз меня.

— Всё хорошо, Лен, не волнуйся. В садике заведующая накричала на него, не разобравшись. Я забрал его. А завтра заеду и документы заберу. Посидишь с ним дома? Он и собраться поможет, — папа присел, обняв одной рукой меня, а второй — маму. И я завыл ещё громче. Потому что моих маленьких рук не хватало, чтобы точно так же обнять их обоих, таких родных и любимых. Таких непохожих на два гранитных памятника, серый и белый, стоявших рядом на одном участке под Тверью.

— А работа? — растерянно проговорила она, не переставая гладить меня.

— Напишешь «по собственному» с двадцатого числа, и «за свой счёт» с завтрашнего дня, я передам в контору. Всех денег не заработать, штопаный рукав. А сын у нас настоящим мужиком растёт. Молодец, помощник.

Похвала ребёнка всегда приятна для любой матери. Чуть успокоила она и мою, как и спокойный, уверенный тон мужа. Которому она всегда и во всём безоговорочно доверяла. И это было у них взаимно, как любовь.

До деревни мы ехали тоже необычно. Я всегда сидел у окошка рядом с мамой или у неё на коленях, если в РАФик набивалось много попутчиков. Папа ездил в кабине шофёра, дяди Толи, который иногда угощал меня леденцами. Мне не нравилось, потому что они у него в кармане валялись без фантиков и были липкими, покрытыми какими-то нитками, пылью и махорочной крошкой. Но я не отказывал доброму водителю, потому что Петелин, сын главного технолога, должен быть вежливым и воспитанным. А ещё потому, что однажды услышал случайно из разговора взрослых, что дядя Толя лет пять назад схоронил жену и сына, а новых так и не нажил.

Сегодня я ехал на коленях у папы. В кабине, как взрослый! На красном кожаном «штурманском» кресле! Ну ладно, на кресле сидел отец, но на нём-то — я! За окном скользили давно выученные наизусть пейзажи, которые с этого неожиданного ракурса виделись совсем иначе. Смотреть на жизнь сквозь лобовое стекло куда интереснее, чем прижавшись носом к боковому.

Чёрная пластиковая панель была скучной, неинформативной и неинтересной для Михи Петли, а Мишутка подпрыгивал и пищал от восторга. А как же? Тут и горб между отцом и дядей Толей, под которым скрывается сердце машины — двигатель. Правда, он был всегда, даже летом, замотан в клетчатое одеяло, но от этого будто бы становился ещё интереснее. А ручка на длинной железной трубке справа от водителя, которую он почему-то важно звал рычагом коробки? Там же был стеклянный набалдашник, как в сказках, а внутри него — настоящие морские ракушки! Узкая полоска на руле, куда дядя Толя давил, пугая хриплым высоким гудком ленивых коров, была, как мне казалось, точь-в-точь такой же, как на «Волнах», которых я видел от силы пару раз за всю жизнь. Пока короткую, правда.

И тот же самый я, тот, чья жизнь была длиннее почти в пятнадцать раз, получал искреннее и настоящее удовольствие от поездки. Да, я ездил на немецких, японских и американских машинах, в которых комфорта, продуманности и элементарного уважения к пассажиру было гораздо больше. Но никогда, кажется, в той долгой своей первой истории такого счастья не испытывал.

А дома было всё как обычно. Для Мишутки. Но он ходил медленно по комнатам, открывая шкафчики на кухне, трогая пальцем клеёнку на кухонном столе, замирая и глядя на потемневшие и пожелтевшие фото на стенах родительской горницы. С которых смотрели живые и мёртвые, и мёртвых было гораздо больше. Они будто показывали мне, как всё было сорок лет назад и могло бы, наверное, пойти дальше, случись всё как-то по-другому. Но случилось именно так, как случилось: мы уехали в Бежецк, оттуда в Тверь. И для Михи Петли началась череда поисков и знакомств, встреч и расставаний, находок и потерь. Выходило, что потерь было куда как больше. И последние из них, друг и жена, будто точку поставили, убедив в том, что терять стало больше нечего.

Мишутка ничего этого не знал. Он просто ходил по родному дому, присматриваясь к знакомым и привычным вещам с обычной своей внимательностью. Той, за которую его и считали многие странным ребёнком.

Папа смотрел телевизор, те самые «Последние известия». На «Спокойной ночи, малыши», мы почти опоздали, и от серии «Ну, погоди!» посмотреть удалось только самый финал. Но малыш не расстроился, как бывало. Он, а с ним и я, смотрел во все глаза на маму и папу, сидевших рядом за столом в комнате, над которым висела лампа с большим жёлтым абажуром. Мама что-то шила на машинке, сидя на точно таком же тёмном деревянном стуле с жёстким сидением и хитро выгнутой спинкой. Папа слушал новости. А мне очень хотелось повторить фразу из мультика вслед за Папановым, которого Мишутка не знал, тот его отчаянный призыв. Чтобы и время, и те, кто были в нём рядом сейчас, погодили. Хоть немного. Пусть я и был совершенно точно уверен в том, что время не ждёт. Ну так я до этого в собственное детство и не попадал никогда.

— Что ты, Миша, какой-то тихий сегодня. Обычно вопросов от тебе миллион, штопанный рукав, а тут сидишь, глазами хлопаешь. Не приболел ли? — спросил неожиданно папа. Прав был, обычно спрашивал всех я, уставая к вечеру так, что засыпал мгновенно. На той самой наволочке с зайкой.

— А кто живёт в пятом доме через прогон? — вопрос был не лучше и не хуже прочих, вроде: «а почему краска разного цвета» или «сколько лет живут рыбы?».

— Там раньше, до войны ещё, бабушка моя жила, твоя прабабушка, Авдотья Романовна, — начала мама, отложив что-то из шитья. Она редко сидела, и почти никогда — с пустыми руками. А я вытянулся, как сурок над норой, замерев.

— До революции ещё дом тот построили. Она-то потом в Калинин уехала, а оттуда в Ленинград. А родители её на погосте тут лежат, от моих неподалёку. Вот они, смотри, — и мама поднялась, показывая на одну из фотокарточек на стене. Я пошёл следом на ногах, которые не сгибались.

Старая бумага, глянцевая поверхность потрескалась, уголок отломан. Но по периметру прямоугольника шёл какой-то узор, вырезанный или отжатый пресс-формой. И вензеля вокруг рамки. Это тебе не полароид, конечно. На фото сидела в кресле женщина лет сорока́, в длинном платье с кружевными манжетами и воротником. Рядом с ней стоял, положив правую руку ей на плечо, коренастый мужчина в сюртуке, брюках и лаковых ботинках. Мишутка этого, конечно, не понял, а я распознал сразу. Квесты и всякие праздники по второй половине девятнадцатого века наше агентство тоже организовывало не раз, и я отличал фрак от сюртука и крылатку от макинтоша.

Странная поза, в которой были запечатлены на снимке мамины прабабушка и прадед, сперва вызвала устойчивую ассоциацию «мы с Мухтаром на границе». Но присмотревшись к лицам, к глазам мужчины и женщины, я понял, что первое впечатление, как иногда бывает, оказалось ошибочным. Эти двое любили друг друга, да так, что даже скупой на эмоции и оптические приёмы древний фотоаппарат этого скрыть не мог. То, как лежала на её плече его большая ладонь. Тот еле уловимый угол, под каким чуть склонялась к ней её голова. Не знаю, как именно, но я это чувствовал. Всем сердцем.

— Прабабушка Людмила Ивановна была из Львовых, её отец был каким-то советником, не то статским, не то штатским, я сейчас и не вспомню. Бабушка говорила, после отмены крепостного права беднеть род начал, как освободили крестьян и трудящихся. Прадед из купцов был, Гневышевы тогда широко жили. После свадьбы он на землях Львовых развернулся вовсю, каких-то фабрик настроил без числа: трепалки, чесалки, моталки какие-то, — мерно, будто сказку на ночь, говорила мама.

— Лена, ну что ты, какие моталки? — едва не подпрыгнул папа. Всё, что касалось льна и продуктов его переработки, он знал лучше всех и рассказывать умел интересно. Мы с мамой слушали.

Но я то и дело поворачивался к старой фотографии, на которой встретились дети старого и нового времён. И полюбили друг друга, в этом сомнений не было. Чтобы жить долго и счастливо. Но...

— А потом с ними что было, мам? — влез Мишутка, когда отец прервался, чтобы перевести дух.

— А потом пришла советская власть и дала всем равные возможности, — по лицу матери было видно, что она линию партии одобряла не всецело.

Папа тоже нахмурился. Но, наверное, из-за того, что после революции с развитием промысла стало как-то хуже, чем при мироедах-буржуях. А потом и ещё печальнее. Откуда-то в памяти всплыли цифры: ежегодно Бежецк, только Бежецк, один город одной русской губернии, экспортировал в Европу только льна на какие-то астрономические суммы, миллионы золотых рублей, а вес измерялся десятками тысяч тонн.

— У них были большие дома в Бежецке, в Калинине. Вроде как даже в Ленинграде. А потом их не стало, — грустно закончила мама.

— Умерли? Болели? — Миша, маленький Миша, пытался понять процессы, о которых очень многие взрослые не имели ни малейшего представления. И пробовал объяснять непонятное понятным, как все дети делают.

— Да, сынок, умерли. Тогда много кто заболел. И умер, — кивнула мама. — А этот дом через прогон построил один из рабочих прадедушки. Он успел спасти маленькую Дуняшу и совсем немного из вещей, памяток родительских. Ночью, она говорила, вывез сюда. А наутро дом сгорел дотла. Остались только фотокарточки эти, да рассказы маленькой девочки, которой в деревне никто не верил. Что у неё была своя собственная маленькая лошадка-пони, что платьев с кружевами было полных две комнаты. Иван Силантьевич-то, тот, кто сюда привёз её, говорил деревенским, что это племянница его, из-под Калязина. Говорил, скарлатиной хворала, да вишь ты, умишком-то малость повредилась, сочиняет небылицы всякие. А, бывало, выпьет лишнего, сядет рядом с ней, по волосам девочку гладит, плачет и сам небылицы рассказывает. Как с отцом её, Романом Дмитриевичем, в Париже бывал, в Вене, какие там фабрики да заводы справные, и что коли б не чертовщина эта красная, то Гневышевы бы в Бежецке ещё лучше выстроили.

— Лена, — предостерегающе сказал отец.

— Да, Петя, да. Шутил так тот дяденька, Иван Силантьевич, Миша. Сам же знаешь, вон, дядя Коля, сосед, как напьётся — сперва песни орёт, а потом плетёт чего ни попадя, или под забором валяется, — опомнилась мама.

Мишутка важно, по-взрослому, кивнул. Пьяных он не любил и боялся. В них как-будто души не было, словно что-то чёрное и страшное рвалось изнутри. Папа никогда пьяным не напивался, чтоб на ногах не стоять.

— А потом бабушка в Бежецк в школу уехала, а оттуда в Ленинград, его тогда Петроградом назвали. Комиссаром стала, на важной должности. Говорят, сам Сталин ей орден вручал.

Маленький Миша Петелин ахнул. Сталина он видел на большом портрете в доме культуры. И знал, что главнее него только Ленин, головастый дяденька с хитрыми глазами, который в букваре был нарисован в начале.

— А сюда не приезжала больше. Сейчас, вроде как, в Калинине где-то служит, но точно не знаю я, — вздохнула мама. — Нету адреса у меня, и писем мы никогда не писали ей. Говорили, маму она сюда маленькой совсем привезла в тридцать шестом году, ночью. Да у дочки того самого Ивана Силантьевича и оставила, в том самом доме. Дочка её, мама моя, твоя бабушка Лида, здесь выросла, здесь замуж вышла за дедушку Стёпу, вон они.

На фото размером покрупнее стояли рядом видный и весёлый мужчина с широкой светлой улыбкой и стройная женщина. Оба с бантиками на груди, какие на Первомай носят. У мужчины на кителе орденские планки, фронтовик, значит. И руки правой нет. У женщины глубокие морщины, какая-то медаль на груди, а в глазах счастье и любовь. Те самые, что и на предыдущей старинной фотокарточке. На её долю явно выпало много испытаний. Но она прошла их с честью. Став мужу правой рукой, вместо той, что на войне оторвало фашистской миной. Эту историю помнили и я, и маленький Миша.

— Дедушка Стёпа этот дом выстроил, в нём и я родилась, и тётя Таня. Она сейчас в Хабаровске живёт, далеко. Вот мы с ней маленькие.

На этом фото, уже цветном, где-то на солнечном юге, среди белых камней и зелени стояли Степан и Лидия, обнимая двух веснушчатых девчушек с выгоревшими волосами. Тремя руками на двоих.

— А в том доме, через прогон, давно никто не живёт. И стороной обходят. И ты к нему не ходи, — неожиданно твёрдым голосом закончила мама. Мишутка кивнул.

А я смотрел на стену с фотографиями. Прокручивая в голове привычно всю полученную информацию, совмещая её с имевшейся, заполняя ей пробелы-лакуны. И думал. Сильно думал.

Глава 9. Первая петля

— Мама, а можно я на лежанке лягу сегодня?

— Ты что, дед старый, чтоб на печи спать? — с улыбкой спросил папа.

— Ну-ка дай лоб пощупаю. Ты не заболел ли, сынок? — встревожилась мама.

Она всегда так делала. Чуть что — ладонь на лоб и настороженный взгляд мне в глаза. До тех пор, пока узнавать не перестала.

— Нет, я здоровый. Просто завтра в садик не надо, вот я и решил на печке, — логично, как только трёхлетние и умеют, пояснил Мишутка. И, как иногда бывает, совершенно непонятный довод сопротивления не встретил. Папа помог забраться по лесенке наверх и принёс из моей горенки одеяльце. И мою подушку. С зайкой.

— Доброй ночи, дитятко, сладких снов, — мама поднялась, поцеловала в лоб и поправила свёрнутый тулуп с краю, чтобы я не скатился ночью во сне.

Она всегда так называла. А я звал так Петьку, пока он в первый класс не пошёл. И потом иногда тоже, но уже в шутку. Алина звала сына спиногрызом. Говорила, что тоже в шутку.

Маленький Мишутка крепко обнял спасённую из садика наволочку. Прижался румяной щекой к другой, точно такой же, на подушке, которую принёс папа. И, кажется, заснул мгновенно. А Миха Петля, если можно так сказать, никак не мог сомкнуть закрытых глаз. Продолжая безуспешные попытки анализа и сопоставления. То, что случилось сегодня, в мою картину мира не помещалось. Нет, в жизни бывали, конечно, вещи и события, слабо поддававшиеся логическому объяснению. Но такого — никогда. И ни с кем, насколько я знал. Ну, если не принимать во внимание бесчисленные книги жанра про попаданцев, который люди «знающие» считали фантастикой самого низкого пошиба, а люди с меньшими претензией и самомнением читали с большим удовольствием. Я тоже полюбил такие в последнее время. Интересно было узнавать про то, как наши современники попадали в прошлое, обладая знаниями будущего. Кто-то Гагарина спасал, кто-то Горбачёва и Ельцина убивал с особым цинизмом, некоторые учили далёких предков, первых Романовых или даже Рюриковичей, Родину любить. Один хирург-травматолог, помнится, и вовсе организовал социализм с человеческим лицом на территории от Гренландии до Ирана и от Монголии до Великобритании. Но то были сказки, выдумка. А наволочка под щекой была настоящей, тёплой и мягкой. Как губы мамы на лбу. Как тепло старой русской печки.

Мыши шуршали под обоями. Иногда пощёлкивали, остывая, колосники. Родители сперва переговаривались в горнице, а потом перестали — уснули. Мишутка всегда слушал перед сном еле слышный шёпот мамы и неразличимый низкий голос отца, пытаясь разобрать хоть слово. Но никогда не получалось, и приходилось додумывать-фантазировать, о чём они могли говорить друг с другом перед сном. Каждый вечер. Находя друг для друга и слова, и время. Не то, что некоторые...

Сон оборвался внезапно.

Только что я бегал с мамой и тётей Таней по тёплому песку вдоль ласкового моря. Нам было лет по восемь, и мне, и им. И нас не заботило то, что мы с тётей ни разу в жизни друг друга не видели, и что моя мама вдруг стала мне ровесницей. Мы бежали, поднимая тучи брызг, хохоча во всё горло от переполнявшего нас счастья, такого одинакового, какое бывает только у детей.

И вдруг — бац! Словно кто-то перелистнул страницу или переключил телеканал. Или стянул резким рывком тёплое одеяло. Или открыл крышку гроба. Хотя, скорее закрыл.

Над головой были тёмные доски потолка. Справа уходила в него печь. И тишина, глухая, давящая на уши, как в скоростных лифтах, которые я так не любил.

Я лежал, покрывшись холодным по́том. Не имея сил ни шевелиться, ни, кажется, даже думать. И смотрел на чуть колыхавшуюся паутину, покрытую пылью, возле печной трубы. Тёплый воздух поднимался к потолку, двигаясь медленными волнами, которые и покачивали еле заметные нити. Паука на них не было. В доме, который сорок лет стоял пустым, вообще никого живого не было. До вчерашнего вечера.

Мысли о физике и движении воздушных масс, привычные, понятные, объяснимые, как-то раскачали сонный разум. И вслед за ними потекли другие. От привычного и понятного далёкие.

Что это было?! Я провалился в прошлое? Я видел, слышал и обнимал маму с папой? Я ужинал вчерашними щами и бутербродом с варёной докторской колбасой, которая имела вкус, какого в магазинной разносортице не было последних лет тридцать? Я пил чай из любимой чашки с олимпийским мишкой и спал на своей подушке с зайчиком?! Что за бред!

Я хамил Эмме Васильевне, которую боялся, как огня. Ехал на РАФике в кабине. Бил лопатой пацанов. Слушал истории про далёкую родню... Этого определённо не могло быть, потому что в моём прошлом этого не происходило. Или?..

Слез с печки, кряхтя и охая, как самая настоящая Баба Яга, только вместо «фу-фу-фу, русским духом пахнет» вырвалась другая фраза. Когда спросонок повело на сторону и нога с приступка съехала. А сам Миха Петля едва не приложился буйной головушкой да о кирпичики белёные. Давно не белёные, кстати. И головушка была, кажется, значительно буйнее обычного.

Вышел на двор, набрал в чайник снегу, благо — недалеко ходить пришлось. Поставил на стол. И задумался. Топить печку ради чашки чаю казалось совершенно нерациональным. Хвалёные душность и занудность, видимо, привычно начали одерживать верх над растерянностью, граничащей с сумасшествием. Или не граничащей. Но результаты были. Вместо того, чтоб жечь раритетные поленья, я запалил на плите пару таблеток сухого горючего, над ними свернул из очень толстой фольги или очень тонкого железа, так и не понял, подставку, которая нашлась в рационе готового питания. Выкинул её, когда под чайником, который я ставил осторожно и постепенно, она расползлась во все стороны. Нашёл в шкафчике подставку из толстой проволоки, её ставили на стол, когда приносили горячее в кастрюле или утятнице. На ней чайник стоял уверенно, как влитой. И выглядел гордо и весомо, как та самая чугунная утятница, каких я после никогда не встречал ни в одном из магазинов.

Когда вода закипела, залил два корытца быстрой лапши и чай в кружке. В алюминиевой, почти такой же, из каких мы угощались с дядь Колей вчера. Или не вчера? Старая железная раскладушка-Моторола успокоила: вчера. Дата и время на экране, в который я уставился с недоверием и тревогой, подтвердили. И отметили, что завтрак я проспал, так что зловещую азиатскую придумку из не пойми чего и глутамата натрия я решил считать ланчем. Бизнес-ланчем.

Обжигаясь, с шумом втягивая в себя воздух старого дома, где таким никогда и не пахло, я заглотал оба лотка и запил огненно-острым и остро-вредным бульоном. То есть живым почти кипятком, в котором некоторые частицы этой «суповой основы» даже не подумали растворяться и скрипели на зубах. А потом долго и медленно пил чай, непроизвольно делая по паре мелких глоточков. Будто пил не чай. И смотрел внимательно на термос. В котором стоял вчерашний. Пробовать его почему-то пока не хотелось совершенно.

Проснувшийся и окрепший, кажется, в привычной и вполне реальной окружающей действительности мозг, сделал привычные выводы. И получалось у него следующее.

Из стопроцентного: я жив, я здоров, я в доме, где мне не грозит смерть от холода и голода ближайшие пару дней точно.

Из вероятного: деревня, кажется, жилая, до соседней можно добраться по просёлку, туда можно заказать еду и всё необходимое. Или такси до Сукромны, где закупиться и нанять машину.

Из невероятного: я побывал в прошлом и вернулся.

Ну что, расклад приемлемый, как говорил Кирюха, царствие ему небесное. Не так уж много, в сухом остатке, вышло небывальщины. Ну, побывал. Ну, вернулся. Делов-то? В каждой третьей популярной книжке такое.

После чая наступило время для тех самых тактики и стратегии. Тетрадка общая, 96 листов на пружине, в рюкзаке тоже нашлась, как и карандаш. Ножик, проспавший мирно всю ночь на столе, будто сторожа термос, к которому пока оставались определённые вопросики, наточил носик длинно, остро, так, чтобы светлое дерево тянулось снизу, над самым грифелем, сантиметра на два. Папа всегда так затачивал, ну и я тоже научился. Да, это было дольше, чем просто обкорнать карандаш абы как. Но мне почему-то казалось, что наспех заточенным следовало только торопливо записывать поспешные мысли. А я спешку не любил.

Блок-схемы? Графики? Диаграммы Ганта? Я умел делать всё из перечисленного, но пока было слишком мало данных. Поэтому ограничился привычным списком, в котором планировал расставить приоритеты, от одного до трёх. И уж потом — блок-схемы.

Итак.

- починить двор;

- разгрести снег;

- провести инвентаризацию;

- составить список имеющегося и необходимого;

- разобраться с соседом/соседкой;

- узнать, как там дома;

Первыми приоритетами стали снег, двор и оценка активов. И этого явно должно было хватить до вечера. Хоть и март, а темнело рано. Значит, откладывать не было резона.

Снеговая лопата нашлась на удачу почти на лесенке вниз, всего в метре от выхода из сеней на двор. До этого места я догрёб, используя дверку от тумбочки, на которой больше не стоял «Рубин». Снял с петель осторожно, бережно. Вешал её на эти петли ещё папа. Он же и рубанком выглаживал, и лаком покрывал. Ближе к концу этого бесконечного метра я почти уж было собрался пойти к пятому дому и попросить лопату там. И будто в ответ на эту мысль в руку сам собой впрыгнул из-под снега черенок. Словно говоря: «не ходи никуда, Мишутка, не надо. Лучше в куличики давай, а?».

Куличиков вышло, по скромным подсчётам, около семи кубометров. И кто скажет, что это для взрослого мужика баловство и ни о чём, тому лучше было бы ко мне не подходить. Не пожалел бы, ни говорящего под руку, ни лопаты. Подумалось ещё, что современная культура, конечно, очень комфортная и мягкая. И люди в ней вырастают-вызревают такие же. В прежние времена не выросли бы, ещё маленькими закончились. Сейчас редкие единицы умели делать что бы то ни было своими руками и думать своей головой, а не штампами из сериалов, книжек и нейросетей, пропади они пропадом.

Давно об этом думал, с той поры, как заприметил, что Петька мой начал много времени в смартфоне проводить. У него тоже «обгрызенный» был, и тоже на тот момент самая свежая модель — чего, Миха Петля сыну нормальную трубу не купит, что ли? Не хуже других живём чай, штопаный рукав! А потом вместо «мама» или «папа» стало всё чаще слышаться «Сири!». И я насторожился. И принял меры. Алина фыркала и только что не плевалась, глядя на то, как я, по её мнению, занимался ерундой и маялся дурью. А мы с сыном ездили на рыбалку с ночёвками, ходили в походы, катались по фермам и охотхозяйствам. Заезжали на фабрики и в мастерские. Он смотрел, запоминал и пробовал. И фамильная душность и настойчивость Петелина-старшего, каким на тот момент был уже я, выдавила чудеса дизайна и юзабилити.

Я помню, как он сиял, когда втащил в дом настоящий мольберт, сделанный своими руками. Ну, ещё немного моими и Михалыча, плотника из нашей отделочной фирмы.

— Мама, мама, смотри! Я сам его сделал!

— Что это за хрень? — уточнила Алина, глянув мельком. И продолжив красить ногти на ноге, растопырив пальцы какой-то специальной хреновиной из ярко-розового мягкого пластика с прорезями.

— Это чтоб рисовать! Я у окна поставлю, чтобы свет справа падал, да, пап?

— Конечно. Не держи на весу, ставь на пол, он никуда не убежит, — улыбнулся я.

Петька поставил конструкцию у стола, выложил на столешницу смарт и потянулся за чашкой. А пока тянул её к себе, смахнул трубку на пол.

— Ай! Ну ты что, слепой?! Разбил же! — жена кричала так, будто телефон упал не сына, а её собственный. — Вообще не ценишь вещи!

— Мама, ты чего? — он даже опешил, не ожидая такой бурной реакции. Она едва не плакала, разглядывая трещины на экране. — Это же просто смартфон. Он неживой. И вообще какой дурак придумал их стеклянными делать? Я хочу, как у папы!

Папа тогда ходил с какой-то китайской хреновиной, в которой были рулетка и лазерный уровень, дальномер, плеер и читалка для электронных книг. И батарейка на сколько-то там ампер, такая, что этим телефоном можно было зарядить два других. И корпус резиновый. И всё. Сын ещё удивлялся, почему у меня нет там ни игрушек, ни всяких видеохостингов, ни соцсетей, ни прочих жизненно важных «приложух». А я объяснял, что игрушки на телефоне — дурацкая затея. Хочешь поиграть — сядь за комп или приставку, там графика лучше и игры интереснее. Соцсети вообще лютое зло, какой смысл в том, чтоб тыкать «пальцы» и «сердечки», если можно позвонить и сказать словами? Или приехать и обнять руками? А смотреть видосы удобнее на телевизоре, если пришла охота. И не про то, как какое-нибудь чучело хвастается новым гаджетом, который ему достался по бартеру, или вообще дали поиграть, а потом забрали. Мы с сыном, кстати, про выживальщиков любили смотреть, там, где на голой полянке у ручья строились избушки, делались водяные мельницы и прочие штуки, от которых зевала и морщилась Алина. Она говорила, что с удобствами на улице уже жила и больше не собирается. Ей не нравилось, что Петя в семь лет умел разводить костёр, фильтровать воду из болота и довольно ловко управлялся с ножом, вырезая солдатиков из веточек.

— Сам хренью маешься, и ребёнка ещё учишь ерунде всякой! — неприязненно говорила она. — Ну чего ты молчишь опять, Петелин?!

А я молчал. И молча делал так, как считал нужным. Потому что не видел смысла в объяснении одного и того же больше трёх раз. То, что я делал, обеспечивало всем необходимым меня и мою семью. И не только необходимым. Наверное, это было как-то неправильно. Но тогда я почему-то не думал об этом. Зря, как выяснилось.

Вид мой, когда я обходил очищенное от снега подворье с фонарём, наверное, насторожил бы санитаров. Но их, на удачу, рядом не оказалось. Потому что увидь они в глухой заброшенной вымершей деревне человека в камуфляже, задумчиво бродившего по тёмному двору, оглядывавшего придирчиво каждую непонятную фигню, любую доску, железку или верёвку, и вносившего данные в общую тетрадку в клеточку — точно приняли бы.

Зато когда ближе к вечеру с неба повалил крупными хлопьями снег, я не расстроился. Достал из-за лавки за курятником кусок старого брезента, сухой и потрескавшийся, но на удивление не ломавшийся и не крошившийся в руках, приставил к задней стене двора лесенку, что висела на стене внутри. И расстелил брезент над прорехой, где провалились внутрь доски и дранка. А по краям придавил его ржавыми прутьями толстой арматуры, найденной слева от ящика, в котором в детстве, кажется, хранили какой-то инвентарь. Из всего деревенского бывшего богатства, которое вспоминалось, осталась только рассохшаяся кувалда, слетевший с топорища топор, вилы с погнутым левым зубом и серп. И всё ржавое до невозможности. А, ещё лопатка, её я тоже помнил. Маленькая, я с ней помогал маме на грядках. Штык её проржавел насквозь, до дыр, а черенок превратился в труху. Эти сорок лет забвения привели в негодность многое. Так что мне ещё, как выяснилось, очень и очень повезло. Это радовало.

Инвентаризация показала, что жениться мне рано. Ни лошади, ни плуга, ни запасов в кладовых. Голодранец, а не жених. Такими шуточными мыслями я, кажется, отгонял прочь другие, нешуточные. И ужинать сел совсем по-тёмному, закончив все намеченные дела и сделав чуть поверх исходного списка. Например, оторвал ржавым гвоздодёром так бесившие доски снаружи окон. Вернув дому вид относительно жилой. Хотя нет, скорее пока просто обитаемый.

На печке таял в медном тазу снег. Маленькому Мише таз казался огромным, а запасы малинового варенья, которое варила в нём мама — нескончаемыми. Хорошо быть маленьким. Хорошо было быть маленьким.

Когда снег растаял, выяснилось, что таз тоже дырявый, как и вчерашний чайник. Каким образом и кто ухитрился пробить дыру в нём, я не имел ни малейшего представления. А к отгоняемым мыслям добавились те, что в определённых кругах посуда с нарушенной целостностью считалась очень плохим знаком. Вёдра, найденные на дворе, в этом контексте выглядели уж и вовсе угрожающе. Кадушек и прочих лоханок я не нашёл, они рассохлись совсем и превратились в груду отёсанных реек. Собирать из них готовые изделия я не умел, всё-таки Петелин, а не Бондаренко. Могло найтись что-то, пригодное для хранения воды, в бане, но до неё я сегодня не добрался. Во-первых, и тут, дома и на дворе, дел хватало. А во-вторых, выходя на улицу я прямо загривком чуял чужой взгляд. Вроде бы не злой и не опасный, но вот уж очень сильно чужой.

Будто на меня, копошившегося в снегу с лесенкой и гвоздодёром, внимательно, не мигая, смотрели через прогон ярко-жёлтые глаза Кащея.

Глава 10. Продолжаем жить

Засыпать было страшно, если уж самому себе не врать. Вчерашний сон и тем более пробуждение как-то ненавязчиво напомнили о том, что в раннем детстве у меня диагностировали какую-то неполную блокаду какой-то из ножек какого-то пучка в сердце. Я тогда этого не запомнил особо, но про порок сердца понял. И, задрав голову и сделав встревоженное лицо, на котором половину занимали искренние и честные напуганные глаза, спросил у мамы:

— Мама, я что, порочный?

В книгах, которые я читал, такая характеристика героев не поощрялась. Не вполне представляя, что именно она означала, быть таким как-то не хотелось.

Мама рассмеялась, потрепав меня по волосам. А дома рассказала папе. Тот хохотал так, что фужеры в серванте звенели. А потом объяснил мне, и даже на листочке нарисовал, как устроено сердце, и как по нему ходит кровь из одной части в другую. И успокоил, что неполная блокада правой ножки пучка Гиса — это не страшно. У него, вроде как, тоже был такой диагноз, но ни в армии служить, ни работать, ни жениться это не мешало. Папа умел успокаивать. Листок тот, на котором было скорее начерчено, чем нарисовано человеческое сердце, лежал сейчас в сейфе, на Чайковского, 44. А образ с него навечно отпечатался в моей памяти. Как и многое другое.

Но засыпать от этого легче не было.

Я перетащил спальник на кровать родителей, на сетку, с которой счистил железной щёткой ржавчину. При этом со щётки ржавчины насыпалось едва ли не больше, чем с сетки. И жёстких проволочных зубов, которые пришлось долго выметать перевязанным заново веником-голиком, найденным в сенях. А потом тряпкой выметать то, что осталось от веника. Всё сыпалось, за что ни возьмись. Но об этом думать тоже не хотелось.

Сперва хотел было постелить в горенке, на своей кровати. Но она предсказуемо оказалась мала. Петля вырос. Мишуткина кроватка не подходила никак.

На одеяле из фольги, на спальнике, модном и каком-то супер-пуперском, лежать было удобно. При малейшем движении сетка шуршала и покачивалась, убаюкивая. Но сон не шёл. Зато пёрли одна за другой мысли.

Смс-ки, приходившие время от времени на старую Нокию, написанные так, что прочитать их смогли бы, наверное, только мои ровесники, не были тревожными. Это могло означать... да что угодно, в принципе. Или то, что меня никто не ищет. Или то, что враг, как и я, затаился. Гадать я не любил никогда, поэтому привычно оперировал фактами. И сообщению «2, 3, 5 done. 7ya ok» порадовался. Приняв его, как: «задания №2, 3 и 5 выполнены. С семьёй все в порядке». Означало это, что у Пети-сына всё хорошо, что за Откатами, большим и маленьким, наблюдают внимательно, и что на могилах родителей после снегопада приберутся. Немного тревожили задания №1 и 4, но для их выполнения пары суток не хватило бы никому, даже тем, кому я их поручил.

Уснул, составляя в очередной раз в голове список того, что нужно будет купить и привезти завтра из Бежецка. Где-то между керосином, уайт-спиритом и гвоздями-соткой.

Проснулся, удивив себя самого, штатно. Ночь прошла мгновенно, как бывало в детстве и в юности, когда за день набегаешься так, что приходишь домой с языком на плече, и засыпаешь, ещё не опустив голову на подушку. А потом открываешь глаза, бодрый, отдохнувший и полный сил для того, чтобы рвануть в новый день. С годами так выходило всё реже, к сожалению. Как шутил один мой друг, после тридцати мальчиков снимают с гарантии. То есть, перешагнув тридцатилетний рубеж, надо помнить, что межсервисные интервалы сокращаются, обслуживание становится дороже и чаще. И изготовители претензий, скорее всего, уже не примут. Да и предъявлять им претензии — неблагодарное хамство, что живым, что покойным. Шутка оказалась не смешной, потому что слишком уж жизненной. И не работала только в отношении тех, кто до этой отметки пробега не доехал, свернув под землю раньше.

Лёжа разглядывал доски потолка. Крепкие, плотно подогнанные, пережившие столько лет, но по-прежнему хранившие тепло, неожиданно нагрянувшее в старый дом. И не мог определиться, рад я тому, что проснулся в том же самом времени, в каком заснул, или опечален тем, что не довелось ещё раз посмотреть и обнять родителей.

Как и всегда в таких случаях, нужно было переключиться на что-то реальное. Гонять кукушку вокруг да около всяких гипотез, допущений и условностей можно долго. Но рано или поздно вольная птица непременно улетит. И тогда либо рак на горе свистнет, либо фляга, как Кирюха-покойник говорил. Поэтому к бытию надо подходить проще, а на вещи или смотреть ширше, или не смотреть вовсе. Чего на них смотреть-то, на вещи? Ими пользоваться надо. Или сделать так, чтобы было, чем пользоваться, как в моём случае.

За завтраком, сытным, но невкусным, как любые, наверное, индивидуальные рационы питания, подумал, что в посёлок ехать пока рано. Старая привычка говорила: сперва нужно сделать всё, что можешь, самостоятельно. Потом ещё немного. И только тогда или просить помощи, или закупать недостающее.

Это моё свойство в начале семейной жизни исключительно раздражало Алину. Но тогда она худо-бедно принимала его, понимая, что если отдать деньги, которых и без того всегда не хватало, чужим людям, то своим, то есть ей, ничего не останется. Поэтому просто гундела тихонько, что плитка в ванной приклеена кривовато, что скалка неудобная, что чайник старый. Плитку положил, как смог, каюсь. Первый блин был, первый опыт. Для дебютанта — отлично, как по мне. Мы когда с квартиры съезжали, кафель только что вслух вслед не обещал, что ещё нас переживёт, и от стены оторвётся только вместе с бетонной плитой. Скалку я выстругал сам. Не на станке выточил, а так, топором и ножиком, а потом шкуркой. Мне она казалась удобной вполне. Чайник был старым, да. Без свистка даже. С крышкой, эмалированный, со сколами в двух местах. Но, как по мне, самоотключающиеся электрические чайники и даже их предки со свистком — это предвестники повальной эпидемии Альцгеймера. Тренировать надо мозг, заботиться, а не хренотой всякой из телевизора мазать. Поставил чайник — за временем следи. Не можешь следить — так воду пей, холодную. Она тоже полезная.

Когда с деньгами стало попроще, жена развернулась во всю ширь, как баян на свадьбе. Костерила меня жлобом, бомжом и совком. Имея последние айфоны, английские машины, раз в три года новые, и прочие преимущества жирных двухтысячных. Или тучных? Не помню, как их потом стали называть, не отслеживал. И тогда тоже не отслеживал, как было модно называть те или иные вещи и явления. Отслеживал рынок, на котором работал. Он был турбулентным, кажется, ещё до того, как само это слово выдумали. И эта тверская турбулентность, я знал точно, могла в любой момент из воздушной ямы отправить прямиком в обычную, земляную, метр на два, с глубиной залегания от полутора до двух двадцати. А что у баб бывают запросы — ну так это не секрет. Небо синее, вода мокрая, у баб запросы...

Об этом думал как-то отстранённо, фоново, пока тянул за собой в петле паракорда из леса через поле десяток оглобель-шестов разного диаметра и длины. Их должно было с запасом хватить на то, чтобы перекрыть упавший участок крыши над подворьем, и на черенки для инвентаря остаться. Додумывал и потом, когда щепал дранку из сухих до звона полешек, размеренно постукивая по ножу, который держал в левой руке, «головой» от кувалды, которую поднимал и опускал правой. Время от времени меняя руки, когда тяжеленная железяка «отматывала» мышцы. Тоже профилактика Альцгеймера, кстати.

Мелкие гвозди в глубокой эмалированной миске проржавели в труху вместе с ней. Но в углу был здоровый кусок гудрона, который я сварил, а скорее пожарил, на самодельной «сковородке» из оцинковки, которую выгнул сам найденными клещами с изогнутыми губками. Или носиком — не знаю, как правильно у них называется то, что не ручки. Обмазал уложенные и прибитые жерди, настелил сверху дранки, залил остатками гудрона. Обмазался и сам, конечно. Но вышло вполне по-моему: страшненько, кривенько, косенько, но намертво. Воду не пропустит точно, и снегу выдержит, сколько не намети. Хорошие стропила оказались, не прогнили: когда обухом постукивал, аж звенели. Будто старый дом пел на радостях, приветствуя хозяина. От этого на душе становилось как-то теплее, и отходили мысли обо всех на свете айфонах и запросах всех на свете баб.

До бани добрался только к вечеру, размышляя о том, что в деревне жить очень хорошо. Воздух свежий, тишина, дел по горло всегда — некогда обо всякой ерунде думать. За малым, как водится, дело: обеспечить, как любила говорить Алина, пассивный доход, чтоб перекрывал все потребности. Только она говорила, а обеспечивал я. И никак не мог, потому что пассивный доход не справлялся с её активными потребностями, которые росли как-то уж вовсе непропорционально.

В бане нашлись какие-то давно забытые и истлевшие тряпки, относительно целые куски из которых запасливый я отложил отдельно. Три кадки, которые тоже превратились в несобираемый пазл. И развалившаяся каменка. Повезло, что труба рассыпалась неожиданно удачно, перекрыв кирпичами отверстие в скате крыши, будто старая баня решила, что она — подводная лодка: задраила все люки и ушла в автономку. Или, скорее, залегла на дно. Но в итоге получалось, что к списку необходимого для закупки в посёлке добавлялась шамотная глина, кирпичи, цемент... И, скорее всего, печник. Потому что крышу перекрыть — это одно, а вот дымоход сладить — совершенно другое. И риски несоизмеримые. Провалится или протечёт кровля над курятником — да и пёс бы с ней. А вот угореть в бане не было ни малейшего желания. По-другому мы в юности по баням угорали, не в прямом смысле. Так что тут был тот самый случай, когда не надо было выделываться и экономить. Надо было звать специально обученных людей. А до этого подумать, где и как мыться.

Вечером, доедая предпоследнюю пайку, я делал то, что получалось с детства лучше всего. Два дела одновременно. Ел и думал. Рядом лежал финальный список покупок, где буквально только что стёркой убрал одно число и поменял на другое. Думая о том, что в других краях нашей необъятной Родины точно так же жили точно такие же люди, а вот стёрку называли резинкой или ластиком. Прыжок в воду «рыбкой» назвали «щучкой». Это было менее известно, чем отличия бордюров от поребриков, конечно.

Где-то за этими филологическими упражнениями пряталась картинка того, как после посещения бани первый в жизни раз вышедший из неё грязнее, чем был, когда заходил, я пошёл за калитку. Потому что Кащей Кащеем, конечно, но у соседа были проблемы с ногой. Мало ли, что за столько времени могло случиться? Не дело бросать человека в беде. О том, что в определении этом не было никакой уверенности, думать тоже избегал.

Вчерашний снегопад затянул мои следы почти полностью. Тропку, по какой катились из леса саночки к пятому дому слева, спрятал вовсе. Я отгрёб Бутексами снег от калитки. Удивляясь тому, что он был мягким и пушистым, будто не приминали его вчера ни ноги, ни полозья. И в палисаднике снег лежал ровно, без намёка на тропку к крылечку и мимо него к подворью, слева. Я остановился, не веря глазам. Белый пух лежал вольно, от забора до забора. Хотя заборов как таковых вокруг участка и не было. Слева стояла ёлка. А справа — осина. И оба этих дерева очень неожиданно смотрелись посреди деревни. Зато в контексте намёков Вселенной о конечности бытия — очень гармонично.

Я дошёл до крылечка. Заметённого снегом. До дверной ручки и ушек. В которых висел замок.

Настоящий, амбарный, ржавый, почти с голову размером, старинная вещь. Смотрелся он неожиданно, но тоже как-то очень к месту. До двери на подворье шёл ещё медленнее. Там и снегу с крыши намело больше, и уверенности в том, что я правильно сделал, что сюда сунулся, осталось меньше. Обошёл дом по кругу. Каждая из дверей-влазней была закрыта. Окна забиты досками крест-накрест. Досками, которых точно не было тогда, когда я разгружал тут сани с хворостом, и в которых виднелись шляпки гвоздей. Тоже ржавые. Дверка позади дома была подпёрта странной гнутой палкой, наполовину вмороженной в сползший с края кровли снег. Не тем ли самым батожком, на который опирался сосед, залезая и слезая с саночек? Прислонить его, закрывая дверь изнутри, было невозможно физически, биологически, технически и как угодно ещё. Следов вокруг дома не было, ни человечьих, ни кошачьих, никаких. Окна, где стёкла виднелись из-под перекрестья горбылей, были покрыты льдом и инеем так, будто печь в этом году ещё не топили ни разу. Этот дом не выглядел ни жилым, ни обитаемым. Мёртвым — пожалуйста. Заброшенным — сколько угодно.

На стук и окрики, привычные деревенским, никто не вышел. Изба не издала ни единого звука. Выходя и закрывая за собой калитку, я присмотрелся в вечерних сумерках к трубе. На ней сидел ворон. Судя по прямому клюву, который был различим в косых лучах заходящего Солнца. Но уверенности не было по-прежнему ни в чём. Как и в том, что здоровенная птица не смотрела мне вслед излишне внимательно и осознанно. Ярко-жёлтыми глазами.

Утро третьего дня встретило точно так же, как и предыдущее — заряд юношеской бодрости и готовность к новым свершениям били через край. И это удивляло не меньше прочих неожиданных и слабо объяснимых фактов. Лёгкая зарядочка в виде «принести дров и растопить печь, нагреть воды и умыть Петлю» тонуса только добавила, как и морозец за окном, хороший такой, крепкий. Но на планы он повлиять не мог. Разве только такси в Бежецке обмёрзнут и не поедут «на дальняк». Перед глазами возник образ хрестоматийного советского таксиста: кожанка, форменная фуражка, усы непременно, зуб золотой факультативно. Громогласный, как Папанов, хитроватый, но добрый в принципе мужик. Который, ясное дело, не упустит случая обжулить городского дурачка-потеряшку. По-доброму, разумеется, по-Божески.

Смартфон и симка лежали передо мной на столе. Рядом с ножом, Нокией 8800 и «инжекторной» Моторолой. Возле алюминиевой кружки с крепким чаем. Будто на старом столе и около него смотрели друг на друга человек и вещи, резко выбивавшиеся из контекста, окружения и пространственно-временного континуума. И реальности, кажется. Но это ещё предстояло проверить. И это, признаться, тревожило не на шутку.

Смарт «завёлся», моргнув заставкой. Опознал сим-карту, показав треугольничек сигнала сети. Маленький. Раньше уровень связи определялся «палочками», от самой короткой до самой длинной. Наверное, тут на одну от силы и тянуло, хотя «Мотор» и «Нокла» показывали временами и по три. Карту области я загрузил ещё в салоне, на «пустой» аппарат, по вай-фаю. Эта мысль в пустом старом доме тоже казалась насквозь чуждой и несвоевременной.

Отхлёбывая чай, я возил пальцем по экрану, разглядывая карту Бежецка. Там наверняка должны были найтись строительные магазины или базы, но где именно они находились, я не имел представления. Их по области открывали без помощи нашего агентства, конечно. Звали только на открытия крупных сетей, и то неохотно — там приезжали москвичи и питерцы, делавшие точно то же самое, что и мы, только в три конца дороже, и по договорам с головными офисами. Там, в штаб-квартирах, сидели вдумчивые и обстоятельные или суетные и нервные граждане в дорогих костюмах и часах, внимательно изучавшие отчётные таблицы и показатели. Моё агентство тоже отлично готовило такие. Но иметь в каждой области по подрядчику было слишком энергоёмко и не рационально. Поэтому подтягивали на долгие договоры федеральных подрядчиков и спрашивали с них. Но не строго. Схема была старая и удобная — и подрядчикам, и заказчикам.

На Краснохолмском шоссе баз было аж две. Правда, это был самый дальний край города, но что поделать. Не пешком, как говорится. Перекусить можно будет в «Гумилёве», бывал там, вкусно кормят. С собой затарюсь в «Пятёрочке» и на рынке, они там через дорогу. Город небольшой, там всё, в принципе, через дорогу. Ну, через две-три и речку в крайнем случае. И не пешком, опять же.

Сводя и разводя пальцы, разглядывал центр Бежецка, исхоженный и използанный в своё время вдоль и поперёк. Вспоминал старых друзей, разные байки из детства. Помнится, папа рассказывал, как шёл со службы, получив зарплату. Раздумывая над тем, на что её хватит, и как надолго эти купюры будут в ходу. В то время уверенности не было во многом, даже в том, что на месячную зарплату через два-три дня можно будет купить что-то, кроме коробка спичек. А на лавочке двое пропитого вида граждан спорили о том, куда деть ящик кетчупа, каким с ними рассчитался коммерс за разгрузку машины с товаром. Предложили отцу. Он купил за пять тысяч, такую зелёную купюру, с Кремлём и колокольней Ивана Великого. Я читал про архитектуру Москвы и смотрел в библиотеке подшивки журналов, когда доклад готовил. Кетчуп тот мы ели потом с котлетами, когда было мясо, с макаронами, когда мяса не было, и просто мазали на ломтик батона, когда не было макарон. А через неделю или две в молодой стране-России стало очень много миллионеров. Буханка ржаного стоила 820 рублей.

Взгляд зацепился за иконку-пиктограмму, обозначавшую кафе: белые чашка и блюдце в оранжевом кружочке. Надпись гласила, что кто-то, видимо, памятуя о славном прошлом уездного города, решил назвать заведение французским словом «Рандеву». Возле вещевого рынка, на улице Шишкова, напротив РайПО. Видимо, профессиональная деформация возмутилась такому нежданному контрасту или удивилась нешаблонному мышлению современного купечества. И только по этой причине я заметил, как карта Бежецка «мигнула», будто помехи волной по экрану старого «Рубина» прошли. И на месте «Рандеву», на той же самой улице, рядом с той же самой оранжевой иконкой появилось название. Другое.

«СпиЦЦа» — вот что настоятельно рекомендовало кафе. И предложение было вполне адекватным ситуации. Никогда в жизни я не видел такого, чтоб наименования заведений менялись на карте или навигаторе в то самое время, когда я смотрел на них. Всегда был уверен, что обновления «заливали» или «накатывали» как-то менее оперативно. Объяснить смену названия чем-то, кроме этого, я не мог.

До Юркино было девять километров. Часа полтора спокойного хода. По просёлку, летом. По снегу — нет.

До трассы я ковылял потихонечку четыре часа. Радуясь только тому, что под снегом почти везде был крепкий наст, потому что если бы наста не было, я бы до вечера не добрался. Помнится, в книжке одной прочитал про какого-то героя геройского, который зимой за пять часов одолел по зимней пересечёнке тридцать кэмэ. Представил себе автора, даже: в свитере такой, задумчивый, волосы всклокоченные, глаз блестит. Ответственный литератор, про фактчекинг слышал. И, прежде чем написать сцену, спросил у поисковика про скорость пешего человека. А дальше математика, посильная даже гуманитарию, поделить тридцать на шесть и узнать, что герою понадобилось пять часов. Сейчас много таких, с блестящими глазами и нейросетями в помощь, в каждой отрасли. И это пугает, конечно.

Когда навигатор подтвердил детские воспоминания о том, что трасса уже близко, когда показались дома неожиданно разросшейся деревни, я вызвал такси. Оно как раз должно было успеть от Бежецка за оставшиеся мне по прикидкам полчаса. Оно и успело.

Лада-десятка, приехавшая по тарифу «Эконом», развернулась лихо, с ручником. Остановилась чётко напротив меня, не ожидавшего на заснеженной дороге ни отечественного автопрома, ни токийского дрифта от него. Поправив рюкзак, я потянул ручку правой задней двери. Закрыто. Зато распахнулась пассажирская, от толчка крепкой руки водителя.

— Залазь! А я думаю: ты, не ты?! Петля, какими судьбами?!

У него не было ни кожанки, ни форменной фуражки. И голос, чуть «в нос», на знакомый с детства низкий хрипловатый баритон не походил. И сидел за рулём не артист. А Тюря, Тоха. Антон Тюрин.

Сидел за рулём десятки, а не лежал на кладбище в Сукромне.

Глава 11. По старым новым адресам

Мы говорили все полчаса, что заняла дорога до Бежецка. Хотя «мы» — это очень громко сказано. Так же громко, как я молчал бо́льшую часть пути, пытаясь одновременно принимать и усваивать информацию. Такого со мной не случалось никогда в жизни.

Вся хвалёная склонность к анализу и оценке ситуации, формулировка, которую я однажды подсмотрел в собственном личном деле при условиях, о которых не хотелось и нельзя было ни вспоминать, ни говорить, все те черты, которые оттачивал, холил и лелеял в себе Миха Петля, отказали разом. Какой, к чёртовой матери, анализ?! Я еду в десятке с покойником! Как оценить эту ситуацию?

Мозг неожиданно выдал ответ: «у меня нет ключа». И не менее неожиданно перевёл на английский: «I haven't got a clue». И я только тогда вслушался в аудиоряд, звучавший фоном Тюриным репликам. И охренел повторно, а точнее вторым или даже третьим слоем, если такое возможно. Я помнил эту песню. Старая, романтическая*. Певца только забыл. Смуглый такой, на усатого Леонтьева мне в детстве казался похожим почему-то. И название подходящее. «Привет». Ага. Полный.

Оживившаяся память сообщила несколько отстранённо, что трек этот входил в альбом «Не могу остановиться» и был куда-то неоднократно номинирован, став классикой мировой романтической музыки. И только после этого — о том, что под эту песню мы впервые танцевали со Светой. И сразу стало ещё хуже.

— Колька-то в Питере ща, ага. На Дворцовой, к себе звал. Ну, не прям тузом там, но в порядке, в порядке. А я не поехал, Мих. Там мосты разводные, а я не люблю, когда дорога на дыбы встаёт, — Тюря смутился, кажется. Гундосый, с вечно приоткрытым ртом, от чего походил на недоумка, мальчик из поселкового детского садика «Зайчик». Мёртвый. Сидевший рядом и рассказывавший про свою жизнь. Под репертуар радио «Эльдорадио». Господи, дай сил...

— И рельсы там кругом. Мужики говорили, подвеску чуть ли не раз в месяц менять приходится, «яйца» рвёт, «кости» вылетают, — не унимался Тоха.

Я кивал. Хрена ли мне ещё оставалось? Какая-то часть Петли, будто акустический датчик, считывала колебания воздуха и приводила в движение мышцы шеи, когда в речи слышался вопрос. Голова делала два-три наклона. Остальная часть мозга, процентов девяносто, наверное, пыталась накопить побольше вводных, чтоб было, от чего оттолкнуться в привычном анализе. В долгожданном, в таком необходимом сейчас. Но пока было не от чего отталкиваться.

— А мы с женой почти на «двушку» в городе накопили первоначальный! — этим он явно гордился. Мозг дал команду, и петелинское туловище оттопырило большой палец на левой руке. — Думали было, как бабка кони двинет, избу продать. Но старая вешалка, прикинь, по-ходу нас переживёт! Загремела в том году по пьяной лавке в райбольницу, провалялась месяц. Вышла — про синьку как бабка отшептала! Ни капли, прикинь? А перед новым годом купила, слышь, планшет с пенсии, теперь видосы смотрит, гимнастику делает. Сечёшь, Петля? Баб Зина — гимнастику! Вконец трёхнулся мир!

Шейные мышцы качнули головой. С последней репликой я был согласен процентов на триста.

Пейзажи за окном хоть как-то удерживали мозги внутри головы. Они, пейзажи, не менялись со времён Батыевых. Многие. Но и те, что проезжали мимо нашей «десятки», были очень похожи на оригиналы из моих воспоминаний. Тихвинская церковь была, кажется, точно такой же. И автобусные остановки с облупленными жёлтыми буквами «А» на двух намертво забетонированных трубах. И поворот на кладбище на выезде из посёлка был точно таким же. Если не брать во внимание то, что один из обитателей погоста ехал слева, продолжая сыпать сведения. Через край.

— А ты избу продавать не надумал? Нет? А то я б взял, наверное. Чо там той двушки-то? Дети отучатся, в Питер или Москву сдёрнут, а нам с Надькой в четырёх стенах сидеть? Лучше уж дом, конечно. И не ждать, пока бабка её дуба врежет, галоша старая. Я поглядываю на «Циане», но чот ничего не глянется пока. А у вас, я помню, круто: лес под боком, пруд, карасиков удить можно...

Голова Петли качнулась согласно. Это Бежецкий район, тут где не поле и не болото — везде лес под боком. И почти каждая деревня на реке или пруду. И даже то, что говорил мне об этом человек, не способный на моей прежней памяти выстроить предложение больше, чем из пяти слов, как-то уже не удивляло. Или удивляло, но не так. Правда, как именно — я не объяснил бы.

Когда вернулись вербальные опции, стал поддакивать. Потом и переспрашивать несложно, вроде: «Да ну? А ты? Ого!». А к городу даже смог сговориться с Тохой о том, что до стройбазы он доедет сам и по списку всё закупит, у него там «рука» и «всё схвачено». И борт грузовой найдёт мне, у его ку́ма была, как он сказал с гордой завистью, «подготовленная» буханка, УАЗик, который должен был доехать до деревни по снежной целине «ваще без бэ!». А мне советовал заглянуть в новый ресторан Жентоса Спицына, ту самую «СпиЦЦу», которая так вышибла меня утром. Я согласился. Предложение Яндекса актуальности не теряло так же, как не обретало смысла и объяснения происходящее вокруг. Мы условились встретиться часам к четырём, чтоб постараться до темноты успеть вернуться и разгрузиться. Взяв несколько приятного оранжевого цвета купюр с памятником Николаю Николаевичу Муравьёву-Амурскому, Тюря заверил, что все чеки и накладные привезёт в лучшем виде. И крепко пожал мне руку.

Он уехал, впрыгнув в серебристую «десятку». А я стоял на крыльце заведения, оказавшегося по крайней мере снаружи вполне приличной для райцентра едальней, а не наливайкой-рыгаловкой, как я ошибочно решил по названию. Но никуда не шёл. Во-первых, потому, что у меня вдруг адски заболела голова. Но не в висках, как обычно, а где-то в самом центре, посередине, ровно на перекрёстке прямых между ушами и линии от переносицы до затылка. Резко, остро, опасно, напомнив о тех баннерах, что мы вешали по окру́ге Твери, выполняя контракт с облздравом. Там были признаки инсульта. Я обернулся к зеркальным стёклам «СпиЦЦы». Поднял поочерёдно руки. Улыбнулся. Улыбка вышла поганой и на пережившего удар была вполне похожа. Потому что после этой вспышки в центре мозга что-то случилось с памятью. Как в той песне. И я вспомнил то, что было не со мной.

— Вам помочь? — вежливый, но обеспокоенный голос вернул к жизни.

Я поднял глаза от чистого крыльца, от красивых широких ступеней, что вели внутрь. Наверху стояла девушка в фирменном переднике, с бейджиком на груди. Светлые русые волосы шевелил холодный мартовский ветер, а в голубых глазах была искренняя тревога.

— Вы проверяли симптомы инсульта, я такое на рекламном щите видела, когда из Твери ехала. Вам плохо? Как вас зовут?

Вряд ли после кровоизлияния в мозг удалось бы сфокусировать глаза. Хотя об этом в той социальной рекламе ничего не было. Картинка «распозналась» и сообщила, что девушку зовут Лена. Как маму.

— Меня зовут Михаил. У Вас есть свободные столики, Лена? — вторая улыбка, кажется, вышла получше, попривычнее. И официантка, вроде бы, немного успокоилась.

— Конечно, проходите, пожалуйста! — и она, зябко поёжившись, приглашающе махнула ладонью.

Заставлять девушек ждать — бестактно. Меня так папа учил. И я поднялся по серому граниту. От снега и холодного ветра к теплу и еде. Эволюционировал, практически. Или воскрес.

Внутри было значительно приятнее, чем где бы то ни было за последние несколько дней. В стене, рядом с которой меня усадила Лена, был фальшивый камин с вмурованным в стену телевизором, показывавшим огонь. Перед решёткой стояли каминные щипцы и кочерга на стойке, рядом в кованной корзине лежали настоящие дрова. Скатерть из тяжёлой тёмно-вишнёвой ткани смотрелась уверенно, по-богатому. Как и меню в папке из настоящей кожи. Навык подмечать детали, кажется, восстановился. Это радовало. Но только это.

— Лена, что посоветуете из горячего? Чтобы вкусно и сытно? — спросил я у неслышно подошедшей официантки. Она едва не подскочила от неожиданности. А я просто увидел силуэт в хромированной подставке под салфетки и специи.

— У нас лучший повар в городе, всё вкусно. Он раньше в «Гумилёве» работал, но Евгений Сергеевич смог с ним договориться, — начала Лена. А я попробовал себе представить обстоятельства, в каких Жентос Спица превратился бы в Евгения Сергеевича, но не смог. Зато смог вспомнить.

— Телятину по-орловски рекомендую, она со спаржей по отзывам постоянных гостей особенно хороша. Заливное, хоть оно и не из горячего, но тоже рискну предложить. Осетрина свежайшая.

Череда намёков от Вселенной начинала утомлять. Но радовало то, что обе памяти, исходная и «прогрузившаяся поверх новая копия», во многом сходились. И параллели строили одни и те же: телятина — притча о блудном сыне, осетрина — буфетчик Соков, Андрей Фокич. Сейчас Елена Премудрая предложит мне гранатовых зёрен, как Персефоне, потом вместо огня в фальшкамине покажут «Мене, мене, текел, уфарсин», как в ветхозаветном библейском пророчестве о падении Вавилона — и меня повезут сперва в районный психоневрологический диспансер, а оттуда потом прямиком в «Бураньку», дурдом имени Литвинова под Тверью.

— Ну или просто карбонару возьмите, вкусно и очень сытно, — она, кажется, приняла мою задумчивость за судорожный подсчёт наличности при словах об осетрине и телятине. И решила «выручить» странного понтореза, что зашёл в дорогой ресторан в «Горке», вымазанной гудроном, и Бутексах.

— Отличный выбор, спасибо, — улыбнулся я, чуть повернувшись к ней. Она нерешительно дрогнула губами в ответ. Видимо, не стоило мне пока улыбаться встречным лицам. — Я буду телятину, я буду салатик с хрустящими баклажанами, и заливное давайте тоже, раз уж свежайшая осетрина. Грех такому добру пропадать. Ещё чаю чёрного с бергамотом чайничек. И, пожалуй...

Ну, пол-литра не пол-литра, но без этого тут точно не разобраться. Я пролистал барную карту.

— Двести вот этой, — завершил заказ неожиданный посетитель. С редким и пока не до конца диагностированным заболеванием. Или неожиданной опцией: две памяти по цене одной. И вынул из внутреннего кармана пачку пятитысячных, отложив четыре купюры и положив их под меню. Ненавязчиво демонстрируя кредитоспособность. Или навязчиво.

— И меню оставьте, пожалуйста. Я ещё посмотрю.

— Конечно. Ваш заказ... — она дисциплинированно, но как-то удивительно мягко повторила запрошенное, получила подтверждение, пожелала приятного дня и упорхнула, пообещав вернуться.

А я наморщил мозг, как говорил Кирюха-покойник.

В момент рукопожатия с Тюрей несколько минут назад случилось несколько вещей. Во-первых, я совершенно точно убедился, что он живой. А во-вторых, говоря романтически, прикосновение к невозможному приоткрыло какую-то тайную дверку в голове, откуда вывалились воспоминания. Мои, но только какие-то странные, фрагментарные. Они касались того и тех, о ком мы говорили с Тохой.

Я, например, знал теперь, что Спица свалил из Твери до того, как его должны были подорвать вместе с BMW. Вернулся в Бежецк и жил здесь, мирно и спокойно, имея какие-то производства и фермы, получая совершенно легальный, чистый доход, платя налоги. И, видимо, нормально вполне себя чувствовал, раз такие рестораны позволял себе содержать пусть и в районном центре, но Тверской области.

Валенок, Николай Валин, а теперь уже и Николай Иванович, поднялся по партийной линии и теперь был каким-то там секретарём аж в Санкт-Петербурге, домой не приезжал, но в помощи старым друзьям не отказывал. Я, оказывается, через него вышел на одного известного артиста театра и кино, которого очень хотел видеть на юбилее один из старых клиентов. Которого, в свою очередь, очень хотели видеть полиция и даже Интерпол, но он был полезен людям из дома с колоннами на набережной Никитина, областного ФСБ, поэтому менты и тем более Интерпол могли искать его до морковкина заговенья. Странно, клиент такой у меня и вправду был. Но только на юбилей три года назад он звал других артистов, это я точно помнил. По крайней мере одной частью памяти. Чёрт, как с доцентом тем выходит — разными местами разное помню...

Подошла Лена, осторожно поставив графинчик и рюмку, покрытую инеем. И серебряный подносик, небольшой, с блюдечками, на которых лежали соления, сало, ржаной хлеб.

— Это... комплимент от шеф-повара и меня, — она сперва сказала, а потом покраснела резко, как у светлокожих тверичанок часто бывает, от подбородка до лба.

— Тысяча благодарностей Вам и шефу, действительно, позабыл, — кивнул я от чистого сердца. Улыбаться пока не стал.

Традиционный допинг неожиданно помог, как-то упорядочив водопад воспоминаний и необъяснимым образом примирив меня с ними. Как это работало, понять я по-прежнему не мог. Но уже и не стремился. А вот что с этим дальше делать и как жить с двумя памятями, не привлекая внимания санитаров — тут вопрос оставался открытым. Распахнутым даже, я бы сказал, настежь. Как и тот, как несколькими ударами красной пластмассовой лопатки во сне удалось наворотить такого. Три живых человека вместо трёх могил на трёх разных кладбищах. А ведь у Тюри и Валенка были дети. Про Спицу память, что одна, что вторая, в плане семейного положения молчали.

Лена и невидимый повелитель кухни продолжали поражать предусмотрительностью и качеством обслуживания населения в лице меня. Телятина была бесподобна. Осетрина с прозрачным кружевом какой-то хитро вырезанной гирлянды из лимона, кажется, целого, вызывала чистый восторг. На их фоне салат смотрелся бедно, конечно. А каков был маринованный чесночок, м-м-м! И всё это вместе немного примирило Петлю с обеими частями архивных образов. Поэтому когда из-за спины раздался голос, которого я не слышал очень давно в одной из частей, и ещё давнее в другой, поднялся и раскрыл объятия спешившему ко мне владельцу заведения.

— Миха, ну ё-моё, мог бы звякнуть по пути, чё ты? У тебя же цифры есть мои, я не менял! — сходу обиделся он.

— Жека, да я случайно в городе, ей-Богу! У меня тачка крякнула в деревне, я типа проведать заглянул. А там, оказывается, дел выше башки: тут подстучать, там подмазать. Ну, всё как на работе, короче, — отшутился я старой хохмой.

В обоих кусках памяти мы со Спицей не конфликтовали. Но если в исходной версии просто расходились бортами, то во второй, в этой, он пару раз даже помогал мне. Будто в благодарность за что-то. И никогда ничего не просил и не брал взамен.

— Да не говори, Петля! Времена идут, а ничего не меняется. Что тогда стучали и мазали, что теперь. И все по-разному, — улыбнулся он. Зубы были хорошие, ровные, вставные явно, но сделанные качественно, дорого. У прошлого Спицы были кривые и мелкие, как у лисы или хорька.

— Верно говоришь, Жень. Ты не за рулём? А то я тут... — я обвёл рукой стол, который соврать не дал и подтвердил, что именно я тут.

— Не, Мих, я в завязке. У меня мала́я дома, зубы режутся, спать не даёт — и то держусь. Ты не обижайся, правда «зашился» в том году. В Питере был у коновала одного, тот сказал: бухать не завяжешь — дочку на выпуской чужой дядя поведёт. Умеют же сказать, люди, мать их, в белых халатах, — дёрнул подбородком он.

— Я обижаться давно перестал. С тех пор, как узнал, что на обиженных в самом лучшем случае воду возят. А врачи, те могут, — согласно кивнул я. — Им только волю дай, такого нальют — что ты. Но лучше слушаться. А то мало ли, вдруг угадают.

Мы помолчали. Я вспоминал о том, что родителей мы схоронили с ним в один год примерно. О чём думал мёртвый Жентос Спицын — не догадывался.

— Давай, я мастера пришлю? У меня ж тоже сервис есть, там и слесаря́ путные. Тоха говорил, ты на «буханке» Боряновой назад? Все одним бортом бы и доехали, — предложил он.

— Спасибо, Жека, но там дел начать да кончить, не срывай мастера с работы. Мне, веришь-нет, просто в охотку одному побыть чуток, самому руками поработать, башку освежить малость, — я развёл руками, будто говоря: «видишь, какая дурь, бывает, от нечего делать в голову взбредает?».

— Бывает, — неожиданно серьёзно согласился Спица. — Танька моя говорит, это кризис какой-то. Я не спорю с ней, не откормила ещё, нельзя волноваться-то ей.

Насчёт детей не знаю, но вот цыгане его именем точно друг друга одно время пугали. И этот человек сейчас смотрел на меня с некоторым смущением. Которое, наверное, проще было бы ожидать от крокодила в зоопарке.

— Может, и так. А может, стареем, Жень. Помнишь, как школьный сторож дядя Юра говорил? «Бывало, разинешь хлебало — а годы летять и летять», — невесело ухмыльнулся я. Вспомнив, что в «этой» жизни мы одно время учились в Бежецке, куда Спицыны тоже переехали. И сторож, старый фронтовик, действительно говорил почти эту фразу.

— Точняк, Миха, дело говоришь. Но спроси кто меня, хочу ли я назад вернуться, в молодость — хрен бы я сунулся. Всему своё время, — задумчиво кивнул нынешний успешный ресторатор.

А я только что не дёрнулся, как от удара. И тоже неспешно кивнул. Не подав виду, что удивился фразе царя Соломона из уст Жентоса Спицы. И что в верности Святого Писания уже не так убеждён, как несколько дней назад. И что меня никто не спрашивал.

* Lionel Richie - Hello: https://music.yandex.ru/album/87136/track/1123

Глава 12. По своим следам не выйти

Жентос уехал через некоторое время, напугав напоследок Лену и стоявшего перед ней бледноватого администратора, сказав, что если с гостя возьмут хоть копейку — он огорчится. Судя по лицам персонала, огорчать Спицу по-прежнему было очень плохой приметой. И моих возражений он слушать тоже не стал. А через час, когда я допил неожиданно приличного качества чай и доел потрясающей вкусноты и свежести «Медовик», заглянул в зал и Тюря. Я махнул ему, приглашая за стол, но тот только попятился, семафоря, что подождёт на улице.

Я вышел, попрощавшись со снова покрасневшей до ушей Леной, оставив хорошие чаевые. Перед крыльцом стоял мятый и местами ржавый транспорт, вызывавший из недр памятей забытое определение «рыдван». Основная часть поверхности была покрыта окраской «камуфляж», и пятна ржавчины в неё вплетались крайне органично. Это был не привычный вариант «буханки»-микроавтобуса, а версия «фермер», с бортовым кузовом за двойной кабиной. Не менее органичен был и водитель. Они были неуловимо похожи друг на друга, как старые друзья или супруги, прожившие вместе долгую и непростую жизнь. Он тоже был в «камке», застиранном и местами подштопанном, и унтах невероятного размера, очень похожих на здоровенные внедорожные покрышки-"лапти". Борян, как назвал его Спица, был крёстным старшего сына Тюри. Они познакомились во время учёбы в ПТУ.

Ничего и никого из этого не произошло и не получилось бы, если бы не красная пластмассовая лопатка.

— Здоро́в! Борян! — лаконично представился он, протянув ладонь. Размером с крышку от большой кастрюли. Жёсткую, как кирпич.

— Салют. Михаил, — пожал я этот "кирпич", оглядывая транспорт и хозяина внимательнее.

Вблизи они были похожи ещё сильнее. Высокий лоб с залысинами и глубокими морщинами смотрелся точно так же, как покрытое трещинами лобовое стекло. «Родные» фары, гордо именуемые автолюбителями «оптикой» у них тоже были совершенно одинаковые: маленькие и навыкате. Мощный силовой бампер из швеллера сурового размера, сваренный грубо, но явно «на века», кажется, повторял очертания могучих усов водителя. Оба приземистые, суровые, надёжные. Только привод у Боряна был на две ноги, 2х2, а у «фермера» — на шесть колёс, 6х6.

— Суровый аппарат, однако. На таком куда угодно можно. Долго «строил»? — начал я знакомство привычно, с того, о чём Боря явно мог говорить сколько угодно. И не прогадал.

Полчаса минимум мы с Тохой слушали сдержанно-хвастливый рассказ о рождении и становлении «Фомы», как он называл своего Франкенштейна. Кивали и охали в нужных местах, узнавая характеристики генератора от Ауди А6, сцепления от ГАЗ-53, «ГАЗона», раздаток от «сотого» Крузака и мостов от «восьмидесятого». Даже на мой, дилетантский в сущности, взгляд, «Фома» стоил как чугунный мост. А что собран был «из того, что было» — так это у нас не только машин касается, так и в песне поётся.

Поняв, что Боряна не переслушаешь, Тюря влез с промежуточным отчётом по закупкам, мельтеша накладными и «мягкими чеками», каких я лет пятнадцать, кажется, не видел. Выходило, что по списку он закупил и впрямь всё, причём действительно с хорошим дисконтом. Я искренне поблагодарил его и похвалил за работу. Тоха расцвёл, глянув на ку́ма с превосходством.

— Простите, мужики, на рынок я не успел. Жека, блин, заболтал, языками сцепились, вылетело из головы. Я добегу до рынка, обождёте полчасика? — уточнил я.

Они кивнули хором, и будто бы даже Фома качнул своей лобастой головой. И, кажется, одинаково смотрели мне вслед, когда я быстрым шагом направился к рынку. Вряд ли в городе было много людей, кто мог бы так говорить про Спицу.

Базар был неподалёку, поэтому за полчаса и вправду успел купить всё, что было в том списке, который остался у меня, а не поехал с Тюрей на строительные рынки. Потому что обустраивать быт, хоть и временный, нужно не только при помощи дизельных генераторов, газовых плиток, цемента и гвоздей. Очень в плане уюта помогают даже самые простые полотенца и прихватки для горячих кастрюль и сковородок. Сами сковородки и кастрюли помогают ещё сильнее.

Обратно я шагал медленнее, чем туда, будучи гружёным, как ослик. Только тележки не было и переть всё пришлось на горбу. Странный ослик получался, верблюд, скорее. Но на верблюда массой не тянул. Зато переключение на простые вопросы удачно отодвинуло на задний план сложные. И попутно утвердило в решении, что наплести Спице про сломавшуюся машину было решением верным. Ни к чему мне пока там, в старом доме, ни помощники, ни гости. Я так, деликатно говоря, сам пока, кажется, в гостях. А узнай Жека, что Петля сдёрнул из Твери с рюкзачком в ночь на перекладных — точно напрягся бы. Зачем напрягать доброго хлебосольного ресторатора? Незачем, правильно.

До деревни ехали дольше. Шестиколёсное чудище урчало почти трёхлитровым движком УМЗ-4213, все сильные и слабые стороны которого мне подробно объяснял Борян, сдабривая речь поясняющими конструкциями, от которых характеристики инжекторного мотора играли очень оригинально. От Юркино поехали ещё медленнее. Когда одновременно кончилась деревня и дорога, совсем неспешно. Но всё равно быстрее, чем пешком.

Барахло разгрузили прямо перед калиткой. Ворот в заборе всё равно не было, а снимать одну секцию для того, чтобы подогнать Фому ближе, было слишком долго и муторно. Поэтому просто скинули из кузова и салона на свежекупленный брезент не менее свежекупленное всё остальное. На предложение денег Борян возмутился:

— Ты чо хоть, Михаил? Я ж по-свойски. Антоха попросил за тебя, ещё я со своих денег брать стану! Не чужие люди, земляки, у меня братан двоюродный вон в Лисково живёт, ща к нему, кстати, и поеду, он давно в баню звал.

Еле уговорив одинаковых с лица взять «пятёрку чисто на бензин», я проводил транспорт и хозяина взглядом. Фома пёр по сугробам, как кабан, только снег во все стороны летел. Хорошая машина для наших краёв, идеальная, наверное. И для людей наших. Есть, куда руки приложить и деньги потратить. От свободных рук и лишних денег — все беды, штопаный рукав. Папа так говорил.

О том, что великую русскую душу не понять чужестранцам, я размышлял, перетаскивая в дом новое добро. Материалы остались в сенях, как и генератор. Думать о том, как именно и где его ставить, на ночь глядя не было ни малейшего желания. Насыщенный выдался денёк, говоря крайне интеллигентно. Поэтому хотелось перетащить груз внутрь дома и двора, закрыть дверь на засов и лечь спать. Надеясь на то, что проснуться завтра удастся так же, как сегодня. А не как вчера. Но валидол, нитроглицерин и даже корвалол я на всякий случай купил на выходе с рынка в аптечном пункте. Пожилая женщина-провизор из-за очков смотрела на меня с материнским сочувствием: молодой ещё, а уже сердцем мается. И всё советовала сходить в поликлинику, снять ЭКГ и записаться к кардиологу. Я вежливо кивал и со всем соглашался. Твёрдо зная, что основные трудности у меня были точно не с сердцем. По крайней мере, пока.

Та же самая загадочная русская душа, что требовала от работницы аптеки принять участие в судьбе неизвестного посетителя, запретила Боряну выкатить мне "туристический" ценник, какими пробавлялись все известные мне местные жители в любых населённых пунктах. Помнится, рванули мы как-то в Дагестан, когда летать в привычные ранее страны стало невозможно. Алина от этого мучалась неимоверно, буквально пропадая без Милана и Неаполя, без Парижа и Лиссабона. А мы с Петькой во все глаза рассматривали красоты нашей необъятной, относясь к нытью жены и мамы стоически. Ну а что? Небо синее, вода мокрая, женщины, бывает, ноют. И вот на Сулакском каньоне случилось интересное. Мы жили в гостевом доме одного отставного милиционера, который давно переключился на туризм. И как-то так вышло, что за несколько дней так с ним сдружились, будто знали друг друга с детства, хоть он и был старше меня на двенадцать лет. По плану у нас была поездка в горы. Юсуф подробно объяснил, куда ехать, кого искать и что сказать, когда найду. Но я, как бывало, всё перепутал. Нас возили по горам, рассказывали ярко и цветисто о красотах и богатой истории края, много и вкусно кормили. А потом привезли с гор вниз, к нашему Доджу-Роме, который покорно ждал хозяев у подножия, потому что кататься на пикапе по серпантинам я не рискнул. Мы рассчитались с милым и добродушным толстячком-гидом и поехали обратно. На середине пути я напрягся: нас догоняла стая белых наглухо тонированных "Жигулей" разной степени убитости, моргая и гудя.

— Петь, если что не так — садись за руль и гони к дяде Юсуфу, понял? — спокойно спросил я, игнорируя нарастающую громкость Алины и её неконструктивные вопросы.

— А ты, пап? — расширил он глаза.

— Я ж говорю, если что не так, — повторил я. И сын кивнул, сжав зубы. По-нашему, по-петелински.

Джигиты, догнавшие машину «как у Чака Норриса, отвечаю!», долго извинялись и орали друг на друга. Оказалось, пухлый Багамет, взявший с нас «туристическую таксу», не знал, что мы — гости и друзья уважаемого Юсуфа. Поэтому общество приносило извинения за накладку, возвращало излишек по оплате и умоляло не держать зла. И принять подарки для семей, моей и уважаемого Юсуфа. Тогда я очень удивился, узнав, что загадочная русская душа в разных уголках Родины может проявляться по-разному, но основные принципы остаются неизменными.

Ужинал по-спартански. Ничуть не скучая по библейской телятине и булгаковской осетрине. Тушёнка с макаронами-рожками была ничуть не хуже в плане калорий, и чай ресторанному не уступал, даже лучше был. На плитке с баллоном в сенях готовить было не в пример быстрее и удобнее, чем на печи. Вкус, конечно, был не тот, и газом слегка пованивало, правда. Но мы, люди-человеки, ради комфорта и удобства готовы мириться очень со многим. Мне ли не знать. Я слишком долго мирился ещё с бо́льшим исключительно ради иллюзии собственного спокойствия. А вот теперь, кажется, доигрался. Иллюзии вышли на качественно иной уровень. Одна из них катала меня на такси и закупилась инвентарём, предоставив закрывающие документы, а вторая угощала в собственном ресторане. Надо, пожалуй, было у бабушки-провизорши ещё чего-нибудь взять, кроме сердечных средств. Но тогда она меня и не к кардиологу бы направила. И препаратов таких я как-то не знал — никогда не требовались. Но всё бывает в первый раз.

За второй кружкой чаю и второй миской макарон по-петелински, думал о том, что переть пятнадцать вёрст через лес до Золотково я, пожалуй, не буду. Снег, начавшийся снова, едва я успел затащить под крышу мешки с сухими смесями и пачки с клеями, валил по-прежнему. И если сперва крупные пушистые хлопья падали довольно редко, то ближе к ночи завьюжило всерьёз. Ветер швырял в окна злую белую крупу, дом стонал и охал. Я похвалил себя за то, что не забыл ленту утеплителя и успел пройтись по рамам. И что занавесок на окнах по-прежнему не было. Иначе танцы белых саванов от сквозняка были бы обеспечены. Их мне только и не хватало.

Выходило, что проще и разумнее было снова добраться до Бежецка на такси. Или попутке. Потому что девять километров по свежему снегу на просёлке гораздо лучше пятнадцати по дремучему лесу. По которому, кажется, снова никто никогда не ходил. Тропку, проторённую мной, не нашли бы ни собаки, ни криминалисты. Идти по азимуту к станции было глупо и затратно в плане времени и сил. Выходило, что Петле предстояло прокладывать новый путь по старым дорогам края с древней историей. И то, куда тот путь должен был вывести, предугадать я не мог. Но и не старался. Куда-то да вывезет. Как было в одной книжке: "Никогда так не было, чтобы никак не было".

Ночью мне снилась Света.

Но это был обычный, не «реальный» сон. Тот, какие часто снились раньше. И иногда, очень редко — последнюю пару-тройку лет. В тех снах не было эффекта 5D, живого присутствия и полного погружения. Но после них оставалось ощущение пустоты и отсутствия чего-то очень важного.

Света поступила в ТГУ, когда я учился на третьем курсе. Увиделись мы в первый раз, когда я выходил из учебной части, изящно превратив вызов к проректору за пониженную посещаемость в новый конкурс вузовской самодеятельности. Сперва выступал сольно перед профессором, а потом мы договорились о том, что в Доме Культуры ткацкой фабрики пройдёт смотр и отбор в команду КВН. Старый научный деятель на середине моего бенефиса напрочь забыл, зачем меня вызывал, и провожал до двери, отечески похлопывая по плечу, приговаривая, что на заре комсомола он сам был таким же: глаза горят, нет преград для юных ленинцев! Выйдя и выдохнув, я понял, что в ближайшую неделю гореть у меня будут точно не глаза. Начать стоило с того, чтобы договориться с папой о пропуске на территорию фабричного ДК кучи раздолбаев и учёного жюри. Но это был уже практически план, а планы я никогда не обдумывал на ходу. На бегу — бывало.

Она стояла возле расписания. Целая стена оконных рам, за которыми на разного размера листочках висела адова гора самой разной информации. Кошмар для перфекциониста или первокурсницы. Проходя мимо, я обронил:

— Какая группа?

— Десять - шестьдесят четыре, — она вздрогнула и ответила едва ли не шёпотом.

— О, юрист? Смотри сюда, коллега: вот тут твоё расписание. Не советую пропускать семинары по теории государства и права, Светлана Владимировна не любит такого. И уголовное не пропускай — у Игоря Владимировича память профессиональная, как у овчарки, — выдав лежавшую сверху в памяти информацию, я почти прошёл мимо. Но как чёрт дёрнул в глаза ей глянуть. Или не чёрт.

Васильки. Они были похожи на васильки на пшеничном поле. Светлые волосы, густые и тяжёлые, редко у кого из блондинок такие увидишь, как колосья спелого хлеба. Губы без всякой помады, нежно-розовые, как малина. Румянец, как на яблоках сорта «Апорт осенний». Были такие на одном из огородов, навсегда запомнилось название. Ещё б не запомнилось — в меня впервые в жизни тогда стреляли из ружья. И не важно, что солью и не попали. Словом, не девушка, а мечта ботаника. Или селекционера. Или просто мечта.

Она тогда смотрела на меня так, что просто так уйти по своим делам я не мог. Так, что сразу вспомнились слова той повести французского лётчика, которую читал мне папа, когда я лежал с ангиной. Странно, мама читала гораздо больше. Но запомнились так, будто были высечены на памяти навечно, именно те немногие истории, что читал он.

Она была невероятной. Чистая, добрая, простая, но при этом какая-то удивительно тонко чувствующая и интеллигентная. Кто бы знал, как такая могла родиться в глухих тверских землях? Наверное, родилась точно так же, как все остальные. Дело, скорее всего, было в воспитании, которым занимались мама и бабушка, династия историков и краеведов. И одиноких женщин, направивших всю нерастраченную нежность на дочь и внучку. Света была с детства уверена, что все мужчины поголовно — негодяи и подлые изменщики. И даже хуже. Училась она всегда очень хорошо, а вот с друзьями было туго, и в силу наследственного отношения к мальчикам, и из-за того, что в их деревне народу было мало. Историкам-краеведам в те годы не выделяли ведомственных квартир и в райцентры не приглашали. Спасало натуральное хозяйство и осознанное потребление, в котором её блокадница-бабушка была непререкаемым авторитетом, как и во всём остальном, кстати.

Один-единственный раз я видел Свету злой. Когда меня привезли в райбольницу на скорой, а в неё погрузили, подобрав на улице, где состоялся, говоря аллегорически, симпозиум, в ходе которого представители разных научных школ отстаивали мнения по поводу административно-территориального деления микрорайона. И особенностей контроля торговых точек в нём. Скорую вызвал Кирюха, и ехал в ней же рядом, потому что сидеть мог, хоть и держал, прижав к груди, сломанную руку. Он и набрал Светке здоровой рукой зачем-то. Она примчала к приёмному покою на такси, хотя сроду ими не пользовалась и мои такие широкие жесты не одобряла. Но тоже как-то удивительно мило, по-доброму, как никто и никогда, кажется.

Когда колёса носилок со мной лязгнули об асфальт, а я глухо взвыл, потому что этот удар отозвался во всех местах, куда прилетели не так давно все предыдущие, она вскрикнула. Я б, пожалуй, тоже вскрикнул. Был бы девушкой — мог, наверное, и в обморок бы брякнуться. Потому что нос у Петли был практически на правой щеке, правая кисть напоминала баклажан-мутант, а в груди торчал нож, который многоопытные тверские фельдшера́ оставили на месте. И ноги у меня дёрнулись на носилках, как у неживого. Правую я особо не чувствовал, а левая болела вся.

— Светунь, ты только не волнуйся, — неубедительно и невнятно прогундосил Кирюха. Потому что нос у него тоже был на щеке, только на другой, на левой, а челюсть при каждом слове щёлкала и двигалась, так скажем, невпопад. — Если его тут залечат, мы тебе нормального найдём, а не этого отбитого.

Света развернулась к нему рывком и толкнула в грудь двумя руками. Стройная, как рябинка — Кирюху, в котором было под центнер мяса, дури и костей. И он едва не упал, отшагнув, отшатнувшись от девочки-отличницы.

— Если ты накаркал, и его тут залечат, я тебя, дурака, отравлю, — и голоса такого злого я от неё никогда не слышал ни до, ни после.

Пока я выздоравливал, она проводила в палате почти всё своё время. А ночью, кажется, готовила на кухне студенческой общаги всё то, что я любил. И приносила каждое утро, перед па́рами, порываясь кормить с ложечки. А с милиционерами, тоже навещавшими регулярно, говорила со строгостью и надменностью графини, вынужденной общаться с псарями и свинопасами. Цитируя дословно УК и УПК, с комментариями. Мы бы с Кирюхой так не смогли. В смысле, прокомментировать визит сотрудников и нормы права могли, конечно, но чтоб исключительно цензурно, да так, что старлеи, капитаны и даже один майор только диву давались — это очень вряд ли.

Де́ла на меня тогда не завели редким чудом: заявления не было, и с заочным адвокатом мне очень повезло. А о том, как именно я так неловко поскользнулся, что сломал нос, четыре ребра, три пальца на правой руке, выбил два зуба и упал прямо на нож без единого отпечатка пальцев, мы написали целое сочинение. Наверняка опера зачитывались им, всем отделением. Я сам едва не прослезился, пока сочинял. Но в основном от того, что спина болела — там что-то сместилось неудачно, так, что доктора со свойственной им заботой рекомендовали начать привыкать к костылям.

Жуткое чувство, когда тебе двадцать с копейками, ты молод, силён и здоров. Ну, почти. Выходишь в унылый длинный больничный коридор, опираясь на конструкцию, которую шутники-коновалы звали: «бегунки». И тебя, как стоячего, «делает» бабка со стойкой капельницы в руке. Но опускать руки я и не подумал. И вместо этого поднимал ноги. Настойчиво, планомерно, неуклонно, по-петелински. И вышел из отделения без костылей. Со Светой под руку.

А потом в моей жизни появилась Алина. Резко, как молния или пуля в висок. И мозги, кажется, отказали мгновенно и совершенно так же, как если бы она и впрямь была пулей. Красивая, яркая, громкая, она была полной противоположностью Свете. О том, что её имя напоминало название фильма «Чужие», мне сказал Кирюха. Нехотя, без всякой радости. Он тоже переживал за Светуню. Но было поздно. Я забрал вещи с квартиры и переехал на другую. А когда вернулся за чем-то забытым, Светы в ней уже не было, хоть я и сказал, что оплачена жилплощадь была на полгода вперёд. С тех пор я её не видел. Не искал в соцсетях, когда они появились, не наводил справок у общих знакомых и друзей. Будто запретил себе думать и вспоминать о Свете. Решив, что свой выбор сделал, что выбор этот единственно верный, и что я обязан нести за него ответственность.

Приручив другую. Думая, что это именно я приручил другую, а не наоборот.

Глава 13. Ремонт и перепланировка

А вот проснулся я точно так же, как после того незабвенного «реального» сновидения. Сердце колотило так, будто хотело выйти не только из грудной клетки, но и из дому вообще. И рвануть по прогону вдоль заборов, на запад. Или восток. Или куда угодно. Лишь бы вернуть Свету.

С Алиной мы жили долго и счастливо. Наверное. Долго — точно. Счастливо — было дело. Но как-то фрагментарно теперь это всё вспоминалось. Странно, очень странно. Я помню радость на свадьбе, помню невероятный восторг, когда узнал, что стал отцом. Ту любовь, когда взял в руки конверт с голубой лентой на выписке из роддома. А вот счастливые дни, кажется, мог пересчитать по пальцам. Наверное, поэтому и не считал никогда. Уверяя себя в том, что все так живут. Что всё как у всех, не хуже. Что милые бранятся — только тешатся. И запрещая себе вспоминать о том, что со Светой было не так. С ней каждый день был счастливым, и счастье то было на двоих общим. Как любовь.

Я стеснялся, оказывается, всех этих громких и высоких слов. Не любил показывать эмоций, привычно оставаясь-прячась за равнодушной маской Михи Петли. Которая со временем заменила мне лицо. Я даже в кино ходить перестал потому, что однажды почувствовал, что вот-вот заплачу. И, наверное, испугался того, что не смогу объяснить Петьке, почему его такой сильный и умный папка плачет. Потому что не самый сильный и не самый умный. И не самый смелый. Как все. Не хуже и не лучше.

И только дождавшись того, как сын вырастет, оберегая теперь уже не поймёшь, чью тонкую душевную организацию сильнее — его или свою — я пришёл туда, куда пришёл. В одинокий, пустой, вымороженный до звона дом на окраине заброшенной деревни. В покинутое прошлое. Где когда-то были счастье и любовь, а теперь не было даже вилок. Вот только прошлое с какого-то перепугу начало вдруг меняться. Неясно, как и почему, но совершенно точно наяву и именно со мной. И пусть я по-прежнему не имел представления о том, как это работало, но оно работало совершенно определённо. Значит, поменять можно было не только судьбы Тюри, Спицы, Шкварки и Валенка. Кстати, про Шкварку память почему-то молчала. Обе памяти. Зато про Свету орали дурниной.

Я должен был её найти.

Пока кипел чайник, я гнулся, тянулся, приседал и отжимался. Модные знания от актуальных гуру психологии и личностного роста говорили, что избыток кортизола и адреналина нужно было выжечь, и лучше всего для этого подходили упражнения на пределе сил. Нет, был способ и ещё лучше, но его тут использовать было никак нельзя. Он, так скажем, парным был. А из парного у меня были только ботинки и носки. И память. Которая обеими частями пробовала помочь и подсказать. Но вторая, новая часть, ничего путного предложить не могла. В ней были новые воспоминания, накладывавшиеся поверх на привычные странной голограммой, только по отношению к трём маленьким детсадовцам. И моим родителям. Тем, кого я в том странном сне трогал своими руками. Или красной пластмассовой лопаткой. Обо всех остальных голограмм не было. И вспомнить нарочно что-то из прошлого других не выходило. Я пыхтел и обливался по́том, заканчивая шестой десяток отжиманий, когда память показала мне Спицу, которого я просил уехать из Твери на недельку, пока цыгане не успокоятся. В обеих памятях одинаково. Только в той, второй, в которой он всё же уехал, со мной рядом была Алина. И смотрела она на Жеку как-то странно...

Чайник едва не выкипел. Воды не хватило даже на полную чашку, а заварки я кинул привычно, горсть. И пошёл на колодец, потому что жар, разгоревшийся внутри, но не от физкульт-зарядки, остро хотелось погасить как и чем угодно. Хоть снег пастью с верхушек сугробов хватая на бегу, по-волчьи.

Колодец, на счастье, не промёрз и не обрушился. Вёдер я, а вернее Тюря, вчера купил аж три штуки: одно здоровенное красное, пластиковое, и два обычных, оцинкованных. Они по очереди и слетали в бетонные кольца, дребезжа по стенке. Она уходила вниз под углом, и с самого детства я помнил, как скребло ведро по её кра́ю. Тогда, кажется, я даже мог угадать, кто пошёл по воду, мужчина или женщина. Если баба — то звук был долгим и осторожным, каким-то бережным. Если мужик — ведро улетало в черноту с истошным лязгом, а поднималось быстро, солидно поскрипывая ручкой и шурша сытым бо́ком по серому бетону. Так же было и на этот раз. Только опускал я их медленно, стоя с другой стороны кольца, куда раньше подойти мешала крыша «домиком». Которой давно не было. Видимо, в этих местах крыши срывало не только у людей.

Умылся ледяной водой по пояс на дворе, растеревшись приобретённым вчера полотенцем. Китайская махровая тряпка с ярким рисунком только что не искрила, когда я остервенело тёр ей грудь и плечи. Залил полный чайник. И только после этого сел за стол, понимая, что оттягивать и отвлекаться нарочно можно сколько угодно, но от себя не убежишь всё равно.

Чай настоялся отлично. Такого, пожалуй, и дядь Коля Щука испил бы с удовольствием.

У ребят из агентства были, конечно, «левые» профили в соцсетях и учётные записи, работа такая. Мы делали не вполне честные комментарии и отзывы, устраивали челленджи и викторины в интернете гораздо раньше того, как этим стали заниматься все, а после такая практика и вовсе приобрела статус обязательной, с «накруткой» голосов и откликов, как в онлайн-магазинах. Благодаря богатому опыту, я почти всегда отличал реальный, «живой» отзыв от оплаченного. Жена так не умела и не старалась научиться. Она вообще не любила учиться.

Смарт, сброшенный до заводских настроек, медленно подгрузил из облака данные одной из старых учёток. Включая приложения и пароли к ним. К этому времени я успел заварить нормального, щадящего чаю в термосе и подмести. И затопить печь — то ли дверями нахлопал, пока туда-сюда сновал, то ли ещё отчего, но стало как-то ощутимо прохладнее.

Синее окошко Контакта выдало мне поисковую форму. Светлан Голубевых было несколько. Общие друзья нашлись с тремя. Лицо Светы было только на одной аватарке. Но что-то царапнуло меня, когда я нажимал на неё. Больно царапнуло. А потом и кольнуло. И адреналин с кортизолом вернулись, будто и не уходили недавно с по́том.

Рамка. Чёрная рамка с белым голубем. И безжизненная серая полупрозрачная надпись: «профиль умершего человека». Хотя Света смотрела на меня анфас, с привычной чистой доброй улыбкой. Мёртвая.

Я отвёл глаза от экрана смартфона, уставившись на широкие плахи пола, которые, кажется, жалобно скрипнули. Потому что взгляд мой был тяжелее всего, что было в доме, вместе взятого. Как это «умершего»? Вот же она на фото, живая... Как живая. Я закрыл глаза. Потому что пол, наверное, вот-вот начал бы дымиться. Или я сам. Или всё вокруг. Так. Вдох на четыре счёта, выдох на восемь. Повторить семь раз. Потом попить воды и снова. Должно помочь. И корвалолу. Наверное, уже пора.

Взял тетрадку, открыл на чистом листе. Карандаш оглядел придирчиво, но изъянов не нашёл. Чувствуя, что любимые стрелочки и чёрточки тут не помогут точно. Но привычка — вторая натура. Или первая. За это на меня всегда злилась Лиса, за то, что вместо того, чтобы бежать, орать, стрелять или колотить кому-то в морду, Петля брал листок бумаги. Лисой я звал жену, теперь уже бывшую. Фамилия девичья у неё была Лисина. И в начале нашего совместного пути она была Лиса Алина. А я, похоже, кот Базилио. Только слепой не понарошку.

Так. Собираем информацию. Потом анализируем. Потом делаем выводы. Это жизнь, Миха, тут всё просто и механически. Поднял ногу — сделал шаг. Не поднял — не сделал. Да, тяжко. Но представь, что ты на вскрытии или опознании. И соберись!

Страница памяти сообщала, что Светы больше нет. Фото в ленте были выложены не ею. Но она была на каждом из них той самой, какой я запомнил её. На берегу маленькой речки под рябинкой, с книгой у окна, за фортепиано. Она здорово играла. Хотя нет, не так. Она не играла музыку, она проживала её. Даже когда выучила один из моих любимых треков Металлики, «Unforgiven II», он звучал так, что заплакали бы и авторы, наверное. Сейчас же «Непрощённый тоже» не звучал никак. Только зубы зло и глухо скрипели время от времени, пока я листал фото и читал комментарии под ними.

Вот детская фотография: Света сидит на коленях у мамы, за ними стоит бабушка, сухая, но крепкая. Опора, стержень семьи. Из трёх женщин. Так не должно быть, так неправильно, нельзя без мужиков, какими бы они ни были. Но что уж теперь? А вот в комментариях к этой фотке ещё одна: Света на кладбище, у могил бабушки и мамы. Снег. Мамина могила свежая, без памятника, с венками на земляном холмике и с простым еловым крестом. И пуховичок голубой на Светке выглядит так, будто ему лет десять. Вполне вероятно, именно потому, что ему лет десять. И сама она бледная и странно худая. Всегда была стройной, но тут не то. Стройные не похожи на худых, это разные качества, или грани, или как это называется? В общем, худое не зря синонимично плохому. И она одна. Одна у двух могил. Фотка явно сделана на старую «мыльницу», вон и дата внизу красным: 30.03.2013. Память обеими частями сообщила: «четырнадцатого числа нисана месяца...». Я делал когда-то в школе доклад по Булгакову, и заинтересовался, что же это за нисан такой. С тех пор и знал. Но только переводить на наш календарь как-то не было ни повода, ни привычки. А вот гляди ты...

Значит, Света осталась одна. Без опоры, без защиты. Чёрт знает где. И ни словом, ни звонком, ни сообщением не объявилась. Я заглянул на страницы Алины и свою. На моей с нашей с Лисой свадьбы висела одна и та же фотка: настроечная таблица со старого телевизора, с кружками и разноцветными прямоугольниками. С подписью «Переучёт». Лиса постоянно издевалась надо мной, что, мол директор ивент-агентства обязан быть медийной и узнаваемой фигурой и не может себе позволить сетевое молчание. Я объяснял, что никому ничего не обязан, и поэтому могу себе позволить то, что считаю нужным. Три раза. В четвёртый объяснять не стал. От недавнего запрета импортных соцсетей я не страдал, потому что их у меня не было сроду. Мне было, где пожить по-настоящему, а не подглядывая за кем-то. В моём детстве вообще не любили тех, кто за кем-то подглядывал. А вот Алинка в сетях жила, как настоящий паук. И смартфон из рук выпускала, кажется, только во сне, в бассейне и на маникюре. И то не факт. И у неё тридцатого марта тринадцатого года была куча фоток, как мы с шестилетним тогда Петькой отдыхали где-то в южной Азии. Пока на свежую могилу с дешёвыми венками падал на Родине снег. Но я же не знал! А что я вообще знал?!.

Повернул тяжёлую голову до упора вправо, потом влево. Справа за кухонным окошком шёл редкий снег. Мартовский. Похожий, хоть до тридцатого числа было ещё недели три. Слева на меня укоризненно смотрел угол печи, большой и тёплой. Вспомнилось внезапно и очень ярко, как в каком-то фильме не то разведчик, не то партизан, схваченный врагами, с разбегу о точно такой же угол расколол себе голову, чтоб не выдать военных тайн. Показалось, будто печка поёжилась опасливо тем самым углом. Вероятно, взгляд мой легче не стал, и работал уже не только на дерево, но и на камень.

С непривычными и очень противоречивыми чувствами я прочитал все комментарии. До самого верхнего. «Сегодня похоронили нашу Светуню. Света в мире стало гораздо меньше». И снова глянул на печной угол. Печка, кажется, едва не вышла на улицу.

Так. Похоронили её под Новый Год. Мы тогда были в Турции. Я работал, Петька учился, Алина отдыхала, постоянно капризничая, что приехала расслабляться, а мы ей мешаем. Я вспомнил тогда советы одного автора, на которого тоже был давно подписан в Телеге. Он чудом, которому сам не уставал удивляться, выжил в девяностые и после, и иногда постил истории о раньших временах. Был он постарше меня, жил не в Твери, но реалии, похоже, были тогда в стране примерно одинаковые. Только чем дальше от столиц, тем злее. Так вот тот автор рассказывал, как однажды по приезду в Таиланд его тогдашняя пассия начала ему мозг сверлить. В ответ на что он вышел из номера, арендовал байк и умчал в гущу событий. Оставив ей непонимание на лице, обратные билеты, паспорта́ и немного наличных. Встречались в зоне вылета. Он — загорелый и поджарый, похудевший на десяток кило. Она с опухшим и перепуганным лицом, с дёргающимся глазом. Им обоим было, что вспомнить, но его воспоминания явно выигрывали по очкам с большим отрывом. Почему я не мог себе такого позволить? Или мог? Но тогда почему не стал?

Ах, Света-Светочка, Светланочка-Светуня... Так Кирюха всегда пел, когда её видел, отчаянно фальшивя. Промахи мимо нот, кажется, я прощал только ему. Остальным, конечно, тоже замечаний не делал, но лицо само собой становилось таким, что Петька тихонько спрашивал: «Не попала, да?». Потом выяснилось, что у сына был абсолютный слух, и он, как с придыханием говорила учительница, «обязан посвятить себя музыке!». Я, с таким же, видимо, слухом, посвятивший себя чему угодно, кроме музыки, нейтрально отреагировал, буркнув что-то вроде «сам разберётся, куда светить, не маяк, чай». Но потом все музыкальные конкурсы на всех каналах, которые набрали небывалую популярность, мы с ним смотрели совершенно одинаково. Смеясь, когда один ловил другого на недовольной гримасе, из-за того, что певец или певица не попадали в ноты, а то и в октавы. Это даже стало семейной шуткой: «Не попал, да?» — «А он и не целился, по-ходу». Только Алина злилась, не понимая, почему мы с сыном оба то морщимся, то наоборот пристально смотрим в экран телевизора, совершенно одинаковыми жестами потирая предплечья. Где бегали те самые мурашки, которые неизбежны, если мелодия трогает душу. И которые всегда бывали, когда играла или пела Света.

Я покинул город, ожидая удара Откатов, младшего и старшего. Оставил дела и заботы, написал даже завещание. Технически или юридически я был уже мёртвым, оставалось только получить свидетельство или решение суда о признании умершим. Сколько там по закону, пять лет? Ну, Стас наверняка что-то придумает, найдёт обстоятельства, угрожающие жизни, и призна́ют за полгода. Собственной смерти я не страшился давно. В Твери живём, тут волков бояться — из дому не выходить. Волков я тоже не боялся. Чего нас бояться...

Сидя на кухне старого деревенского дома, технически мёртвый Миха Петля думал. Напряжённо, трудно, мучительно. Это походило на экзамен по высшей математике, который я сдал не то с третьего, не то с четвёртого раза. Профессорша попалась принципиальная, идейная. Уверена была, что математика доступна каждому, главное — приложить нужные усилия, чтоб овладеть ею. Наукой, не профессоршей. Тогда, на первом курсе, я точно так же мучился, пытаясь понять хоть что-то. Не удалось. По крайней мере сейчас обе части памяти одинаково молчали в ответ на запрос определения комбинаторики или какой-нибудь формулы из теории вероятности. Зато подкинули пару сериальчиков и роликов из сети, где популярно поясняли для невежд за теорию хаоса и прочие синергетики и неравновесные термодинамики. Кажется, для какого-то очередного квеста я это смотрел, «базу набирал». Набрал на свою голову. Всплыло неожиданное определение: «свойства системы не сводятся к сумме свойств её элементов». Его я запомнил потому, что оно было похоже на главное правило кулинарии, открытое лично мной ещё в раннем детстве: «Если все продукты съедобны по отдельности, то это нифига не значит, что они будут съедобны вместе». Тогда я смешал холодец, варенье, кусок торта, половник борща, хрен и солёные огурцы. Сейчас... Сейчас, кажется, тоже. А ещё осетрину с телятиной.

Надо было подумать и сделать. Но о чём и что именно?

Глава 14. Круги и петли

Плохо, когда не знаешь, да ещё и забудешь, как говорил наш преподаватель по гражданскому праву. И много кто ещё. Мне это определение ситуации подходило полностью.

Итак. Миха Петля стал свидетелем случайного сбоя в матрице, нарушения привычного хода времени, эффекта бабочки и можно как угодно ещё называть. Взмах волшебной палочки, в моём случае крайне символично оказавшейся красной лопатой, изменил настоящее. И будущее, наверняка. Если я ничего не путаю из той самой проклятой математики, любое действие в любой момент времени имеет последствия, меняющие всю дальнейшую картинку. Там что-то связано было с энтропией и какой-то эмерджентностью, теорией катастроф и чем-то ещё, в чём я не разбирался сроду и даже не планировал. Но привык верить фактам. Они врали значительно реже, чем гипотезы и предположения.

Включаем условную логику. Один раз — случайность. Два — совпадение. Три — закономерность. Выключаем логику, включаем память. Листочек, дождавшийся-таки своего часа, начал покрываться убористыми буковками. Между ними потянулись стрелочки. На втором листочке, разделённом надвое ровной вертикальной чертой стал расти список. Перечень всех фактов-факторов, результатом которых, возможно, и стал «реальный» сон. И живые Тюря, Спица и Валенок.

В левом столбце были факторы, на которые я повлиять не мог. В правом — те, которые напрямую зависели от меня. Радовало то, что правый был больше. Больше не радовало ничего.

Гипотетически, если зайти в пустой промороженный дом, будучи «в состоянии остаточного», преодолев пятнадцатикилометровый кросс по пересечёнке, растопить печь, попить чаю и лечь спать на наволочке с зайкой, то можно попасть в прошлое. Но перед этим нужно вытянуть в гору сани с тремя вязанками хвороста и бабой Ягой. Или дедом Ягой. И быть облаянным котом. Так себе условия задачки. Это если принимать в расчёт факторы, расположенные близко по времени. Если смотреть отрезок раньше, то появляются официантки, ритуальные автобусы, случайные попутчики и беседы с особо опасными рецидивистами. И левый столбец в табличке начинает опасно расти.

Но это не пуга́ло. Как помнил каждый любитель относительно современного отечественного кинематографа, если проблем две, и одна из них — пуговица, то искать надо именно её. А на то, на что повлиять возможности нет, нет и смысла отвлекаться. Резонно? Вполне. Поэтому проводим чёрточку возле правого столбика. И дополняем инструкцию по провалу в прошлое деталями.

Талый снег. Медный чайник. Термос, обдать кипятком. Чай с бергамотом, горсть. Три листочка то ли мяты, то ли зверобоя. Лечь с третьими петухами. Наволочка с зайкой-Мишкой. И душа, вывернутая наизнанку. Нормальный райдер, ничего сложного, в принципе. С точки зрения исполнения, а не понимания. Оставалось надеяться, что понимание придёт со временем само. И что мы с ним не разминёмся по пути.

Наверняка можно было снова запретить себе думать про всякую дичь и блажь. Убедить себя в том, что случайные совпадения и необъяснимые факты никак не связаны между собой. Договориться считать произошедшее чудом, что выпадает раз в жизни, и то не каждому. Но не хотелось.

Можно было начать строить планы на то, как Мишутка в прошлом спасает Союз, обличая вражеских агентов, вредителей и предателей. Или как он убеждает родителей вписаться в приватизацию, скупать ваучеры и акции. Или ищет клады, пишет песни, и чем там ещё должны непременно заниматься попавшие в детство? Биткойны закупать? Вот это тоже, да. Но не хотелось ещё сильнее.

В двадцать лет перед тобой открыты все пути, и сил с избытком хватает на то, чтобы пробежать туда-сюда по каждому из них, а то и по нескольким сразу. В тридцать часть путей закрыта за ненадобностью или на тот самый переучёт, ещё часть признана непроходимыми, а прогулка по паре-тройке оставшихся отнимает все силы. В сорок сил хватает только на то, чтобы идти по тому пути, что был признан условно верным. И молиться о том, чтобы в прошлом не вкралась ошибка при выборе.

Можно объяснять это чем угодно: эгоизмом, трусостью, мелкотравчатым мещанством, запущенной формой социофобии или социопатии. Придумывать себе диагнозы и оправдания любят, умеют и практикуют практически все. Но вот у меня не мелькнуло и мысли о том, чтобы покупать биткойны или писать письма в КГБ. И стыдно мне за это не было. Может, потому, что оценивал я себя слишком рационально и адекватно, даже в этой, насквозь неадекватной и нерациональной, реальности? Или от того, что вводных по-прежнему было мало? А что, если вообще ничего не выйдет? Попил чаю с травками, залез на печку — и просто выспался хорошо, без турне во времени и пространстве. Или снова очнулся возле веранды детского садика от неразборчивого шёпота Валенка, и так из раза в раз, как в том кино с Биллом Мюрреем. А планов-то было, планов! И тебе акции, и валюта, и весь Советский союз... Нет, это не наш метод, не петелинский. Я приучен исходить из фактов, вот из них исходить и буду, штопаный рукав! Или на них, как пойдёт. И задач на ближайший отрезок времени в настоящем у меня ровно две: заделать дыру в крыше над баней и помыться. А на прошлое время задача одна: убедить отца бросить курить. Хотя бы попытаться.

С крышей вышло довольно быстро. Дольше за прутьями на край леса ходил, пожалуй, и обломки трубы разбирал. Закрыть же дырку новой обрешёткой, настелить сверху заплатку из рубероида, а поверх неё — мягкую черепицу, было несложно. Заделать и утеплить отверстие в перекрытии между парилкой и чердаком оказалось посложнее, но не намного. Очень повезло, что на подворье был давно истлевший мешок керамзита, а в погребе стояли ящики с песком, в которых на зиму запасали морковь и свеклу с редькой. Одного как раз хватило.

Про то, как топить баню по-чёрному, я где-то читал и видел в кино. Для того, чтобы не напортачить, как папа говорил, пересмотрел за обедом пару роликов в сети. И в принципе справился. После того, как проветрил и смахнул сажу новым веником, одним из трёх, заботливо купленным Тюрей, можно было вполне и попариться и помыться. А потом и побриться даже. У нас, у тверских, видимо, генетика такая: три дня не побрился — и курточка уже сидит, как ворованная. Да и любая одежда с обувью. Не знаю, местом рождения это вызвано или менталитетом, или ещё чем-то? Но вот греки или, к примеру, итальянцы небритые выглядят как миллионеры на отдыхе. Наши же чаще всего как с кичи выпущенные.

На ужин сегодня была картошка. И тревожные ожидания. Картошки было меньше.

План на день я выполнил вполне успешно. Оставалось теперь не промахнуться мимо прошлого и надеяться на то, что там будет что-то кроме детского садика, спавшей воспиталки и оравшей заведующей. И что трёхлетний Мишутка сможет найти и подобрать слова для того, чтобы уговорить огромного, сильного и умного папку отказаться от табака. Гарантий, конечно, не было. Ни в чём, что характерно. Ни во времени возможного попадания, ни в самом его факте, ни в том, что бросивший курить отец проживёт дольше. Но попробовать определённо стоило. А вот насчёт Светы я решил некоторое время не думать. Ну а что бы я сделал? Написал письмо? Нет, адрес я помнил, но смысл? «Здравствуйте, тётя Маша, пишет вам незнакомый мальчик Миша, у вас скоро родится девочка, назовите её Светой»?

Говорят, некоторые маленькие дети боятся темноты. Брехня, оказывается. Дети боятся страхов, которые им навязывают взрослые. Старшим удобно, чтобы малыш был перед глазами и на виду. Поэтому «не ходи туда, там темно, страшно, Бабайка, чужой дядя заберёт!». Я не боялся ни темноты, ни Бабайки, даже Сархана. Но чувствовал, что очень и очень расстроюсь, если механический повтор действий из правого столбика ни к чему не приведёт. Потому что с левой колонкой сам я точно ничего не мог поделать.

Солнце. Яркое высокое Солнце светило прямо в лицо, и от этого под веками всё было ярко-красным, огненно-оранжевым. Открывать глаза не хотелось совсем. Откуда за печкой взялось столько света?

— Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! — прогремел в коридоре голос папы.

И меня выкинуло из кровати, как пинком.

Стол, стул с зелёными тряпочными спинкой и сиденьем, книжный шкаф и кровать. Кто скажет, что этого для счастья мало, тот ничего в счастье не понимает. А за дверью, неровно покрашенной белой масляной краской, коридор. Справа комната родителей, слева ванная, туалет и кухня. На которой, судя по запаху, мама жарит гренки. И они о чём-то переговариваются с отцом, который, судя по звуку воды, бреется. Они живые. Я не в садике. У меня получилось!

Восторг был такой, что я аж запрыгал и заплясал на плетёном половике. Его, как и многое другое, мы привезли из деревни, когда переезжали. Он был старый, конечно, но стоять на нём от этого холоднее не делалось. На крашеный оргалит было гораздо неприятнее ставить ногу, высунутую из-под тёплого стёганого одеяла. Вот только скользил по нему половичок, забыл я про это.

— Ты чего на полу сидишь? — удивился отец, открыв дверь. Я бы тоже рванул к Петьке в комнату, если бы оттуда послышался звук падающего тела и вскрик.

— Я ничего. Всё хорошо. Зарядку вот собираюсь делать, — пробормотал смущённо Миша Петелин семи лет от роду. Не дав Михе Петле пошутить на нервной почве про уроненную контактную линзу. Очень удачно не дав.

— Это молодец, это правильно. Зубы потом чисти и давай на кухню. Помнишь, какой день сегодня? — он уже пропал из дверного проёма, заканчивал фразу по пути в ванную, добривать вторую щёку. Поэтому того, как криво кивнул сын, не заметил.

А кивнул Миша криво потому, что одна его часть помнила, а вторая, проснувшаяся только что, не имела ни малейшего представления. И с этим надо было разобраться в первую очередь.

На календаре с яркими тюльпанами в зелёной вазе были зачёркнуты дни. Привычка, которая с первого класса была со мной. За неё Алина тоже надо мной издевалась. Что, мол, за идиотизм, зачем покупать настенные календари, если в смартфоне всё есть? И тем более черкать по ним потом ручкой? А я ничего не говорил ей. Потому что, как водится, три раза уже объяснял. Вечером, когда подходишь к календарю, или, как папа его называл, численнику, с ручкой, день пролетает перед глазами в ускоренной перемотке. И ты снова можешь улыбнуться чему-то хорошему, что было в нём, или подумать о том, как в завтрашнем, не зачёркнутом ещё дне, избежать чего-то плохого. А ещё перед сном можно было подумать, почему именно произошло то, что ты считал плохим. И было ли оно таковым на самом деле, или просто показалось от обиды, злости, зависти или невнимания? Хорошая привычка, мне нравилась. И сейчас вот тоже выручила.

Так, за окном у нас июль, вчера было тринадцатое, значит, сегодня четырнадцатое. Не нисана, а июля. Значит, что? Значит, мамин день рождения! Значит, кафе «Мороженое», молочный коктейль, пломбир с вареньем в тарелочке-креманке из нержавейки, коржик и кольцо «Творожное»! Господи, неужели это на самом деле повторится?!

И оно повторилось. И это было настолько ярко и неописуемо, что я боялся зарыдать.

Молодые, живые и здоровые мама и папа шли под руку к остановке. Я шагал рядом, чуть впереди, с независимым видом, заложив руки в карманы. В одном из которых нашёл болтик, как в книжке про Максима Рыбкина, которую прочитал месяц назад. Почему-то мне казалось, что ржавая железка действительно помогала. Всё-таки внушение — великая вещь, а самовнушение — тем более.

На маме было новое лёгкое платье, светлое, в голубую полоску, и босоножки. На папе — рубашка с коротким рукавом, летние светлые брюки и сандалии. Он был одним из немногих, кто не носил их с носками уже тогда. Родители выглядели совершенно счастливыми и беззаботными, отец шутил, мама смеялась, запрокидывая голову.

К остановке подъехал оранжевый ЛиАЗ, скрипнули и звякнули, складываясь, двери. Белый ребристый пластик на поручнях, вытертый кое-где почти до металла, тёмно-красные сидения из неубиваемого кожзама. И прямоугольная коробочка компостера! Их потом только поменяют на такие, с чёрной кнопкой, напоминавшие формой смесь чеснокодавилки и дверного звонка. Эти, старые, были гораздо удобнее. Папа достал из нагрудного кармана билеты, сложенные «книжечкой», и пробил сразу три. Я почему-то всегда страшно гордился, держа в руках билет. Видимо, потому что мне было, что «предъявить за проезд» суровой тётеньке с затёртой кожаной сумкой на животе. Но веселее всего было подпрыгивать на задней площадке, держась за горизонтальный поручень, когда на мосту через Остречину автобус едва не отрывал колёс от асфальта, скрипя и отдуваясь какими-то пружинами или рессорами. Боже ты мой, как мало надо было для счастья. Каким ярким оно было тогда... сейчас.

В кафе на удивление не было очереди. Мы довольно быстро получили заказ и сели наслаждаться. Папа взял с вареньем, как и я, а мама любила с шоколадной крошкой. Женщина в халате, фартуке и белом колпаке тёрла плитку «Бабаевского» на обычной железной тёрке с таким видом, будто именно эти железка и шоколад испортили ей всю жизнь. Да, сфера обслуживания в Союзе была разной, конечно, и на яркие типажи, которых показывали на эстраде райкины, карцевы и жванецкие, щедрой. А потом из здоровенных гробов-колонок зазвучал Антонов. И я только что носом в креманку не нырнул. Потому что слёзы, и так стоявшие где-то под горлом, опалили глаза. Пока изнутри. Маленький Миша Петелин сопел, ковыряя гнутой алюминиевой ложечкой подтаявший пломбир. Размазывая по его поверхности сгустки венозной крови черносмородинового варенья. А в ушах звучали фразы про проведённый в печали день, про поиски лета зимой, и про судьбу, что висела на волоске*.

Вдох на четыре счёта. Выдох на восемь. * Юрий Антонов - Не говорите мне "Прощай" https://rutube.ru/video/a425401fa3a90068fb50a6f1809fb024/

— Что-то Миша у нас какой-то задумчивый сегодня, больше обычного. Что случилось, сынок? — спросила мама.

И я вздохнул как-то уж и вовсе судорожно, едва не всхлипнув. Потому что вспомнил, когда она последний раз так спрашивала. Пока ещё узнавала. Как же хорошо, что этому семилетнему телу не пришлось пережить и сотой доли того, что выпало Михе Петле. Иначе точно бы «мотор стуканул». А так — ничего. Только пульс всё равно был слишком частым. Даже для ребёнка.

— Подарок тебе придумал, мам. Ну, то есть я давно уже придумал и сделал даже, а вот сейчас придумал ещё один. Думаю, тебе понравится, — ответил я и присосался к трубочке молочного коктейля. В чём был секрет? Почему ни он, ни мороженое после никогда не бывали такими вкусными?

— Ох и выдумщик ты у меня! Тебе только культоргом работать, — как всегда пошутила она.

Если б ты только знала, мама, кому и какие культурные программы я буду организовывать...

После кафе пошли на набережную Мологи, возле моста. Не купаться, ни полотенец, ни пледа, ни плавок-купальников никто не брал. Просто гуляли и разговаривали обо всём на свете. А я держал их за руки, шагая посередине. Нарочно медленно, будто снова и снова запоминая ощущения от твёрдой, мозолистой отцовской ладони и удивительно мягких пальцев мамы.

Вода текла по-летнему неспешно, весной всегда течение быстрее было. Папа рассказывал, что на холмах тает снег и все ручьи бегут в реки, а реки — в моря. Маленький я уже знал, что по Мологе можно доплыть до Волги, которая впадает в Каспийское море. Большой я знал, что на берег того, родного для него, моря через год вернётся Юсуф, проходивший службу в рядах Советской армии. Чудом успев домой до того, как страна начнёт разваливаться на куски. И станет милиционером. Чтобы хоть как-то самому влиять на ситуацию вокруг себя и своих близких. Его будут резать и взрывать, в него будут стрелять. Но он дослужит до положенной пенсии с честью, той самой, офицерской, о которой потом некоторое время будет немодно говорить. На таких людях мир и держится. Не то, что всякие Петли, которым не под силу даже выдумать, как отвадить отца от курева...

Миша выдернул руки из ладоней удивлённых родителей и рванул в сторону под встревоженный оклик мамы. Но далеко не побежал. Только до ажурной чугунной урны, какие стояли, наверное, только на набережных и в городских садах. Наклонился и поднял с земли находку. Дымящийся чинарик. Приличный ещё.

— Во! Я вырасту и буду совсем как папа! Курить буду! — торжественно, как пионерскую клятву, произнёс он. То есть я. Всё-таки изыскавший вариант, хоть и не безупречный.

— А ну-ка брось, штопаный рукав! — велел отец строго. Но не успел. Потому что Мишка поднёс бычок к губам и жадно затянулся.

Кашлял я долго, мучительно, чудом не избавившись от молочного коктейля и мороженого. Их почему-то было жалко особенно. И ещё маму, которая обнимала меня, заглядывая тревожно в глаза, пока отец бушевал.

— Дай мне слово, что не начнёшь курить, пока не закончишь десятый класс! — прогремел он.

— А ты — мне, что тоже не начнёшь! — я протянул ладошку. Да, воспользовавшись моментом, который сам и подстроил. Шансов на удачу было немного, но кто-то наверху играл за нас, маленького и взрослого. — Только по-честному, по-мужски, как ты учил!

Отец растерянно, как никогда прежде, посмотрел на меня. Потом на маму, у которой тревогу сменяло непонимание, а уже его — удивление. Поддёрнул брючины и опустился на корточки рядом с нами.

— При маме, она свидетель будет. Клятва без свидетелей несчитовая! — настаивал я, не давая опомниться им обоим. Потому что знал дотошность и педантичность одного, передавшуюся по наследству и мне, и мягкую отходчивость другой. Эта черта была сейчас некстати, и дать проявиться ей я не планировал.

— Ух, жук, ты глянь на него, Лен! Как вывернул. Ну что же, по рукам. Я не буду курить до тех пор, пока ты не начнёшь. Только уж и ты по-честному, чтоб не шкериться за гаражами и за школой. Ты дал мужское слово, при свидетелях!

— И я его сдержу! — звонко и радостно выкрикнул Миша, вцепляясь в отцову ладонь обеими своими, тряся её изо всех сил. — Как тебе мой подарок, мам?

Один Петля додавил-таки второго. Старшего.