Штольня

Глава 1. Мост в одну сторону

В коридоре скрипнула половица. Коротко, будто под чьим-то каблуком переломилась сухая ветка. Ядвига замерла с папкой в руках.

Свет настольной лампы лежал на линолеуме жёлтой полосой. В полосе медленно крутилась пыль — мелкая, серая, сухая. Ядвига стояла в тени у шкафа и слышала каждый свой вдох — сухой, царапающий горло.

Кто-то шёл по коридору медленно, с остановками. Так ходят люди, которые ищут не человека, а забытую вещь. Ядвига знала этот шаг: тяжёлый, с перевалом, левая нога ставится чуть раньше правой. Пани Ружена всегда возвращалась за зонтом.

Ядвига знала её как облупленную: невысокая, полная, будто из подушек, в коричневом плюшевом пальто, от которого пахло нафталином и дешёвыми духами. Каштановые волосы на бигуди держались шлемом, у корней светилась седина. В руке — зонт, который она вечно забывала.

Папка была тяжёлой. Тёмно-зелёная клеёнка на картонных корках успела нагреться от рук, тесёмки впились в ладонь, и один узел уже распустился в мокрую от пота петлю. Ядвига опустила папку на стол — медленно, по миллиметру, — и отступила за шкаф. Металл холодил спину даже сквозь пальто. Пыль лезла в нос. Ядвига зажала ноздри и дышала ртом, но всё равно чувствовала на языке кислый запах казённой бумаги.

— Кто там? — спросила Ружена из-за двери.

Голос у неё был обычный, домашний, чуть недовольный, как будто она застукала кого-то за поеданием чужого обеда.

Ручка двери дёрнулась. Раз, другой. Замок не поддался: Ядвига заперла его изнутри на старый английский, тот, который в конторе давно считали сломанным.

— Ядвига? Ты ещё здесь?

Тишина. Ядвига прижалась затылком к шкафу. Сердце билось не в груди, а где-то под челюстью, и от каждого удара во рту становилось солоно.

— Свет-то горит, — сказала Ружена уже тише, будто себе. — Кто ж это оставил?

Полоса под дверью дрогнула: Ружена переступила с ноги на ногу. Потом снова дёрнула ручку, сильнее. Замок звякнул. В коридоре что-то стукнуло — зонт о стену, — и Ружена вздохнула так тяжело, что Ядвига явственно представила, как у неё поднимаются и опускаются круглые плечи под плюшевым пальто.

— Ну и тишина у вас, — сказала Ружена в дверь. — Как в склепе.

Она постояла. Ядвига слышала, как в ней борются две привычки: всё выяснить и не связываться. Победила вторая.

— Утром разберутся, — сказала Ружена. — Вечно у них тут свет горит.

Шаги удалились. Хлопнула входная дверь, и по стеклу прошла тонкая дрожь. Ядвига ещё долго не шевелилась, чувствуя, как тошнота поднимается из живота к горлу. Только когда за окном проскрипел снег под чужими галошами — коротко, вязко, с причмоком, — она выдохнула и взяла папку.

На белой наклейке было написано от руки: «Дело № 14-б. Нижняя штольня. 1986». Буквы ровные, канцелярские, с наклоном вправо. Ядвига знала этот почерк. Она сама заполняла наклейку в июле, когда ещё верила, что бумаги нужны для порядка.

В папке лежали настоящие акты. Не те, что показывали комиссии, не те, что подшили в общий журнал, а другие — с цифрами, от которых у неё немели пальцы. Крепь нижней штольни держалась на честном слове: тридцать восемь процентов износа, три подгнивших венца, обводнение на нижнем горизонте. Вода подходила к насосам. В списке были фамилии. В графике стояло время: пять ноль-ноль. Затопление.

Официально в штольне никого не осталось. Официально там было сухо и безопасно. Официально её подпись стояла под заключением, что людей вывели.

Ядвига помнила, как подписывала. Грон, высокий и тяжёлый, занимал весь кабинет; на макушке лысина, маленькие светлые глаза за очками в толстой оправе. Он положил лист на стол, накрыл верхнюю часть большой мягкой ладонью с ухоженными ногтями и сказал: «Здесь и здесь. Не задерживай». В кабинете пахло его одеколоном и холодной бумагой; за окном шумел копёр. Она не дочитала. Она побоялась, что если дочитает, то не подпишет, а если не подпишет, то потеряет работу, а работа в Ольше была ровно одна. Тогда ей казалось, что это сделка с совестью. Теперь она знала, что это была сделка с людьми.

Вина сидела в желудке, а не в голове. От неё мутило, как от прокисшего молока.

В контору она вошла в половине одиннадцатого, когда уборщицы уже ушли, а сторож включил своё радио. Задняя дверь была заперта на щеколду, но щеколда ходила свободно, если знать, как её поддеть ножом. Ядвига знала. Она прошла по тёмному коридору, не включая света, и только в приёмной зажгла фонарь, прикрыв стекло ладонью. Сквозь пальцы сочился красный свет — узкий, как щель в занавеске. Ключ от архива лежал в верхнем ящике стола, вместе с сургучом, скрепками и чужим наполовину использованным блокнотом. Ключ был холодный, с биркой из синей изоленты, и от него пахло ржавчиной и резиной. В архиве горела настольная лампа — её забыли выключить с вечера; жёлтый круг лежал на столе, а за шкафами стояла тьма. Ядвига не стала её гасить: в конторе и так вечно горел свет, а с лампой дело шло быстрее.

У окна она на секунду задержалась. В чёрном стекле отражалась женщина, которую она не сразу узнала: высокая, худая, длиннорукая, с острыми плечами и узкими бёдрами, в мужском тёмно-сером шерстяном пальто не по фигуре. Волосы были стянуты в низкий тугой узел, у висков выбились пряди, и в них уже пробивалась седина — три-четыре белых волоска. Лицо удлинённое, скуластое, обветренное; нос прямой, с лёгкой горбинкой; губы потрескались, нижняя чуть полнее верхней. Над левой бровью белел маленький шрам от каменного осколка. Глаза — серые, холодные, с тяжёлыми веками и длинными чёрными ресницами; под ними лежали тени, будто она не спала неделю. На левом запястье — часы с потёртым ремешком, на безымянном — тонкое обручальное кольцо. Она отвернулась.

В шкафу «1986» папка лежала за общим журналом, как её и оставили в июле. Клеёнка была холодной, как будто папку держали в погребе, а не в сухом шкафу. На корках выступила мелкая испарина; Ядвига провела по ней пальцем, и от бумаг потянуло речной сыростью — тиной и мокрым деревом. Она вытащила папку, стараясь не потревожить пыль, и на её место положила другую — такую же тёмно-зелёную, с проектами 1979 года. Та папка была легче и пахла старой гарью. Ядвига выровняла корешок по краю полки, стёрла пальцем белёсый след на жести и прикрыла дверцу. Если утром кто-то заглянет в шкаф, он увидит корешок, номер и пыль. Может быть, этого хватит на несколько часов. Может быть, нет.

В списке был Мисник. Ядвига не искала его имени, оно само попалось на глаза — третья строчка сверху, сменный мастер, у которого дочь ходила с Норой в один класс. Он здоровался с ней за руку — крепко, до хруста в пальцах — и спрашивал: «Ну што, инженер, вода-то уйдёт?» Она отвечала: «Уйдёт». Теперь она несла в папке его фамилию, написанную чужим почерком, и не знала, жив он ещё или уже нет. Она представила его дочь — светлую косу, тугие банты, — и тут же заставила себя перестать.

В коридоре тикали часы. Ядвига посмотрела на своё запястье: пять минут двенадцатого. До пяти утра оставалось почти шесть часов. За это время нужно было пересечь мост, дойти до насосной, дозвониться в округ. Конторский телефон шёл через коммутатор рудника, а коммутатор ночью был на ключе у Грона. Звонить оттуда было всё равно что звонить ему в кабинет. Если в округе ещё брали трубку. Если там ещё не знали, что нужно не брать.

Ядвига завязала тесёмки — два узла, туго, чтобы не развязались на бегу, — сунула папку под пальто и прижала к рёбрам. Угол картона сразу упёрся в бок, большой и неудобный, как камень, который нельзя вынуть. Она проверила карман: фотокарточка Норы, сложенная вчетверо, лежала на месте, мягкая по краям оттого, что её столько раз доставали. Ядвига не стала её вынимать. Только нащупала большим пальцем угол и прижала.

Копии и список имён она оставила Агнессе — в тетради, которую та прятала в доме. Если с ней самой что-то случится, тетрадь останется. Ядвига старалась об этом не думать: стоило начать, и руки переставали слушаться.

Она взяла со стола фонарь, проверила, что красная нить на ручке на месте, погасила его и выключила настольную лампу. Потом натянула вязаную шапку, замотала горло серым шарфом и сунула руки в шерстяные перчатки — те самые, с дырой на указательном пальце.

В темноте архив стал больше. За шкафами что-то шевельнулось — мышь или сквозняк. Ядвига нащупала на подоконнике защёлку. Окно открылось с сухим щелчком, и в лицо пахнуло мокрым снегом, шлаком и далёким дымом. Снег шёл наискось, тяжёлый, с дождём, и на подоконнике сразу потемнели капли.

Она перекинула ногу через подоконник, пальто зацепилось за гвоздь, дёрнула. Ткань треснула — негромко, но в тишине показалось, что рвётся пополам весь двор. Ядвига вывалилась наружу неуклюже, на четвереньки, и сразу провалилась левой рукой в лужу. Вода была ледяная, с песком, и обожгла ладонь так, что она выругалась сквозь зубы. Ладонь заныла. Ядвига поднялась, прижимая папку к груди, и прислушалась.

В будке сторожа бормотало радио. Свет из окошка падал на утоптанный снег, на поленницу, на чью-то забытую лопату. В луже плавал окурок. В окошке виден был сторож — сутулый, в стёганой куртке, с длинной шеей; из-под кепки торчали редкие седые волосы. Он не выходил. Ядвига перебежала двор, пригнувшись, и протиснулась в щель между сараем и забором. Здесь пахло мокрой собакой и углём, а снег был жёлтый от собачьей мочи.

За забором начиналась Заводская. Городок спал. Только в двух окнах на Верхней улице горел свет, и над рудником, на склоне, белела в тумане верхушка копра. Где-то далеко, за домами, лаяла собака — коротко и виновато, будто извинялась, что не может молчать. Ядвига пошла вниз, к мосту. Ей хотелось бежать, но бегущий человек ночью заметен издалека. Она шла быстро, насколько позволяла грязь, и старалась ступать на середину дороги: у заборов снег был рыхлый, набухший от оттепели, и следы оставались слишком чёткие.

Нога в левом сапоге хлюпала. Трещина на подошве разошлась, и вода набиралась к носку — сначала тонкой струйкой, потом разом, как будто сапог решил, что больше не хочет притворяться целым. Холод шёл вверх по ноге, шерстяной носок намок, пальцы сначала заныли, потом перестали чувствоваться. Ядвига попробовала шевелить ими и не смогла. В кармане лежали папиросы, но курить было нельзя: огонь видно издалека. Она достала только коробок и сжала в кулаке. Спички, кажется, были сухие.

У столовой она остановилась. Из-за угла тянуло жареным луком и прокисшей капустой. В кармане пальто лежал кусок хлеба, завёрнутый в чистую тряпицу, — для Норы. Она завернула его ещё дома, перед уходом. Ядвига прижала ладонь к свёртку сквозь ткань, почувствовала сухую горбушку и убрала руку.

Если её остановят на мосту, папку найдут. Если найдут папку, найдут и её подпись. Если найдут подпись, Нора останется одна. Об этом Ядвига думала не как о своём позоре, а как о вещи сугубо практической.

Дорога шла под уклон, мимо тёмных домов с занавешенными окнами, мимо палисадников, где снег лежал на голых кустах, как серая вата. В одном окне горел свет. За стеклом двигалась тень — кто-то ходил по комнате, и Ядвига невольно замедлила шаг, пока тень не отступила в глубь дома. Над крышами висел дым, не поднимался, а стлался низко, к реке.

Ольша спала неспокойно. Собаки замолкали не сразу, а с коротким, будто извиняющимся тявканьем. Только вода под мостом говорила громко: шла по камням, шевелила камыш, и в её шорохе чудился ещё один звук — тихий, ровный, как дыхание спящего.

За поворотом показался мост. Тёмный, длинный, с тремя жёлтыми точками фонарей. За ним, на том берегу, горела лампа штольни. Ядвига посмотрела на неё и вдруг поняла, что за весь путь ни разу не подумала о том, что будет, если она не успеет. Она думала только о том, что будет с Норой.

Жребий этого года пал на девятилетнюю Нору. Ядвига узнала об этом в тот вечер, когда Агнесса вернулась с совета и не смогла посмотреть ей в глаза. С тех пор она считала дни. Сегодня досчитала.

Нора ждала в камышах.

Ядвига сама сказала ей прийти туда после темноты. Сама. В этом была вся её материнская мудрость: если что-то случится, ребёнок не должен быть в доме, где будут искать. В доме оставалась Агнесса, свекровь. Невысокая, широкая, с тяжёлой походкой, в тёмном платье и шерстяном платке; от неё пахло тестом, молоком и печью. Седую косу она укладывала вокруг головы. Голос у неё был низкий, певучий, спокойный; говорила она поговорками. И Агнесса умела закрывать глаза так, что становилось непонятно, спит она или наблюдает.

Будку мостовщика она прошла раньше — тёмную, окошко закрыто. У лодочной будки Ядвига остановилась и проверила, что фонарь погашен. Будка стояла без двери, чёрная, с провалившейся крышей; рядом лежала перевёрнутая лодка, обросшая мхом. Камыш стоял стеной, сухой, шершавый, чуть светлее темноты. Ветер шевелил его с тихим шорохом, похожим на шёпот. Пахло тиной, мокрым деревом и чем-то сладковатым, гнилым.

— Нора, — позвала она негромко. — Это я.

Камыш качнулся. Девочка вышла из него боком, как привыкла, не раздвигая стебли, а поворачиваясь. Красная шапка была натянута до бровей; из-под неё торчали жёсткие тёмные пряди. В руке — свисток на верёвке, зажатый в кулаке. Она не бросилась обниматься. Просто встала и посмотрела на мать.

Нора была мелкая, худая, угловатая, будто ещё не собрана до конца. Коричневое пальто сидело на ней мешком, с чужого плеча; резиновые сапоги были велики. Лицо бледное, обветренное, с острым подбородком; глаза серые, большие, со взрослым, немигающим взглядом. Передний зуб рос криво, отчего улыбка казалась насмешливой, хотя Нора не была насмешницей.

От неё пахло хлебом и речной сыростью, а от пальто — мокрой тканью и нафталином.

— Я думала, ты не придёшь, — сказала Нора.

Голос у неё был хриплый, будто она долго молчала или плакала беззвучно.

— Пришла. Ешь.

Ядвига достала хлеб. Хлеб был чёрствый, с отрубями, горбушка тёмная, плотная. Нора взяла его и не стала есть.

— Я не хочу.

— Ешь. Потом.

Нора откусила маленький кусок и стала жевать медленно, глядя мимо неё, на мост. Ядвига присела на корточки — колени отозвались тупой болью, — проверила, завязан ли шарф, потрогала рукавицы. Они были холодные, но сухие. На правой щеке девочки темнел старый синяк.

— Это от санок? — спросила Ядвига.

— Ага. Я не плакала.

— Вижу.

Нора чуть повела подбородком — гордая. Шарф был завязан так туго, что подбородок приходилось держать высоко, и от этого она казалась старше своих девяти.

Потом Нора потянулась и тронула рукавицей белый шрам над левой бровью матери — коротко, привычно, будто проверяла, на месте ли он.

— Зачем? — спросила Ядвига.

— Просто.

— Что это? — Нора кивнула на оттопыренный бок пальто.

— Бумаги.

— Чужие?

— Наши.

Нора не стала спрашивать дальше. Она умела не спрашивать, когда взрослые говорили этим голосом — ровным, как доска, по которой нельзя стучать. Ядвига стянула с рук шерстяные перчатки — и на секунду стали видны её руки: длинные пальцы, коротко обкушенные ногти, шершавая кожа, старый неровный порез на левой ладони. Она протянула перчатки девочке. Перчатки были велики, с дырой на указательном пальце. Нора отдёрнула руки.

— Тебе холодно.

— Мне не холодно. Не спорь.

Нора стянула рукавицы и сунула руки в перчатки. Левая была сырой и холодной — та самая лужа, — но Нора не отняла рук. Пусть холодные — зато материны. Свои рукавицы она запихнула в карман. В больших перчатках её руки казались чужими и слишком большими. Ядвига сунула свои голые пальцы в карманы пальто и почувствовала, как их сразу свело — будто кто-то стянул кожу на костяшках и завязал узлом. Она сжала кулаки, разжала, снова сжала.

— Ты надолго? — спросила Нора.

— До света.

— А если не успеешь?

У бабы Агнессы спала Лида, младшая, пяти лет. Ядвига не позволила себе думать о ней — иначе не смогла бы уйти.

Она всё-таки представила её на секунду: тёплую, сонную, с растрёпанной косой, палец во рту. И тут же отогнала мысль. Если начать думать о двух дочерях сразу, она не дойдёт даже до лодочной будки. Одна ночь, одна задача. Утром она вернётся за обеими.

Обычно упрямство Норы раздражало: упрётся — и хоть кол на голове теши. Сейчас Ядвига почувствовала, как у неё сводит горло. Это было упрямство Мартина, её мужа, — высокого, широкоплечего, с тяжёлой челюстью и шрамом на подбородке. Сейчас он был на верхней смене. Она сглотнула и сказала ровно:

— Тогда иди к бабе Агнессе. И никому не открывай. Никому, поняла? Даже если скажут, что от меня.

— А если ты придёшь?

— Тогда я постучу. Три раза. Вот так.

Ядвига постучала костяшками по борту перевёрнутой лодки: два коротких, один длинный. Дерево отозвалось глухо, как пустая бочка. Нора повторила стук по своей ладони — два коротких, один длинный, — шевеля губами.

— Запомнила?

— Запомнила.

— Ещё раз.

Нора снова постучала. На этот раз увереннее.

Ядвига раздвинула камыш, заглянула вглубь. Там было сухо, тесно и не видно с моста. Ветки сплетались над головой, как шалаш, а под ногами лежала старая кочка, поросшая жёсткой травой. В траве стояла ржавая жестянка из-под монпансье, с проволочной ручкой. Ядвига знала, что в ней: две пуговицы, стёклышко от бутылки и завёрнутый в бумажку огрызок карандаша. Нора принесла её сюда сама. Ядвига сделала вид, что не заметила.

Она подтолкнула Нору вглубь, к сухой кочке.

— Сиди здесь. Не выходи. Что бы ни случилось.

Нора кивнула. Ветер дёрнул её шапку, и она придержала её рукой. Ядвига заметила, что девочка стоит на сухой кочке, а сапоги у неё обёрнуты мешковиной, чтобы не хлюпали. Она сделала это сама. Хорошо. Значит, слушала.

— И не считай, — сказала Ядвига.

— Что?

— На мосту не считай. Ни вслух, ни про себя.

— Почему?

Ядвига хотела сказать: потому что это глупое суеверие, и в него не надо верить. Но сказала другое:

— Потому что на мосту считают только чужие.

Нора посмотрела на мост. В её взгляде не было детского любопытства. Было что-то взрослое и тёмное, как вода под настилом.

— Мама, я боюсь.

— Я знаю. — Ядвига прижала холодную ладонь к её щеке, на секунду, не больше. Кожа под ладонью была ледяная. — Сиди.

Нора положила хлеб в жестянку, сверху прикрыла тряпицей. Ядвига хотела сказать «ешь», но не сказала. Пусть будет так.

Она поднялась. Колени хрустнули. Ядвига отвернулась и пошла к мосту.

На секунду ей захотелось взять Нору за руку и повести с собой. Мост был длинный, но девочка прошла бы. Однако если их остановят, если придётся бежать, если начнётся то, чего Ядвига боялась больше всего, ребёнок станет якорем. Нора слишком мала, чтобы защититься, и слишком велика, чтобы её не заметили. Ядвига отогнала эту мысль. Иногда лучшее, что можно сделать для ребёнка, — оставить его в камышах и уйти.

Она не оглянулась. Если бы она оглянулась, то, наверное, осталась бы. А оставаться было нельзя.

За спиной шорохнул камыш. Потом тихо, совсем по-детски:

— Мама.

Ядвига остановилась, но не повернулась.

— Ну?

— У тебя спина мокрая.

Ядвига посмотрела на своё плечо. Тёмное пятно расползлось по пальто, от воротника до лопатки. Вода из лужи. Или снег. Она не почувствовала, когда успела промокнуть.

— Высохнет, — сказала она.

— Ага.

— Сиди.

— Сижу.

Ядвига пошла дальше. Камыш за спиной больше не шевелился, но она знала, что Нора смотрит. Между лопатками стало тепло, будто туда положили ладонь. Ядвига не обернулась.

* * *

В Ольше говорили: мост у нас в одну сторону. Ядвига всегда думала, что это про дорогу, которая не возвращается.

Мост начинался сразу за лодочной будкой. Первые доски были посыпаны шлаком, и шаг получился громким, будто она ударила по железной крышке. Ядвига вздрогнула и пошла тише, ставя ногу с пятки на носок, как учили в детстве ходить по тонкому льду.

Под мостом чернела вода. У берегов уже взялся лёд — тонкий, матовый, с белыми разводами, — но на середине река шла открытая, и в ней отражались три жёлтых огня, длинных, дрожащих. Ядвига зачем-то пересчитала их и сбилась: в отражении было четыре. Четвёртый огонёк дрожал в стороне, дальше последнего фонаря. Она прищурилась — и он погас, будто его задуло ветром. На мосту по-прежнему горело три. Ветер тянул низом, из поймы, пах тиной и ржавчиной. Перила были холодные, шершавые от старой краски, с наплывами, как застывшие капли. Ядвига взялась за них и почувствовала, как дрожит рука. Не от холода. Оттого, что в ней всё это время что-то держало спину прямо, а теперь отпустило.

Фонарь она включила только на середине. Щелчок выключателя ушёл под настил и вернулся оттуда — глухо, будто кто-то повторил его в воде. Жёлтый луч выхватил доски, мокрые пятна, следы чьих-то сапог, присыпанные снегом. Впереди, на том берегу, горела лампа над входом в нижнюю штольню. Маленькая, упрямая точка. До неё было не меньше десяти минут ходу. Потом насосная, телефон, округ.

Ядвига сделала первый шаг. Потом второй. Потом третий — и поймала себя на том, что считает. Дурная привычка, с детства. Ступеньки, окна, столбы, шаги. Она сбилась и остановилась.

В этот момент за спиной кто-то сказал:

— Раз.

Голос был ровный, негромкий, без выражения. Не мужской и не женский — не разобрать. Ядвига замерла, и первой мыслью было: эхо. Под мостом вода, над водой туман, звук уходит вниз и возвращается. Она слышала, как здесь перекликаются мальчишки: слово летит под настил и выныривает с другой стороны, чужое, растянутое, будто его прожевали и выплюнули.

Она пошла дальше.

Она подумала: если это человек, он отстанет, когда она сойдёт с моста. Если это эхо, оно останется за спиной. Она не знала, что хуже.

— Два.

Теперь голос был ближе. Или это шаги так отдавались в досках. Ядвига не оборачивалась. Она смотрела только вперёд, на жёлтую точку лампы. Пальцы на перилах побелели, кожа на костяшках натянулась и горела.

Мост был старый, на девяти опорах, и под ногами у него было пусто. Ядвига чувствовала эту пустоту через доски: чёрная вода, холод, глубина. Перила справа и слева уходили в темноту, и там, за ними, не было ничего, кроме тумана и камыша. Если упасть, никто не услышит. Если упасть с папкой, папка намокнет, и всё, что в ней написано, превратится в серую кашу.

— Три.

Счёт совпадал с её шагами. Не с ветром, не с капелью, не с чем-то ещё. Один шаг — одно слово. Пауза — шаг — слово. Ядвига остановилась, и голос замолчал. Она сделала шаг, и он сказал:

— Четыре.

У неё пересохло во рту. Старое правило всплыло само, как пузырь со дна: «Если за спиной начали счёт — не оборачивайся. Дай досчитать до девяти и ступай». Баба Агнесса говорила это так же буднично, как «не свисти в доме» или «не садись на порог». У здешних детей это было игрой. Взрослые смеялись, когда дети проверяли: обернёшься на счёт — получишь подзатыльник. Никто не объяснял, что будет, если обернуться по-настоящему.

Ядвига вспомнила, как однажды Нора обернулась на крыльце — просто чтобы проверить, — и Агнесса так стукнула её по затылку ложкой, что звенело в ушах. «Не считай, — сказала она тогда. — Считаешь — значит, тебя считают». Нора тогда не поняла. Сейчас Ядвига поняла слишком хорошо.

— Пять.

Ядвига пошла быстрее. Доски заскрипели под сапогами. Папка под пальто сдвинулась, угол царапнул ребро. Она прижала её локтем и почувствовала, как по спине, между лопатками, ползёт холодный пот. Рубашка под пальто прилипла к коже.

Руки дрожали. Не от холода — они уже почти не чувствовали холода. Дрожали мышцы, которые держали её тело собранным. Ядвига знала это состояние: так бывает после долгой работы на высоте, когда спускаешься и понимаешь, что всё это время стоял на доске шириной в ладонь. Теперь она шла по доске шириной в мост, и всё равно её трясло.

— Шесть.

Голос был уже не за спиной. Он был внутри головы, как будто кто-то стоял у самого уха и считал её шаги, загибая пальцы. Ядвига вспомнила Нору в камышах. Если девочка услышит счёт — что она сделает? Выйдет? Побежит? Ядвига запретила. Но дети не всегда слушаются. Нора умела сидеть тихо, но умела и упереться: губу закусит и сделает по-своему.

— Семь.

Она почти бежала. Луч фонаря прыгал по доскам, выхватывал то перила, то воду, то чью-то тень на снегу. На том берегу лампа штольни стала больше. Ещё немного. Ещё несколько шагов. Если она успеет сойти с моста, всё закончится.

За лампой, в темноте, стояла насосная. Низкая кирпичная будка с плоской крышей, окно, затянутое пылью, дверь, запертая на ночь. Внутри — телефон, журнал дежурного, старый чайник на железной печке. Дежурный, глуховатый старик, который не любил Грона и не боялся его. Если до него добраться, можно позвонить в округ. Если в округе ещё не все куплены. Если телефон работает. Слишком много «если», но других не было.

— Восемь.

Нет. Не закончится. Голос не отставал. Он шёл с ней, шаг в шаг, и теперь Ядвига слышала под ним ещё один звук: тихое, мокрое поскрипывание. Так скрипят сапоги, набравшие воды. Кто-то шёл за ней по мосту.

Она не оборачивалась. Она смотрела на лампу. Девять. Нужно дождаться девяти. Девять — и она сойдёт на берег, и всё останется позади. Так говорило правило. Так говорила баба Агнесса. Так было проще думать.

До девятого шага оставалось меньше, чем до берега. Ядвига считала их всем телом: вот поднимается нога, вот опускается, вот доска отзывается под сапогом. Восемь уже было. Девять должно было стать последним. После него — берег, тропа, свет, люди. После него — можно обернуться, если очень хочется, и посмотреть, что там было. Правило разрешало обернуться после девяти. Наверное, разрешало. Никто не уточнял.

Она подняла ногу и перенесла вес. Девятая доска скрипнула, длинно, как ржавая петля.

Но за спиной было тихо. Слишком тихо. Голос не говорил «девять». Он ждал.

И тогда Ядвига вспомнила, как звучал этот голос, когда произносил «восемь». В нём была короткая пауза перед словом, будто человек улыбался. Не голосом — повадкой. Так считала Нора, когда боялась и хотела доказать, что не боится. Так считала Нора на ступеньках крыльца, перед тем как войти в тёмный дом.

Ядвига обернулась.

Доски моста уходили назад, к городскому берегу. Там, где кончался настил, у самых первых свай, стоял человек. Он был невысокий, сухой, жилистый, в брезентовом плаще, тёмном от воды, без шапки. Стоял неподвижно, будто не дышал. Лицо белело в темноте, как пятно извести; глаз не было видно, волосы не разобрать — то ли тёмные, то ли мокрые. С полы плаща капало на доски. С реки тянуло тиной и мокрым деревом.

На досках между ними темнели мокрые следы. Они тянулись от городского берега, ровные, шаг в шаг, и обрывались, не доходя до человека. Дальше доски были сухие, припорошённые снегом. С плаща капало, сапоги блестели от воды.

Он стоял не шевелясь. Правая рука была приподнята, пальцы полусогнуты, будто он только что закончил считать.

— Девять, — сказал он.

Ядвига не могла двинуться. Папка под пальто вдруг стала невероятно тяжёлой, как будто в неё набрали воды. Она хотела крикнуть, но из горла вышел только короткий выдох.

Человек опустил руку и сделал шаг с моста — в сторону камышей.

— Десять, — сказал он.

Ядвига не успела крикнуть.