Штаны

От автора

Перед тобой, неизвестный читатель, достаточно простая история про мою юность, алкоголь и штаны, внезапно исчезнувшие после очередной пьянки. В этом рассказе всего два ключевых события: короткая фраза произнесенная моей сестрой, после которой я бросил пить и моя встреча с Игорем, случайным попутчиком по дороге из Финляндии. На момент написания этого рассказа прошло больше десяти лет с началаописанных в нем событий, и сейчас, когда я пишу эти строки, мне самому с большим трудом верится в то, что могли так удивительно пересечься два столь похожих во взглядах человека, но со столь непохожими жизненными историями, связанными с пьянством. Верить же вам во всю эту историю или нет, решайте сами, в конце концов каждый из нас всегда самостоятельно решает во что ему верить. Конечно, по причине прошедшего времени часть сказанного была переписана, но имена и основные идеи остались точно такими, какими они и были на самом деле. История получилась в чем-то забавной, в чем-то трагичной и во многом символичной. Даже внеплановое разделение этой истории на две главы стало похожим на штаны, волей судьбы сшитые аккуратным швейным стежком из двух совершенно разных штанин. Две штанины — это две части этого рассказа. Первая — грязная и разодранная, воняющая и потертая, про мои пьяные студенческие вечеринки, случайную работу под руководством Романа Трахтенберга в кабаре «Хали-Гали» и алкогольный угар, наполнявший жизнь всех сотрудников этого заведения; вторая часть — немного поношенная, но безукоризненно чистая и выглаженная, бережно отпаренная через марлю заботливой материнской рукой. Эта часть — трезвый взгляд на мою собственную жизнь и события, случайно или закономерно произошедшие со мной и окружающими меня людьми.

Искренне надеюсь, что все нижесказанное будет не только забавным и интересным, но и сможет уберечь хоть кого-то из вас от нелепой, но необратимой ошибки, вызванной обычной невнимательностью, человеческой глупостью, наркотиками или алкоголем. А если так вдруг случится и когда-то вам доведется встретить пьяного прохожего на утренней и пустынной улице, кое-как идущего домой, надеюсь, вы вспомните эту историю и будете просто капельку терпимее к этому бедолаге.

В отаре, волк красив в овечьей шкуре С улыбкой деликатной на губах. Причастный к человеческой культуре, Трактуется, как Моцарт или Бах.

Но он всего лишь раб зубастой пасти, И улыбается добыче неспроста. Когда он рвёт свою овцу на части - По-волчьи... Совесть у него чиста.

Мория

Говорят, что начинать всегда нужно с самого трудного и важного, а заканчивать тем, что лучше всего запомнится. К моему сожалению, свой рассказ я вынужден начать со слов о том, что не имеет прямого отношения к этому произведению, но не сказать об этом, как бы банально это все не звучало, я не могу. Так сложилось, что публикация этой истории почти совпала по времени с годовщиной начала очередной бессмысленной и кровавой войны, очередной бойни, начатой очередным безумным диктатором из своего очередного бункера, в самом начале 21 века. В то время как одни политики договариваются и ищут деньги на запуск нового телескопа, другие с вполне себе серьезным видом, но в явном психическом замешательстве, угрожают всему миру запуском ядерных ракет. Очень горько понимать, что ты находишься в классе, в котором страна за страной, народ за народом, человек за человеком, из века в век повторяют миллион раз один и тот же простой и незамысловатый урок — НЕ убивай! Но моя история не об убийствах и смерти, безумстве и пустоте, она о простой человеческой жизни и такой же простой человеческой глупости. Эта история о силе разума и добра, которые, конечно же, победят в очередной раз, несмотря на всю человеческую жестокость,зверства,боль и бесконечное материнское горе.

Жизнь интересная штука, какой бы легкой или тяжелой она не была, жизнь всегда найдет, чем расстроить, рассмешить или удивить каждого из нас, нужно быть просто немного внимательней к этому миру, к окружающим нас людям, к их словам и поступкам. Эта история не только о жизни и смерти, она о том, что движет каждым из нас, она о простой человеческой гордости. Гордости за свои мысли, слова и поступки. Жизнь прекрасна, ведь в ней есть так много того, чем действительно может гордиться каждый из нас. Иногда это что-то поистине грандиозное, как первый полет в космос или запуск спутника Джеймса Уэбба, а иногда это что-то крошечное, как поднятый котенок с ревущей автострады или это что-то совсем незаметное, как произнесенная короткая фраза. Эта маленькая история станет моим первым творческим шагом, которым смогу гордиться я сам. Искренне надеюсь, неизвестный читатель, что и в твоей жизни будет очень много того, чем по-настоящему можно гордиться, ведь каждая такая мелочь, каждая такая искра делают всех нас хоть немного счастливей, а нашу общую жизнь хоть на самую капельку, но все-таки лучше и интересней.

Глава первая. Пролог.

Штаны.

Глава первая.

Пролог.

Эта небольшая история из моей личной жизни произошла на территории России и началась в далеком 1999 году. Тогда я еще был совершенным юнцом, семнадцати лет от роду, проживающим в славном городе Санкт-Петербурге и имеющим некоторое пристрастие к уличным протестам, боевому самбо и алкоголю. В те давние времена еще не появился на свет очередной «шедевр» группы «Ленинград» под названием «В Питере — Пить!», однако сама группа уже успела выбраться на свет Божий из темных застенок Питерских питейных заведений. Спустя много лет, в 2015 году, «В Питере — Пить!» прогремит на всю страну новым культурным лозунгом и очередным клеймом для Северной столицы, окончательно закопав совсем другой лозунг совсем другой Питерской группы — «Перемен!».

Именно в двухтысячных годах группа «Ленинград» внезапно прорвалась, из алкогольного небытия на всеобщее обозрение, а точнее «обслушивание». Перед молодой российской публикой предстала очень энергичная группа с необычной музыкой в стиле «СКА», а главное с совершенно простыми, хамскими и матерными стихами. Песни группы «Ленинград», как будто вырвались наружу созревшим гнойным нарывом из самого нутра Питерского андеграунда и эта новая музыка, новой свободной России лилась нескончаемым, грязным потоком в уши восприимчивых и доверчивых Россиян. Сейчас, спустя двадцать лет с момента этого «музыкального прорыва», мне неприятно признать тот факт, что тогда в моем окружении, не было ни одного человека, который хотя бы просто сказал, что с этой музыкой, что-то не так. В то время, это творчество лилось день за днем из динамиков каждого второго кафе и каждого первого дворового жигуленка в форме «www leningrad точка ру». Сие музыкальное произведение не только внесло свой посильный вклад в начало этой истории, но и ознаменовало окончательное падение советской культуры и начало новой эпохи. Эпохи, в которой слова «мусор» и «мочить в сортире» привели к общему знаменателю все это новое Российское общество. Можно сказать, что именно с этой песни и с этих слов все эти «дачники», «менеджеры» и прочие жители РФ без всякого стыда и стеснения, «взяв в руки лопаты», стали общаться на новом, общедоступном и внезапно общепринятом «полуматерном и полузековском» русском языке.

Медленно и неотвратимо менялось все: люди, песни, язык, ритм жизнь. День за днем эти изменения, неизбежные и неотвратимые, как маховик бронепоезда, разгоняли все быстрее и быстрее наше общее Время вперед. Невидимая сила, как ствол тяжёлого автомата, подталкивала в спину каждого из нас навстречу нашего «прекрасного далека», так и недостроенного «Светлого будущего». Эти общие изменения коснулись каждого из нас, каждого, кто начинал строить свою новую жизнь на осколках разбитой империи под названием СССР. Но великая мечта нескольких поколений огромной страны о прекрасном новом мире, о построенном коммунизме, о достигнутом Рае на земле для всего человечества, как детская забытая травма, мешала и мешает жить «здесь и сейчас». В сознании каждого строителя коммунизма, в сознании каждого, кто внес хоть малейший вклад в достижение очередной пятилетки, остался неизгладимый шрам общего поражения. И если негодование от поражения твоей национальной сборной по футболу без малейшего следа пройдет уже на следующее утро, особенно после бурной пьянки, то шрам от поражения в гигантском социалистическом соревновании останется навсегда, точно так же, как и воспоминание о прекрасной, но ушедшей юности. Так получилось, что несколько поколений граждан СССР день за днем несли свою жертву на алтарь их всеобщего превосходства, величия и могущественности, и кто виноват в том, что при первой же возникшей возможности ум каждого вчерашнего строителя СССР захватил «матч-реванш». Каждому вчерашнему, часто уже поседевшему пионеру, коммунисту и комсомольцу захотелось попробовать доказать еще раз всему миру и самим себе, что все их вчерашние жертвы не были напрасны, а они, все еще эти самые строители, и они еще могут построить свой коммунизм или Вавилон. Эта очередная попытка опять потребовала жертв, но дала взамен хотя бы призрачную, но все же надежду доказать всем свое величие, исключительность и доброту. И, как обычно бывает в любой истории, нашелся человек — сильный лидер — не побоявшийся сильной рукой навести порядок в «своей» стране. Политик, который вместо уже надоевших слов и дебатов, неожиданно для всех сел в кабину штурмового истребителя СУ-27 и полетел доказывать всему миру, что именно Россия является самой великой страной, а все ее граждане являются самыми исключительными и добрыми. И, конечно, мало кто обратил внимание на тот факт, что истребитель полетел сеять смерть, вместо самых обычных, но уже так надоевших предвыборных агитационных листовок. А крылатая фраза «мочить в сортире», возможно, еще войдет в учебники по «Связям с общественностью» как самый успешный предвыборный лозунг в самом начале 21 века. Как знать, возможно, уже тогда, в самом начале этого безумства, только по одной этой фразе, прозвучавшей из уст непривычно молодого президента России и бывшего сотрудника КГБ, некоторые жители моей молодой страны с еще неокрепшей, юной демократией, сразу поняли, что это верный признак, начинающейся тяжелой болезни. Точно так же, как опытный врач в резко выросшей и практически смертельной температуре может сразу распознать синдром желтой лихорадки. Точно так же, как опытный извозчик всего лишь по одному маленькому далекому облачку может предсказать неизбежную бурю, помешать которой уже не в силах ни он, ни его случайный попутчик, ни даже сам черт с его вечным шепотом на наших плечах.

В том далеком 1999 году, несмотря на весь гром предвыборных взрывов и дебатов, вся страна жила вполне себе обычной жизнью со своими маленькими радостями и такими же маленькими и незаметными трагедиями. В те давние времена еще играли на приставках Денди, дискеты еще вставляли в дисковод, модемы еще однотипно гудели и трещали, подключаясь к интернету по телефонной линии. Интернет-связь еще была нестабильной, и очень часто сам факт завершения загрузки небольшого ролика или клипа из всемирной сети Интернет приносил столько же радости, как и его просмотр. Запись на CD-R была редкостью, а вот запись новых коротких роликов из интернета, порнухи и фильмов в студенческой общаге на выдернутый жесткий диск была вполне себе нормой. Небольшие мобильники уже появились в продаже, но в руках прохожих еще были редкостью, а экраны этих самых мобильников были всегда маленькие и исключительно монохромные.

Я учился в те годы в «Петровском колледже», по сей день располагающимся на Балтийской улице, совсем недалеко от станции метро Нарвская. Это было и есть обычное учебное заведение советского типа, с обычной студенческой столовой и такой же обычной студенческой курилкой, в которой я реже курил, а чаще ел самые простые ржаные сухарики, только-только появившиеся на прилавках обшарпанных магазинов. Именно там, в этой самой курилке, сквозь постоянный и плотный дым, можно было чаще всего услышать самую обычную фразу о нашем учебном заведении: «наш Петротерем» или «наша зеленая какашка». Эту необычную характеристику получило сие почтенное заведение по двум основным причинам: во-первых, из-за того, что все ближайшие дворы и детские площадки были бесчеловечно «засраны» яркими пачками из-под сухариков и сигарет, битыми пивными бутылка, окурками, а также прочим студенческим мусором; во-вторых, отделка фасада нашего учебного заведения была неудачно стилизована под традиционную шероховатую Венецианскую штукатурку, покрытую сверху самой дешевой фасадной краской самого дешевого бледно-зеленого цвета. Светлый и достаточно бледный оттенок стен очень быстро дополнился серым слоем несмываемой Питерской пыли, и вот все вместе: пыль, текстура и цвет придавали безусловную ментальную схожесть нашему учебному заведению с упомянутым выше предметом. Однако в моем понимании, уже тогда, это заведение, больше походило на огромную промышленную мясорубку, нежели на возвышенный и уединенный Храм знаний. На входе этот промышленный агрегат имеет огромную массу необработанного человеческого материала, а на выходе — аккуратные кирпичики примерного одного размера, одного направления в мыслях, и что немаловажно — общего для всех маркера в виде выданного номера государственного диплома. Каждый год молодых парней и девчонок сваливают в жернова этой или такой же машины, чтобы там они планомерно крутились, перемалывались, толкали друг друга, с одой главной целью — стать однородной, однотипной массой, готовой к дальнейшему применению и производству.

В стенах этого самого техникума мне и пришлось провести три года своей беззаботной студенческой жизни по причине того, что я провали все вступительные экзамены в ВУЗ, и на момент моего окончательного фиаско поступить куда-либо, кроме этого техникума, мне было категорически некуда. Обучение в техникуме давалось на удивление легко, а после учебы оставалось достаточно много свободного времени, которое я должен был тратить исключительно на подготовку к повторным вступительным экзаменам в ВУЗ.

Повторная сдача экзаменов на следующий год должна была дать мне право отучиться пять лет в институте и получить свой счастливый «синий диплом» в беззаботную взрослую жизнь. Именно так я рисовал себе тогда свое прекрасное светлое будущее. Дальнейших же планов на жизнь в те годы я еще не строил, но в воздухе летало, как само собой разумеющееся, что годам этак к тридцати-сорока я обязательно стану хотя бы долларовым миллионером и буду благополучно путешествовать с красавицей женой по всему миру. В своих мечтах мы путешествовали, как минимум, на собственной яхте, а иногда и на собственном частном самолете. Увы, мир вокруг был достаточно мал, исключительно черно-белый, и мечтать тогда, кроме как о красивой жене и красивой яхте, было категорически не о чем. Мечты же о нобелевской премии, лекарстве от рака или новом виде топлива казались совершенно нереальными и недостижимыми, недостойными ни моего времени, ни моих сил. В то же самое время, мой одноклассник, человек совсем не амбициозный, с которым мы в школе частенько играли в клопов или точки на уроках физики, любил повторять одну и ту же избитую, но так любимую им шутку: «Для полного и абсолютного счастья мужчине в РФ нужно получить всего три документа: диплом о высшем образовании, военный билет и пенсионное». Шутка тогда мне казалась совершенно глупой, и я иногда равнодушно спрашивал: «А как же свидетельство о смерти?» Как я узнал в течение своей последующей жизни, для многих Россиян эта шутка была, есть и будет убогой парадигмой их не менее убогого существования. К моему величайшему сожалению, на своем жизненном пути я встретил достаточное количество молодых пацанов, которые в свои 16-20 лет мечтали исключительно о том, чтобы как можно раньше выйти на пенсию и получить свое заветное пенсионное удостоверение, после чего зажить именно так, как им действительно хочется и в свое полное, старческое удовольствие. Молодые калеки, искалеченного Российского общества, раз за разом, жизнь за жизнью утверждали и продолжают утверждать одну и ту же незыблемую, жуткую парадигму: Россия — это страна, в которой люди в первую очередь думают о своей собственной смерти, пенсии и своих собственных похоронах и только потом, после всего этого, думают о своей собственной жизни.

Мое же светлое будущее в том далеком 1999 году, в моих юношеских мечтах ограничивалось получением диплома о высшем образовании и нахождением хоть какой-нибудь офисной работы. Однако моя любовь к шумным компаниям, крепкому алкоголю и творчеству группы «Лениград» перенесла подготовку к повторным экзаменам в ВУЗ на второй или даже третий план. Большую часть своего свободного времени я проводил в очередных попойках, которые, к моему же собственному удивлению, совмещались с регулярными тренировками по боевому самбо и курсами для получения водительских прав. Права получал от военкомата и сразу на две категории, поэтому обучение длилось почти полгода, и, как только экзамены по вождению были сданы, я волей судьбы и с подачи моего однокурсника попал на очень интересную должность в не менее интересное Питерское заведении под названием «Хали-Гали». Поиск работы в студенческой среде через своих знакомых был всегда делом обыденным и верным, но, честно признаться, мне самому до сих пор немного жаль, что тогда меня устроили всего лишь подсобным рабочим, а не заместителем какого-то директора или депутата.

Неважно, сколько вам лет и где вы выросли, скорее всего, вы даже не слышали о таком заведении, как «Хали-Гали», но в свое время это было одно из самых дорогих кабаре на всем постсоветском пространстве, ставшее таким благодаря активной деятельности и огромному количеству творческих актов Романа Трахтенберга. Именно благодаря Роме у «Хали-Гали» появилась своя атмосфера, свой стиль и своя изюминка, точнее, «мохнатая изюминка». Именно так мы называли сценическую портьеру, выполненную в виде женского полового органа размером в человеческий рост, уютно расположившуюся в самой середине небольшой, но незабываемой сцены. По рассказам почетных ветеранов «Хали», было потрачено огромное количество творческих сил всего коллектива и выпито безумное количество алкоголя, для создание невидимой ауры и неповторимой атмосфера нашего кабаре, в которую оно и погружалось почти ежедневно после шести часов вечера.

Атмосферу в кабаре создавали не только неспешная фоновая музыка в исполнении Лучано Паваротти, дым сигарет и театральный туман, регулярно окутывавший сцену, но и мягкий свет, центральное ложе для самых дорогих посетителей, черно-красный бархат в отделке, купидоны на стенах, выкрашенные золотой краской, огромные атланты возле сцены с гигантскими крючкообразными фаллосами и множество других мелочей в обстановке и интерьере, создававших свою уникальную атмосферу богатства, вседозволенности, разврата и веселья. Даже в туалете посетителям настойчиво и крайне оригинально напоминали, в каком именно месте они оказались. В женских туалетах было зеркальное смотровое окно в мужскую раздевалку, и каждый антракт один из танцоров должен был мыться или хотя бы делать вид, что моется в душевой кабинке для поддержания интереса и легкой интриги у оказавшихся там подвыпивших дам. В унитазы, как в мужских, так и в женских уборных, было вмонтировано нечто, очень напоминающее объектив небольшой видеокамеры, а на дверях красовалась надпись: «Видеонаблюдение ведется для вашей собственной безопасности». Подвыпившие и развеселившиеся посетительницы частенько звонили нам по специально установленному телефону с одним и тем же постоянным вопросом: «У вас что, там правда камеры установлены?» На что всегда кто-то из парней с серьезным видом и наигранным удивление отвечал: «Конечно, у нас все по-честному. А по завершении шоу-программы, на выходе, вам предложат купить ваши готовые фото. Далее разговор заходил о цене и прочих деталях. Кто-то из парней в конце все же начинал ржать, а кто-то с совершенно серьезным видом обещал договориться с администратором, чтобы именно их фото не выставляли на продажу. Впрочем, фото для продажи действительно делали, но, конечно же, не в туалете, а в самом зале, во время антракта, но далеко не все подвыпившие посетительницы могли перестать думать о своей собственной заднице, чем с успехом и пользовалась мужская часть нашего коллектива.

Кирпичное здание, в котором расположилось кабаре и в котором царила атмосфера вульгарности, богатства и распутства, ничем не выделялось на фоне серых советских пятиэтажек. Скорее всего, когда-то в этом помещении располагался типичный продуктовый магазин с обшарпанным полом и грязным пандусом с черного входа для разгрузки таких же обшарпанных и грязных автомобилей. В эпоху советского дефицита и продуктовых очередей, в которых мне даже довелось постоять, это здание было не просто магазином, а местом определенного социалистического культа, местом, где мечты целой страны о прекрасном светлом будущем, как волна за волной, день за днем разбивались о суровую реальность жизни. Эпоха прошла, и со сменой общественного строя один незыблемый столп социального бытия под вывеской «хлеба» без лишнего пафоса и незаметно для окружающих был заменен на «зрелищ».

К слову сказать, в этом же самом здании и на этой же самой сцене достаточно долго снималось развлекательное шоу для «Первого музыкального канала» с названием, лучше всего отражающим всю суть нашей новой эпохи, — «Деньги не пахнут». Основная идея этой передачи была крайне проста: молодые участники и участницы под объективами кинокамер делали на сцене что-то идиотское, чуть реже смешное, ради возможности запустить свои пригоршни в мешок с деньгами, чтобы вытащить из этого самого мешка как можно больше этих самых денег. Очень жаль, что не все выпуски этой программы пошли в эфир, и страна так никогда и не увидела кадры на которых очень милая девушкой с такой же милой улыбкой, слизывает взбитые сливки с жопы специально выведенного на сцену осла. Призом за это действие была сумма порядка десяти тысяч рублей, по тем временам это примерно моя месячная зарплата и примерно такую же сумму в среднем оставлял один посетитель «Хали-Гали» за один вечер. По сей день глубоко убежден в том, что уже тогда, цензурирование этой сцены с ослом было дальновидным и упреждающим ударом государственной пропаганды. Ведь сейчас, в 2023 году, за подобные кадры по телевизору или даже в ютубе можно вполне себе получить уголовный срок за дискредитацию главы Российского государства, особенно после слов Юрия Шевчука о том, что Родина — это не жопа президента, которую нужно все время целовать и «мусолить», а нищая бабушка, продающая на станции картошку. Впрочем, шоу «Деньги не пахнут», как и Роман Трахтенберг, никогда не имело особого отношения к политике, а девушек и парней, ходивших нагишом в магазин во время съемок этой шоу-программы, страна увидела достаточное количество. Мне кажется, что даже наступил тот момент, когда кассиры ближайшего магазина «Пятерочка» уже и не удивлялись очередному голому посетителю, заходившему в торговый зал, за пачкой сигарет или бутылкой пива, в сопровождении двух операторов.

Надеюсь, по этим небольшим наброскам вы уже смогли догадаться, что рождать подобные идеи мог только человек крайне позитивный и крайне творческий, коим и был Роман Трахтенберг. Рабочий же коллектив «Хали», а в особенности его «ветераны», работавшие там практически с самого открытия, собрался совершенно под стать своему художественному руководителю: все как один, люди крайне творческие и крайне пьющие. Под сильнейшим воздействием этого самого коллектива я и оказался в свои столь юные годы. Последствия этого воздействия не заставили себя долго ждать: редкие вечерние попойки после работы потихоньку стали перетекать в ежедневные пьянки, апофеозом которых стал мой утренний приход домой в состоянии крайне тяжелого алкогольного опьянения. Пикантной деталью этого события стал тот факт, что на утро я не только не помнил о том, что вчера было (подобные амнезии бывали и раньше), но я никак не мог понять, куда делись мои новые черные джинсы, в которых я был на кануне вечером. Впрочем, именно здесь и кроется завязка истории, и именно о ней я просто вынужден рассказать как можно подробнее.

Первая часть «Марлизонского балета». Алкогольный ритм жизни.

Устроился в «Хали» я по знакомству, что вполне себе обычная практика в студенческой среде во все времена, да и не только в студенческой среде, да и не только в России. К сожалению, меня не устроили на должность заместителя министра или депутата, а всего лишь подсобным рабочим. Как основной задачей дворника является уборка мусора с улицы, остающегося после нерадивых горожан, так и моей основной задачей была уборка вещей со сцены, остающихся там в конце номера, после запыхавшихся танцоров и танцовщиц. Помимо уборки вещей, во время шоу-программы мне нужно было выносить и подавать сценический инвентарь, имевший ярко выраженный эротический характер. В память о тех давних событиях и по сей день в моей трудовой книжке красуется первая запись: раб. сцены, достаточно символично.

Я устроился в «Хали-Гали» еще за два месяца до того, как мне исполнилось восемнадцать лет, именно поэтому на свой восемнадцатый день рождения на первом официальном месте работы у меня уже был двойной повод выпить: во-первых, получение трудовой книжки, а во-вторых, собственно само вступление во взрослую жизнь. Отметить свой «ДР» на работе мне удалось без каких-либо последствий, чего нельзя было сказать о попойке, которая состоялась через пару дней уже у меня дома с моими друзьями и одноклассниками. Нас собралась достаточно большая толпа в трехкомнатной квартире: примерно семеро парней и четыре девочки, громкая музыка и крепкий алкоголь, все по классике 2000 - «Вечеринка у Децела дома». Кульминация же сего культурного мероприятия наступила примерно во втором часу ночи, когда моя старшая сестра, оставшаяся дома в качестве надзирателя за всей нашей бригадой, вдруг решила зайти в комнату родителей, где и имела удовольствие лицезреть в одной кровати двух мальчиков и одну девочку. Реакция моей сестры, как и все последующие события, была достаточно бурной и не менее молниеносной, под крик «Пошли вон! Б... малолетние!» все трое мгновенно покинули квартиру, а следом за виновниками и почти с такой же скоростью отправилась и вся остальная веселая компания.

Девчонок мы, как истинные джентльмены, проводили домой, а попойка закончилась в квартире одного из приятелей, где мы тихо и мирно заснули впятером на одном диване уже под самое утро. Однако одно решающее последствие у этой вечеринки имело место быть: фраза «Пошли вон! Б... малолетние!» стала для нас нарицательной, и даже спустя много лет все так же вызывала дружный смех или просто улыбки на лицах нашей седеющей и редеющей компании.

Спустя примерно шесть месяцев после этой, как мне тогда казалось грандиозной попойки, у меня на работе случилось событие, которое нельзя было не отметить очередным сабантуем: одна из наших танцовщиц, которая выступала на сцене с огнем и питоном, почти как в культовой сцене Квентина Тарантино из фильма «От заката до рассвета», уезжала в Америку, и на её проводы собрался почти весь рабочий коллектив кабаре, за исключением Ромы, некоторых охранников, хозяина заведения да главного администратора. Само мероприятие прошло хоть и громко, и буйно, но закончилась без сцен явного сексуального характера, мордобоя, увечий и прочих прелестей, ни один раз венчавших подобные попойки. После того, как во время проводов, мы «дошли до кондиции», я позвонил нашему постоянному водителю и с пьяными воплями, шутками и прибаутками поехал домой вместе с тремя девчонками, которые также, как и я жили на Северо-Западе города.

Кабаре «Хали-Гали» находилось недалеко от Черной Речки, на Ланском шоссе. В архитектурном плане этот район оказался на стыке двух эпох: небольшое количество исторических зданий еще, наверное, Петровских времен, плавно растворяется в серой панельной застройке пост Сталинского периода. Название улицы происходит от фамилии дворянского рода «Ланских», через чьи земли когда-то проходила обычная, скорее всего, разбитая и ухабистая дорога, сейчас покрытая ровным асфальтом и освещенная электрическими фонарями. Созвучие в название Ланское с определенным видом сексуальной практики не осталось незамеченным и породило в творческом коллективе нашего скромного заведения одну небольшую шутку: «Дамы и господа! Ждем вас каждый вечер с восемнадцати ноль-ноль в нашем тихом уголке целомудрия и невинности — Ланьетское шоссе 69». Юмор был достаточно специфический, однако на фоне того, что уже в те годы именно там, на небольшой сцене, практически в историческом центре Культурной столицы, молодые студентки театральных и юридических вузов запихивали себе морковки в причинные места под ярким сценическим освещением, под онемевшими и пристальными взглядами зрителей, остается только удивляться тому, что в этом коллективе работали и те, у кого были вполне себе обычные семьи с двумя и даже тремя детьми. Впрочем, как любили повторять наши повара, ежедневно выдававшие овощной инвентарь танцовщицам: морковка —это не главное, главное — это её наличие.

В связи с тем, что шоу-программа завершалась уже после закрытия метро, а хоть как-то добираться до дома было необходимо, уезжали с работы мы на такси и все артисты и артистки каждый вечер получали наличные деньги лично из рук нашего администратора. Каждый вечер он шел в женскую раздевалку с пачкой «налички» и начинал процедуру выдачи одним и тем же неизменным криком: «Хельмуто!» — именно так он звал по имени Хельгу, танцовщицу стриптиза, сделавшую себе операцию по смене пола. До 33 лет Хельга была вполне себе обычным мужиком, отслужившим четыре года во флоте, работавшим программистом, имевшим жену и сына, но в какой-то момент решившим, что он отныне не он, а она, подтвердив данное волевое решение проведением успешной хирургической операций. Хотя в данном случае, на мой взгляд, правильнее все же будет писать именно «херургической операций».

На следующий вечер после того, как мы обмыли отъезд Наташки и Кеши в Америку, (а именно так звали танцовщицу и её белого питона), мы позвонили нашему постоянному водителю и вчетвером сели в нашу привычную и уже родную синюю шестерку. По дороге домой, проезжая очередной мост и любуясь видами удивительного по своей красоте ночного города Санкт-Петербурга, в водительском бардачке по характерному стуку была обнаружена недопитая бутылка вчерашней водки, и под радостный, повторяемый раз за разом тост «Водку! Теплую! Из горла! Без закуски! Конечно, буду!», поездка домой перестала быть томной. Совершенно естественно, что недопитого горючего оказалось слишком мало и также совершенно естественно, что по пути мы заехали в какой-то ларек за очередным литром. Ведь спиртное в те давние времена продавалось на каждом шагу без каких-либо ограничений по времени, возрасту и социальному статусу. Добравшись до чьей-то свободной квартиры, вся наша повеселевшая компания радостно и дружно продолжила оздоровительные процедуры, которые закончились достаточно быстро по причине употребления всей оздоровительной жидкости, приобретенной в ларьке по дороге. Следующим логическим шагом стал наш совместный поход в ближайший круглосуточный магазин. Времени было около трех часов ночи, и по дороге в ларек я умудрился отбиться от «стаи», выискивая слишком долго место для нужника. Сразу же после этого я заблудился в неизвестном мне спальном районе города. В виде «приятного бонуса» к произошедшему я обнаружил, что мой телефон, марки Nokia, полностью разрядился. Мне ничего не оставалось делать, как потихоньку выбираться домой, спрашивая дорогу у редких ночных прохожих, полным глубокого разочарования из-за столь раннего и внепланового завершения оздоровительных процедур.

Однако не зря говорят: «Рыбак рыбака видит издалека», и, уже будучи в 15-20 минутах от своего дома, я наткнулся на другую, не менее веселую компанию страстных поклонников веселья и алкоголя, с коими очень быстро и подружился на фоне наших общих «оздоровительных» интересов. Забавным нюансом этого знакомства было то, что я встретился с ними, стоя в темном углу какой-то подворотни, занятый вполне себе обычным делом для этого времени суток и этого состояния. Последнее, что я хорошо помню с этого вечера, это мой долгий взгляд в сторону уже видневшегося из-за крыш дома и мысль о том, что пора бы уже и заканчивать, что надо хоть пару часов поспать перед предстоящей учебой. Но судьба оказалась очень коварной, а данная светлая мысль была слишком трезвой на фоне всего того количества спиртного, которое уже принял мой организм. И этот организм неуклонно требовал продолжения веселья, которое, в свою очередь, и продолжилось, но уже где-то далеко в Стрельне, ближайшем пригороде Санкт-Петербурга. Зачем я туда поехал и что я там делал, видимо, уже никогда не узнаю, ведь вспомнить об этих событиях мне так и не удалось, как бы сильно я ни старался, а рассказать о них оказалось совершенно некому. Наутро в памяти всплывали только туманные обрывки: какие-то девчонки, чья-то квартира, танцы под песню www leningrad и практически пустой трамвай, на котором я, кажется, возвращался домой.

Я очнулся дома уже после трех часов дня, учебу благополучно проспал, поэтому сразу же стал собираться на работу. Голова раскалывалась, что было вечером припоминал с огромным усилием. Пошел в ванну, посмотрел на себя в зеркало: лицо сильно помятое, но целое, это уже не могло ни радовать. Дальше пошел обшаривать собственные карманы, чтобы оценить масштаб произошедших вечером бедствий: кошелька не нашел, телефон и ключи чудом оказались в кармане кожаной куртки, на которой были грязные разводы, явно указывающие на то, что ночью я где-то падал и явно не один раз. Самый главный сюрприз ждал меня немного позже — мои собственные джинсовые штаны благородного черного цвета, которые я совсем недавно очень долго выбирал на рынке, так и не были найдены. Это по началу привело меня в замешательство, потом в полный ступор, а затем в легкий шок по причине того, что я начал делать хоть и невнятные, но вполне себе логичные умозаключения — раз штанов нет, то домой я пришел без них, а раз я шел домой без штанов, то в таком виде меня мог кто-то увидеть, и осознание этого было, конечно, полным фиаско. Куда могли деться эти самые штаны? Где и кто мог их с меня снять, я так и не мог вспомнить, сколько бы ни пытался. Сама же ситуация, что я забывал события прошедшей попойки, не была сюрпризом, подобные инциденты, но в куда меньших масштабах, происходили достаточно регулярно, с той лишь разницей, что наутро мне всегда было у кого спросить: «А что вчера было?» Можно сказать, что это было и остается хорошей «древней русской традицией»: посидеть вместе и повспоминать о том, что произошло вчера «по-пьяни». Происходит этот «разбор полетов» всегда и везде примерно одинаково: звонок или встреча, помятый, не выспавшийся голос или взгляд и один и тот же неизменный вопрос: «И че вчера было?» Дальше, как и летчики истребителей, которые в фильмах сидят на стульях и разбирают удачные или неудачные маневры во время прошедших учебных полетов, мы сидим и пытаемся совместно вспомнить кто куда пошел, что сделал, зачем сделал и что после этого было. Именно по этому совместному «разбору» можно было всегда судить о том, насколько крутой выдалась вчера вечеринка, и если потом, даже спустя пару месяцев или лет, есть о чем рассказать и вспомнить, то это вернейший признак того, что пьянка удалась на славу. Совсем неважно, что именно произошло, важен сам факт того, что произошли события, вероятность которых в обычной трезвой жизни равняется совершенному нулю.

Я же, сидя один на кровати в своей комнате, пытался судорожно вспомнить всю последовательность вчерашних событий: кто открыл утром дверь, зашел ли я домой сам или меня кто-то впустил, не видел ли меня в таком виде кто-то из моих соседей. Стыдоба была страшная, я хорошо помню, что, как минимум, полчаса сидел на разобранном диване в своей комнате, тупо уставившись в пол, отказываясь верить в произошедшее. Память же моя отказалась ко мне возвращаться, категорически и бесповоротно. Немного успокоил тот факт, что на мне были хотя бы мои трусы, а значит, я вернулся домой, хотя бы в них. Чувство оптимизма меня не покидало никогда, и даже в самых печальных ситуациях я всегда умел находить положительные стороны. Пока я сидел на диване, разглядывая пол, в моей ноющей голове, как проведение, всплыла история моей матери, рассказывавшей не один раз о том, что когда ей было четыре года и она жила в обычном селе недалеко от Минеральных Вод, её отчим, а значит, и мой дед, однажды пришел домой под самое утро сильно пьяный и без штанов. Таких ярких событий в селе всегда происходит слишком мало и поэтому слухи о них еще долго гуляют среди деревенских, как звонкий колокольчик побрякивая то там, то здесь, вызывая сдержанную улыбку на загорелых лицах. По рассказам, над моим дедом еще очень долго подшучивали при каждом удобном и неудобном случае, спрашивая про его штаны: «Ну, что, дядь Саш, как штаны?» — спрашивали местные пацаны при встрече, нарочно говоря «штаны» вместо «здоровье», при этом находясь на почтительном расстоянии. «Вырастешь, будешь, как Сашка, по селу без штанов шататься!» — ругали этих же самых пацанов их собственные матери. Родная дочь не один раз, приходя домой под самое утро с сельской дискотеки, на любые упреки отвечала: «Я хотя бы сама до дома дошла и в чистом платье, а отец приходил побитый, грязный и в одних трусах».

Вот и здесь мне стали рисоваться картины того, как мои соседи по дому будут на меня смотреть и за спиной или даже в глаза подшучивать по поводу моего привольного стиля в одежде. Думать же о том, что почувствует и скажет моя мать, если узнает про мои «похождения», вовсе не хотелось. Но жизнь продолжалась и нужно было идти на работу, которую, в отличие от учебы, я никогда не прогуливал. Влажной тряпкой я обтер кожаную куртку и оделся. Аккуратно, но уже со сноровкой вытащил пару монет из свиньи-копилки, чтобы купить жетон на метро и отправился на работу.

Вторая часть «Марлизонского балета». Звонок.

По прибытии на работу я, конечно же, первым делом стал одалживать деньги у однополчан, ведь вся наличность была утеряна вместе с моим кошельком, а карточек по тем временам еще не было. Естественно, рабочий коллектив просто не мог мне отказать, ведь у моей просьбы была самая уважительная причина: сильнейшее алкогольное опьянение. Во время проведения денежных сборов, я рассказал про свои исчезнувшие штаны и кто-то особенно сочувствующий и понимающий, не просто посмеялся вместе со всеми над произошедшим, а смахнув скупую слезу многозначительно произнес: «Эх, наш человек! Далеко пойдешь...».

Наверное, именно здесь нужно упомянуть то, что алкогольный угар и безбашенность были не просто символом «Хали-Гали», а были также показателем стойкости и причастности к творческому коллективу. Сам Роман Трахтенберг активно насаждал эту культуру «угарного пития» своим ярким и несравненным примером, а, учитывая его творческий подход и масштаб личности, культура этого пития процветала во всей красе. В рамках насаждения этой самой «культуры» Рома однажды выиграл спор с кем-то из приятелей, проведя шоу-программу после выпитой залпом бутылки коньяка. Программа длилась примерно четыре часа, которые Рома выдержал с честью от первого приветствия и до финальной песни, которую он пел в самом конце шоу-программы каждый день без фонограммы. Также яркой звездой в жизни всего «Хали» остается «Питерское сафари», именно так прозвали историю с подвыпившим Ромкой, бегающим голым по кустам вокруг кабаре и стреляющим в него из «воздушки» жителем Москвы, приехавшим культурно отдохнуть в Северную столицу. Как и кому пришла в голову подобная блажь, история умалчивает. Скорее всего, москвичу просто захотелось «выпендриться», увидев на шоу-программе номер с йогом, стреляющим из воздушного ружья по воздушным шарикам, летающим над головами тамошних зрителей. Однако по причине того, что денег у данного «москаля» было как минимум много, то стрелять по обычным мишеням ему показалось неимоверно скучным, и далее все сложилось так, как сложилось. Мне так и не рассказали, попал наш «охотник» в Рому или нет и сколько это все стоило, но сам факт проведения подобных мероприятий, безбашенных, дорогих, совершенно уникальных и стоящих на грани соблюдения административного кодекса, юмора, здравого смысла и приличия, подтверждает высочайший уровень заведения и крайне творческий и нестандартный подход к увеселительным услугам, оказываемых только там. Рома всегда славился умением потратить безбашенно и красиво чужие деньги, имея в этом плане, по его же собственным словам, определенную схожесть с дорогой и распутной девицей.

Я еще часто и не только в рабочем коллективе Хали «смаковал» тот самый момент, как Роме предлагают побегать голым вокруг «Хали»:

—Рома, слушай, тут такое дело, хочу оторваться по полной.

— В жопу не дам, — сходу отвечает Рома.

— Да нет, речь не про «это», ну-у... не совсем про «это». Побегаешь нагишом?

—Что-о-о? Да пошли вы на ... — обалдевает Роман, отвечая, как всегда, в своем стиле: коротко, прямолинейно и только по делу.

—Рома, это будет стоить штуку зеленых.

—Так, это уже интересней, — задумываясь, отвечает Роман. — Что еще нужно будет делать?

Дальше начинается торг с обсуждением деталей и постепенным поднятием прайса. Но сам подход Ромы, что за деньги в «Хали» можно было практически все, меня всегда забавлял с одной стороны, а с другой — в чем-то настораживал. Этот принцип проводил незримую грань между теми, кто выступает на сцене и теми, кто сидит в бархатном ложе, закусывая черной икрой бутылку самой дорогой водки, стоимость которой равнялась моей трехмесячной зарплате. Эта незримая грань, как односторонне стекло в гримерке, всегда разделяла мир «Хали» на два: в одном находятся люди, которых почти не видно и не слышно, но которые все оплачивают; во втором мире находятся люди полуобнаженные и на самом виду. Они делают все ради того, чтобы создать видимость веселья и хоть какого-то смысла существования первых. Скорее всего, именно там и именно тогда я начал осознавать и принимать незримые законы этой новой эпохи, в которой «деньги не пахнут». На фоне подобных историй про «Питерское сафари» я со своими «штанами» стоял не только на самой низшей ступени социального развития, но и на низшей ступени «алкогольных» историй, но, очевидно, что у меня были все задатки и навыки для успешного подъема по этим двум лестницам.

Но вернемся к моей истории. В ходе бурных и радостных обсуждений нашей вчерашней попойки, в результате которой бесследно исчезли мои штаны, я не заметил того, что на экране моей Nokia 11-10 уже «висят» два не принятых звонка. Телефон брать в руки, конечно же, не хотелось, так как я прекрасно понимал, кто звонил — звонила моя мать. Я достаточно долгое время в нерешительности крутил телефон в руках, пытаясь хоть как-то оттянуть разговор, но перезвонить пришлось. В это же самое время я судорожно думал о том, что можно будет сказать в свое оправдание, ведь ожидал я услышать самое роковое.

— Сынок, привет. У тебя все нормально? — слышу я обеспокоенный голос своей матери.

— Да, привет, мам, все нормально, что-то случилось? — как можно спокойнее отвечаю я.

— Хотела узнать, где ты ночевал.

— Как где? Дома, — пытаясь изобразить удивление в голосе, отвечаю я.

— Во сколько же ты пришел?

— Точно не помню, наверное, часов в пять.

— Это вряд ли, мы с отцом уходили на работу в семь утра, тебя дома еще не было.

— Ну-у, — тяну я, — значит после семи.

— Да, видимо, после восьми, сестра в восемь уходила, тебя еще не было, Ты где сейчас?

— Как где? Я на работе.

— У тебя точно все в порядке? — повторно спрашивает мама.

— Да, точно, все нормально.

— Ну хорошо, что на работе. Просто я увидела твои штаны, больше всего они похожи на половую тряпку... где тебя вчера носило?

Дальше последовал стандартный монолог о том, какой я неблагодарный, как отец с матерью ради меня стараются и все делают, а я вместо того, чтобы учиться, бесцельно пропиваю свои лучшие годы. В ответ я просто молчал, создавая видимый эффект озабоченности и глубокой задумчивости над произошедшим. Хотя внутренне я, конечно же, всей душей ликовал: «Ура! Они нашлись!» Выдержав длинную паузу и успев немного подумать, я спросил:

—Мамус, а как ты их нашла?

— Да как? Случайно, конечно, белье стала в машинку запихивать и не могу понять, кто это додумался половую тряпку в машинку кинуть, потом смотрю, батюшки, да это же штаны. Вначале у отца спросила, может, он с работы притащил, потом поняли, что твои, вот и пошла звонить, а ты еще и не отвечаешь. Я уже думала, может, случилось что, а это ты опять на работе пьянку устроил и на учебу, конечно же, не ходил.

—Ой, да и хрен с ней, с этой учебой. Учили бы хоть чему-нибудь, сплошная галиматья какая-то, только плати, — огрызнулся я.

—Так надо было раньше учиться, сидел бы сейчас в институте!

—Ну, как могу, так и учусь.

— Ты вечно все в штыки воспринимаешь, что тебе не говори.

Дальше наш разговор еще долго продолжался в подобном духе: упреки и отговорки, как будто начальник, ради формальности отчитывает своего нерадивого подчиненного перед неизбежным и позорным увольнением, о котором, конечно же, уже давным-давно все догадывались и, конечно же, все и все понимают, но сделать уже никто ничего не может.

После завершения телефонного разговора, я первым делом побежал к своим вчерашним собутыльникам с радостным криком: «Ура! Они нашлись!» Именно с этого дня история про штаны стала потихоньку жить своей собственной жизнью, как случайно посаженное дерево, год за годом обрастая новыми ветками и новыми годовыми кольцами.

Конечно, никакого раскаяния по поводу того, что я пришел домой под самое утро у меня и в помине не было. Было только немного жаль потерянный кошелек и еще было немного не по себе от того, что я так основательно забыл весь прошедший «вечер». Но в целом вся эта история про штаны, мне очень понравилась и теперь мне было чем похвастаться перед своими бывшими одноклассниками и сослуживцами. Ведь, на мой взгляд, это было совершенно фантастически — напиться до беспамятства, «затусить» с какими-то девчонками, а потом оказаться дома под самое утро, да еще практически без штанов. Что могло быть круче в глазах восемнадцатилетнего мальчишки в те годы?

Спустя пару дней мать случайно узнала от одного из моих друзей о том, что я не помнил, как оказался дома, после этого она с удвоенной энергией принялась за «полоскание мозгов» на тему вреда алкоголя в столь юном возрасте и на тему упускаемых мной сейчас возможностей и перспектив. Конечно, какой-то частью своего мозга я понимал, что учеба должна быть на первом месте, но другой частью слишком сильно сомневался в пользе получаемых знаний, плюс, конечно же, было лень что-то учить и просто хотелось новых «веселых и увлекательных» историй. Надо понимать, что тогдашняя моя тусовка и алкоголь — это просто определенный ритм жизни, определенный график, состоящий из праздников, футбольных матчей, Дней Рождений и прочих поводов выпить, превращающих обычную жизнь в монотонный календарь от попойки к попойке. В этом ритме было свое успокоение, свои понятные правила и простые цели. Вся моя будущая жизнь казалась бесконечной и устрашающей, как бескрайний бушующий океан, а здесь была своя тихая «Уткина заводь», своя небольшая «Черная речка», по которой можно было плавать каждый день туда-сюда от берега до берега, каждую неделю от изгиба до изгиба и не надо было думать про то, что там за следующим поворотом, что там в самом конце, зачем и куда плыть дальше. В таком ритме жизни есть своя прелесть, затягивающая простота: не надо думать, не надо мечтать, не надо планировать, не надо ничего делать, нужно просто потихоньку плыть по течению вместе со своим окружением; и кто виноват в том, что все мое окружение двигалось в одном направлении, в таком же ритме, с той же целью, точно так же, как и я, пытаясь найти свою прелесть в этой простоте.

Потихоньку, угарные вечеринки все больше и больше захватывали мое свободное время. В алкогольной компании, благодаря этой истории про штаны, я приобрел какой-то новый мифический ранг, какую-то новую звездочку на погоны или новый шивронг, повешенный мне на грудь в виде маленьких золотых штанов, как знак особого отличая и мужества перед «алкогольным» отечеством. Теперь, если кто-то наутро говорил, что он не помнит, как прошел вечер, я всегда мог одобрительно покивать и по-отечески приободрить: «Не расстраивайся, мол, у всех бывает, я вот один раз наутро тоже ничего не помнил, зато теперь никогда не забуду историю про то, как я домой без штанов пришел». Дальше, если слушатель еще не знал этой истории, то я её полностью выдавал, при этом весь мой вид как бы показывал: «Ну, ничего, сынок, вот «побухаешь» с мое, тогда и ты сможешь достичь таких же высот, тогда и ты потом сможешь рассказывать про то, как ты пришел домой под самое утро и без штанов». История эта стала незаметно для меня самого предметом необычайной гордости, впрочем, этот нюанс я понял или, как сейчас модно говорить «осознал», значительно позже.

Первые опасения по поводу всех этих запоев стали возникать у меня самого после одного «пьяного инцидента». Во время очередной попойки мы с моими бывшими одноклассниками не только бегали ночью по крышам припаркованных длинной чередой легковых автомашин, но и по малопонятной мне тогда причине закинули мусорный бак в лобовое стекло новенькой BMW. Подробности происходящего мы вспоминали всей пьющей компанией на следующий день и внятной причины этому «броску» так и не нашли. Единственный приемлемый вариант объяснения — вспыхнувшая в нас яркой алкогольной звездой идея классовой ненависти к проклятому буржую, разъезжающему по городу Герою Ленинграду на немецкой машине. В целом же, формат вечеринок «давай расхерачим машину» в те годы имел некоторую популярность не только у нас на районе, но и во всем городе. Был в этом свой адреналин и необъяснимый драйв: пробежаться по плотно припаркованным вдоль дома машинам, совершив в конце красочный прыжок наподобие «тройного тулупа» в снег, в кусты или же на асфальт, если неудачно поскользнешься во время забега. Пожалуй, это можно было назвать некими зачатками современного городского паркура, точнее «алко-паркура». Случаев «спортивных» травм, переломов и тяжелых увечий в моем ближайшем окружении замечено не было.

Примерно в то же время, в ходу были и другие маленькие шалости в виде вырванных значков мерседеса и сбитых и забранных зеркал заднего вида от случайных машин. Хоть сколько-нибудь логического объяснения такому поведению у нас никогда не было, впрочем, над этим мы никогда и не задумывались. Сама же история с мусорным баком, волей судьбы, оказавшимся во втором часу ночи в лобовом стекле достаточно дорогого автомобиля, нисколько меня не остановила от дальнейшего распития спиртного, однако посеяла какую-то тревожную мысль: «Значит по-пьяни можно сделать и что-то такое, за что потом можно очень нехило «огрести» и, возможно, не один раз». Чувство же раскаяния и стыда, естественно, даже на долю секунды не удосужилось заглянуть в мою грешную голову.

Именно здесь так и хочется добавить известную народную «мудрость» — «Пьяному море по колено». Мол, что ты не вытворяй в состоянии абсолютного алкогольного беспамятства, всегда живым останешься, да и руки с ногами будут всегда целы. Но, увы, в противовес этому народному «поверию», в которое очень охотно верил и я сам, так и хочется рассказать очень много идиотских историй, как встречный поезд, промелькнувших мимо меня на моем жизненном пути. Истории эти начинаются и заканчиваются всегда примерно одинаково: кто-то напился «вусмерть», а потом действительно умер. Начну этот трагичный список с этой, произошла она зимой в деревне моего бывшего одноклассника, наш общий знакомый шел пьяным домой, упал в сугроб и нашли его в этом сугробе уже только через две недели. Было еще очень много подобных кротких историй: шел через стройку, упал в торчавшую арматуру, пошел по льду, провалился по пояс, но вылезти сам так и не смог, нашли наутро, замерзшим. Залез на крышу, упал, разбился. Заснул в кровати с сигаретой, сам сгорел и еще дом спалил. Пил две недели, допился до чертиков, повесился. Отсидел три года в тюрьме за пьяную драку, вышел на волю, напился, взял нож, пошел пырнул соседа с которым тогда подрался. Сосед погиб, виновника посадили ... Продолжать этот грустный список можно еще очень долго, возможно, даже бесконечно, но у всех этих историй есть одно общее: рассказывать их совершенно бессмысленно и неинтересно, и кроме тоски и непонятных раздумий все эти истории ничего не приносят ни рассказчику, ни его слушателю.

По всей видимости, такие истории живут так же обыденно и недолго, как и их неудачливые авторы. Но вот то ли дело рассказать историю про прапорщика Мишку Петрова, который напился, отправил «срочника» за водкой на своей машине, а «срочника» ДПС по дороге арестовали, и за рулем Мишкиной машины назад в часть приехали. Мишка, недолго думая (конечно, если слово «думая» тут уместно), увидев сотрудников ДПС за рулем своей машины, взял табельное оружие и начал по этим сотрудникам стрелять, требуя немедленно выйти. Благо ни в кого не попал. Из армии этого Мишку выгнали, но не посадили, отмазали и забыли. Вот эта веселая история живет долго-долго и передается из уст в уста, можно сказать из поколения в поколение переходит народная мудрость. И у каждого слушателя, после выслушанной уже сотой такой «веселой» истории, волей-неволей возникает это незримое ощущение защищенности «Пьяному море по колено». Кто-то при всем при этом еще начнет научно поправлять очки на носу и добавлять: «Да, да, алкоголь, он просто тело расслабляет, а расслабленным падай хоть куда, ничего тебе не будет. К тому же ученые открыли и доказали, что водка язву затягивает, если её натощак пить. А еще он, алкоголь, все чакры прочищает если его правильно пить и от этого, как будто третий глаз открывает, и вселенная слышит каждую мысль человека. Слышит, как никогда, как будто он в храме молится». Но, увы, слишком много авторов безрадостным и до слез обидным финалом своей крошечной жизни, доказывают всю нелепость этой народной «мудрости» и этих «научных» открытий.

Третья часть «Марлизонского балета». Сестра.

Алкогольные вечеринки стали потихоньку набирать обороты. Длинные монологи моей матери, ставшие практически регулярными, о том, что пить надо срочно прекращать, не имели никакого эффекта. Редкие реплики моего родного отца, который сам любил немного «пригубить» по выходным, имели только «галочный» характер и никак не могли заставить меня усомниться в том, что бухать по выходным, а иногда и на неделе — это очень даже полезно, тем более с учетом того, что зарплаты моей, хоть и скромно, но вполне себе хватало на оплату обучения, алкоголь и даже какие-то личные вещи. Поэтому ограничить меня в покупке спиртного родители физически не могли. Единственным человеком, который сохранял нейтралитет в этом вопросе, была моя родная сестра. Она никогда не критиковала меня по поводу пьянок, и я был практически уверен, что втайне она меня даже поддерживает. Сестра старше меня на четыре года, раз в две-три недели сама ходила с подружками на дискотеку «Этажи», возвращалась с неё под самое утро. Училась она в Финансово-экономическом университете, в который я сам так и не поступил, шла на красный диплом и чаще всего отмалчивалась по поводу моих пьяных «подвигов», но однажды прорвало и её.

В тот день мы вместе шли домой от станции метро «Проспект Ветеранов» и о чем-то болтали, каким-то боком разговор коснулся ближайшего пригорода — Стрельны — и вот тут я, прибывая в самом благоприятном расположении духа, по уже накатанным рельсам начал свою былину о том, «как я штаны потерял». Сестра слушала пару минут, а потом, не дожидаясь финала истории, произнесла всего одну короткую фразу, красной полосой отчеркнувшей всю мою жизнь на до и после. Эта короткая фраза, произнесенная совершенно спокойно и как бы даже не для меня, словно скальпель хирурга отрезала все то, что казалось мне столь обычным, живым, родным и даже необходимым.

—Андрей, подожди, ты правда думаешь, что этим можно гордиться?

Повисла пауза, я хорошо запомнил, что был солнечный, теплый день, я шел, запихнув руки в карманы джинсовой куртки, тупо разглядывая асфальт под своими ногами и сказать в ответ мне было совершенно нечего. Впервые мне не надо было оправдываться, мне не надо было врать, выкручиваться или огрызаться, мне надо было просто сказать: «Да, я правда думаю, что этим можно гордиться», но я почувствовал, что физически не могу этого сделать. Маленькая, едва заметная искорка сомнения в моей голове, в моих же собственных действиях вспыхнула ослепительной вспышкой, закрутившей в совершенно другую сторону всю мою последующую сознательную жизнь. До дома мы дошли молча.

Молчание.

Почему именно эта фраза моей сестры на меня так подействовала точно не знаю, но я очень часто думал по этому поводу, не находя однозначного ответа. История про штаны на время потускнела, мои постоянные попойки стали не такими частыми, а крепкий алкоголь я перестал пить окончательно и бесповоротно, перейдя на вино, пиво и слабые коктейли. Наверное, именно тогда фраза «Сказал, как отрезал» наполнилась для меня совершенно новым смыслом.

Спустя пару месяцев я уволился из «Хали-Гали» по причине его закрытия. Роман Трахтенберг под злобный крик «Незаменимых не бывает!» уехал в Москву, разругавшись в пух и прах с тогдашним руководством. Шоу-программа поменялась, как и часть коллектива, а на смену Роме пришел новый ведущий. Спустя всего пару месяцев выяснилось, что незаменимые все же бывают, своей исключительностью подтверждая общее правило. Без Ромы программа потускнела, «пахабские шуточки» перестали быть шуточками, соблазнительные танцовщицы перестали быть соблазнительными, эротика превратилась в пошлость, а кабаре без постоянного потока богатых и требовательных зрителей превратилось в тыкву, приносящую только убытки своему хозяину. Надо ли говорить о том, что последняя попойка рабочего коллектива «Хали-Гали» была достаточно грустной, и на ней никто даже не обратил внимания на тот факт, что я несколько раз отказался от предложенной холодной водки, да еще и в пластиковом стаканчике, а вместо неё я спокойно распивал свое дешевое «Студенческое» пиво.

«Все имеют свое начало и свой конец» — именно так любили повторять в творческом коллективе «Хали-Гали», делая акцент именно на «все», вместо привычного всё. Кабаре закрылось, рабочий коллектив умер, разбежавшись в разные стороны. Рома еще долго выступал в Москве, открыв там новый дорогой клуб, по слухам во многом уступающий «старому Хали», в котором он больше никогда не появлялся даже в качестве зрителя. Спустя пару лет Рома неудачно чихнул во время радио-эфира, а спустя несколько часов скончался от сердечного приступа. Еще в Питере, стоя за кулисами во время шоу-программы, он постоянно курил, часто прикуривая одну сигарету от другой. Вполне возможно, что именно от очередной пачки сигарет Ромино сердце и не выдержало этого ритма. Обычный парень из интеллигентной Питерской семьи должен был постоянно поддерживать образ «вечного весельчаки и вечного забулдыги», чтобы продолжать зарабатывать эти самые деньги, про которые он так много шутил и которые, как известно, «не пахнут». Однако все, кто видел Рому там, в темных простенках закулис «Хали-Гали», курящим день за днем сигарету за сигаретой, отрешенно уставившись в черный пол, все прекрасно понимали то, что и сам Рома говорил не один раз «как же все з...».

Отходняк.

Жизнь продолжалась, я поступил в институт, правда совсем не в «ФИНЕК», как я когда-то планировал, но зато сразу на третий курс. После этого достаточно случайно попал на должность «менеджера по снабжению», из-за чего пришлось переводиться с третьего курса института на вечернее отделение и «решать вопрос» с военным билетом. Пьянство с друзьями медленно перегорало. Я чаще ходил на тренировки, нежели на дискотеки, потихоньку учил английский, учился плавать, увлекся чтением фантастики в духе «Ефремова», почитывал про разработку компьютерных игр и в целом смотрел в свое светлое будущее с большим оптимизмом, надеясь на какое-то чудо, после которого я, а, может быть, и все Мы, заживем обязательно счастливо.

Однажды слово за слово я рассказал историю про штаны своему начальнику, но уже с упором на фразу сестры и последующий за этой фразой отказ от крепкого алкоголя, который я уже не пил несколько лет. Помимо этого, не прилагая особых моральных усилий, я бросил курить. Единственное, что ускорило мой отказ от курения, так это случайно прочтенный роман «Раковый Корпус». Мне трудно однозначно сказать, почему это произведение на меня так подействовало, однако именно его вместо каких-либо «инструкций для чайников» я не один раз советовал тем, кто безуспешно пытался бросить курить. Начальник же мой, Дмитрий Озеров, был человек и пьющий, и курящий, и в ответ на мою историю про штаны рассказал свою историю о том, как в молодости допился до такого состояния, что перестал родную речь понимать.

«Очнулся в поезде, что было вечером не помню. - начал он. - Пытаюсь говорить с соседями, они что-то отвечают, но понять мы друг друга не можем. Вроде говорим и вроде похоже, но меня не понимают и я понять ничего не могу» — рассказывал он в рабочей столовой во время обеда. «Я ничего понять не мог. Думал, все! Белая горячка, кукуха совсем поехала. Испугался страшно, голова болела — жутко! Паника была, и я уже зарекся водку пить, но спустя полчаса все понял». Картина прояснилась чуть позже, когда он вышел перекурить на ближайшей железнодорожной станции. Оказалось его «по-пьяни» вместо кого-то из собутыльников запихнули в поезд, и он оказался в одном вагоне то ли с литовцами, то ли с эстонцами, которые по-русски не разговаривали. Когда Дима вышел из поезда и услышал родную русскую речь на перроне, все быстро встало на свои места. Пить водку Дима так и не бросил, а на фоне развода с женой стал периодически «подбухивать» на своем рабочем месте, за что его благополучно и уволили. По человечески, его было немного жаль, ведь дядька он был хороший, но сделать мы всем рабочих коллективом ничего не могли, хоть и пытались. Но еще хуже было то, что ездить на Коркинское озеро после его увольнения мне оказалось категорически не с кем. Впрочем, мое обучение плаванью и поездки на Коркино — это совсем другая история.

Время шло, однажды, случайно встретившись с каким-то приятелем на районе, узнал о смерти нашего общего знакомого, с которым мы еще недавно учились в школе в параллельных классах и с которым мы вместе пьянствовали пару раз. После очередной пьянки его просто увезли в больницу, из которой он так и не вернулся. Было грустно, молодой парень, около двадцати пяти лет. Врачи утверждали, что умер от пьянки. Тогда я не придал особого значения этому событию, мол, все бывает. У меня у самого перед глазами была небольшая трагедия, связанная с алкоголем. В нашей семье у близкой родственницы сын в двадцать семь лет насмерть разбился, упав с крыши. Полез на крышу пьяный со своей компанией и упал, сорвавшись с металлической лестницы. Мне в тот момент было лет десять, и эту историю я запомнил по обрывкам разговоров взрослых. Хоронили его в закрытом гробу, официальные органы утверждали, что упал крайне неудачно, а родня говорила, что своя же компания его и забила до смерти, накинувшись на него всей толпой пьяными по какой-то причине, а, придя в себя, подкинули тело на нужное место. Один из этой компании работал в милиции и мог с кем-то договориться. Как было на самом деле никто уже не узнает, а мне всегда казалось, что история с пьяной компанией — это просто какая-то попытка оправдать его действия. Если не сам погиб, не по своей глупости, то значит и не так обидно. Подобных трагичных историй всегда хватало, и алкоголь тут не всегда причина: кто-то с мотоцикла упал, кто-то с самолетом разбился, у кого-то сердце прихватило, особенно часто такие истории обсуждаются на кухне, когда вечеринка доходит до этой самой фазы «поговорить по душам». Поэтому подобные вещи проходят всегда незамеченными, как бы вскользь, сделать тут уже ничего не сделаешь и сказать тут особо ничего не скажешь.

Смерть странная штука, она всегда есть, и ты всегда знаешь о ней. Иногда она оказывается совсем рядом, молчаливая, как твоя собственная тень. Но как бы близко она не приблизилась, ты никогда не допускаешь и малейшей возможности того, что в любой миг это может произойти именно с тобой. Видимо, мы настолько боимся её, что любую мысль о смерти мы гоним, как можно быстрее из нашего сознания, даже не взглянув на неё. Нам слишком страшно впускать этот холод и мрак в свою голову, слишком страшно примерять это все на себя, на свое тело, на свою жизнь. Быть может, это просто от того, что если взять и примерить её хотя бы на миг, то и жизнь, и тело наши окажутся слишком пустыми?

Моя же история про штаны ушла в спячку, оставаясь долгое время, как совершенно безжизненное и высохшее дерево, но готовая дать новые ростки при первых же благоприятных условиях. Я все так же рассказывал её, как только появлялась такая возможность, вкручивал по поводу и без, всем своим новым знакомым. Особенно весело это получалось при знакомстве с какой-нибудь новой девушкой. Всегда эта история была в меру длинной, давалась как-то легко и весело, на фоне того, что я занимался плаваньем, не курил, следил за питанием и был ходячим примером здорового образа жизни. Эта история уже была как будто вовсе и не про меня, а про совершенно другого человека, с которым когда-то по воле судьбы мы случайно познакомились и очень хорошо узнали друг друга. Прошло много лет, я несколько раз успел поменять работу, оттрубив от звонка до звонка почти два года в строительном супермаркете продавцом, после этого я устроился менеджером по продажам. Продолжение истории пришло совершенно неожиданно, больно и жестко хлестнув по давно зарубцевавшейся ране. Жизнь в который раз преподнесла небольшой сюрприз и урок одновременно, но на то она и жизнь, чтобы хоть иногда, несмотря на все наше высокомерие и планы, быть совершенно непредсказуемой.

Шенген.

Мне нужно было «откатать» шенгенскую визу, открытую через Финляндию. По этой визе я ездил в отпуск на майские праздники к сестре в Амстердам и в Бельгию. Эта поездка в Европу прошла просто на «Ура!», я своими глазами увидел Амстердам, в отличие от Венеции «стоящий на ушах», а не на сваях. «Стоящий на ушах» в данном случае означает, что в свой национальный праздник «день Короля» все жители этого прекрасного города вышли на улицы в едином пьяном порыве. Совершенно счастливые голландцы, чаще подвыпившие и реже накуренные, как муравьи после зимней спячки, заполнили всю поверхность своего муравейника. Они были везде: на улицах возле кафе, на открытых балконах, в скверах и парках, на дорогах и трамвайных путях, на площадях и фонтанах, и даже в каналах города, проплывая там на небольших лодках и стареньких, переделанных баржах. Амстердам очень сильно удивил меня своей простотой, уютом и огромным историческим центром, если так можно выразиться про этот Европейский город. Атмосфера праздника по началу пугала меня, ведь на улицах было очень мало полиции и очень много пьяных мужчин и молодежи, в Российских реалиях такой контингент всегда готов кинуться на тебя с оскорблениями, кулаками или даже ножом и разбитой бутылкой. Но вездесущая веселая музыка, дружные голландские крики, национальные флаги, оранжевые футболки, дружеские рукопожатия и объятия, достаточно быстро успокоили даже меня. Настроение праздника неотвратимо проникло и в нашу небольшую компанию, и мы до конца дня трезвым гуляли по городу, радуясь, как дети, солнцу, теплому майскому дню, весне и обычным голландцам, бесконечной пьяной рекой движущихся нам на встречу.

Спустя полгода после этой поездки мне нужно было ехать в Финляндию, чтобы «закрыть визу». Это совершенно стандартная практика — въезжать и выезжать в страну, через которую ты открыл Шенген, чтобы в следующий раз при подаче было больше шансов получить новую визу уже на год, а то и на два. Я долго собирался и несколько раз переносил поездку, все время находя какие-то поводы, чтобы не ехать: то неожиданная командировка на выходные по работе, то непонятная простуда, то просто желание поваляться полдня в кровати и посмотреть какой-нибудь фильм. Случайно узнал от соседки, что наша общая знакомая возит за небольшие деньги желающих в Финляндию, как раз чтобы «откатать» визу и купить финские продукты, такой небольшой «шоппинг тур». Я тут же звоню ей и договариваюсь ехать в ближайшие выходные. Старт был из самого центра города, с Площади Восстания. Поехали впятером на небольшом белом ситроенчике в форме каблука. Машина была полной, а вся наша компания оказалась очень болтливой. Помимо меня было еще четыре человека: две женщины лет пятидесяти, между которыми я и ехал всю дорогу, водитель и еще один мужчина лет сорока пяти, ехавший на переднем сиденье. Болтали всю дорогу и преимущественно ни о чем, но так как женщины были большими поклонницами советского кино, то они просто закидывали меня по дороге интересными фактами из жизни советских актеров. Спустя всего пять минут факты тут же бесследно исчезали из памяти и забывались, точно так же, как забываешь про крутой склон или поворот на заснеженной зимней финской дороге. Точно так же, забываешь про очередной комок грязного снега, прилетевший внезапно, из-под колес проходящей рядом машины. Такие «прилеты», совсем не редкость на зимней дороге, но каждый раз они совершенно неожиданны, и каждый раз заставляют вздрагивать, как внезапный снайперский выстрел, прилетевший неизвестно откуда и почти в самую голову, но разбившийся серым пятном, о лобовое стекло и тут же стертый работающими дворниками.

Однако кое-что из нашей беседы я все же запомнил. Мы долго обсуждали роман и фильм «Похороните меня за плинтусом», который, к моему удивлению, оказался реальной историей из жизни кинорежиссера Павла Санаева, а прототипом матери главного героя оказалась российская актриса Елена Санаева, запомнившаяся всем детям бывшего СССР своей яркой ролью Лисы-Алисы в фильме «Буратино». Мы достаточно бурно обсуждали два эти фильма и их актеров, а в моей голове очень долго стояли рядом два совершенно разных кадра из двух совершенно разных миров: серая, безнадежная, провонявшая бытовухой картинка из «Похороните меня за плинтусом» и совершенно сказочная, яркая и детская вывеска из «Буратино». Эта бытовая реальность советского союза и его яркая вывеска мелькали и проносились мимо друг друга в моем сознании, но никак не хотели становиться рядом, как будто всеми силами презирая и отталкивая один другого, но тонкая, чуть видимая нить, как швы хирурга, стежок за стежком все же стянули между собой эти два совершенно непохожих и совершенно нежизнеспособных мира.

Слово за слово, с шутками и необычными историями времен СССР мы совершенно незаметно долетели до самой финской границы, ни разу так и не упомянув тот факт, что дорога наша лежала через места тяжелейших боев времен русско-финской войны 1939 года. Почему-то в России не принято отмечать 13 марта бурными парадами и шествиями, а день окончания русско-финского «конфликта» принято публично замалчивать и лишний раз о нем даже не вспоминать. Разговоры на эту тему как будто считаются неприличными, а по поводу того, что это именно СССР напал на Финляндию мне несколько раз да же приходилось безуспешно спорить, так и оставляя непобежденным тот факт, что это именно Финляндия первой обстреляла территорию тогдашнего Советского Союза. Объяснить же мне, на что надеялось руководство Финляндии и какие цели ставило, когда планировало нападение на СССР, мне никто так и не смог. Наверное, в безумных головах этих спорщиков, Финны, как древние Берсерки, хотели просто пробежать с топорами от самого Выборга до Москвы, по пути срубая обреченные головы застигнутых врасплох беззащитных крестьян. Поставив целью этой дикой и безумной вылазки, захват всего политического руководства страны. В моей же голове никогда не укладывалось то, что можно заставить поверить человека в неимоверную чушь о том, как страна размером с одну только Ленинградскую область нападает на целый СССР. Что тут сказать? Мало кто любит ковыряться в собственной жизни, выискивать свои ошибки, свою глупость, хамство или жестокость, так стоит ли говорить об истории целой страны, кто захочет в ней что-то искать и доказывать?

Финская граница встретила нас на удивление короткой очередью на погранпереходе и ярким солнечным утром, а пограничники встретили меня на удивление неприятным фактом: открытая мной полгода назад Шенгенская виза уже закончилась, и через границу мне уже не пройти. Даже примерно не понимая, что дальше делать, я, как ошарашенный, покинул машину и пошел в помещение пограничной службы, внешне больше похожее на новую бензозаправку, не желе на казенное здание. По дороге я взглядом проводил, поехавшую дальше машину с оставшимися в ней пассажирами.

Вторым неприятным сюрпризом стало то, что выбраться из того места, в котором я оказался, было куда проблематичнее, чем туда попасть: автобусы там не ходят, такси не заказать, пешком выйти нельзя. Можно выехать только на велосипеде или попутной машине. Велосипеда у меня с собой не было, оставалось ловить попутную машину в надежде на то, что кто-то сжалится надо мной и моим положением. Подходить к выходящим на границе водителям было как-то неловко, и, объяснив в который раз всю ситуацию и получив очередной отказ на свою небольшую просьбу, я как-то приуныл.

Несмотря на солнце было сыро и холодно, примерно минус три или пять, под ногами была привычная Питерская слякоть, ноги и руки быстро замерзли и, видимо, чтобы меня уже просто «добить» ко мне подошел пограничник, точнее пограничница. Я не заметил сразу, как она вышла из здания на улицу и пошла в моем направлении. Неприятное тревожное чувство появилось во мне, как только я ее заметил, и это чувство увеличивалось и росло с каждым её неторопливым шагом, медленно накрывая мое сознание холодной и стальной тенью. Когда же я смог рассмотреть ее ближе, тревога и страх быстро отступили, на деле это оказалась очень милая невысокая девушка с удивительными светло-голубыми глазами. Она была одета в стандартную зимнюю форму мужского покроя, бесформенные мужские ботинки и прямоугольную меховую шапку странного темно-зеленого цвета.

—Что вы тут делаете? — с каким-то вызовом и, даже не поздоровавшись, спросила она. Я немного оторопел, не ожидая такой резкости. Я и так уже на нервах, почти час на улице с непонятными просьбами, а тут еще и представитель правопорядка ко мне подходит, хоть и очень милый, но все же. Я кратко и неохотно рассказываю суть своей истории: шенген закончился, а я не посмотрел.

—Вам нельзя тут находиться, — угрюмо произносит она.

— Я знаю, но что мне делать?

—Подождите в здании, если будет свободная машина, я спрошу у водителя. Возможно, вас кто-то возьмет.

—Спасибо, — коротко отвечаю я и ухожу в задние погранслужбы в некотором недоумении.

Прождав больше часа, меня стало все сильнее и сильнее «подбивать» выйти на улицу и хотя бы просто поговорить с этой девушкой, ведь в голову лезли исключительно «нехорошие мысли». В силу некоторых особенностей нашей страны, я как-то совершенно не привык получать помощь от своих сограждан, особенно если об этом не просишь. Элементарно даже дверь в парадной не всегда придержат, когда идешь из магазина с пакетами, а тут помощь от государственного служащего и без всякой просьбы с моей стороны. Я сидел на металлической казенной скамейке, размышлял на тему того, что от меня могут потребовать денег за какую-то спец машину для вывоза моего бренного тела с приграничной зоны. На деле бы эта спец машина оказалась бы обычным местным такси, водитель которого в сговоре с «погранцами» и просто берет тройной ценник, а так как ехать до ближайшего населенного пункта минут тридцать, сумма за эту получасовую поездку могла оказаться достаточно приличной. Раздумывая над этой ситуацией, я позвонил паре знакомых, у которых есть машина и попросил забрать меня, но безуспешно. После этого выпил горячего чая из картонного стаканчика, из автомата, попытался себя успокоить и приободрить. Однако тревога потихоньку нарастала точно так же, как и нарастало неудобство от сидения на жестком металлическом стуле, но спустя два часа мучительных ожиданий, в дверях появилась моя спасительница.

—Можете выходить, я нашла машину, — совершенно спокойно и не придавая этому никакого значения произносит она. Я в некотором удивлении, уже никак не ожидал, что все так легко закончится.

—Вас можно как-то отблагодарить? — очень неуверенно спрашиваю я. — А то тут даже шоколадки не продаются.

—Ничего не надо, спасибо, — совершенно по-детски улыбается она мне в ответ. Образ сурового пограничника, точнее пограничницы, мгновенно рушится: утепленная бесформенная куртка, мужские ботинки, теплые штаны и шапка — все это как будто растворяется и тает, остается только ребенок с удивительными по своей красоте светло-голубыми глазами, русыми волосами, непослушно выпавшими из-под шапки, и обезоруживающей детской улыбкой.

—Тогда можно хотя бы узнать, как вас зовут? — спросил я, пытаясь тем самым хоть как-то высказать свою признательность.

— А зачем вам?

—Вдруг пригодится.

—Катя, — по-мужски коротко и как-то сурово ответила она мне.

—Спасибо, — отвечаю я исчезнувшему так же быстро и неожиданно, как и появившемуся, ребенку.

Эх, Екатерина, вряд ли я когда-то увижу Вас и еще раз поблагодарю за эту небольшую и даже пустяковую услугу. Но, если честно признаться, мне бы, конечно, очень хотелось спустя пару лет, проезжая через этот же самый пост, увидев и обязательно узнав Вас по этим необычным глазам, просто произнести: «Здравствуйте, Екатерина, еще раз огромное спасибо за то, что помогли мне при нашей последней встрече». Мне кажется, эта обычная и столь простая фраза могла бы доставить куда больше удовольствия и приятных воспоминаний, нежели дешевая шоколадка, съеденная в обеденный перерыв за чаем.

Сейчас, вспоминая про Катю, ее голубые глаза и про всю эту ситуацию, я удивляюсь самому себе, насколько странно мы все же живем, если такой простой поступок со стороны пограничника показался мне тогда чем-то совершенно необычным, совершенно выдающимся и чем-то очень близким к героическому подвигу. Хотя, за эту небольшую услугу я многим обязан Екатерине, уж, как минимум, комфортным и спокойным возвращением домой, а как максимум — моя история обязана ей своим продолжением, ведь благодаря её участию на обратном пути я оказался в крайне интересной компании.

Жизнь.

Часто говорят, что главное свойство жизни — это её цикличность. Все живое постоянно куда-то движется, летит, ползет, меняется, таинственно исчезает и так же таинственно появляется вновь. Жизнь, точно так же, как и тысячу лет назад, остается все такой же бессмысленной и бесцельной, пугающей и непонятной, конечной и непостижимой. Для жизни нет победителей или проигравших, для неё есть только истории судеб и небольшой след, который оставляет все живое на своем пути. Одни истории чуть длинней и интересней, другие, просто немного короче. Одни истории наполнены борьбой, поиском смыла, закономерностей и чего-то нового, другие наполнены только обыденностью и наитием.

По сути своей мы все являемся потомками тех существ, которые всего тысячу лет назад верили в то, что земля плоская и стоит на трех черепахах. Точно так же, как и наши далекие предки, мы не знаем с чего все началось и чем это все должно закончиться. Точно так же, как и тысячу лет назад, мы не знаем, что такое жизнь, зачем она нам всем дана и есть ли хоть какой-то смысл в этой жизни и в нашем существовании. Как Земля год за годом чертит свой круг вокруг Солнца, так и жизнь поколение за поколением выводит свою удивительную форму, свой замысловатый узор из всего того, что мы привыкли называть - живое. Иногда этот узор кажется нам необычайно красивым и завораживающим, а иногда уродливым, пугающим и непонятным. Несмотря на все наши усилия и молитвы, жизнь бывает жестокой и в то же время игривой, как невинный ребенок. Она бывает скупой и придирчивой, как безмолвный учитель, а иногда она бывает безумной и щедрой, как первый поцелуй любимого человека.

Жизнь дарит всем нам только короткий миг между двух совершенно случайных событий, вероятность возникновения которых практически совершенный ноль с точки зрения всей современной математики. Жизнь с игривой улыбкой смотрит в лицо каждого из нас, каждого, кто пытается найти хоть какую-то взаимосвязь в череде совершенно случайных событий и раз за разом она с гениальной легкостью и простотой отправляет нас по своей орбите, чтобы каждый человек и живое существо могли найти именно свою судьбу, именно свой жизненный круг.

Глава вторая. Игорь.

Игорь.

Я говорить, конечно же, умею, Но редко доводилось мне встречать Того, с кем будет тишина честнее И можно просто вместе помолчать.

Ты приходи, с тобой мы станем слушать Ту музыку, что каждый раз нова, Ведь если разговаривают души, Становятся ненужными слова.

Марина Николаева-Бурак

У вас так когда-нибудь было в жизни, что вы случайно встречали своего человека? Достаточно всего пары предложений и нескольких минут, чтобы вы поняли, что с этим новым знакомым можно даже «пойти в разведку». Конечно, «пойти в разведку» в данном случае будет явным преувеличением, но в целом это очень точно передает суть такого знакомства. Именно такая ситуация произошла у меня с Игорем: проехав вместе всего пять минут в одной машине, я сразу понял, что с этим человеком можно хоть в Москву, хоть в Киев, да хоть на край света — скучно по дороге точно не будет. Разговаривать с ним было одно удовольствие: отсутствие сквернословия, приятный темп речи, внимательность к деталям — уже только это очень сильно «подкупает» и очень многое говорит о самом человеке. По моим же меркам, его еще можно было охарактеризовать, как «идеальный продавец», ведь он свято соблюдал золотое правило любого приличного «продажника»: у человека только один рот и два уха, а значит слушать нужно в два раза больше, чем говорить. Но даже этого было мало, помимо всего перечисленного, Игорь обладал еще одним достаточно редким даром: он никогда не перебивал собеседника, но при этом легко вклинивался в речь со своим уточнением или коротким вопросом. На мой взгляд, это редкий талант, превращающий любую беседу именно в беседу, а не в скучный монолог или унылое молчание. Точно так же река становится таинственной и интересной, когда на ней есть изгибы и перепады, когда есть длинные раздольные тиховоды, есть небольшие пороги, песчаные плесы и болотистые темные заводи. Движение по такой реке превращается в маленькое приключение, а за любой излучиной кроется своя загадка, своя тайна, тихо зовущая плыть вперед.

В нашей беседе все было настолько легко и приятно, что мне сразу стало понятно — дорога до города покажется очень короткой. После нервного хождения по холоду на приграничной территории и бесполезных просьб, я с удовольствием разлегся в мягком кожаном кресле новенькой «Киа» и, включив печку на максимум, направил горячий воздух себе в ноги. После этого обычный салон автомобиля превратился для меня в капитанскую рубку огромного океанского лайнера, на котором уже ничего не могло случиться, а я по великой случайности оказался рядом с испытанным капитаном, начинающим седеть, спокойным, немного медлительным, но полностью уверенным в своих силах и в своем корабле.

Времени было часов двенадцать, достаточно рано, поэтому основной поток машин шел нам навстречу в Финку и для нас дорога была совершенно свободной. Только иногда на некоторых участках дороги «навстречку» умудрялись вылетать вечно опаздывающие «лихачи» в их вечной и непримиримой гонке со временем, которого им всегда так не хватает. Игорь ехал неторопливо, немного расслаблено, уверенно и в своем, известном только ему одному, темпе. Две черные и мокрые от растаявшего снега полосы, как черно-белое кино, кружились за стеклом нового автомобиля. Из-под колес встречных и обгоняющих нас машин моросила мелкая и надоедливая грязь. Мелькал однотипный пейзаж, иногда проскакивали небольшие полуживые деревни, голубое небо затянуло низкими тучами, и холодный туман повис над дорогой. Трассу, по которой мы ехали, совсем недавно отремонтировали, на ней уложили новый асфальт и расширили обочины, широкой заснеженной полосой разделившие черную дорогу и угрюмый заснеженный лес.

Мы заехали на первую же заправку, чтобы заправиться и выпить кофе. Я предложил хотя бы оплатить бензин в качестве благодарности за то, что Игорь согласился меня «подбросить», но он опять отказался, точно так же, как и отказался брать деньги в самом начале, когда я только садился в машину.

— Нет, нет, что Вы, — легко и категорично ответил он.

В таком отказе нет ни сомнения, ни обиды, и я, как уже опытный на тот момент «продажник», мог хотя бы просто попробовать начать уговаривать его взять деньги, но дружеское настроение моего попутчика передалось в голосе, и я сразу понял, что продолжать этот разговор нет никакого смысла. Да и надо уметь так отказывать, не придавая этому никакого значения, мол, о чем ты, приятель, такая мелочь, а ты уделяешь ей столько внимания, а она не стоит даже минуты нашей с тобой беседы. Про деньги мы больше не разговаривали.

Заправка была новой, но самой обычной: с магазином, туалетом и небольшим кафе. Такой стиль и формат был совершенно чужд эпохе СССР, но все вчерашние коммунисты очень быстро привыкли к окружившему их блеску, дороговизне и удобству в подобных заведениях. Совершенно не обращая внимания на тот факт, что это все сделано в подчеркнутом Европейском стиле. Точно так же ни один российский патриот, как бы яростно он не проклинал во всех бедах Европу и Америку, никогда не побрезгует и не постесняется похвастаться перед друзьями своим новеньким евро ремонтом или даже приобретенной европейской недвижимостью. Очень жаль, что только эти блага Европейской цивилизации смогли укорениться и расцвести на территории бывшего Советского Союза, оставив безжизненным, высохшим деревом свободу слова и демократию.

Мы выпили кофе, зашли в туалет «на дорожку» и почти одновременно, хлопнув дверьми, сели в машину. Я устроился поудобней, чуть приподнял сиденье, снял куртку и вытянул ноги. Впереди у нас была пустая трасса и, как минимум, три часа совершенно свободного времени, предоставленного только нам двоим и нашей беседе.

Вначале разговор зашел о машине, в которой мы ехали, новая черная Kia: цена, комплектация, длинная история про то как они вместе с женой ее выбирали, а он все равно оплатил другую модель, в день оплаты поддавшись уговорам настойчивого продавца. После оплаты они с женой ждали почти полгода, потом машина так и не пришла, потом пришлось брать другую из тех, что были в наличии, но как итог — полный восторг от того авто, в котором мы ехали. Никогда я не был великим экспертом в машинах, разбираясь всегда «постольку-поскольку», но тихий салон и мягкий ход смог бы с легкостью оценить любой, оказавшийся на моем месте, особенно после долгой поездки на заднем сиденье «рабочего» Ситроена.

После разговора о машине и о машинах, я не удержался задать вопрос о работе:

— Вы знаете, мне кажется, Вы работаете в продажах? — с какой-то «хитринкой» в голосе спросил я. — Угадал?

—Нет, — немного удивившись, ответил мой попутчик. — Никогда мне про такое не говорили. Почему вы так решили?

—Странно, — тоже немного удивившись своей неудачной попытке, произнес я. — Обычно так общается только опытный продавец.

— Вы серьезно? — улыбаясь, ответил Игорь. — Никогда даже мысли такой не было, что по манере общения можно сделать вывод о том, что человек работает продавцом.

—Ну-у, — озадачено начинаю я. — Здесь не только манера общения, здесь элементарное отсутствие мата и то, что вы не перебиваете.

—Как по мне, так это просто культура общения, которую человек или сам приобретает со временем, или ее прививают родители. Мне повезло с родителями. — смотрит на меня Игорь, по-дружески улыбается и продолжает:

— Но Вы правы насчет манеры общения, мне самому иногда становится обидно от того, что люди вокруг как будто разучились разговаривать, один только мат и междометия. Мысль даже свою сформулировать не могут, пусть короткую и простую, но все же мысль. А про мат, Вы очень верно подметили, я никогда не сквернословлю, а вот у Вас я слышу проскакивает.

—Да, — с осторожной усмешкой отвечаю я. — Вот видите, так всегда и бывает: с других спрашиваешь в первую очередь, а сам с себя и в последнею не спросишь. Но, честно, я стараюсь не использовать. С другой стороны, если начинать оправдываться, то могу сказать в свое оправдание, что, мне кажется, без мата меня люди иногда просто не понимают. Я работаю в строительной сфере, и на любом «объекте», в этом вечном шуме, грязи и пыли у строителей как будто система распознавания срабатывает «свой-чужой». Если слышат, что человек не материться, значит «чужой» сразу. Из пальца, это возможно, высосано, но все же.

— Да нет, про мат я с Вами полностью согласен, и про «свой-чужой» соглашусь, пожалуй. Но я очень к мату категоричен, даже когда мои старые друзья в дом приходят, я каждый раз заранее прошу их не сквернословить, чтобы потом стены не пришлось отмывать. А они каждый раз подшучивают надо мной перед тем, как в дом войти, почти как церемония уже.

—Стены отмывать? Это как? — немного удивившись, спрашиваю я.

— Вы не знаете?

—Нет.

—Сквернословие. Скверна — древнеславянское слово, означает грязь, вот и получается, что, когда вы дома материтесь, вы туда грязь заносите, и она к стенам прилипает, а вы потом в этой грязи живете.

—Ого, — удивляюсь я. — Кто бы мог подумать, совершенно не ожидал, что значение слова может так «повернуться». Тогда получается, что «осквернение храма», означает, что в него грязь заносят. Да-а. Оказывается, не только имена могут удивлять. Иногда, значение слова может преподносит большой сюрприз.

—Конечно, а особенно русский язык. Я уверен, что в нем скрыто очень много сюрпризов и интересных историй, еслитолько, начать искать эти «истории». Да и не только слова есть интересные, вы просто послушайте, как наш язык звучание передает. Никогда не обращали на это внимание? Такие простые слова, как: шуршать, журчит, бренчать, шелестит. Их много на самом деле, таких слов. Это я так, то, что первое в голову пришло. Но ведь насколько точно слова в русском языке звук передают. Мне кажется, в других языках этого нет. Вот давайте возьмем простое слово - шуршать, а произносишь его и сразу чувствуешь — шуршит, негромко так, «ш-ш-ш», как шелест листьев или бумаги. Если вслушаться, то я аж чувствую это сразу. Другое слово — журчит. Ведь, как по мне, так это просто удивительно «жур-жур» — негромко, как вода перекатывается, а потом еще затихает «чччи». И это «ччч» в конце слова, ведь оно то же удивительно по своему. Я сразу бабушку свою вспоминаю, как она неторопливо палец к губам подносит и с улыбкой так, на выдохе — «ччч».

Мы невольно замолкаем, задумываясь о чем-то своем, ненадолго покинув салон машины, а потом, немного неожиданно и как будто невпопад, Игорь продолжает:

—Или журавль. Ведь тоже «жур-жур», но уже немного с другим ударением, с другой интонацией «жур, жуар-жуар». Как будто и правда журавль, как будто крик его.

— Вы слышали, как кричат журавли? — с каким-то удивлением и недоверием в голосе перебиваю я.

—Нет, если честно. Но, мне кажется, как-то так: «жуо-жуо».

Мы вместе смеемся.

—Вот знаете, — продолжаю я, — насчет «шелеста», никогда не обращал на это внимания, здесь вы меня удивили, честно.

— А жизнь вообще удивительная штука, — вклинивается Игорь.

—Конечно, — молниеносно соглашаюсь я. — Жаль только, что не все обращают на это внимание. Но я в какой-то момент своей жизни стал стараться обращать внимание на значение слов, простых слов, над значением которых обычно не задумываешься. Такие маленькие и простые слова, но их значение - это как будто целый детектив иногда или небольшое открытие. Вот Ваше «сквернословие», например. Я ведь никогда не обращал внимание на это слово, и мне даже в голову не приходило, что материться — это то же самое, что грязью в своего собеседника кидать, пусть и без злобы, но все же грязью. Но ведь есть еще очень много других слов, такие простые, как «напиться в стельку», например. Эту фразу постоянно слышишь, а внимания на нее не обращаешь. Напиться в стельку — ведь это значит напиться и лежать, как стелька, не шевелиться и, наверное, еще вонять при этом.

—Да, я на это тоже обращал внимание, — оживленно подхватывает мой попутчик. — Сейчас очень много таких фраз «ходит»: напиться в стельку, в зюзю, напиться в хлам, в говно, вусмерть, до чертиков, до белой горячки.

—Вот-вот, — продолжаю я. — Особенно «в хлам» и «в говно». Вы знаете, эти слова меня еще очень долго забавляли после того, как я обратил на них внимание. Те, кто «бухает» про себя сами и говорят: «напьюсь в хлам сегодня». А он понимает, что это значит? Он понимает, что напьется и будет валяться, как хлам под забором, или как говно — вонючий и никому ненужный, выброшенный. Главное, на мой взгляд, это то, что никому ненужный. Сами в магазине стоят на кассе, только смеются над этим, как будто значение этих слов для них совершенно другое или как будто они живут уже в другом мире, в другом измерении.

—Да-а, — со вздохом соглашается мой попутчик. — Сначала сами создаем себе проблемы, а потом жалуемся на жизнь и просим, чтобы хоть кто-нибудь нам помог.

Молчим.

— А как вас зовут? — неожиданно для самого себя спросил я.

—Игорь. Простите, я тоже забыл спросить ваше имя.

—Андрей, — отвечаю я, — рад знакомству.

Мы в который раз с улыбкой смотрим друг на друга, я протягиваю свою руку. Игорь, не сразу сообразив, чего я хочу, с небольшой задержкой отрывает свою руку от руля для дружеского рукопожатия.

—«Игорь» — мне кажется, это «интересное» имя. Вы не знаете его значение? — ковыряясь в собственной памяти, спрашиваю я.

—Скандинавское, кажется, что-то связанное с Богом земли, по-моему.

—Скандинавское? Странно, мне показалось, что оно древнеславянское. Первым в голову почему-то приходит «Слово о полку Игореве».

— Я уверен, что скандинавское. Славянские имена достаточно редкие последнее время. Изяслав, Святослав, Всеволод.

—Да-да, — поддерживаю я, — даже такие имена, как Иван и Ольга, совсем не древнерусские.

—Иван — древнееврейское.

— Вы серьезно?

— Не готов спорить, но, кажется, именно так.

Я не удержался и полез в телефон смотреть значение имен.

—И-ива-ан, — по слогам произношу я, вводя имя в поисковик. — Действительно, тут пишут про иврит. Интересно получается, оно означает — «Бог пожалел» или «Бог смилостивился», но в целом довольно забавное происхождение, на мой взгляд.

—Почему забавное?

—Ну, я так предполагаю, что раньше было много Иванов на Руси, которые евреев во всех бедах своих обвиняли, да и сейчас, наверное, таких немало. И тут прямо анекдот получается: «— Во всем Евреи виноваты, — говорит Иван. — Дорог нет, школ нет, денег нет, царь плохой».

—Вам, возможно, и имя Ваше не нравится?

—Конечно, не нравится. — кивает Иван.

—Да, вот видите а имя у вас Еврейское. Тут уж точно евреи виноваты».

— Ну да, — со смехом поддерживает Игорь, — конечно, евреи, не родители же!

Повисла пауза, я опять полез в интернет.

—Игорь — древнескандинавское или кельтское происхождение, эх-х, теперь придется читать, кто такие скандинавы и кто такие кельты, — с иронией добавляю я. — В древнерусском означало «тот, кто оберегает имя Бога».

Я смотрю на Игоря.

—Интересно получается, отчего же можно оберегать имя Бога, хочу вас спросить?

Игорь многозначительно пожимает плечами и делает не менее многозначительный жест рукой.

— Не знаю, надо будет почитать на досуге про свое собственное имя. Вы меня прямо заинтриговали.

—Да, я так с ходу тоже не могу понять значения Вашего имени, странное оно получается, даже если дальше читать. Оно происходит от Ингвар. Пишут, что «Инг» — это Бог плодородия, а «Вар» — осторожный, воинственный. Так можно и языки подучить, — подшучиваю я. — Интересно это все. Надо будет еще почитать. Вы знаете, со значением имен все точно так же, как и со значением слов. Обычно просто не обращаешь внимание на то, что имя может что-то значить. Я раньше всегда с большим трудом чужие имена запоминал, особенно, когда приходил на новое место работы и надо было запоминать сразу много имен. Честное слово, я прямо в ступор тогда входил: одного или двух человек запомню, а с именами остальных еще очень долго путался. Но как-то в интернете узнал или разговаривали с кем-то по этому поводу. В общем, стал я смотреть значение имен и их происхождение, чтобы имена лучше запоминались. Имена стали намного больше смысла в себе нести и о человеке больше говорить. Это как в шахматах получается, вот говорят: «Сицилийская защита», для меня, например, за этими словами ничего не стоит. Ну, кроме шахмат, конечно, и Сицилии, где её, возможно, и изобрели. Думаю, опытный шахматист может написать целую книгу об этой защите с ходами и со значением этих ходов, и кто и когда так играл. Вот, а у меня теперь с именами так же получается — за каждым именем целая история. Особенно интересно получается, когда они сходятся.

—Странно, — произносит Игорь. — Я никогда не обращал внимание на значение имен. И как же они могут «сходиться»?

—Ну, не то, чтобы сходиться, хотя, и это тоже, но иногда так просто интересней и легче запомнить. Вот я, например, всегда путал имена Маша, Мария и Марина. У Вас такой проблемы не было никогда?

—Маруся еще есть из этой же серии, — с какой-то иронией добавляет Игорь. — Нет, я никогда не путал.

— А я постоянно, особенно трудно на работе было запомнить. С одним бухгалтером у меня очень неудобные ситуации возникали по этому поводу, когда в третий или даже в пятый раз я неправильно ее по имени называл. Молодая девчонка, моего возраста была, а я не мог запомнить ее имя и все, хоть бей меня: то Маша, то Мария, то Марина. Уже и смеялись над этим все вместе и я записывал себе на бумажку ее имя, на монитор клеил, но все равно путал. Потом, значение ее имени в интернете посмотрел и легко запомнил — Мария Игоревна.

—Вам стало легче с отчеством запомнить?

—Нет, не в отчестве дело. Отчество потом запомнил, хотя, бывают случаи, конечно, когда имя с отчеством проще запомнить, чем просто имя. Вот кстати, не так давно познакомился в одной компании с Андреем. А нас там Андреев аж три штуки оказалось. И вот, чтобы хоть как-то нас «распознавать», стали отчество у каждого спрашивать. Один оказался Андрей Игоревич, и был еще среди нас Игорь. Он оказался Игорь Андреевич, вот такой микс получился: Андрей Игоревич и Игорь Андреевич. Мне сейчас кажется, что я эти имена и этих людей до конца жизни своей запомню. А если специально захочу забыть, уже не получится, ведь это целая история уже. Но... я про Машу так и не до рассказал. По-моему, она на меня тогда очень сильно обижалась, но только ничего не говорила. Видимо, с родителями ей повезло, обучили манерам — так это называется? В общем, после очередного «забывания» её имени стрельнуло мне по дороге на работу в телефон залезть и значение имени ее посмотреть, и хотите верьте, хотите нет, ведь это прямо открытие для меня было. Оказалось очень интересное значение. Первое значение — это «госпожа» или «повелительница», связано с тем, что она была матерью Иисуса. Еще одно значение — «быть горьким», но и это не все. Еще есть версия, что оно означает «мятеж, непокорная», что, кстати, на мой взгляд, немного перекликается с «быть горьким». А последнее значение — «любимая и желанная». Так вот, иду по улице, читаю это в телефоне и удивляюсь сам себе. Получается, что желанная женщина должна быть с горчинкой, как горький шоколад. Вот вам и имя. А делов-то было — в телефон залезть, — я как-то испытующе сморю на Игоря, он неопределенно кивает головой и отвечает со сдержанной улыбкой:

—Да, действительно неожиданно, такое трудно забыть. Вы Маше-то это рассказали?

—Конечно. Рассказал в тот же день, как только до работы дошел. Мне кажется, она это тогда как признание в любви расценила, если честно. Но там тоже долгая история получилась, правда неинтересная.

— Я смотрю у Вас все истории длинные, как у Толстого прям.

— И как у Толстого все неинтересные, — с улыбкой отвечаю я.

— Вы про имя Марина так и не рассказали. У вас там тоже, что-то очень длинное и очень интересное?

—Нет, там короткое значение оказалось: Марина —«морская», «морская богиня». Однако здесь тоже история получилась опять же по работе.

— И опять интересная? — уже передразнивая меня, спрашивает Игорь.

—Ну... возможно, и интересная, — немного неуверенно продолжаю я. — В общем, общался я с одной клиенткой. Марина её звали. Пару раз встречались по работе, то есть уже лично знакомы были, но больше по телефону общались, конечно. Я же, как видите, любитель и поболтать, и посмеяться, а с ней диалог, ну, просто никак не складывался. Трубку, конечно, она не бросала никогда, но только «здрасьте» и «до свидания» говорила, ни слова лишнего не скажет. И ведь я уже тогда знал, что её имя «морская» означает, но после очередного «до свидания» полез в интернет, опять почитать, не так, чтобы целенаправленно, просто в голову что-то постучалось. Залез в телефон, читаю, оказывается «морская» значит «спокойная». После этого перестал пытаться с ней шутить, и Вы не поверите, очень резко все изменилось, не могу сказать, конечно, что мы прямо закадычными друзьями стали. Но она хотя бы про отпуск рассказывать стала, про детей, про мужа, а до этого ни одного слова лишнего не скажет, некомфортно общаться просто было.

—Тут я думаю, Вы немного «за уши притягиваете», так сказать, — с каким-то недовольством говорит Игорь. — Не в имени дело в данном случае. У меня была схожая ситуация на работе по молодости еще. Я с отцом просто поговорил об этой ситуации. Он мне и посоветовал поспокойней себя вести с этим человеком. Вот и все. Тоже помогло.

— Ну да, наверное, дело не просто в имени, а в умении как-то подстраиваться под человека, под его форму общения.

—Вот-вот. Мы же не можем быть все, как один, болтливыми, да еще и весельчаками, так что про значение имен вы, может, и преувеличиваете.

—Возможно, но тогда еще одну историю расскажу, совсем недавно, произошла, про Ксению уже. Не знаете значение имени?

—Нет, этого точно не знаю, — с каким-то недовольством говорит Игорь, отрицательно качая головой и всем своим видом показывая: «Ну сколько уже можно, про эти имена!». Но я продолжаю.

—Помните была такая Ксения Блаженная или Ксения Петербургская? Про неё, правда, странную историю рассказывают. Да и не о ней я вовсе хотел рассказать, просто вспомнилось почему-то. У меня другая история, про встречу одну, длинная она правда. Но, мне кажется, мы никуда не торопимся?

Игорь кивает головой, смотрит на меня с улыбкой, возможно устав бороться с моей назойливостью в выбранной теме и произносит:

—Мне то же кажется, что мы никуда не торопимся. Рассказывайте.

Ксения.

—Тогда начинаю. Совсем недавно я гулял в парке возле своего дома, часа где-то в четыре ночи, не мог уснуть, личная ссора, если это можно так назвать, решил прогуляться. Темно, холодно на улице, минус десять или пятнадцать, вдруг навстречу идет девчонка, совсем молодая, лет восемнадцать или около того. Идет немного неуверенно, то есть видно по походке, что она «навеселе» так сказать. Парк, вокруг тишина, ни души, даже домов рядом нет, мне самому там иногда страшновато прогуливаться, а ей, наверное, и подавно. Издали спрашивает:

«— У Вас можно телефон попросить позвонить?»

К моему удивлению голос у неё уверенный, трезвый.

—Можно, если скажете, зачем Вам, — отвечаю я.

—Мне мужу нужно позвонить, чтобы он меня встретил. Мой телефон разрядился.

—Хорошо, диктуйте номер.

Она осторожно подходит ближе, начинает диктовать, я мельком смотрю на неё. Действительно, молодая совсем, ей около восемнадцати, совсем не моя «возрастная категория» и мне немного жаль, ведь уже пробежала мысль попробовать познакомиться. Набираю номер под её уверенную диктовку. «Телефон недоступен» — слышу я в трубке.

—Плохо, — произносит она.

— А Вы не подскажите, как дом найти «Дачный 22».

— На память не помню, нужно посмотреть на карте, а тебе зачем?

—Домой пытаюсь попасть, — как бы оправдываясь, произносит она. — Заказала такси, а водитель не стал во дворы завозить, высадил на дороге, а я, видимо, не в ту сторону пошла. Иду уже полчаса, не могу понять куда, кажется, заблудилась. Месяц назад в этот район с мужем переехали, не могу дом вспомнить.

—Хорошо хоть адрес помнишь, — отвечаю я,

— Ну да. Вы не обращайте внимания, я просто после вечеринки, с друзьями сидела, а муж не встретил.

—Бывает. Я покажу адрес, но при одном условии — я тебя провожу до дома, а по пути расскажу одну историю.

—Проводите... Ну хорошо. Дайте я только сама адрес на карте посмотрю.

Я даю ей в руки свой телефон, показываю адрес и объясняю, как идти. Она крутит карту, мы смотрим вместе маршрут, не так уж и близко — примерно минут двадцать-тридцать. Мое предложение ее проводить вполне обоснованное: я все равно гуляю, а она или опять заблудится, или к ней кто-то прицепится. Смотрим друг на друга.

— А Вы не маньяк? — спрашивает она.

—Нет, хотя, наверное, все маньяки именно так и отвечают. Просто в молодости было время, когда я, как и ты сейчас, частенько пьяным домой возвращался. В память о тех событиях тебя и провожу, а заодно расскажу, как штаны потерял и пить после этого бросил. Глядишь и тебе пригодится. Она улыбается.

— А тебя как зовут? — спрашиваю я.

—Ксения, а Вас?

—Андрей. Немного забавно получается, твое имя тебе сейчас очень подходит!

—Это почему?

— Ты не знаешь значения?

—Нет, — отвечает она.

—Ксения — странница, а ты тут как раз «странствуешь», — улыбаюсь я. Она с недоверием берет мой телефон и смотрит значение: чужеземная, гостеприимная, странница.

—Да, действительно, — улыбается она, — я очень люблю гостей принимать, вот не ожидала, что это может быть как-то с именем связано.

Она сразу успокоилась и стала хихикать. Я по дороге только и успел ей про штаны рассказать, так и дошли незаметно. Попросил её больше «не бухать», и на прощание мы устроили очень теплые дружеские «обнимашки», так и разошлись. Вот так иногда и бывает, после таких историй имена очень хорошо запоминаются».

—Как считаете, — спрашиваю я Игоря, — здесь можно сказать, что имя «сошлось»?

Он неоднозначно и немного угрюмо качает головой в разные стороны.

—Понял, о чем вы. Допускаю, что если постоянно обращать внимание на значение имен, то они, как Вы сказали, будут «сходиться». Но, знаете, в таком случае главное в отделение скорой помощи не попасть с диагнозом шизофрения. Вы знаете, ведь и математики такие были, которые искали какой-то смысл в значении чисел. Только они в психушке, к сожалению, свои дни и закончили.

—Почему же сразу к сожалению? Возможно, они там по-своему счастливы стали? Вы так не думаете?

—Все может быть, все может быть, — неопределенно отвечает Игорь. — Только какое там счастье может быть, в псих больнице? Думаете, это возможно?

— С учетом того, какие в России психбольницы показывают, думаю, что нет.

—Вот-вот. А вы «счастливы» говорите.

—Игорь, вы меня сбили, — резко обрываю я. — Я же хотел Вам еще одну историю рассказать! Опять про девушку!

—Простите, простите. Я же не знал, что вы хотели. Рассказывайте, я только за.

Уже с широченной улыбкой мы смотрим друг на друга.

—Так вот, ехал я в метро после приема у врача, вроде окулиста.

—Простите, — вклинивается Игорь, — это опять про значение имен?

—Нет-нет, это просто забавная история, которая вспомнилась, пока про Ксению рассказывал.

—А-а-а, ну тогда хорошо-хорошо, простите, что перебил.

—Так вот, был я на приеме у глазного хирурга, примерно тот же окулист. В общем, я делал операцию на оба глаза пару лет назад, даже не операцию, а процедуру, «кросслинкинг» называется: укрепляли роговицу, у меня она ослаблена, и раз в год я теперь должен приходить на медосмотр зрение проверять, что все в порядке. Вот пришел, все как обычно: врач, оборудование, закапывают капли для расширения зрачка, жду пять минут, смотрят в микроскоп, потом еще какой-то прибор, потом еще один. Клиника «Меди» называется, не были там кстати никогда?

Игорь молчит, только отрицательно качает головой.

—Хорошая клиника, кстати. Дорогая, наверное, но врачи мне понравились. Я хотел лазерную коррекцию у них делать, с этой целью к ним и пришел, а пришлось делать совсем другое. Но не в этом суть. В общем, меня осмотрели, все по регламенту, все как полагается. После осмотра десять минут подождал в приемной на мягком диванчике, затем пригласили. Был очень вежливый пожилой врач. Он сказал, что с роговицей у вас все в порядке, следовательно, операция помогла. Но это еще год назад было известно, когда проводили и первый, и второй осмотр. Но сказал, что с сетчаткой у вас начинаются проблемы: на одном глазу все нормально, а на втором уже есть пару пятен на сетчатке и, как правило, они понемногу увеличиваются, эти пятна. Если так будет продолжаться, то лет через пять зрение на этом глазу очень сильно «упадет» — говорят мне, и здесь ничего не сделать, таблеток никаких нет, почему так происходит никто не знает. Я, мягко говоря, расстроен, не каждый день тебе сообщают, что со зрением начинаются проблемы и самое обидное, что ничего с этим не поделаешь.

Смотрю на Игоря, он поправляет свои очки, мы молча переглядываемся, и я продолжаю:

— Но жизнь преподносит и хорошие сюрпризы. Поехал после этого осмотра на работу. Я не люблю ездить на машине в центр из-за пробок и вечных проблем с парковками, поехал на метро. К тому же после капель в глаза сразу за руль страшновато садиться. В метро сел на площади Восстания, а в вагоне оказался случайно напротив девушки, лет двадцати-пяти, блондинка, симпатичная такая, в яркой зеленой кофте. На ней были новые джинсы, а на коленях этих новых джинс специально дырки сделаны с торчащими нитками по сторонам, длиннымипри этом, как водоросли. Едем прямо друг напротив друга, переглядываемся. Рядом со мной мужчина сидит, ничем не примечательный сосед такой, обычный «мужичек»: черные штаны, серая куртка, небольшая лысина, «советская» прямоугольная черная сумка на коленях лежит. Из сумки этой шпильки с резьбой торчат. Мужчина пожилой, больше пятидесяти лет, с небольшой сединой. Как по мне, это просто собирательный образ типичного работяги с Кировского завода. На следующей остановке, пока поезд стоял, этот «работяга» наклоняется ко мне на ухо и негромко так шепчет:

—Бедная девушка, всю жизнь видать на коленях, а вот нас в школе по-другому учили: лучше умереть стоя, чем всю жизнь на карачках ползать.

Я никак от него такой фразы не ожидал, не удержался от смеха, пожал ему руку, а на следующей станции он вышел. Конечно, девчонка смотрела на нас двоих с опаской, видимо, понимая, что смеемся мы из-за неё, но ничего особенного, посмеялись и будет. Фраза же эта, как говорится, сделала мне весь день, я потом в офисе всем про это рассказывал и с кем по телефону болтал, тем то же «прибалтывал». По телефону мне кто-то из клиентов еще добавил:

— У нее на локтях случайно дырок не было?

Вот так в тот день вселенная немного и скрасила мое грустное утро.

—Забавно получилось, — улыбается Игорь, — фраза сильная, конечно.

—Конечно, — как будто передергивая Игоря, произношу я. — Особенно с учетом того, где мы сейчас проезжаем. По-моему, это как раз места сражений во времена русско-финской войны.

Молчим.

Повисла тишина, мы оба ушли в свои раздумья, без обиды или немых упреков. Вместо музыки был только шум от движущейся машины, все так же дорога и все те же мы, но в чем-то меняющиеся и уже изменившиеся. Мы часто меняемся при встрече с другим человеком, и если обращать внимание на эти изменения, то иногда они кажутся немного странными или немного забавными. Например, меняется манера речи, когда разговариваешь с начальником или с подчиненным, меняется осанка, жесты, мысли. Постепенно меняется манера общение с тем или иным незнакомцем: с одним ты все более и более раздражительный, с другим, ты все более и более дружелюбный, с третьим ты становишься молчаливым или наоборот разговорчивым. Удивительно, как иногда все меняется, при обычной встрече с самым обычным человеком.

Значение слов.

—Но, знаете, — произношу я после долгих раздумий, — значение имен — это, конечно, интересно, но значение слов намного важнее. Вот Вы мне про скверну рассказали, и я теперь прямо боюсь сквернословить, а рядом с Вами так и особенно.

—Да-да, это Вы правильно делаете, — с прищуром смотрит на меня Игорь. — Поаккуратнее, пожалуйста, а то мало ли что может произойти. Но про значение слов я с Вами полностью согласен, внимание нужно на это обращать. Возможно, у нас с Вами образование разное, у меня высшее математическое и там без точного значения слов и определений просто никуда.

—Возможно, и в образовании дело, — отвечаю я. — У меня гуманитарное образование, но там ведь тоже определений хватает, и без этих определений то же никуда. Но я сейчас не про определения каких-то терминов, нет. Я сейчас про самые простые слова говорю. Ведь самое обычное слово, а задумаешься над его смыслом и вся жизнь меняется. Не в интернет залезть, а у себя самого спросить, что это слово для тебя самого значит. Счастье, например, — вроде простое слово, а у всех оно свое: или любовь, или свобода.

—Счастье? — сразу оживился мой попутчик. — Хорошее слово и значение достаточно простое, на мой взгляд конечно.

—Простое? — то ли спрашивая, то ли удивляясь произношу я.

—Да, — совершенно спокойно продолжает Игорь. По мне, это просто удовлетворение. Удовлетворение от того, что есть у тебя и удовольствие от собственной жизни. По-моему, это просто. Вот когда один не удовлетворен тем, что у него есть, все время хочет чего-то большего, он несчастлив, а другой вроде и дворником работает, в каморке живет, а все его устраивает, все у него есть: жилье, жена, ребенок, все здоровы, и он счастливый ходит, улыбается и каждый день тебе «здравствуйте» говорит, и ты ему. А другой, рядом, на «Мерседесе» ездит, а спросишь его «как дела», так он тебе в ответ такой список проблем своих выдаст, что подходить к нему и не захочешь в следующий раз. Да он и сам не поздоровается с тобой никогда. Вот вам и счастье: любимая жена, дети, любимая работа.

—Однако, — качаю головой я и улыбаюсь. — Вы меня тут сильно удивили, полностью с Вами согласен, примерно то же самое и я Вам хотел сказать. Мне кажется, сколько я не спрашивал людей, вы первый, кто мне так отвечает.

— Вы серьезно? А что же вам обычно отвечают?

—Ну, что-то в духе: улыбки, смеяться, радоваться, веселиться. Вы бы знали, скольких девушек я об это спрашивал и всегда примерно одно и то же отвечают, как дети малые, честное слово. Хотят вечно бегать, кувыркаться и смеяться. Вечные дети, которые не могут никак вырасти. Только дети радуются искренне просто тому, что ты пришел, а они радуются только если ты что-то подарил или сделал. И вот так, знаете, не один раз бывало: знакомы с девушкой только пару часов, заходим в кафе, садимся напротив друг друга, смотрим в глаза, улыбаемся. Спрашиваю её про счастье, она отвечает, и сразу же после её ответа такое ощущение появляется, что я уже должен ради неё что-то сделать, как-то развеселить, станцевать, что-то придумать, ну, просто сделать её счастливой. Точь-в-точь, как в сказе: пришел принц, убил дракона с Кащеем, ведьму заодно, и жили они после этого долго и счастливо.

—Отчасти они правы, эти ваши девушки, что-то делать нужно и делать постоянно. От убийств вот только воздержитесь, все же мы не в сказке. Мы...

—Убивать никого ненужно — это уже хорошо. А что делать тогда? — неожиданно даже для самого себя, перебиваю я. — Эти две вечные проблемы на Руси: кто виноват и что делать?

—Андрей, Вы очень бурно реагируете. Ничего особенного во всем этом нет: дарите цветы, делайте комплименты, зарабатывайте деньги, все стандартно и просто на самом деле.

— Да уж, все стандартно и просто, — со вздохом произношу я. — Про цветы, знаете, у меня одна история есть. Я по молодости в «Хали-Гали» работал с Романом Трахтенбергом, слышали, возможно, о нем и о таком заведении?

—Что-то слышал, конечно, — утвердительно кивает Игорь, — но очень отдаленно, Роман и Роман, на радио, кажется, работа, передачи какие-то вел.

—Ну, да в том числе и на радио, но не в этом суть. Так вот, работал там у нас один охранник, Женька его звали, в Ломоносове жил, а работал на Черной Речке, по два часа на работу ездил. Молодой, упитанный такой, болтливый и веселый в отличие от остальных охранников. Кстати, там еще одна интересная история была про штаны. Так вот, его жена постоянно «пилила» за то, что он ей цветы не дарил. Он решил исправиться, шел домой с электрички после работы и на станции у бабушки какой-то кактус купил с цветком. «Цветок же?» — говорит он, — «И надолго хватит, а иначе можно каждую неделю цветы покупать и выкидывать на следующий день, никакой зарплаты не хватит».

—Вот, согласитесь, странно получается, в сказке нужно Кащея убить, а в жизни кактус с цветком покупаешь. И я ведь тогда только смеялся над ним, а сейчас уже в чем-то понимаю его. Постоянно женщины что-то требуют...

—Мне кажется, он развелся быстро, этот ваш Женька, после таких букетов, — с улыбкой произносит Игорь. — Мне нечего сказать по поводу того, что женщины постоянно что-то требуют, я с таким не сталкивался. Я с одной женщиной всю жизнь прожил, только от знакомых что-то подобное слышу.

—Повезло вам, Игорь, когда всю жизнь с одним человеком, — со вздохом произношу я. — С полу слова друг друга понимаете, я Вам по-хорошему завидую даже, честно, не ухмыляйтесь. Мне кажется, это большое везение, когда два любящих человека всю жизнь рядом.

— В чем-то везение, конечно, — отвечает Игорь, — а в чем-то постоянный труд, внимательность и усилие.

—Вот-вот, усилие, — с одобрением киваю я. — Но они же обоюдными должны быть эти усилия или я не прав?

—Правы, конечно. Без взаимности в семье никакой любви и счастья не будет, сколько бы один не старался. На то она и семья, чтобы вместе все делать.

—Вот видите, значит, не так все просто, как вы говорите: цветы, комплименты, зарплата. Что-то еще есть.

—Андрей, есть, конечно, но Вам готовый рецепт никто никогда не выдаст, тут своей головой думать нужно.

—Да, нужно, конечно, — соглашаюсь я, — но трудно это иногда — думать, да еще и своей головой к тому же. Всегда проще списать с кого-то, подсмотреть где-то, да или просто совет спросить.

— Вы знаете, совет — это может быть и очень хорошо иногда, главное, чтобы он дельный был и вовремя.

—Согласен, но не просто это все, непросто.

—Конечно, непросто. Жизнь непростая штука, зато интересная, — подмигивает Игорь.

— И здесь я с Вами полностью согласен, — тоже с улыбкой отвечаю я.

— Вы знаете, мне иногда кажется, что это очень сложно — найти своего человека и прожить с ним всю жизнь, но когда я вижу таких людей, то завидую им, по-хорошему завидую. Как мне кажется, каждое их взаимное усилие возвращается в старости вдвойне. Я как-то в больнице пожилую пару встретил, ну, как пожилую, лет за восемьдесят, наверное, волосы седые, лица в глубоких морщинах, невысокие такие оба, неторопливые, пальто на них еще советских времен, кажется. Смотрю на них: как же похожи они друг на друга, как будто это один человек уже: улыбаются одинаково, жесты одни и те же, разговаривают одинаково, интонация общая, даже лица похожи. «Ведь повезло им, — думаю, — счастливые». Никогда до этого на такие пары не обращал внимания и никогда не думал, что так бывает.

—Конечно, бывает, странно, что не обращали. Вы вот это рассказали, и я сразу своих родителей вспомнил, они у меня точно такие же, как будто вы их описывали. Даже пальто советских времен не выбрасывают. Всю жизнь вместе, и непростая ведь жизнь была, но все у них складно было и никогда не ругались. Вы как раз про Любовь, кажется, говорили, — продолжает Игорь. — Думаю, для Вас это тоже очень интересное слово? — с какой-то иронией говорит он и смотрит на меня. Мне почему-то становится неловко от этого взгляда, но отступать некуда, я сам начал эту тему.

—Да, Вы угадали. Для меня это очень интересное слово и у меня с ним очень длинная история связана.

—Вот как, — совершенно серьезно и без всяких насмешек продолжил он. — А я вот, честное слово, никогда не задумывался об этом. Для меня тут все просто. Любовь — это чувства, чувство преданности. Надежность, наверное.

—Другими словами, — переспрашиваю я, — Если любишь, то должен быть преданным человеку, должен быть с ним до конца, не бросать?

—Да, в моем понимании именно быть преданным. Я думаю, Вы сами часто слышали о подобном, что женщинам хочется чувствовать опору, чувствовать защищенность, уверенность в завтрашнем дне.

—Да, конечно, слышал, это довольно «стандартно», я тоже, например, хочу быть уверенным в завтрашнем дне.

—Однако Вы не женщина, — улыбается Игорь.

—Нет, не женщина. Но, Вы знаете, я разные варианты слышал по поводу «любви». Моя сестра мне, например, про «жалеть» сказала. Для меня это так странно и неожиданно было. Получается, когда ее мать жалела, тогда она чувствовала, что её любят, или когда она мать или меня жалеет, то значит любит.

— Но здесь, возможно, она просто с заботой перепутала?

—Возможно, но я потом как-то переспрашивал, для неё это именно жалость, она же про заботу не говорила, ведь странно, согласитесь, для каждого это слово свое значит, значит, у каждого своя любовь? Своя правда?

—Конечно, здесь Вы меня не удивили, но что это слово для Вас значит?

—Странно получается. Вы сейчас говорите — слово, а я задумался о том, что ведь и не слово это вовсе.

—Андрей, мне кажется, Вы уходите от ответа, — с улыбкой смотрит на меня Игорь, и мы смеемся.

— Да нет, ничего особенного, но это был очень странный момент в моей жизни, честно. Никогда я не задумывался о значении этого слова, кругом любовь, любовь, любовь. Песни с утра до ночи, в фильмах одно и то же. И ты сам ждешь, ходишь, ищешь-свищешь, а чего свищешь сам не знаешь. Но обязательно, чтобы как в фильме, чтобы все по-настоящему: страсть, интриги, крики, и чтобы на всю жизнь, конечно. Но однажды задумавшись над этим словом и поняв, что оно для тебя значит и что тебе самому нужно, ты, тем самым, словно ставишь точку на карте, к которой должен идти. Будто бы появляется цель всех твоих действий: понятная и измеримая. Твоя цель, не такая, как у других. А если цель только твоя, то и маршрут значит только твой, особенный. И для меня это все, как открытие было, правда. Интересный период в жизни, что тут сказать. Я потом еще долго с таким ощущением внутри себя ходил, что это слово специально вокруг нас по сто раз на день повторяют, чтобы никто и никогда даже не задумывался над тем, что оно для него значит.

Я молчу, Игорь как-то угрожающе смотрит на меня:

—Андрей, но все же, что оно значит? Для Вас, конечно.

— В какой-то момент очень много значений появилось, из которых выбирать пришлось: это и любоваться, и любопытство, и жизнерадостность. Вам, возможно, это покажется странным, даже глупым, но для меня любовь — это искренность, и я, как только это принял для себя, следующим шагом осознал, что всю жизнь, в действительности, любил только себя, классический нарциссизм получился, не зря психологией всю жизнь увлекался. При этом так забавно получилось, все время книги какие-то читал, Эрих Фромм, например, «Искусство любить», раза три перечитывал, Вы не читали случайно?

—Нет, не читал, — произносит Игорь и отрицательно качает головой. — Даже не слышал о такой.

—Хорошая книга на самом деле, там, знаете, как про любовь сказано? Всего пара слов мне запомнилась, любовь — это осознанное решение проблемы человеческого бытия. Ведь как-то странно это все получается, — как-то неопределенно произношу я. — «Проблема человеческого бытия». Почему наше существование — это проблема и почему эту проблему надо решать? Наверное, из-за этих самых слов я эту книгу читал, читал и все понять никак не мог, а стоило только с одной девушкой встретиться, необычной, своей, не такой как все, и все само на места встало, все само стало понятным, и слова понятными стали и проблем никаких решать, не надо, просто жить надо, оказывается. Надо просто жить.

—Тогда, получается, жить с любовью нужно? Если я Вас правильно, конечно, понял, — с обычной легкостью вклинивается Игорь.

—Видимо, так получается, — немного удивившись такому замечанию, отвечаю я.

—Тогда, Андрей, Вы меня заранее простите, конечно, но это точно такое же утверждение получается, как и в церкви. Просто замените Любовь на Бог, и тогда получится, что жить нужно с Богом внутри себя или в сердце своем... Эх... Если вам так удобнее будет. — Дальше Игорь продолжает с какой-то горечью и жесткостью, — Но тогда все по кругу опять, только вечная жизнь, вечные грехи и такое же вечное покаяние. Покайтесь и живите дальше...

—Возможно, оно и так, — задумчиво произношу я. — Все от значения слов зависит. Для меня любовь — это искренность, а для вас любовь — это Бог получается... Вот видите, мы опять с вами к этому же и пришли. А покаяние… Вы так легко про это говорите, как будто оно ничего для вас не значит? Как будто это так легко и просто, взял и покаялся.

—Да, Вы знаете, Андрей, вот тут Вы очень точно подметили, по-моему, оно ничего не значит. Вы знаете, сколько я про все это слышал, что бы человек не сделал, что бы не сотворил, ему всегда только и скажут: «Покайся, и Бог тебя простит!» А он может человека убил, напился и убил. Или, допустим, он работает врачом, выпил в ночную смену подаренного коньяка, после этого ошибся и все — нет человека. Я правильно понимаю, что, по-вашему, сходи, покайся и иди работай себе дальше, и все тебе простят за это покаяние?

— Не готов спорить, но получается, что так, — неуверенно произношу я.

—Вот видите, как у Вас все легко. А как по мне, то если ошибся, то изволь в тюрьме отсидеть, или, как минимум, врачом больше не работать.

—Кажется, понял про что Вы. И, мне кажется, я понял, в чем Вы не правы. Ведь не просто покаяться нужно, а признать свою вину, признать, что неправильно ты это сделал. Искренне в этом признаться и себе и людям. Вы думаете, это легко?

—Мне кажется, ничего сложного, — опять с какой-то злобой в голосе произносит мой попутчик.

— А я точно знаю, что есть ситуации, когда признаваться в своих ошибках очень трудно, трудно и даже больно. Это совсем не про то, что нужно в храм прийти и со свечкой там постоять. Это про то, что нужно внутри себя это принять. Не внутри храма свою вину признать, а внутри себя. Понимаете? Не просто вину, а вину и ошибку, особенно, когда тебе об этой ошибке не один раз уже говорили. Говорили, убеждали, а ты свою правоту отстаивал, как баран уперся и все, никого слушать не хочешь, никаких аргументов не слышишь, только себя в этот момент жалеешь. Жалеешь, думаешь только о том, какой ты хороший. Ты хороший, а все вокруг твоей правды не знают. Никто понять не может, какой ты на самом деле хороший. Но вот как только они узнают, какой ты, тогда у-ух, все и изменится сразу. Только это, неправильно. Конечно, у каждого из нас есть и лицевая сторона и тыльная, но не про это нужно думать. Нужно не жалеть себя в этот момент, а о других подумать. Просто подумать, почему они так говорят и что они делают, и что ты сам делаешь. И просто допустить, допустить в своей голове, что ты сам можешь быть не прав. Нужно впустить в свою голову эту ошибку, сделать это простое предположение, что и ты, всего лишь человек и ты сам, то же можешь ошибаться. Вначале предположить, потом только принять эту ошибку и только потом, если это еще возможно, что-то исправить. Мне кажется, с Вами не было ничего подобного?

—Нет, не было, тут Вы правы, — все так же резко отвечает Игорь. — Я в своей жизни так не ошибался, никогда.

—Мда... А в моей жизни было такое, — со вздохом произношу я. — После того, как я для себя решил, что любовь — это искренность, следующим шагом я понял, что любил только себя всю жизнь. А дальше… Дальше я понял то, что очень не хотелось признавать: я не любил тех, кто был рядом со мной всю мою жизнь. Я не любил свою мать, не любил сестру, не любил своего родного отца. Вы знаете, осознать это все в тридцать лет, это было... ну, как бы это помягче выразить, ну, достаточно неприятно, скажем так, а точнее сказать — больно. И мне тогда эта фраза в голову пришла, как проведение: «Я хочу прожить свою жизнь так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». И вот в этот момент я и понял, что без любви все тридцать лет были прожиты бесцельно, и признаться в этом самому себе было действительно мучительно больно. Необычный период в жизни был, очень хорошо его запомнил. Я лежал и рыдал в кровати. Здоровый мужик, тридцать лет, а лежу на подушке и слезы на нее текут в два ручья. Многие говорят, что у каждого свой переломный период в жизни наступает, видимо, это был мой. Спустя пару дней я впервые в своей жизни своей матери сказал, что люблю её. Может, и не в первый раз, конечно, может, и до этого говорил, в детстве когда-то еще, но так давно, что совершенно забыл об этом. И, Вы знаете было очень обидно, что не могу эти простые слова своему отцу сказать. Он погиб, когда мне только восемнадцать исполнилось, и я так ему никогда и не сказал этих простых слов, а если и говорил когда-то в детстве, то и не помню совсем. И, Вы знаете, так хорошо вспомнился один момент, в один из последних дней, перед тем как его не стало. Вышел я из квартиры утром, на работу шел, а отец как раз дома оставался и дверь за мной закрыл. Вот стою за дверью, до лифта два шага сделать нужно, а я стою. Стою и думаю про себя: «Может вернуться, может, сказать, что я люблю его, но как-то не по-мужски это вовсе, да и он мне никогда этого не говорил». А так хотелось поддержать его в тот момент, хоть чем-то... а через несколько дней его не стало. Вот вам и всего одно слово, а как все повернулось, как все сошлось вместе, все связалось. В тридцать лет узнал, как родители познакомились, почему отцу моя мать понравилась: оказывается, за голос полюбил, пела красиво. Это все так удивительно было. Живешь себе, живешь и даже мысли в голову не приходит у матери спросить, кем она в детстве хотела стать. Спросил, оказалось, учительницей. Многих друзей потом ещё спрашивал, удивляются, все знают про своих матерей, а у меня даже мысли такой не было, только собой интересуюсь, всё книги какие-то читаю, политика какая-то, войны вижу кругом постоянные, спасение мира в голове, а тут - самый близкий тебе человек, а ты... Она тебя вырастила, воспитала, а ты её и не любил никогда. Вот так получается.

Повисло молчание, тяжелое, но недолгое.

—Мне кажется, Вы тут немного перегибаете палку, так сказать, — неуверенно начинает Игорь. — Не может же ребенок свою мать всю жизнь не любить? Вы что, ругались с ней постоянно? Она вас била, может быть? Да и если мать пьяница, ребенок ее все равно любит. А как сказать об этом? Ну да, не мужское это — говорить про такие вещи. Некоторые всю жизнь вместе живут и об этом не разговаривают. Да и я своему отцу никогда не говорил, что люблю его, может быть, это и странно, конечно, но... Если подумать, то здесь нет ничего страшного.

—Страшного, конечно, нет, — почти перебивая, произношу я. — Некоторые и без любви всю жизнь вместе живут, а некоторые и без ноги или без руки, так ведь тоже жить можно, согласитесь? И ведь счастливо так можно жить, если всех все устраивает. Но вот так, по-хорошему, положив руку на сердце, Вы думаете это правильно?

—Правильно или нет... — задумавшись, произносит Игорь. — А что значит правильно? — спокойно и без злобы спрашивает Игорь.

—Хорошо, давайте немного упростим, как в том детском стишке: «Что такое хорошо и что такое плохо». Давайте по-другому спрошу. Представим, что все люди без любви будут жить, это хорошо будет? Это правильно?

—Подождите, Андрей, — пытаясь снять появившееся напряжение, мягко произносит Игорь. — Давайте не будем торопиться.

—Хорошо, давайте, — успокаиваясь, произношу я.

—Посмотрим на ситуацию по-другому: у Вас улучшились отношения с матерью — это хорошо.

—Еще с сестрой, — добавляю я.

—Хорошо, еще и с сестрой, — поправляется Игорь. — Отношения улучшились, так бывает. Главным стало то, что Вы любовь по-своему поняли, да?

—Совершенно верно, — киваю я.

—Дальше, если я вас правильно понимаю, то одно из проявлений этих новых, так сказать, улучшенных отношений — это необходимость говорить вашим родным, что вы их любите?

—Ну-у... Не только говорить, но примерно так.

—Тогда, по-моему, нет ничего страшного в том, чтобы только делать что-то для родных, а не говорить с ними об этом. Конечно, если все без любви будут жить — это плохо, но одно дело говорить и совсем другое — что-то делать. Ведь это прямо как политики наши по телевизору — один в один. Они постоянно о чем-то говорят, что-то обещают и ничего не делают в итоге.

—Понял, о чем вы, — со вздохом произношу я. — Но мне тогда непонятно, почему о любви лучше не говорить? — с каким-то раздражением спрашиваю я. — Это что получается, подарили тебе цветы от политика какого-то, а за что подарили непонятно, догадайся сам. То ли это тебе на день рождения, то ли праздник какой-то, иди гадай. Сделать сделали, а что сделали и зачем, сам придумаешь.

—Андрей, я про другое сейчас, — подчеркнуто спокойно отвечает Игорь. — Одно дело только «воздух сотрясать» и совсем другое что-то делать для человека. Мы же с Вами именного с этого и начали, если помните. Вы сказали, как будто уже чувствуешь, что «должен» девушке, с которой только что познакомился. Получается, что должен не только говорить о любви, но и что-то делать.

—Хорошо, значит так получается, — со вздохом произношу я. — Но говорить тоже важно, слова тоже важны. И к тому же важно и что ты делаешь для близких и как ты это делаешь. Без любви все по другому действуют, как у нас говорят «из под палки». И делают все по другому и сами это чувствуют постоянно и как будто сами на себя за это еще и злятся.

—Возможно, но на мой взгляд, если Вы не скажете, а только сделаете, то ничего страшного не случится, и не важно, как вы это сделаете. Главное сделали.

—Вот видите, — все так же неуверенно произношу я. — Но я по-другому этот мир воспринимать стал, для меня мысль чем-то материальным стала. Вначале мысль, потом слово и только потом уже действие, а у вас просто действие получается. Сделал что-то и даже подумать не успел, а уж сказать тем более. А затем, как всегда, сделал что-то не то, или еще хуже назло сделал, ошибся, и теперь пытайся переделывать, если это еще можно переделать.

— Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Вы постоянно боитесь ошибиться?

—Ошибиться? Боюсь, конечно. Постоянно ли это... Пожалуй, нет.

—Вот вам и урок, Андрей, не бойтесь ошибок, от этого Вы только неуверенным становитесь. А неуверенных никто не любит.

—Да, знаю об этом. Но я стараюсь вначале подумать, а уже только потом сказать и сделать. Подумать — вот что для меня важно. Вначале было слово, помните об этом?

—Вначале было слово говорите. — Игорь задумался и уходя в собственные мысли, произнес — Все может быть, все может статься, телега может поломаться... Значит, это все опять как в Библии получается. И дальше он медленно и чеканно повторяет:

—Вначале было слово.

Игорь замолчал, я тоже погрузился в свои раздумья, перебирая в своей голове все сказанное. Болезненные воспоминания о смерти отца неожиданно накрыли меня. Перед моими глазами стали мелькать, как будто черно-белые фотографии из старых газет: кладбище, похороны, поминки. Вспомнилась мать, еще долго рыдавшая в комнате возле свечи.

—Игорь, а Вы в Бога верите? — вдруг неожиданно для самого себя спросил я.

—Нет, если честно, — без всяких раздумий отвечает он.

—Прямо совсем? — переспрашиваю я.

—Совсем. Андрей, Вы удивлены? Вы ведь сами пару раз говорили «вселенная». Разве я неправильно услышал?

—Да, Вы верно подметили, — немного удивившись, соглашаюсь я.

—Обычно говорят «судьба или Бог», а Вы, видимо, ни в судьбу, ни в Бога не верите? — спрашивает мой попутчик.

—Сложный вопрос, долгий, точнее, но в целом я придерживаюсь одной фразы: «Мы можем отказаться от всего в этой жизни: от религии, идеологии, всех приобретенных знаний и ценностей, но мы не можем отвергнуть любовь и сострадание. Это моя истинная вера, моя простая вера». Его Святейшество Далай-лама. Вот сколько не сталкивался я с вопросами о религии и вере, но всегда все уходит, все отсекается и отпадает, остаются только любовь и сострадание, без этих двух вещей никуда получается, а дальше... все остальное или просто налет или очень спорно.

—Кстати, вы сказали: «религия», — произносит Игорь. — Возможно, Вы не обращали внимания, но религия и вера — это совершенно разные вещи. Религия — это больше про набор определенных правил, как правильно молиться, например, а вера — это вера в истину, признание чего-то истиной, правдой. Вот Вы в большой взрыв верите?

— В большой взрыв? — переспрашиваю я.

—Ну, да. В большой Взрыв.

— Обтекаемо отвечу — все относительно. Если выбирать между Богом и Большим взрывом, то я в Большой Взрыв больше верю, если честно. А если говорить о том, что большой взрыв — это истина в последней инстанции, если я Вас тут правильно понял со значением «веры», то и Большой Взрыв — это довольно сомнительно. Просто еще есть в нашей жизни необъяснимые явления. Наукой необъяснимые. Если хотите, то назовите эти явления мистическими или магическими. Вы вот в предчувствие верите? Не было с Вами ничего подобного?

— В предчувствие нет, не верю, — категорично отвечает Игорь. — Человек странное существо, он ведь столько себе навыдумывать может или наоборот забыть что-то.

— А я в своей жизни столкнулся один раз с предчувствием, и повторялось оно несколько раз — странная это штука и в чем-то страшная. Я часто на эту тему разговариваю, но что тут разговаривать, необъяснимо это. С кем это было, тот верит, с кем не было, тот и не знает. А про Большой Взрыв, может быть, и был он, но мне проще принять, что вселенная все слышит. А Бог — это что? Дядька с бородой и усами? А вселенная — это что-то большое, определенное, но в то же время бесконечное, непонятное и главное — менее требовательное.

—Требовательная? — спрашивает Игорь. — Вы боитесь, что с Вас потом на том свете спросят, так что ли?

— Да как сказать, боюсь, наверное. Мне кажется, все боятся. Особо я, конечно, в своей жизни не грешил никогда, так что и требовать с меня, думаю, нечего. Но Вы знаете, просто вопрос про религию сложный. Сложный и важный, конечно. Сложный, наверное, потому, что сам я еще для себя ничего не решил. Но вот точно не верю, что там наверху сидит мужик какой-то с бородой и на меня смотрит, а потом еще решает, куда мне отправиться — в рай или ад. А в аду, значит, другой мужик, который всем рад и всех принимает, такой, значит, очень гостеприимный. А первый, значит, не очень получается. Вы не чувствуете, что уже даже здесь какой-то подвох есть, если так разобраться. Как так, если один хороший и всех прощает, то почему рад не всем? Прими всех, всех исправь, всем урок при подай. Ты же всемогущий? Да и просто «избитая» это уже тема, с раем. Что там в раю будет? Ведь это пятизвездочный отель где-то в Турции получается, судя по описаниям: горы еды, теплое море и делать ничего не надо, лежи себе на пляже и купайся. Вот и все, о чем наши предки мечтали. Никаких тебе далеких планет, космических кораблей, новых измерений. Только так подумать если, разобраться в этом, кинь меня или Вас вот так, одного в такой отель, где никаких людей больше нет, и что мы там? Мне кажется, это место для нас хуже ада через месяц станет, от скуки начнем собственные ногти грызть и головой о стену биться, только там это уже никак не поможет. Или наоборот — никакой еды, рай же, душа, ничего мирского, вокруг только праведники сплошные, которые за всю жизнь ни одного греха не совершили. Так им там и разговаривать через месяц будет не о чем, ну познакомятся друг с другом, ну узнают, кто что делал, но жизни-то у них у всех одинаковые были, все как под копирку. У всех одно и то же получается. И что им останется тогда, праведникам этим? Море и берег для прогулок? Жизни учить там уже некого, из развлечений только за нами, за живыми, на земле наблюдать, за потомством за своим. Так получается? Но и это неважно все, я не про это хотел сказать, просто есть вещи, которые ученые не могут доказать, а даже если докажут, мы все равно эти доказательства, на веру принимаем. Вот опять же, давайте Большой Взрыв возьмем для примера. Рассудите сами, как так: разве можно сжать гору до размера одного сантиметра? Нет. А всю нашу планету? Тоже нет. Ведь даже кирпич сжать не можем, не то, что дом, а по научным расчетам на бумаге вся вселенная одной точкой была. Расчеты сделали? Хорошо. Научно обосновали? Еще лучше, но проведите тогда наглядный эксперимент. Если мне память не изменяет, вся наша наука и строится на повторяемости одного и того же эксперимента. Если расчеты про Большой Взрыв верны, то возьмите и повторите этот эксперимент. Возьмите хотя бы пару кирпичей и сожмите их до одного сантиметра. Не могут, а при этом про Большой Взрыв говорят. Говорят, что вся вселенная одной точкой была, одной искрой. Тогда получается, что повторить эксперимент не можем, но вы возьмите и поверьте нам на слово, что именно так оно и было. Это получается, как и в церкви тогда, нужно просто поверить на слово кому-то и все, точка. Поверить нужно кому-то, кто, намного умнее тебя и больше тебя знает и лучше тебя во всем разбирается. Все просто.

—Да, — кивает головой мой спутник. — Экспериментально доказать Большой Взрыв наука не может, но я в него верю, просто как в истину. Да, я сам расчеты никогда не проводил, но тем ученым которые это обосновали я верю. И да, вы тут совершенно правы, есть вещи которые мы просто на веру принимаем, бездоказательно так сказать. Мне одна очень хорошая фраза вспомнилась, уверен, Вам она тоже понравится: «Вера — это усилие воли». Увидел, кстати, эту фразу на машине, сзади на газели стикер наклеен был. Хорошо так запомнилось это, сильно удивился тогда, ведь бывают, думаю, водители, которые такие вопросы задают.

—Почему Вы удивились? — спрашиваю я. — Вы думаете, для водителя газели это вопрос был? Нет, конечно. Для вас или меня вера — это вера в науку или в Бога или еще во что-нибудь, а для него вера — это вера в Бога по определению. Уверен, что для него тут никаких вопросов нет.

—Эх, Андрей. Как вы про водителей наших плохо думаете, — подшучивает мой собеседник.

—Утрирую, конечно, но готов поспорить, что на газели эта фраза именно такое значение имела.

—Возможно, тут я с Вами не готов спорить, — продолжает Игорь. — Мне в принципе вопрос о религии и вере кажется бесконечным. Важный, тут я Вас поддерживаю, но бесконечный. Как в «Мастере и Маргарите», помните? Вопрос этот нужен только для того, чтобы было о чем с Богом болтать на том свете, когда под луной с ним гуляешь.

Мы смотрим друг на друга, оба улыбаемся.

—Приятно, конечно, так иногда под луной поболтать, — поддерживаю я его, но, в целом, именно в моей жизни этот вопрос мало что решает.

—Конечно, за приятной беседой время всегда летит незаметно. А вопрос религии... Вы зря так говорите: «мало решает». Вопрос религии или вопрос морали решает всегда очень многое: убивать или нет в первую очередь, идти на войну или нет, делать аборт или нет. Просто Вы не сталкивались с таким выбором в своей жизни, вот для Вас он и не решает ничего.

— А почему вопрос убивать или нет решает только религия? — спрашиваю я.

— Я так не говорил, — довольно резко отвечает Игорь. — Религия или мораль. Этика, моральные ценности, что-то должно быть, что дает четкий ответ на вопрос — можно убивать или нет, а если можно, то в каких случаях. А так, вроде, Батюшка в церкви сказал: «Не убий», а завтра на войну зовет, а послезавтра и благословляет уже. «Убей значит, но сам не помри, а то сам помрешь, у Бога твоего одним рабом меньше станет. Плохо значит для Бога твоего». Причем обратите внимание, это не только в православии, это в любой религии так. Вы фильм, кстати, не смотрели, «Жила была баба» называется. Не смотрели?

Я не отвечаю, только отрицательно качаю головой, а Игорь, не останавливаясь, продолжает:

— Там отличная сцена была, как церковные служители народ деревенский созывают и указ царя зачитывают о том, что война началась и нужно на войну эту идти. А значит нужно идти и убивать. Отличная сцена, на мой взгляд, посмотрите, если время будет.

—Постараюсь, если не забуду, — киваю я, а Игорь продолжает:

— Я ведь и так человек неверующий, а после таких сцен и таких фильмов любая церковь сплошным лицемерием становится.

— Вы считаете, что дело только в фильмах? — немного удивленно спрашиваю я.

— Да нет, конечно. Не в фильмах дело, а в том, что это все было на самом деле и было не один раз, и пока не задумываешься об этом, не обращаешь на это внимание, то все хорошо. А стоит задуматься, присмотреться к этому, так просто дурно от таких сцен становится, от этого обмана постоянного, а главное от того, что верят в этот обман, оправдания ему какие-то находят. А тех, кто говорит про этот обман, обвиняют и при следуют постоянно.

—Оправдания церкви я не ищу, тут я с Вами согласен, но, мне кажется, Вы немного не о том, — после небольшой паузы произношу я. — В любой церкви всегда разночтения были: и по поводу службы, и по поводу библии, а по поводу войны особенно. Всегда были те, кто против, мало их конечно было, но они всегда были, всегда — эти исключения.

—Вот. Вот вы и сами это сказали — исключения, — с видом профессора, опять поправляя очки, произносит Игорь. — И что в них толку, в этих исключениях? Их мнение хоть одну войну остановило? А церковь? Какая в ней духовность может быть? О чем вы? Там же все по приказу, как в государстве. Патриарх наверху сидит, а почему? Он что, очень хорошо молился всю жизнь? А остальные значит плохо молились? А если плохо молились, значит должны подчиняться всю жизнь? Я не понимаю этого, честно. Вы знаете, что священников по церквям по указу распределяют? Почему это так? Я вот не знаю. Сказал «главный» из Москвы в Сибирь какому-то поехать, значит тот взял вещи, сел в поезд и поехал. Все как в армии, один в один. Или проверки церквей еще бывают, не слышали про такое?

—Нет, не слышал, — отрицательно качаю головой я.

—Так вот, из Москвы приезжает верховный служитель на Соловки, например, и проверяет что-то. А что он там может проверять? Как они картошку сажают или как молятся? Это что? Церковный служитель или государственный служащий? Церковь — это же про духовные ценности. А почему «они» ездят и проверки делают? Чтобы правильно молились или чтобы правильно пирожки пекли? Ведь если разобраться, то из Москвы должны в Соловки приезжать, чтобы от мирской жизни отдохнуть, уму разуму научиться, а приезжают с проверками какими-то. Причем эти проверки еще в царские времена были и сейчас все точно так же, ничего не поменялось, одно раболепие везде, а не духовные ценности. Какая здесь духовность? Вы не видите разве, что надзиратели они, а не служители! Конечно, в такой церкви только исключения и будут, когда призывать нужно обычных людей на войну ехать. Иначе эти надзиратели или от церкви отлучат, или в Соловки эти же, и сошлют. — жестко и с повышенным голосом заканчивает Игорь.

—Мда... — многозначительно произношу я и после небольшой паузы продолжаю, как будто оправдываясь — Но ведь исключения эти были. К тому же, когда за царя зовут умирать, это, на мой взгляд, другое, это не вопрос веры. Здесь один во дворце сидит, а другой по его указу в окопе, в грязи гибнет. Как по мне, так это больше на социальную несправедливость похоже, когда одним все, а другим ничего.

—Хорошо, если хотите можно и социальной несправедливостью назвать, это базовые, на мой взгляд, вещи.

— Но это они для Вас, Игорь, базовые, Вам же с родителями повезло, — мы переглядываемся, опять улыбка. — А обычному водителю газели это все не так очевидно, и никто об этом ему ничего не скажет никогда. Никто вот так на черной «Киа» не остановится на светофоре и не крикнет ему в окно: «Эй, братишка! Хорошая у тебя там табличка сзади про веру, но только, знаешь, как бы это тебе помягче сказать, в общем — обманывают тебя. Ну понимаешь, будешь ты за рулем этой газели всю свою жизнь горбатиться: и ты, и дети твои, и будут тебе всегда говорить, что так было и что так и должно быть. Традиция такая понимаешь: одни во дворце сидят, а другие в газели, ты вот только усилие воли приложи и поверь, что потом, потом, после похорон твоих, там на верху все хорошо будет. Главное в старости грехи все свои «замоли» и похороны правильно проведи».

Молчим, улыбок нет.

—Согласен, я точно так никогда не сделаю, но что Вы предлагаете? Предлагаете каждого из газели выхватывать и лекцию читать? О чем? Да и откуда Вы знаете, может, этот водитель газели счастлив по-своему. Может, его все устраивает и все у него есть на самом деле.

—Конечно, устраивает, особенно если ему про веру постоянно говорить, про счастье в ином мире и про то, что именно так всегда было и что именно так оно и должно быть. Что одни должны банками управлять и на яхтах плавать, а он в это время своему ребенку и телефон новый купить не может. И ведь это хорошо, если про телефон еще говорим, а то ведь и тарелку супа не все могут себе позволить, как в Индии, например, или как в Африке: бутылку воды простой детям не могут купить. И почему сразу лекцию читать? Мы же с Вами про слова говорим, вот слова и важны в первую очередь, а не только действие. Простые разговоры о войне или политике у нас в стране под каким-то негласным запретом. Такие простые вещи никто не объясняет, как «правые» или «левые», например. И ведь никто не интересуется этим, мол, политика это все, я в ней не разбираюсь. Вот вы про такие понятия знаете?

—Про «правых» и «левых»? — переспрашивает Игорь.

—Да, про них, — с явным раздражением коротко произношу я.

—Что-то слышал, конечно, но не знаю, что это означает, не придавал этому значения никогда.

—Вот видите, даже Вы не знаете. - с явным укором произношу я. - Ведь про эти вещи никто по радио и пол слова не скажет, кругом один «шум», А про такие простые вещи, как равенство и свобода, если и скажет кто-то, то никто этих слов и не услышит уже, утонут они в этом шуме бесконечном. И весь этот «шум» постоянный, весь этот поток информации и музыка для фона, ведь очень часто это не дает нам крики о помощи услышать. Да, иногда это далекие крики, когда где-то в Африке беспомощный ребенок от голода умирает, но иногда они близкие совсем. Ведь, мы просто не хотим все эти крики слышать, проще заткнуть уши и не слышать этого всего, сделать радио погромче и сказать себе: «Мир несправедлив. Я ничего не могу изменить», и жить с этим убеждением дальше. Но ведь нужно хоть иногда прислушиваться к этим крикам, ведь люди животных спасают и гордятся этим, а на обычных людей наплевать почему-то. Как жить, если мы помогать друг-другу перестанем? Взаимопомощь, как без неё? Ведь мы приходим друг к другу на помощь, после землетрясений, и это считает нормой. Ну, пока еще считается. Случилась беда, нужно помочь, с каждым может случиться, и молись в этот момент сколько угодно, а помогают, не молитвы, а люди и их действия. Когда завалы разбирают, останавливают технику, делают «час тишины», что бы просто услышать, просто услышать и хотя бы попытаться помочь. А мы не хотим слышать, просто не хотим остановиться, прислушаться и эту боль чужую в свою жизнь пустить. Как в зазеркалье, все время только бежим куда-то, и все время остаемся на месте. Вот, группа такая есть, «Западный Фронт» называется. Вы ведь, наверное, и не слышали о такой?

—Нет, не слышал, — отвечает Игорь. — Я музыку в принципе редко слушаю и в машине радио не включаю, думаю, Вы уже заметили.

—Заметил, конечно, я тоже радио очень редко слушаю, но поверьте мне, сколько радио это не включай, Вы там эту группу все равно никогда не услышите. Вот всего одна строчка из песни, слова мне эти с первого раза запомнились, как я их только услышал. Вы знаете, они для меня были, как крик на улице, неожиданные и неприятные: «и я несу свое слово как нож, отсекая духовную грыжу — я до сих пор не научился мириться с тем, что я ненавижу». Вот ведь нет таких слов по радио, и не услышите Вы их там никогда. О любви, да, пожалуйста, с утра до вечера, «взад-вперед», одно и тоже. А чуть шаг в сторону, «вправо или влево», так как будто расстрел за это, тишина полная, ничего лишнего, все молчат. Как будто и сказать больше нечего.

—Фраза, наверное, хорошая, — медленно и с натяжкой отвечает мой попутчик, — но почему социальная несправедливость и духовная грыжа — это для Вас одно и то же? Если, конечно, я Вас правильно понял.

—Правильно поняли, — отвечаю я.

— И Вы хотите сказать, что про социальную несправедливость не говорят нигде?

—Да, именно это и хочу сказать. Все молчат про это.

— Но здесь я с Вами не соглашусь, — продолжает Игорь. — В том плане, что про это нигде не говорят, тут дело не в родителях. Возьмите школу обычную, сколько там примеров приводится: Данко и его горящее сердце, восстание Спартака — эти же истории рассказывают в школах. Рассказывают и повторяю постоянно, но не все их хотят услышать. Не всем это интересно.

—Да, конечно, я понял, о чем Вы, но у меня есть чем возразить. Грубо, возможно, но я спрошу, вы Пушкина читали?

—Да, читал, конечно, — отвечает Игорь с улыбкой.

—Тогда вопрос, откуда эта строчка: «не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и человеколюбия. Молодой человек, если записки мои попадут в твои руки, то вспомни что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов без всяких насильственных потрясений».

— Вы уверены, что это Пушки? Может, цитата не совсем верная? — с недоверием смотрит на меня Игорь.

—Уверен, что Пушкин, — вздыхаю я. — Может, конечно, и не совсем верная, но значит не помните?

—Нет, не помню. Надеюсь, за это еще не сажают? — с иронией произносит Игорь.

—Нет, за это еще не сажают, — резко и с раздражением отвечаю я. — Все просто, на самом деле — это Пушкин, «Капитанская дочка». Там момент был, если вспомните, когда бунтующего каторжника пытать хотели, чтобы он какую-то информацию выдал, а он, как запуганный зверек, оглянулся только и рот свой показывает, а у него язык вырван. По нашим временам кстати, можно сказать, что ему повезло еще, что писать не умел, так бы точно пытки продолжили. Вот видите, как странно получается, ведь читали Вы это произведение и не один раз, возможно, а не помните.

—Читал, конечно, и не один раз, — отвечает Игорь, — тут вы верно подметили, но фразы этой не помню, да и всю эту сцену, если честно, не припоминаю. И мне не совсем понятно, Вам-то она чем приглянулась?

—Вот... Вам даже непонятно, чем она приглянулась, — с какой-то обидой в голосе произношу я. — А в этом-то и вся суть, понимаете. Я когда этот роман перечитал пару лет назад, случайно он мне в руки попался, так я просто в шоке был — откуда там эта фраза? Хоть стреляй меня, никогда бы не вспомнил, что она там была. Вот и получается, что в школе и про Данко, и про Спартака, и про Пушкина расскажут, но растворят это все в таком потоке информации, что голова кругом пойдет и никто и никогда ничего не вспомнит уже. Ведь сколько в школе про Пушкина рассказывали, стихи его разбирали, сочинения писали про «Капитанскую дочку», а он вот так, легко и просто, сквозь века к тебе обращается, именно к тебе, к разуму твоему. И не то, что «не убивай» говорит, а даже насилия не применяй. Для меня это просто как откровение было.

—Нет, нет, Андрей, тут Вы подождите, — как будто останавливает меня Игорь. - Улучшение нравов — это, конечно, хорошо, но «улучшение нравов» и «не убивай» — это совсем разные вещи. Про это Пушкин не мог говорить, дуэлянт же сам был. Вспомните, больше двадцати дуэлей провел, удивительно просто, что его раньше не подстрелили.

—Мда-а... — раздумывая, произношу я. — Про дуэли согласен. Однако странно, мне и в голову про них не приходило. Получается писал про одно, а делал совсем другое.

—Может, и так получается, — неоднозначно произносит Игорь. — Про Пушкина Вы меня удивили, если честно. Я перечитываю классику иногда. Недавно с женой «Метель» смотрели, советский еще фильм, Вы не читали?

— В школе, возможно, не помню, если честно. Про что там?

—Небольшой рассказ, о любви, конечно. Прочтите на досуге, уверен, Вам понравится, — с улыбкой произносит Игорь. — А про Пушкина и улучшение нравов. Нас, немного по-разному в школе учили, но для меня эти вещи очевидные почему-то и мне, к примеру, Некрасов намного лучше запомнился. Не читали его?

—Кажется, нет, а там про что?

—Эх... «Этот стон у нас песней зовется». Не знаете откуда эта фраза?

— А это точная цитата? — пытаясь повторить его манеру говорить, произношу я.

—Точная, точная. Тут уж не сомневайтесь, — опять с улыбкой говорит Игорь.

—Нет, не знаю...

—Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо», очень Вам советую, если не читали, — с каким-то укором произносит Игорь.

—Хорошо, спасибо за наводку, посмотрю, если Вы советуете.

—Разрешите, я Вам тогда тоже одно произведение отрекомендую, так сказать.

—Конечно, конечно, я только за, вижу у нас вкусы очень похожи.

—Да, мне теперь тоже так кажется. Все благодаря нашим родителям, наверное, — улыбаюсь я.

— Не наверное, а точно, — тоже с улыбкой отвечает Игорь.

—«Война и Мир» хочу посоветовать.

—Читал, читал, что Вы! Или Вы советуете перечитать, чтобы и там какую-то цитату вспомнить?

—Нет, нет, что Вы. Я не про фразы и не про книгу здесь, я про фильм. Сам совершенно случайно на него напал, и непонятно, как смотреть-то начал, не мой формат совсем. Да и советский фильм был по этому роману. Я пытался его смотреть как-то, жутко не понравился. А это кино американцы сняли к моему удивлению, и ведь как сняли я Вам скажу, не оторваться просто было. Мне еще повезло, что все серии уже доступны были, он снимался как телесериал и выходил сезонами. Если бы он выходил по сериям раз в неделю, я думаю, с ума бы сходил просто, ожидая продолжения. Давно меня так фильм не затягивал, не знаю почему. Честное слово, в школе читал этот роман, потом аудиокнигу слушал, потом еще раз слушал, потом еще раз. Мне просто нравилось, на велике кататься и «Войну и мир» в плеере гонять вместо музыки. А вот фильм стал смотреть и совсем по-другому все воспринял, ожила у меня эта картинка перед глазами. Людей этих увидел, и, наверное, внимание как раз на людей переключилось. Все эти балы, беседы, чаяпитие. Вы помните этот момент с Наташей Ростовой, когда она пришла к раненому Балконскому? Почему-то только в этом фильме, понял, насколько это сильный поступок был, на самом деле. В жизни всегда трудно свою вину признавать. А в подобной ситуации, когда человек раненый лежит, считай при смерти, когда его и так жалко, а он еще и герой войны, когда он просто посмеяться над тобой может или даже выслушать не захочет... В общем, зацепил меня этот момент, не знаю почему так, и ведь именно в фильме.

Повисла очередная пауза.

—Сильный поступок, согласен, — произносит Игорь. — Странно, что Вы на это внимание не обращали.

—Да, я же и говорю, сам сильно удивился. Но мне не один раз говорили, что каждая книга должна в нужное время в твои руки попасть, иначе можешь и не понять ее вовсе. Да и правильно это, в каждый момент жизни на разные вещи внимание свое обращать. Ведь не будешь же ты про войну и смерть читать, когда у тебя в жизни у самого все хорошо. Я вот девушке своей предложил этот фильм вместе посмотреть. Она отвечает: «хорошо, давай посмотрим, только военные сцены проматывать будем». Странно это, а какой смысл смотреть тогда? Вот было бы здорово, если бы и в жизни так можно было. Живешь себе, все у тебя хорошо, а если война вдруг или что-то еще, что тебе не нравится, так взял и промотал это просто. И нет этих смертей, значит, и рук и ног нет оторванных, все хорошо. Не понимаю я её и таких, как она. Но ведь очень многие, вот точно так же «психику свою не хотят травмировать», жалеют себя.

— Да нет, — поддерживает Игорь, — понять-то их можно, я вот «Чистилище» Невзорова, помню, посмотрел один раз, так пересматривать совершенно не хочется, да и какой в этом смысл?

—Смысл. Не знаю... но, наверное, есть смысл. Вот посмотришь фильм о войне, как в советском союзе любили показывать, без крови, без оторванных конечностей. Солдатики побегали по деревням, на танке поездили, постреляли немного и победили. Ну да, кто-то умер, но за правое дело же. Вот и вся война получается, ничего страшного, а потом кто-то скажет, что в Афганистан нужно ехать воевать, так пожалуйста, почему бы и нет — сели на танки и поехали. Отцы и деды ведь воевали, а мы что, хуже, что ли? И ничего страшного в этом нет, так же побегаем постреляем, да и вернемся.

— А Вы думаете, дело только в фильмах? Сомневаюсь, — отрицательно качает головой Игорь. — Мне кажется, достаточно один раз прочесть произведение Ремарка «На западном фронте без перемен» или Астафьева «Прокляты и убиты», чтобы уже никогда на войну не ходить. Много таких книг на самом деле, главное прочитать их в нужное время, пока еще не поздно.

—Возможно. Возможно, вы и правы… но как-то плохо помогают эти книги. Вы не находите? Все читаем, читаем, а войны все идут и идут. Оружие все делается и делается.

—Конечно, а Вы как хотите? Чтобы вчера прочли, а сегодня уже и воевать перестали? К сожалению, так не бывает Андрей. Конечно бы хотелось, но не бывает. Это как маленький ребенок, когда он ходить учиться. Сколько он раз упадет? Сколько шишек набьет? Сколько слез и криков при этом будет? Сколько раз о стул запнется и сколько раз, стоя в слезах, будет этот стул в своих неудачах обвинять и бить будет этот стул и пальцем на него показывать. А ведь он ходить просто учиться, простое действие. А тут всем вместе жить в мире научиться нужно, тут быстро точно не получится, здесь надобно терпением обзавестись.

— Вы думаете именно терпением? — спрашиваю я.

—Думаю, терпением, а что еще может быть?

—Мне кажется, желание должно быть в первую очередь, простое человеческое желание изменить это. Ведь без этого желания и без действий ничего не случиться само собой, согласитесь? Ведь нельзя просто об этом мечтать сидя на диване, нужно что-то делать еще...

—Делать... — после очередной паузы отвечает Игорь. — Делать, конечно, нужно что-то, но, мне кажется, я Вам тут уже не советчик, это молодым нужно самим думать и самим решать, что им делать, а мы старики уже. Уже просто устали от всего этого. Нам бы на пенсию уже, да вечером с книжкой в руках посидеть.

— На пенсию? Хорошо, так дайте молодым решать. Но Вы же и думать им самим не даете, не то что действовать. Кругом столько информации и постоянная гонка: то за телефоном новым, то за машиной, то за квартирой. И со всех сторон информация какая-то, каждый день: то книги, то фильмы, то игры. А ведь какая самая важная информация никто никогда и не скажет, не то, что в школе, а в принципе, в жизни. Иди сам обо всем догадывайся: тут не убивай сказали, и никто потом не спросит, а тут дату Крещения Руси нужно выучить, и если эту дату не запомнишь, то двойку точно получишь, а вот если «не убивай» забыл выучить, так вроде ничего страшного и не случится. Максимум на том свете потом спросят. Очень много информации вокруг, как будто специально так делают, чтобы никто ничего не понял, и чтобы еще отвращение потом ко всем этим книгам было. Мол, Толстой, помню, читал в школе, заставляли, такая тягомотина. А информации не только в школе много, ее везде много: по новостям постоянно что-то рассказывают, на работе сколько всего, по радио песни про любовь постоянно. Ведь даже в церкви десять заповедей, и ведь как будто специально десть! — возмущаясь все больше и больше, говорю я. — А, может, эта заповедь изначально только одна и была: «Не убивай!» и все. А все остальные дописали просто потихоньку. Так знаете, год за годом, когда увидели, что обычные люди это поддерживать стали. Ведь сколько в те времена крови было, сколько пыток, насилия, зверств, рабство. Но вот нашлись люди, сказали не убивай и все — нельзя. Представьте себе только, если за одно это они на пытки пошли, ведь знали, что убьют, а пошли, и не было там никаких хождений по воде, и хлеба, и прочего, только одна простейшая мысль, из-за которой столько всего началось. И, возможно, эти первые мученики и о Боге то не говорили, а говорили всего одну эту простую мысль и гибли за неё. Но добавили к этой мысли заповеди, да еще целую книгу после добавили, и все это только для одного, чтобы людей запутать. Ведь если видишь эту одну заповедь, то сразу все просто и понятно становится, кто христианин, а кто нет. Кто следует этой заповеди, тот и христианин, тот и правильно поступает значит, а кто не следует, тот и не настоящий. И все просто тогда в жизни получается, когда одна заповедь, легко и просто в мире ориентироваться, как точка на карте. А если заповедей десять, а не одна, и ты в церкви потом у священника спрашивать начнешь, почему это он на войну призывает против неверных. Почему это он убивать зовет? Пусть и неверных, но ведь людей, не собак. А он тебе в ответ и говорит: «ты и сам неверный тогда, жене изменял и день субботний не почитал, на костер еретика, и все, точка». Вот вам и все споры, вот вам и все заповеди.

—Мда... — задумчиво произносит Игорь. — Интересно получается. То что это только одна заповедь была, согласен. И про ноль возле единицы соглашусь, так если задуматься, это могло быть очень хитрым ходом. Вроде просто ноль добавили, «ничего», а результат уже совсем другой получается. Вы простите Андрей, это возможно очень лично, но мне правда интересно, как Вы все эти вопросы стали задавать? Вы меня заинтриговали просто: и про Пушкина, и про десять заповедей? Как это так? Не сидели же просто на диване?

— Да нет, не на диване, конечно, но там очень длинная история была, много всего было, так сразу и не расскажешь, — задумываясь и погружаясь в свои воспоминая, произношу я. — Тут и не знаю с чего начать, хоть с большого взрыва начинай, — говорю я, неопределенно развожу руками и невольно погружаюсь в калейдоскоп из картинок, из своего прошлого. — Читал, читал, видимо, все что-то думал, думал. А потом встретил одного человека, одну девушку, Евгения её звали и как будто толчок получил от жизни, или пинок, если хотите.

Я невольно умолкаю и так же невольно вспоминаю Женю, наше короткое знакомство и всего пару коротких фраз о любви, изменивших так много в моей жизни.

—Вы знаете Андрей, возможно это и «не впопад», но все же. — выводя меня из задумчивости произносит Игорь. Он оценивающе смотрит на меня, как будто собирается что-то сказать, но не решается или не знает можно разговаривать со мной на такие темы или нет.

—Вот Вы сказали про то, что одна только заповедь возможно была изначально, а я Вам хочу про праздник святой Пасхи сказать, который у нас в Православии отмечается. Тяжелый у меня, у самого тогда период в жизни был, и если честно признаться, были у меня тогда мысли в Храм сходить, но я обратил внимание на простые фразы которыми поздравляют веруюущие друг друга в этот день «Христос воскрес!», и ответ на это «Воистину воскрес!» Ведь получается, что празднуют именно воскрешение, и весь праздник именно на этом воскрешении и строится. Но ведь это значит, что праздную смерть, убийство. Это очень странная логика получается. Если Бог всемогущий и если праведник убит, за правое дело, то Бог его воскресит обязательно, ему же это ничего не стоит, он же всемогущий. И на пытки собственного сына может отправить и смотреть потом на эти пытки, и на смерть его смотреть, а потом может взять и воскресить, что бы люди покаялись, что бы праздник потом для них был. Честно говоря, у меня это в голове тогда никак не укладывалось и не понимал я тогда этого. Да и в Храм так и не пошел, отчасти из-за этой мысли. А сейчас картина общая так сказать «прояснилась». Я не понимал, как это так: ведь он всемогущий, он мог убить преступников и могли бы тогда сейчас праздновать день справедливого суда, но ведь нет. Зачем людям такой праздник? Верно? Пусть лучше невинных в тюрьмах пытают, пусть убивают друг друга и дальше, на все воля Божья. Но это тогда праздник несправедливости и праздник смерти получается, а не праздник жизни. Ведь не отмечают церковный праздник с названием «Не убивай!» и не говорит никто в этот день «Не убивай!» и в ответ не произносят «Во истину, не убивай!». А ведь если, разобраться, то должны бы именно так говорить, но нет такого праздника. Вот вам и одна заповедь только, одно правило... Как «оно» все складывается, да же странно. А мне очень хотелось тогда в воскрешение поверить, что оно возможно... но... не про это сейчас. Ведь все эти действия, весь этот праздник - это просто оправдание убийству получается, если разобраться. Вот простой пример приведу. Приходят военные к крестьянину за сыном, на войну хотят забрать, а он им в ответ: «Не отдам! Вера не позволяет, Христос говорил — не убивай!». «Да, что ты старый такое городишь, сам Бог своим сыном пожертвовал, что бы грехи всего человечества искупить, а ты сейчас своего сына жалеешь! Не хочешь его отдать царя защитить? Помазанника Божьего защитить отказываешься? Значит ты своего сына выше Божьего ставишь?» Вот Вам и весь диалог, вот Вам и вся аргументация. Странная конечно мысль, я никогда по этому поводу ни с кем не разговаривал, но вот вы сказали «Не убивай!» и мне она сразу вспомнилась.

Мы молчим, то смотрим на дорогу, то коротко переглядываемся.

—Мда... — как-то неожиданно, да же для самого себя начинаю я. — А я так хорошо запомнил тот момент, когда подумал об этом первый раз, я тогда в церковь пришел, мне очень тяжело было после разрыва, все с той же девушкой. Я человек и так не очень верующий, в церковь очень редко хожу, а тогда вот пошел, мать посоветовал. Пришел, стою, свечку поставил а сам вместо молитвы и просьб каких-то лица рассматриваю. Стал всматриваться во всех этих святых, в апостолов. Лица как лица, люди как люди, жили когда-то. Родились, жили и умерли. Вот так стою и думаю, что ничего в них особенного ведь и нет. Ученье их и все поступки их, ничего же в этом нет особенного и все это, оно святыми их не делает и не возвышает над обычными людьми. А делает это все их просто людьми, самыми обычными людьми, а не животными и ничего более. А потом еще подумал, что видимо не зря в Исламе пророка запретили изображать, что бы да же мысли такой не появилось ни у кого, что он мог быть самым обычным человеком. Самым обычным человеком, который просто хотел этот мир сделать, хоть немного лучше и говорили все именно об этом в первую очередь, о том, что мир лучше становится от действий, и главное нужно просто перестать убивать друг друга. Я думаю это стремление убивать друг-друга очень глубоко в нас сидит просто, хищники ведь как никак, охотники, вот и ищем всю свою жизнь хоть какое-то оправдание этим убийствам.

—Да-а, — на выдохе произносит Игорь. — Как это все, странно получается... Я рад, что Вы в моей машине оказались, и я да же не понимаю, как вы тут могли случайно оказаться, как будто тут закономерность какая-то была.

—Спасибо, — отвечаю я. — Возможно, это странно, но я тоже рад, что здесь оказался. Хоть и глупая ситуация, конечно, с этой визой получилась. Мне бы сейчас ехать рядом с Вами и проклинать весь это белый свет. Вот стал в четыре утра, тащился через весь город, потом заплатил, чтобы до границы доехать, потом обратно. А как по мне, так просто маленькое путешествие получилось, да еще и в очень приятной компании, — опять с улыбкой произношу я.

—Спасибо, — тоже с улыбкой отвечает Игорь. — Я же Вам так и не сказал то, что хотел. В самом начале начал говорить и выскочило это из головы. Ведь моя жена была точно в такой же ситуации, как и Вы сегодня. Так же пыталась границу пересечь с просроченной визой, только она дважды.

—Дважды?! — я смотрю на него, мы вместе смеемся. — Вы серьезно?

—Да, мы часто в Финляндию ездим, у нас там свой дом, правда последнее время я там один чаще. А у неё тоже виза тогда закончилась, но она не посмотрела, доехали до границы точно так же, как и вы, и назад, так бывает. В следующий раз виза закончилась, но она даже пограничника на российской границе умудрилась переспорить, что это не так, видимо, очень не хотелось второй раз возвращаться, так ведь переспорила нашего пограничника, доехали до Финских, а уже там, не пустили. Скандалила жутко, но ничего не поделаешь, поехали обратно. А в обратном направлении до российской границы пробка была. В итоге, только вечером домой и вернулись. Вот так и съездили тогда: целый день на границе проторчали — вначале туда, потом обратно, — с улыбкой заканчивает Игорь.

— Вы сказали, что часто один, у вас с женой отношения плохие?

—Нет-нет, что Вы, — как бы отмахиваясь, произносит он. — Отношения хорошие несмотря на то, что столько лет уже вместе, многие нам удивляются.

—Удивляются, и по-хорошему завидуют. Честно, я вам тоже завидую, — с улыбкой и почти перебив его, добавляю я.

—Спасибо, желаю Вам того же, — с каким-то сарказмом отвечает Игорь.

— У вас, наверное, есть свой личный секрет семейного счастья? — все так же в шуточном настроении продолжаю я.

— Да нет. Нет здесь никаких секретов, — как-то неожиданно сжавшись, отвечает Игорь. —Жить надо просто, просто надо жить.

Опять повисла небольшая пауза, и в этот момент со встречной полосы достаточно неожиданно вылетает машина, идущая на обгон, сразу замигав нам дальним. Игорь совершенно спокойно ушел на асфальтированную обочину, при этом даже успев включить поворотник. На этом участке дороги попутные машины часто прижимаются к правому краю, давая место для обгона попутным машинам. Выезд же через двойную сплошную встречной машины — это, мягко говоря, опасный маневр, и обычно все водители начинают сыпать проклятия вслед промелькнувшему «идиоту». Игорь же, как ни в чем не бывало, вернулся в свой ряд и просто продолжал ехать, нисколько не изменившись в лице, просто задумавшись смотрел вдаль, за горизонт, в одну точку.

Я тоже стараюсь не придавать особого значение подобным инцидентам на дороге и почему-то решил не отвлекать от размышлений своего спутника, погрузившись в свои собственные мысли по поводу семейного счастья.

—Кстати, Вы знаете, Андрей, — вдруг произнес Игорь после долгой паузы. — Наши друзья нам не один раз говорили, что секрет нашего семейного счастья в том, что я просто очень вкусно готовлю.

—Вкусно готовите? — еще прибывая в собственных раздумьях, на автомате, произнес я.

—Да, совершенно верно, у нас дома готовлю только я. Не подпускаю жену к кухне. И очень вкусно получается.

—Удивительно, — с каким-то недоверием произношу я. — Первый раз такое слышу, что бы дома готовил только мужчина.

—Правда? Вы серьезно? — вдруг с прежней улыбкой спрашивает Игорь. — Хотя, если честно признаться, я про такое от своих друзей и знакомых тоже не слышал, чтобы только мужчина в доме готовил.

—Видимо, это на самом деле редкость, — подхватывая его мысль, говорю я. — Мне тогда нужно спросить, как Вы жену дома одну оставляете, когда в Финку уезжаете?

—Очень просто: наготовлю на неделю и уезжаю, — с привычной иронией произносит Игорь, не обратив внимания, на то, что я его перебил. — Благо она ест очень мало, да и я, в принципе, тоже.

— Вы знаете, а я вот не умею готовить, — как-то обиженно произношу я. — Суп там еще могу сварить, салат иногда порезать, овощи там замороженные пожарить, но вот мясо не умею совсем. Ни готовить, ни выбирать. Шашлык, правда, хорошо получается.

— Не знаю, что там у вас не получается. Я готовлю и мясо, и рыбу. Всегда вкусно, ничего сложного в этом нет. Вам, просто практики побольше нужно.

—Может, у Вас какие-то рецепты простые есть? — спрашиваю я.

— Да какие тут рецепты, они все простые. Спросите у матери у своей в следующий раз, когда готовить соберетесь. Просто побольше практики нужно и все. Ну и один единственный принцип, конечно: готовить быстро и вкусно, — опять с улыбкой произносит Игорь. — Кстати, не Финка, а Финляндия.

—Да, знаю, … — как будто обжегшись с характерным шипением, на вдохе произношу я. — Сам стараюсь Финляндия говорить, но проскакивает иногда.

— Вы знаете, что это означает? Финляндия?

—Нет, а что?

—Фин и лэнд — земля финнов, очень просто, — как будто передразнивая маленького ребенка, говорит Игорь.

—Да, почему-то как земля гномов звучит, — опять улыбаюсь я.

—Да, может, оно так и есть, после России там часто как в сказке у гномов оказываешься.

— А Вы про русско-финскую войну знаете? — вдруг довольно резко спрашиваю я.

—Да, конечно, столько раз по этой дороге ездим, там на финской стороне много табличек и памятников. Жуткая и глупая война, на мой взгляд, столько народа там положили и ради чего...

—Да, я вот то же самое хотел сказать, — со вздохом произношу я. — Только про памятники на Финской стороне не знал или внимания не обращал. Да и так если разобраться, какую войну не возьми, ну какой в ней смысл?

—Для обычных людей нет никакого смысла, а для тех, кто страной управляет, смысл всегда есть: им и у власти остаться нужно, и систему в целом сохранить. Ведь это всегда самое главное было, чтобы люди обычные боялись всю жизнь чего-то и на работу каждый день ходили и хозяевам своим лишних вопросов никогда не задавали.

—Странно это, Игорь. Вы какие-то мысли прямо как будто с моего языка снимаете, удивительно это.

—Если это простые мысли, чего тут странного, мне кажется, ничего странного в этом нет.

— Ну вот видите, это для Вас ничего странного нет, а для многих есть. Я ведь Вам точно так же про систему хотел сказать, про всю эту вечную пирамиду, когда избранные наверху, а стадо внизу, а Вы мне про войну при всем при этом еще говорите. Тогда получается, что если война нужна, чтобы всю систему сохранить, то эта единственная заповедь: «Не убивай!» не только против любой войны, но и в целом против всего современного уклада, против всех этих границ, богатств, нищеты. Против всей этой обреченности и бесправия полного.

—Возможно. Возможно, оно и так, но я бы не был так категоричен. Да и торопитесь Вы, Андрей, слишком торопитесь. Я же вам говорил уже про маленького ребенка и про то, что ему тоже всему учиться нужно: и ходить, и бегать. Вот и человечество так же, как и ребенок, учится понемногу, шаг за шагом, потихоньку. Вначале «Не убивай», а потом, глядишь, и до «возлюби ближнего своего» доберемся. Вы ходить вначале научитесь, а потом уже, глядишь, и бегать научитесь, — с какой-то детской улыбкой смотрит на меня Игорь.

—Значит, по-вашему, «Не убивай» — это как ходить научиться?

—Да, а нищету и богатство победить — это уже как бегать научиться, — все так же по-дружески говорит мой спутник.

—Мда-а... — многозначительно выдыхаю я. — Игорь, мне уже кажется, что мы с Вами просто не могли случайно встретиться, была в этом какая-то закономерность. Знаете, Вы меня просто удивляете своими мыслями, в который раз ...

—Все может быть, все может быть, — все с той же дружеской улыбкой произносит он, глядя на меня.

— Вы вот об этом всем так легко говорите, — продолжаю я, — а у меня у самого всегда так много мыслей по этому поводу было, все кружилось в голове вечно, все как будто бегало. И безразличие когда-то было ко всему окружающему, а потом желание революции какой-то было и тотальное неверие в людей было, неверие в то, что люди могут измениться и в то, что мир вокруг можно изменить. А у вас все так просто получается. Вы знаете, есть какая-то сила в ваших словах, надежда какая-то. Надежда на лучшее будущее, не для отдельных людей, а для всех, для каждого. И знаете... мне так удивительно эти слова именно от Вас слышать...

—Именно от меня? — повторяя мои же слова, то ли с вопросом, то ли с утверждением, смотрит на меня Игорь.

—Ну, да, именно от Вас. Вы же человек неверующий, а о таких вещах говорите.

—Почему неверующий? — совершенно спокойно возражает Игорь. — Каждый из нас во что-то верит, но в свое просто. Вы вот во Вселенную и в сверхъестественное верите, а я в Большой Взрыв. Да хоть бы мы с Вами и в Бога оба верили, Вы не видите разве сами, что все мы об одном и том же говорим? Не мы с Вами конкретно, а все, кто живет на этой Земле, да и не только сейчас живет, но и раньше жил. Каждый, кто хоть чуть-чуть задумывается об этой жизни, одно и то же говорит на самом деле и все хотят одного и того же, сделать эту жизнь лучше. Только делают её лучше иногда по разному, одни что-то создают, творят а другие только разрушают и запреты вводят. Просто мы не обращаем внимания на это. Вот и все, вот Вам и прописная истина в последней инстанции.

—Это по детски, конечно, прозвучит, - спрашиваю я — но, вы вот говорите «сделать мир лучше», а что это для Вас значит «лучше»?

—Как по мне, так это просто, - с совершенно серьезным видом отвечает Игорь, - что бы смертей не было, болезней, голода.

— Смертей не было? Это как?

— Хм... - задумавшись произносит Игорь, - не смертей конечно, а убийств. Но внутри себя видимо, всем нам хочется, что бы люди не умирали. Никогда. А если все же умрут, то что бы они обязательно воскресли или в этом мире или в другом...

— Да, тут я с Вами соглашусь конечно. Но вы не думали, что вечная жизнь, это такое же зло, как и смерть?

—Странный вопрос, никогда такой мыли у меня не было.

— А я вот задаю себе такой вопрос иногда. Встает символ «Инь-Янь» перед глазами и эта вечная борьба черного и белого, жизни и смерти, добра и зла. Если жизнь станет вечной, это будет значить, что жизнь победила? Значит никакой борьбы больше? А что потом тогда?

—Какие есть варианты? - спрашивает Игорь.

— Не знаю да же. Я всегда, мерил «хорошо или плохо» простым предположением: что бы понять, хорошо это или плохо, представлял, что все станут именно так делать и тогда все просто становится. Вот если все друг-друга убивать будут - это плохо. Все или вымрут, или постоянная война будет, а вот если наоборот перестанут убивать — это хорошо. Да и много таких простых примеров сразу в голову приходит: если все курить бросят, мусорить, мясо есть, сквернословить, но вот если все жить вечно будут, здесь у меня нет ответа. Думаете это как будет, если все будут вечно жить?

—Думаю все жить вечно никогда не будут, а вот избранные, это возможно. Мрачный мир получится, да же не знаю почему, но мне кажется, мрачный.

— Да уж, - на выдохе произношу я, - на мой взгляд, все эти «избранные» и все эти «элиты» всегда будут пытаться обычных людей лбами сталкивать. Это не теория всемирного заговора, вы не подумайте, просто это выгодно им. «Пока дураки дерутся умные люди делают деньги». Да и управлять можно этими самыми «дураками» пока они дерутся, а самим жить припеваючи и ничего не делать еще при этом, мне кажется это очень древний принцип.

—Древний, полностью соглашусь с Вами. «Разделяй и властвуй» называется. - поддерживает меня Игорь.

—Вот, вот, - продолжаю я, - на этом фоне, как по мне, так сделать мир лучше, это значит побольше самому делать и поменьше делать, когда тебе приказывают.

—Какое-то детское бунтарство, - с улыбкой произносит Игорь.

—Возможно и бунтарство, возможно и детское, но как по мне, так это извечная борьба тех, кто сам что-то делает и борьба тех, кто вечно по приказу живет и вечно этим приказом оправдывается. «Приказ есть приказ», думаю вы не раз это слышали.

—Слышал конечно.

— И согласны с этим?

—Есть исключения, но в целом согласен. - утвердительно кивает Игорь.

—Исключения, это видимо когда солдату дадут в руки винтовку и скажут своего ребенка застрелить? - совершенно спокойно спрашиваю я.

— Не задумывался над этим, но видимо так.

— А когда на кнопку для запуска ракет нажимать нужно и в чужих детей прилетит, а не в твоих... то здесь «приказ есть приказ»?

—Грубо конечно, но получается, что так... - тихо отвечает Игорь.

—Вот вам и исключения из правил. Не исключение это, а просто оправдание безумству. Именно так всегда и бывает в жизни: ответы на самые простые вопросы даются нам сложнее всего.

—Возможно, — спокойно произносит Игорь. — Но возможно, вы это все сейчас так воспринимаете только потому, что именно это для Вас сейчас важно. Именно для Вас и именно сейчас. А всем остальным вокруг просто не до этого, наплевать им на это все. Вы правильно сказали, все мы, как белки в колесе: то дом, то работа, то телефон новый, то машина новая и времени нет ни подумать, ни на мир посмотреть, а если и есть время, то нет никакого желания хоть что-то в этом мире изменить, пусть да же самую малость.

—Да, — опять с какой-то грустью произношу я. — А желания нет только от того, что нет никакой надежды. Обычной надежды нет. Надежды на то, что и ты можешь хоть что-то вокруг себя изменить, хоть как-то на этот мир повлиять, на этих людей вокруг. Нет надежды на то, что ты можешь эту жизнь вокруг себя, хоть на самую капельку, хоть на чуть-чуть, но сделать лучше.

—Соглашусь с вами — задумчиво и с какой-то необъяснимой горечью в голосе произносит Игорь и продолжает. — Я Вам даже больше скажу, Андрей, нужно обладать огромным мужеством, чтобы, потеряв эту надежду, потеряв её окончательно, просто продолжать жить по-человечески. Просто продолжать жить.

После последних слов, произнесенных медленно и опять чеканно, напоминая церковный распев, в воздухе повисла необъяснимая тяжесть. Низкие и холодные облака, повисшие над самой дорогой белым и плотным туманом, стали как будто медленно и неотвратимо давить на автомобиль, на нас, на наши мысли. Мелкая водная сыпь, как немая угроза, постоянно появлялась на прозрачном лобовом стекле и раз за разом усердно стиралась работающими дворниками. Как будто миллиарды и миллиарды человеческих жизней, закончившихся без какой-либо надежды, спустились к нам бесконечным множеством, и молча смотрели на нас, рассматривали наши лица с той стороны стекла. Они делали это без укора или обиды просто вглядывались в наши движения, в нашу суть, в наши мысли, но с каким-то холодным и мертвым равнодушием. Они смотрели на нас сквозь незримую грань пространства и времени, сквозь это обычное лобовое стекло, каждый миг появляясь и растворяясь в нем. Машина продолжала ехать, тихо укатывая колесами влажный асфальт, небо полностью затянуло, был штиль, я усердно рассматривал дрожащие капли на боковом стекле, разговаривать не хотелось.

Война.

Не знаю, как долго мы ехали молча. Тяжелые мысли очень долго не хотели меня отпускать, а следом за ними появилось очень странное тяжелое чувство. Оно появилось непонятно откуда, стало давить изнутри, мешало спокойно сидеть, заставляя постоянно что-то делать: то просто ерзать, то поправлять ремень, то нервно стучать пальцами по пластиковой обшивке. Неясная, непонятная тяжесть или тревога внутри меня пыталась принять хоть какие-то очертания, хоть какую-то форму, чтобы вырваться наружу.

—Вот Вы знаете, Игорь, — медленно и неохотно начинаю я, — смотрю я в этот туман, в эти низкие облака, а мысли почему-то все только об одном у меня, о Финской войне. Ведь ее и войной тогда не называли. Писали «Советско-финский конфликт» — коротко и понятно, будто и не война это была вовсе, а так — баловство одно. Да и дело здесь не в Финляндии и не во всей этой истории с зимним кошмаром и военными действиями. Если честно я не изучал эти события никогда. Помню в школе что-то рассказывали про линию Маннергейма, да и все. Я в принципе про войну думаю. Ведь любая Война — это зло по определению. Любая война — убийства. Без убийства обычных людей войны не бывает. Ну, это хотя бы нам с Вами понятно, — как-то испытующе смотрю я на Игоря. — Я вот в целом никогда понять не мог, зачем на войну идти? Даже не на войну, а в армию. Еще раньше начнем, так сказать. Неужели другой работы нет?

—Андрей, вы явно идеалист, — чуть ли не с улыбкой отвечает Игорь. — Вы что хотите, чтобы завтра все инженерами стали и профессорами?

—Почему же сразу профессорами, неужели мало другой работы?

— Да есть она, конечно, другая работа, но Вы не можете взять вот так за один день все оружие разобрать, сдать на металлолом и на вырученные деньги водопровод в Африке провести. Если я Вас правильно понял, то у Вас в голове только одна проблема существует — голод в Африке?

—Голод есть голод, и в 21 веке это безумие, что люди от голода умирают, но Африка здесь не причем. Я просто неправильно мысль свою сформулировал, видимо, у меня так бывает иногда, думаешь об одном, а говоришь о другом, как будто человек тебя и так понимает.

—Да, бывает такое иногда, — соглашается Игорь.

—Ведь согласитесь, любая война начинается с армии, с вооруженных сил так сказать, так зачем люди туда идут? В армию то есть. Ведь там все по приказу: сказали завтра ракету запустить, взял и запустил, никакой ответственности, приказ есть приказ. Хоть там брат твой родной погибнет, от этой ракеты, хоть твоя мать, приказали — выполнил — забыл.

—Вам непонятно, зачем люди туда идут или зачем они приказы выполняют? — уточняет Игорь.

—Мне непонятно, зачем люди идут работать туда, вот что непонятно. Ведь согласитесь, если на эти вещи трезво посмотреть, то ты осознанно идешь туда, где тебе завтра могут приказать человека убить. Так почему просто не выбрать другое место работы?

—Здесь простой ответ, вы и сами, наверное, знаете, чаще по привычке просто, реже из-за денег. Да и кто задумывается о таких вещах? Все побежали, и я побежал.

—Хорошо, побежали так побежали. Это как «Бегство от свободы» получается, но не будем сейчас об этом. Зачем они туда идут работать, а потом еще и гордятся этим, можете, это мне объяснить? Зачем они форму парадную надевают, медали, значки какие-то, нашивки. Ведь в армии все по приказу, Вы сами вот церковь и армию сравниваете: отдали приказ — иди выполняй, что в этом такого сверхъестественного? Вот чем тут гордиться? Уборщице тоже каждый день приказы отдают: иди убирай от сих до сих — и она идет, выполняет. Но ведь она не гордиться своей работой. А почему так? Не ходит почему-то уборщица со шваброй на плече на параде раз в год. Да и ладно уборщица, строитель обычный или фермер на тракторе, почему они на парады не ходят? Получается, если есть танк и можно этим танком взорвать что-то, то это хорошо, ради этого танка и парад можно провести, а если трактор есть и землю этим трактором пашешь, то это плохо? Почему для фермеров парады не устраивают?

—Андрей, я понял, о чем Вы. Спокойней, спокойней, — как-то по-отечески перехватывает мою реплику Игорь. — Да, соглашусь с Вами, это неправильно, но как говорится: «Мир несправедлив». Я вот инженером всю жизнь проработал, и мне бы тоже хотелось на парад выйти, хоть один раз в своей жизни в парадной форме по центру города пройтись, но не дают, не знаю, почему у нас так. Может, потом когда-нибудь, лет через сто или двести.

—А почему мир несправедлив? Кто это решает? Царь, бог, водитель газели или все мы?

—Не знаю, - коротко отвечает Игорь.

— А я думаю, что каждый из нас это решает, справедлив мир вокруг него или нет. И когда каждый будет повторять день за днем «мир несправедлив» то таким он и будет всегда. А вот почему вы так говорите?

—Опять не знаю.

—Вот и я не знаю, — как-то обреченно произношу я, — почему у нас так, почему несправедлив. Опять что ли «На все воля Божья» и ведь «Божья» а не человека, обратите внимание, как будто на самом деле на этом свете все его руками делается, а человек так, наблюдатель просто и ничего не решает. Но я не уверен, что через сто лет что-то изменится. Да и не в парадах дело здесь, не только в них. Вот посмотрите, есть обычный человек, но дали ему автомат или танк. Да, на нем ответственность теперь лежит. Большая ответственность жизни спасать, если враг нападет. Но, возьмите для сравнения обычного хирурга. Он каждый день жизни спасает, каждый день на себя такую же ответственность берет за чужую жизнь. Но хирурги ведь не бегают на день медика или день хирурга по городу, не кричат пьяные в фонтане «Слава хирургии!» Вот видите, Вам смешно даже, — с какой-то обидой говорю я Игорю, глядя на него. Он смотрит на меня и добродушно улыбается во весь рот.

—Почему так? — продолжаю я. — Чем они так гордятся? Что особенного в такой работе — «бегать с автоматом»? Объясните мне, я не понимаю этого. Вот что самое главное.

—Понял, про что вы, — задумчиво и как-то сразу очень серьезно говорит мой попутчик. — У Вас, наверное, друзей нет среди военных? — спрашивает он.

—Нет, у меня нет. Есть пара знакомых, но мы так, с одним учились когда-то, второй просто родственник дальний, близко никогда не общались.

—Понятно тогда. Возможно, я и не отвечу на Ваш вопрос, но на их защиту встану. Есть у меня пара друзей, бывшие военные на пенсии, но все же военные. Мы часто общаемся, и если я Вас правильно понял, то Вы всех военных в чем-то обвиняете?

—Почему сразу обвиняю? Я что, судья или прокурор? Я про работу спрашиваю, про профессию выбранную. Что в этой работе такого, чем гордиться можно? Убийствами? Вы же сразу обвинение строите. Но если Вам так проще отвечать будет, то хорошо, поиграем в суд. Представим на минутку, что мы там, на том свете, с Вами, и вы Бог, а я ваш апостол значит, и к нам на суд Божий привели всех военных. Или конкретизируем, скажем человек эдак миллион или пусть будет миллиард. Мне кажется, по небесным меркам это не очень много? — вопросительно смотрю я на Игоря.

—Нет, нисколько, — поддерживает мою идею он.

—Был же такой смертный грех — гордыня, я правильно помню?

—Правильно, — с каким-то удивлением подтверждает Игорь.

—Следовательно, обвиняется в гордыни эта конкретная группа умерших, в миллиард. Что Вы мне тогда сможете возразить?

—Возражать я Вам так с ходу не готов. Не был я готов к таком повороту событий, что они сразу все умрут.

— А к этому никто никогда не готов, — довольно резко вклиниваюсь я.

— Но в защиту этих людей, я вам скажу то, что и хотел сказать, особенно если вспомнить, что я всемогущий и всепрощающий, — с какой-то иронией произнес он. — Простить их можно за то, что они думали всегда в первую очередь о других, а не о себе. Жертвенность, понимаете? Да, гордились военной службой, да, соглашусь, иногда были перегибы, но тут еще надо посмотреть, кто больше виноват: они или каждый из нас, каждый, кто на парады ходил. Каждый, кто сам ходил и детей своих туда водил, чтобы участвовать во всех этих парадах. Ведь военные очень часто так или иначе жизнью своей рискуют и здоровьем. Кто на учениях, а кто и в горячих точках. И что Вы думаете, они туда ради зарплаты всегда идут? Ради начальства своего, которое они чаще всего сами и ненавидят? Нет, идут ради своих жен и матерей. Ради таких же парней, как и они сами, ради таких же пацанов, таких же бесправных, таких же беспомощных и очень часто таких же глупых. Таких же пацанов, которые вместе с ними в одном танке сгореть могут. Вот вам и вся гордыня получается. Ответил я Вам на Ваш вопрос? — совершенно спокойно заканчивает Игорь.

—Похоже, что ответили... — как-то неуверенно произношу я. - Но про жертвенность, я не соглашусь с Вами. Одно дело, когда Данко собой пожертвовал, здесь да, жертвенность, никаких вопросов, но вот когда миллион солдат по приказу царя на штурм города пошли, тут какая жертвенность?

Смотрю на Игоря, он смотрит вперед на дорогу и только молчит.

—Вот вам и получается, что это не жертвенность, а просто очередное оправдание войне и убийствам. Мне кажется, что если с Вами поговорить подольше, Вы, любой войне оправдание найдете.

—Если подольше поговорить, то, наверное, и найду. - медленно и задумчиво произносит Игорь. - Но я никогда не искал оправдания войнам и никогда не считал, что это необходимость и их нельзя избегать.

— Тогда если не оправдываете, то, может, объясните мне, какой смысл в войне, в любой? Воровство и убийства только? Вот если разобраться, Афганская война была, чего ей добились? Двадцать тысяч уложили, сколько парней покалечили и ради чего?

—Да, нет в войнах никакого смысла, не о чем тут говорить и обсуждать. И ничего, конечно, Афганской войной не добились. Отголоски этой войны прямо перед моими глазами прошли, столько инвалидов было, особенно в девяностые. Сидят возле метро помню, больно смотреть было: молодые парни в голубых беретах, в тельняшках, кто без руки, кто без ноги, но все с отчаяньем каким-то во взгляде. Ведь вся жизнь впереди и вся жизнь теперь вот так — обрубком, кто в коляске инвалидной, кто на костылях. Сами себя наказали, да еще как...

— Да уж, — с тяжелым вздохом поддерживаю я. — Все время удивляюсь, как всех этих пацанов их собственные матери в армию отпустили. Моя мать еще сомневалась отпускать меня или нет, когда я до армии дорос, а вот отец, хоть и сам там был, а мне на отрез запретил. Сказал: «Потерянные годы», и все, точка. Так это еще при том, что сам он еще в Советском Союзе служил, когда хоть какая-то идея была, за какое-то светлое будущее сражались, за коммунизм какой-то. А сейчас что? Одна ненависть только — убей, или ты или тебя. Вы знаете, хорошая фраза была: «когда все матери научаться любить своих сыновей больше, чем чужих ненавидеть, тогда и все войны на земле закончатся...»

— Вы думаете, дело только в ненависти? — после раздумий спрашивает Игорь и смотрит на меня.

—Думаю, да. В первую очередь из-за неё. Ведь чтобы убивать, нужно ненавидеть.

—Давно это уже не так: пришел, в танк тебя посадили и бери только кнопки нажимай, куда там прилетит, в кого, какая разница...

Финал.

Умный доктор Альцгеймер давно осознал: Голова – инструмент не из прочных. … Но когда я уйду, не наступит финал – Память сердца останется в строчках …

Марина Николаева-Бурак

—Вы, кажется, о истории какой-то говорили, про штаны, — после долгого и тяжелого молчания произнес Игорь. — Я так понял, это с алкоголем связано?

—Ах, ну да. Ту, что Ксении рассказывал, — отвечаю я, с какой-то радостью, очнувшись от своих мыслей. — Очень странно, что я эту историю Вам еще не рассказал, обычно я ее всем при первом же удобном случае рассказываю. Наверное, именно про нее я могу сказать, что это моя любимая история. А вот видите, как получается, Вы меня «заболтали» и с вами не до нее вовсе. В общем, я тогда в техникуме еще учился...

Дальше я в который раз очень подробно со смехом, с шутками и прибаутками рассказываю историю про свою юность, алкоголь и забытые штаны в стиральной машинке. Закончив как всегда на какой-то шутке, я поворачиваюсь к своему спутнику, смотрю на него, а он держит руль двумя руками и совершенно отрешенно и холодно смотрит вперед, за горизонт, на пустую дорогу, как будто смотрит в лицо надвигающейся бури.

—Да, интересно получается, — тихо произносит Игорь. — И Вы с тех пор так и не пьете?

—Пиво, вино, шампанское иногда, а так нет. - отвечаю я.

—Могу предположить, что после этого курить бросили? - не глядя на меня, как будто боясь посмотреть в мою сторону, спрашивает Игорь.

—Да, примерно в это время. - отвечаю я. - Но вы знаете, здесь наложилось одно на другое. Я примерно в это же время «Раковый корпус» прочитал, Солженицына. Очень сильно на меня этот роман подействовал. Вы не читали?

—Читал, но давно, в институте кажется. Плохо его помню. Почему именно «Раковый корпус»? Я припоминаю остальные романы Солженицыны, он ничем не отличается.

—Сложно сказать, - чувствуя какую-то тревогу отвечаю я. - Наверное потому, что страх смерти мне передался, который есть в этом романе. А может наоборот — это острое желание жить, которое появляется именно тогда, когда смерть перед тобой предстает. Ведь все мы прекрасно знаем, что умрем когда-то. Но всегда это кажется таким далеким, всегда это где-то там, очень далеко, за самым горизонтом. Думаешь так иногда между делом: «Ну, лет через двадцать или тридцать, может быть и умру, а может быть и нет. Может быть ученые какую-то таблетку придумают и буду жить вечно». А вот когда эта смерть перед самым твоим носом вдруг оказывается, когда говорят тебе: «Через месяц или через неделю», вот тогда все совершенно по другому становится, вот тогда все меняется. Мне так хорошо запомнилось, как там люди за какие-то мелочи цеплялись или да же глупости. Как пытались обмануть себя, как Чагу пытались достать, как уговаривали себя до самого последнего момента, что с ними это не может случиться. Знали ведь, когда выписывают из больницы, что рас выписали, то безнадежен ты, а рас безнадежен то это значит, что лечить тебя уже бесполезно только пара дней и осталась, и все, точка. Но до последней минуты каждый думал о жизни. Каждый кто из больницы выходил планы какие-то строил на неделю вперед, на месяц. Список дел составлял, которые обязательно сделать нужно и сами же и цеплялись за этот список: «Пока вот это не сделаю, жить буду, обязательно буду. Ведь не могу я вот так, на остановке умереть. Я обязательно должен до дома доехать, а там может и еще неделька, еще месяц, а там может и повезет. Ошиблись врачи, бывает такое, может вылечусь. Чаги закажу и обязательно вылечусь». Так ярко эти образы в романе описаны были, что на их фоне смерть от рака легких, от курения для меня такой глупостью стала, такой очевидной глупостью, что курить и бросил.

—Боитесь умереть? - коротко спрашивает Игорь, все так же не глядя в мою сторону.

—Боюсь конечно. Вы нет?

—Нет. Чего в этом страшного? Боль? Нет. Уснешь просто и все забудешь. Пройдет сотня лет и тебя все забудут, может от этого беспамятства и страшно всем. А может страшно от неизвестности: будут тебя там судить, на том свете или нет? А еще страшно от того, что не все сделал в этой жизни, что так хотел сделать или пытаешься какие-то ошибки свои исправить. Я уже все сделал, что хотел, а ошибки свои мне уже не исправить.

Молчим.

—Если вы пить бросили, от одной только фразы, то получается, что сестра вас «заговорила»? — после короткой паузы задумчиво и как-то жестко, спросил Игорь.

—Видимо, да, получается, что так, — отвечаю я, чувствуя тревогу своего попутчика — Но Вы знаете, видимо, наложилась эта фраза на что-то еще, на какую-то свою мысль, и закрутилось, завертелось все вместе. Может, я на краю на каком-то тогда стоял и не знал, куда следующий шаг сделать. Бывает так иногда: идешь, задумаешься о чем-то своем или стоишь на дороге в нерешительности, мечешься и не знаешь, куда следующий шаг сделать. Меня так однажды прохожий остановил на пешеходном переходе: просто положил мне руку на плече, а я в телефоне в этот момент ковырялся, наверное, смску писал кому-то. Оборачиваюсь на него, подумать ничего не успел, а перед моим носом по пешеходному переходу автобус пролетает. Спас он меня тогда, прохожий этот. Просто руку на плечо положил и спас, мне кажется, я ему даже спасибо не сказал, не успел понять, что произошло. Так же и с сестрой получилось, я еще не увяз во всех этих вечеринках, а она мне просто руку на плечо в нужный момент положила. Вот и все.

—Да, наверное, — все так же задумчиво произносит Игорь. — Но я думаю, это было намного сложнее, чем просто руку на плечо положить, намного сложнее.

—Возможно, — уже так же задумчиво отвечаю я. — Часто думал по этому поводу, почему эта простая фраза так задела меня, но попала она в самую точку, конечно. В самое нужное место.

— А вы знаете, Андрей, я Вам тоже хочу одну историю рассказать и тоже про алкоголь. Раз Вы эту тему подняли, — как-то осторожно начинает Игорь. — Жил один парень, ничего особенного: закончил школу поступил в институт, так же, как и у Вас, вечеринки иногда были, дни рождения отмечал, из дома его не выгоняли правда, но выпивал сильно иногда. Друзья были хорошие, своя компания, но вот в институте стал пить все сильней и сильней. Почти что каждые выходные под самое утро приходил, пьяный, конечно. Учиться хуже стал, но институт все же закончил, пошел на работу, на склад устроился. Вначале обычным кладовщиком работам, потом начальником склада стал через пару лет. Молодой, красивый парень, с девушками встречался, на работе его хвалили, что-то хорошо получалось, что-то нет, но, да, по выходным бывало сильно выпивал, бывало и на работу не выходил в понедельник, но там не знали из-за чего, он на работе не пил, совсем. Его и подшивали, и к психологу водили, ничего не помогало. Он у психолога посидит только, посмеется и опять пьет. Поменяли психолога: и второй, и третий, а все то же, без изменений. Чего только знакомые не советовали, а он то вроде ничего, то опять начинает, и вот так жил и жил себе, до двадцати семи лет дожил. Потом родители ему квартиру купили, однокомнатная, ремонт все вместе сделали, хороший. Светлая квартира получилась, просторная. Переехал туда после ремонта, все хорошо вроде, вроде выпивает иногда, а вроде и нет, непонятно. Один раз так напился, что ноги прихватило, еле-еле с кровати встал. Отвели его к врачу, обследовали. Врач посмотрел анализы, все нормально, что с ногами непонятно, но пить запретил. Сказал: лучше на юг съездить, в санаторий на месяц. В санаторий сразу не поехал, но запланировал. Поболел дома пару недель и опять на работу пошел, а через месяц перестал на телефон отвечать, родители как раз в отпуск уехали на две недели. Вернулись родители из отпуска и первым делом поехали к парню этому домой, а у него там просто «бомжатник» образовался, самый натуральный. Всего две недели прошло, а он как будто специально в округе всех бомжей собрал и притон у себя устроил. Стали этих бомжей разгонять, милицию вызвали, мат, крики. Еле выгнали всю эту компанию, а он с кровати встать не может, ноги совсем отказали. Вызвали скорую, посмотрели, да только руками развели. Говорят: «Давайте в больничку». Хорошо, в больничку, так в больничку. Через два дня приехала машина его забирать, положили на носилки, седьмой этаж, еле спустили вниз. Положили в скорую. В машину только занесли, а ему в этой скорой плохо стало, и врачи давай вокруг него суетиться. Машина ходуном ходила, полчаса что-то делали, но так и не тронулись. Врач только выходит молча и говорит «Нет его больше. Простите...»

Несмотря на шум движущейся машины, мертвая, гробовая тишина, как холод, медленно расползается по салону машины. Я смотрю на дорогу, тяжелое чувство, как стопка выпитой водки, растекается приторной волной от головы к животу, ногам, по всему телу. Сказать, как всегда, в такой ситуации совершенно нечего, мы молчим, только смотрим на черную прямую дорогу.

—Знаете, Вы пока это говорили, я почему-то подумал, что он инвалидом в конце останется, а тут... — я смотрю на Игоря, а у него по щеке текут слезы, он держится двумя руками за руль и смотрит за горизонт.

—Это был наш единственный сын, — тихо произносит он.

В этот момент я все понимаю и только молча отворачиваюсь от его лица и так же, как и он, смотрю на пустынную дорогу, вдаль. Так же, как и он, начинаю искать глазами хоть какое-то спасение там, вдали, за горизонтом...

Прошло много лет с этой поездки, я уже вряд ли вспомню лицо моего случайного попутчика, но это тяжелое чувство, эта немая тишина, как звон в ушах после взрыва, запомнились мне на всю жизнь. Никогда раньше я не видел, чтобы рядом со мной, вот так просто, текли слезы по мужским щекам. Вся тяжесть его трагедии, как будто легла и на мои собственные плечи. Мы как два немых атланта, раздавленные нашей общей судьбой, нашей общей ношей, молча и покорно замерли, вдавленные в наши кресла. Мучительная беспомощность, стала физически ощущаться во всем теле. Желание сделать хоть что-то, хоть как-то изменить то, что случилось вырывалось наружу, и только разум мучительным оцепенением сковывал это желание, и непослушное тело. Все уже случилось и как бы сильно нам не хотелось что-то изменить, это было уже невозможно. Нас окутала тишина, возникшая в салоне автомобиля после последних произнесенных слов. Неспешный ход машины медленно успокаивал нас и приводил в чувства. Мы сидели молча, вместе уставившись в лобовое стекло, за которым черная дорога, как траурная лента, перекинулась через белоснежное покрывало.

Ехали молча минут десять, мысли кружились, говорить не хотелось, да я и не знал, что тут можно сказать, как тут можно утешить.

— К сожалению, есть вещи, которые мы уже не можем изменить, — это было единственное, что я тогда смог произнести.

— Да нет, все нормально, Вы простите, не надо было, наверное, рассказывать, но Вы заговорили про штаны, и я вспомнил, что мы тогда к Толику в квартиру с женой вошли, а у него под дверью вместо половой тряпки его черные штаны лежали. Вот и решился вам это рассказать. И ведь, что важно, штаны были именно черные, в масле каком-то. Обычно ведь как, вещи серыми от грязи становятся, а тут именно черные, черное пятно в очень светлой квартире. Там все светлое было и обои, и линолеум, и плитка на кухне. А по полу черные жирные следы от этой тряпки шли, как будто кто-то заходил в эту квартиру и растворялся в ней каждый раз, и каждый раз по своим старым следам чуть дальше проходил...

Опять повисла долгая пуза, мне не хотелось ничего говорить, скорее всего, Игорю тоже. У меня в голове кружилось только одно, он и его жена не могут себя простить за то, что они это допустили. И по этим слезам мне стало понятно, что он не может себя простить за эту ошибку, он никак не мог понять, что же он сделал не так и почему это все так получилось.

— Вы не думали родить еще одного ребенка? Возможно, усыновить? — почему-то спросил я, хотя прекрасно понимал, что в их возрасте это уже очень трудно.

—Мысли были такие, если честно признаться. Мы даже говорили с женой на эту тему, но решили нет, больше не будем пытаться, видимо, не стоит.

— А вы верующий?

—Нет, убежденный атеист, Вы уже спрашивали.

— Вы знаете, это может прозвучать очень грубо, особенно из уст человека, который и сам-то не очень верующий, но, может быть, это Ваш путь к Богу?

—Нет, это не грубо звучит, не переживайте. Некоторые из моих друзей мне примерно то же самое говорили и, наверное, так было бы легче, взять свечу, пойти сходить в Храм, помолиться, но не мое это, я так не могу. Вот видите, Вам рассказал вместо того, чтобы к Батюшке пойти, может, это на небесах зачтется.

—Обычно Батюшке в своих грехах ходят каяться, а тут какой грех, мне непонятно.

— Да нет, конечно, это не про грех, просто тяжело. Вы думаете, церковь только для грехов нужна?

— Не знаю, но, похоже, что так получается, — тихо и неопределенно произношу я.

—Значит, поэтому я туда и не хожу, потому что грехов нет, — так же тихо отвечает Игорь.

Мы снова молчим, у меня пробегает мысль попросить включить радио. За окном еще день, довольно светло, но тяжелые тучи опустились почти до самой дороги серым, плотным туманом, затянув горизонт. Тишина в салоне становится давящей, а весь мир вокруг становится пугающим и немым, как будто дорога и лес пытаются нам что-то сказать. Как будто они пытаются кричать, как будто все это мертвое вокруг нас знает и видит простую и очевидную для него истину, но никак не может ее выкрикнуть нам, живым. А мы, живые, хоть и всматриваемся изо всех сил в эти мертвые гримасы, хоть и пытаемся их понять, но никак не можем или просто боимся, боимся понять эти немые крики.

— Вы знаете, я ведь тоже в Бога не верю, — начинаю я, разрушая молчание.

—Да, — как-то обреченно кивает Игорь, — вы уже говорили, и про Большой взрыв, и про эксперименты.

— Ну да, но здесь как-то странно все получается, мне почему-то кажется, что Вам от веры легче станет. Просто легче будет наедине с самим собой оставаться.

—Возможно, но вряд ли мне это поможет. Да и какой в этом смысл? Вера, как алкоголь тогда будет, как вся эта ваша история про «Штаны».

— В смысле? — не понимая, произнес я.

— В том смысле, что если человек в Бога верит исключительно ради надежды, верит только ради того, чтобы от этой надежды ему легче жить было, то на мой взгляд, такая вера в дурман превращается. Можно пить каждые выходные или каждый день, тогда тоже легче жить будет и легче наедине с самим собой оставаться. Но я не хочу такой жизни, просто не хочу. Да и неправильно это... нехорошо...

—Да-а... интересно получается, — раздумывая над его словами, отвечаю я.

— А жизнь вообще интересная штука. Каждому свое, я вот, видите, с Вами поговорил, и мне легче стало. Честно, легче.

— Ну что же, — произнес я. — Значит, это хорошо, что мы встретились, значит, именно так и должно быть.

До города оставалось немного, и всю оставшуюся дорогу мы ехали почти молча, лишь перед самым городом перекинулись парой фраз, решая, где лучше остановиться, чтобы я вышел. Неприятного осадка от разговора не было, было тяжело — да, но никакой неприязни, злобы или обиды. Игорь остановился на автобусной остановке напротив метро Ладожский Вокзал. Мы долго прощались, коротко смотрели друг-другу в глаза, долго пожимали руки. Цеплялись за какие-то фразы, произнесенные с иронией, понятной уже только нам двоим, как будто уже очень старым друзьям. Мне было немного неловко, не хотелось прощаться и выходить из машины, я как будто пытался подобрать слова и сказать напоследок что-то очень важное и нужное, то ли пытаясь за что-то извиниться, то ли пытаясь как-то подбодрить моего случайного спутника. Однако, нужные слова ускользали, мгновенно таяли перед глазами, не успев принять нужную форму, точно так же, как таяли редкие снежинки, падающие на теплое стекло новенькой черной «Киа». Поездка подошла к концу, я вышел на автобусную остановку, неуверенно поднял руку то ли прощаясь, то ли приветствуя Игоря, и захлопнул дверь. Медленно побрел в сторону метро, не обращая внимания на плотный поток толкающихся прохожих, внезапный уличный холод, начинающиеся сумерки и мелкий, ленивый снег. Я шел медленно и шаг за шагом, ступенька за ступенькой погружался все больше и больше в свои собственные мысли. Там, под землей, в длинных сырых туннелях Питерской подземки, я всю дорогу размышлял об этой странной поездке, об Игоре и всех его произнесенных словах. До этого самого дня я слышал множество историй о том, что кто-то умер от пьянки, но только тогда, только в этой машине, через эти слезы я сам смог понять, что точно такой же финал мог внезапно оборвать и мою историю. Именно там и именно тогда я отчетливо понял, от какой возможной участи уберегла меня моя родная сестра, всего одной столь простой, но столь необходимой в этот миг фразой. Да, как бы это не было странно, но в жизни так часто бывает, что ответы на самые простые вопросы даются нам труднее всего. Эти простые вопросы и ответы на них, кружатся день за днем перед нашими глазами, перед самым носом мелькают непонятным черным пятном, маленькой черной точкой, похожей на мелкую мошку и несмотря на все указатели и подсказки, на нашем пути, нам всегда очень трудно увидеть нечто большее и нечто новое, в этой надоедливой и мелькающей перед глазами точке. Тем вечером, лежа в своей кровати я долго ворочался, пытаясь уснуть, а одна простейшая и очевидная мысль все кружилась и кружилась в моей голове: как много могут значить самые простые слова и как много они могут изменить, если только захотеть их понять и услышать. Эта простейшая мысль, очень часто направляла меня и ещё очень много изменила в моей жизни, а в трудные минуты, она, как лучший друг или любимый человек, всегда была рядом и всегда, как молитва, оберегала меня.