«Штамм Реальности. Код Дура»

Глава 1 Баю, баюшки…

— Ну что, Яр? Сдаёшься? Опять ты в дураках, — хрипло посмеивался Николай в свои пожелтевшие от никотина усы, сбрасывая на стол последнюю пару карт. — Вот тебе ещё «погоны», товарищ Тиховодов. Держи, для коллекции.

Яр сгорбленно сидел напротив, молча принимая карты. Его рука на мгновение замерла над колодой. «Дурак». Так и называлась их игра.

— Остался с Дурой… — тихо пробормотал он, глядя на карты чёрной масти. — Плохой знак, Колян.

Ярослав, веривший в приметы, нервно запустил пальцы в свою тёмную шевелюру, не отрывая взгляда от «погон».

Николай потянулся, разминая затекшие кости, и довольно крякнул. Он достал из-за уха самокрутку, прикурил и сделал глубокую затяжку, выпуская дым в приоткрытое окно «буханки».

— Кхе-кхе… — закашлялся он, и дым клубами вырвался из ноздрей. — Чёртовы сигареты, сведут меня в могилу… — пробормотал старик, глядя выцветшими голубыми глазами на капли конденсата, медленно стекающие по лобовому стеклу.

С больничной каталки, застеленной старой шинелью, раздался спокойный, насмешливый голос:

— Думаю, твой запас закончится раньше, чем они успеют тебя доконать. Вот тогда — да, тебе точно придётся бросить.

Игорь полулёжа листал потрёпанную книжонку, которая казалась крохотной в его огромных ладонях. Его богатырский рост делал и без того скромное пространство машины совсем тесным.

Николай обернулся к нему, хмуря мохнатые брови; глубокая морщина прорезала лоб.

— С чего это? У нас на складе ящиков двадцать «Беломора» лежит. Мне до пенсии хватит.

Игорь медленно перевернул страницу.

— А ты в курсе, что табачная фабрика в области была? Та, что «Север» делала? Так вот, на прошлой неделе один такой же «дурак», как мы, очнулся. Теперь он главный по цеху сушки табака. Так что новые пачки не поступят. Когда старые кончатся — всё. Цивилизация, Коля, она по швам трещит. Кончится всё. Бензин, сигареты, удача… Всё когда-нибудь кончается.

Тишину, повисшую после этих слов, прорезал резкий, металлический голос радиопереговорного устройства:

— Всем экипажам. Поступил вызов. Классифицируем как «Код Дуры». Координаты…

Николай Петрович замер с полусогнутой для новой затяжки рукой. Он посмотрел на тлеющую самокрутку, потом на Яра. Тот уже сгребал карты в колоду, и его лицо стало каменным.

— Вот и пришёл наш “дурак”, — со вздохом выдохнул водила, затушив ценный бычок о подошву сапога и аккуратно убирая окурок за ухо. — Идём, «успокаивать». Пока бензин не кончился.

— Ну, давай, Люся, жми! — Николай шлёпнул ладонью по потёртой торпеде.

«Буханка» взревела, кашлянула чёрным дымом и рванула с места. Маячки на крыше вспыхнули, заливая улицы тревожным синим светом. Он отражался в глухих окнах брошенных домов, словно пытаясь разбудить мёртвый район.

Машину скорой помощи — если её теперь можно было так назвать — всю изуродовали сваркой и железом. Листы брони, здоровенный «кенгурятник», решётки на окнах. Эту «Люсю» на старой ВАЗовской основе переделали не для того, чтобы больные не сбежали, а чтобы что-то не пробралось внутрь.

Они неслись по пустым улицам. Район был мёртв. Кто мог — давно сбежал за бетонные заграждения, в чистую зону, под охрану. Но и здесь, в тишине, ещё оставались люди. Кому-то опять понадобилась их помощь.

— Оператор, приём! — Игорь бил по корпусу рации, пытаясь выловить в шипении и треске хоть слово. — Дай хоть что-нибудь по аномалии! К чему готовиться-то?

В ответ — лишь сплошная каша из помех.

— …Ваш… кшшшш… объект… кшшш… — голос диспетчера прорывался сквозь шум. — …классификация… кшшшш… «Плачущий»… или… «Зеркальный»… кшшш… данные плывут…

— Чёрт! — Игорь с силой стукнул кулаком по приёмнику. Тот на мгновение замолк, а затем зашипел с новой яростью. — Ни хрена не разобрать! Эфир мёртв. Фонит так, будто он уже тут.

— Может, так и есть? — не оборачиваясь, спросил Яр, сжимая рукоять монтировки. — Если фон зашкаливает, значит, источник близко.

Николай молча вдавил педаль в пол. «Люся» с рёвом вылетела на пустую площадь, где в центре стоял старый фонтан с сухой чашей. Дно украшал узор из мозаики, теперь покрытый пылью, грязью и почерневшими листьями. Свет «мигалок» скакал по облупленным фасадам зданий, когда-то ярких и ухоженных, а теперь покинутых и сиротливых. Многоквартирные дома больше не хранили в себе уют и тепло живших там людей.

— Готовьтесь, — буркнул Коля, сворачивая в тёмный проём между домами. — Похоже, сюрприз будет внеплановый.

Машина резко затормозила, почти упёршись носом в ржавый каркас детских качелей. Было тихо, как в склепе. Только ветер гулял по пустым балконам девятиэтажек, словно призрак, завывая в разбитых окнах.

Это был обычный спальный район когда-то. С клумбами у подъездов и этой самой детской площадкой. С надеждами на простую жизнь, ипотеку, работу с восьми до пяти. Но всё изменилось. Внезапно, бесповоротно и быстро. Не осталось ни привычного мира с его простыми правилами, ни будущего, ни надежды. Остался только тяжёлый, неподвижный воздух, пахнущий пылью и тлением.

Яр и Игорь, щёлкнув замками, вывалились из задних дверей «буханки». Тяжёлые сапоги глухо стукнули по асфальту. Николай остался в своей горячо любимой «Люсе», заглушив двигатель.

— Прикроешь, Колян? — бросил Яр, проверяя заряд на фонаре.

Из кабины донёсся лишь хриплый, короткий смешок и громкий, сухой щелчок взведённого курка.

Николай проводил взглядом спины своих коллег, удалявшихся к подъезду. Их фигуры постепенно сливались с серым маревом, словно растворяясь в нём. «Вот они, — мрачно подумал шофёр. — Те, кого щедро одарила эта новая реальность. Нет, не одарила — заразила. Патология, внезапно открывшая в них новые способности. И теперь они вынуждены это использовать».

Игорь замедлил дыхание, его глаза сузились, а мощные плечи подались чуть вперёд, будто готовясь принять на себя удар. В его взгляде не было и капли страха. Он сделал шаг вперёд, и раздался хруст. Игрушка, маленькая пластиковая лошадка, треснула под жёсткой подошвой берцов. Парень закрыл глаза, словно слышал в этом звуке, как трескается мир вокруг.

— Она тут… — проскрежетал он, и его дыхание застыло белым облачком на холодном воздухе. — Я её… чувствую. Дрожь в мышцах. Как всегда, перед дракой.

Яр лишь кивнул, сжимая в руке холодный металл. Они медленно двинулись вглубь двора.

— Не ожидал, что в этом районе ещё кто-то живёт, — заметил Игорь, медленно окидывая взглядом заросший бурьяном двор. Его голос прозвучал неестественно громко в гробовой тишине.

— Люди всё ещё цепляются за свою привычную реальность, как утопающие за соломинку, — сквозь зубы процедил Яр, до белизны сжимая рукоятку монтировки. — Они заколачивают окна, прячутся по подвалам и надеются, что всё станет как прежде… Но как прежде не будет. Никогда.

Внезапно Игорь вздрогнул и резко развернулся. На ржавую крышу старой «шестёрки», припаркованной недалеко от подъезда, бесшумно запрыгнула собака. Обычная дворняга с облезлой шерстью и свисающим языком.

— Тьфу, ты… испугал, блохастый, — с облегчением выдохнул Игорь, опуская кулак.

— Нет… Игорь, — голос Яра стал низким, предостерегающим. — Животные бегут прочь. Прочь от аномалий… от «Дуры». Они чуют смерть за версту. Если оно тут…

Он не успел договорить.

Тело пса дрогнуло и покрылось мерзкой, водянистой рябью, будто отражение в луже. Хруст костей, звук рвущейся кожи и шерсти слились в мерзкую какофонию. Существо вытягивалось, росло, менялось на глазах, ломая законы физики и плоти. Это уже был не пёс, а кошмарный в своей противоестественности ком бьющейся в судорогах материи, стремительно менявший форму.

Теперь перед ними стоял огромный волк. Шерсть на нём была тёмно-серой, сливающейся с сумерками, и сквозь неё то тут, то там вспыхивали и тут же гасли крошечные искры, будто под кожей тлел умирающий костёр. Но самыми жуткими были глаза — два ярких, немигающих, тлеющих угля, которые упёрлись в мужчин с бездонной, животной ненавистью.

Из пасти зверя, оскаленной в беззвучном рыке, повалил густой, чёрный дым. И раздался голос. Низкий, прокуренный, скрипучий, как скрежет железа по стеклу.

— Баю…баю…шки…

Яр тяжело выдохнул, на мгновение закрыв глаза, будто молясь.

— Чёрт… Говорил же… Плохой знак…

— Баю! — внезапно в этом леденящем рокоте прорвался другой голос — тонкий, детский, полный наигранной ласки. И он шёл из той же самой пасти.

— Не ложися на краю… — этот же голосок, но уже сбоку.

Из-под ближайшего подъезда, из клубов сгустившейся тьмы, выполз второй волк. Такой же огромный, искажённый, с шерстью, в которой пульсировало болезненное, ядовито-зеленоватое свечение. Его огромные, чёрные, будто отшлифованные до зеркального блеска когти с глухим стуком клацали по асфальту, оставляя глубокие царапины.

— Придет серенький… — прошипел третий, буквально просочившись из трещины в стене дома, как жидкая тень.

— Волчёок… — пропел первый, и его угли-глаза вспыхнули ярче.

— И укусиит за… — закончил второй, и его пасть растянулась в жуткой, неестественной ухмылке.

И тогда все три голоса, сливаясь в один леденящий душу хор, проскрежетали, пропели, прошипели:

— ЗА БОЧОК!

Три создания, свитые из тьмы, детского кошмара и больной магии — нет, чёртовой порчи этого мира — замерли на мгновение.

И ринулись в атаку.

Не с рёвом, а с оглушительным, пронзительным визгом, в котором смешались детский смех и скрежет когтей по камню. Этот звук впивался в мозг ледяными иглами, парализуя волю. Мир сузился до трёх пар горящих глаз, несущихся на них из сгущающихся сумерек.

— Игорь! Они твои, а я ищу пациента! — крикнул Яр, уворачиваясь от оскаленной пасти.

— Понял! — усмехнулся Игорь, глядя на коллегу сверху вниз со своего двухметрового роста. — Только ты уж… не тяни там, лады?

Он с силой ударил кулаками друг об друга — и между сжатыми костяшками вспыхнули ослепительные искры. Электрический разряд прошёл по его телу, вздыбив светлые волосы и полы куртки. А в его серых глазах, поднятых навстречу тварям, заискрилось такое же яростное, красноватое свечение.

— Баааю! — взвыл зверь и ринулся на Яра.

Игорь опередил его на миг. Мощным движением, будто сплющивая воздух, он встретил прыжок ударом в оскаленную пасть монстра. Раздался оглушительный хруст, выбив из пасти искры и клочья чёрной мглы. Зверь с воем отлетел, тяжко рухнув на землю. Но ненадолго. С хрипом, затягивая густым мраком только что пробитую глотку, тварь поднялась на лапы. Глаза её полыхали ненавистью.

— Нет уж, тварина… — тихо, почти буднично проворчал парень, занимая место между монстром и Яром. — Сначала разберёшься со мной.

Под аккомпанемент яростного крика Игоря, рычания и скрежещущей детской колыбельной Яр рванул в подъезд серой девятиэтажки. Внутри его встретила густая, почти осязаемая чернота, в которой плавали пылинки, похожие на пепел.

— Чёрт… — сквозь зубы выдохнул мужчина, нащупывая в кармане фонарик. С характерным жужжанием колесо динамо-машины раскрутилось, и лестничную клетку озарил нервный, прыгающий луч света.

— Так… И где же ты спрятался? — тихо прошептал Яр, медленно водя лучом по тёмным провалам между этажами. Его собственный голос прозвучал приглушённо, будто сквозь ватное одеяло.

Шаги разносились гулким эхом по пустой тёмной лестнице, заставляя Ярослава двигаться ещё осторожнее. Каждый его вздох, каждый звук фонаря могли выдать его.

Он всё понял, едва увидел воплощение колыбельной. Сердце сжалось от тяжкого предчувствия. Его цель — ребёнок. Всегда хуже всего, когда дети. Их страх самый чистый, а значит, и самый ядовитый. Их неуёмная фантазия — гигантский плацдарм для аномалии. И самое главное — они отлично умеют прятаться. Особенно от самих себя.

Яр закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, чтобы уловить зыбкую нить чужой эмоции в этой черноте. Нащупать напуганное, спрятанное сознание.

Ярослав Тиховодов не мог призывать богатырскую силу, как его напарник Игорь. Он был среднего роста, жилистый и сутулый. Такие не бывают героями в сказках. Но за зелёными глазами Яра скрывалась иная сила. Сила слушать чужие эмоции. Его голос уговаривает, усыпляет…

«На железном столбе сидит кот Баюн… Голос его сладок, речь льётся, как мёд», — вспомнил он сказку из уст своей бабушки. «Он заговаривает путников, усыпляет их волю своими речами. А тех, кто не устоял, — того кот убивает своими железными когтями».

Клац… клац… клац… — раздался внизу тихий, мерный скрежет когтей по бетону.

— Вот же чёрт… — тихо ругнулся Яр, гася фонарь и прижимаясь к холодной стене. — Он заметил… У нас осталось совсем мало времени.

Воплощённое существо втянуло ноздрями воздух, порывисто принюхиваясь, выискивая нарушителя.

— Не ложися… на краю… — пророкотало из темноты, голос будто отражался от стен, обрастая эхом.

Тот факт, что Игорь не смог задержать чудовище, означал лишь одно: пациент совсем близко.

Луч фонаря выхватил из темноты приоткрытую дверь квартиры на третьем этаже. Она болталась на одной петле, будто её вырвали взрывом. В прихожей валялись осколки вазы, а из глубины доносились всхлипы — тихие, безнадёжные, пронзённые отчаяньем детского страха.

Яр прислонился к косяку, внезапно ослабев. Его сердцебиение усилилось, по венам растекался ледяной ужас — не свой, а чужой, но от этого не менее настоящий. Волна эмоций накатила на него — горячая, солёная, по-детски беспомощная. Он зажмурился, пытаясь отдышаться, но вместо воздуха в лёгкие врывались обрывки чужих чувств. Крики. Удары. Ругань.

Те, кто был целым миром. Те, кого он любил больше всего на свете.

Он не понимал, почему и как это случилось. Но он понимал, что это больно. И страшно. Так страшно, что хочется позвать самого страшного волчка из самой страшной сказки, лишь бы он забрал эту боль.

И он пришёл, страшный серый волк из колыбельной. Где теперь родители этого ребенка?.. Собственное дыхание выдавало его, губы пересохли.

Он сделал шаг в квартиру, и тени в конце коридора дрогнули, потянулись к нему, узнавая в нём того, кто пришёл забрать их последнюю игрушку.

Ярослав шагнул в комнату. Луч фонаря вырвал из тьмы сломанную кроватку, разбросанные детские вещи, сломанную машинку с оторванными колёсами, книжки и цветные карандаши. Воздух был густым от слёз и страха.

— Они ругались, да? — тихо сказал Яр, не приближаясь. Его голос потерял всякую металлическую остроту, стал глухим и тёплым, будто доносился не из-под земли, а из самого детства. — Кричали? Они сказали, когда вернутся? Вообще ничего не сказали?

Мужчина ещё не видел, где прячется малыш, но кожей чувствовал — эпицентр этого кошмара где-то тут. Сердцебиение ребёнка отдавалось в его висках частым, перепуганным стуком.

Луч метнулся в угол, за шкаф. Мальчик со стоном вжался в стену, закрывая лицо руками. Но Яр продолжал, его слова падали, как камни, но не ранили, а укладывались в фундамент нового понимания:

— Они испугались. Не тебя. Они испугались… — Он поводил лучом вокруг, очерчивая пространство, пропитанное горем. — Того, что стало с миром. И того, что стало здесь. И ушли. А ты остался. Один. И стало так страшно, что захотелось позвать кого-то посильнее. Кто бы их за это наказал. Кто бы заставил почувствовать эту боль. Так ведь?

По щекам мальчика текли беззвучные слёзы. Это было молчаливое признание. Где-то в прихожей с грохотом опрокинулась ваза, и оба вздрогнули.

Яр наконец присел на корточки, луч света мягко лёг на заплаканное личико, выхватывая его из тьмы. Не просто мальчика — живой комок боли и страха, забившийся в угол. Спиной к стене, поджав колени, он казался маленьким зверьком, загнанным в ловушку. Больше всего на свете этот ребёнок сейчас боялся быть оставленным снова.

— Я знаю много, очень много сказок. Хочешь, расскажу тебе одну? Особенную? — В его зелёных глазах, обычно колких, теперь плескалось спокойное, почти отцовское понимание.

Мальчик, не в силах вымолвить слово, лишь коротко кивнул, утирая кулачком слёзы.

Яр с лёгким стоном устроился поудобнее на полу, прислонившись спиной к стене. Он прикрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к дрожи в собственных жилах и к внезапно стихшему скрежету когтей в коридоре. Тишина стала ещё зловещее.

— Так слушай же… — начал он, и голос его обрёл дремучую, былинную мощь, будто струна гуслей звякнула в тишине. — Было то в стары годы, за тридевять земель, в чаще непролазной. А в той чаще логово глубокое было, а в нём мать-волчица да волчонок малый жили. Жили не тужили, по своему закону лесному.

Глаза мужчины начали покрываться лёгкой, полупрозрачной матовой дымкой, подобно туману, застилающему озёрную гладь. Его зрачки сжались в узкие чёрные щёлочки, а голос приобрёл гипнотическую, обволакивающую глубину, будто звучал не только в комнате, но и в самом сознании мальчика.

— Да завиделась на ту пору охота царская. Загрохотали рога медные, залились псы гончии, почуя зверя. Поняла волчица — беда к логову подступает. Обнюхала она детёныша своего, ткнулась мордой в бок тёплый да и молвила: «Сиди, чадо, тише воды, ниже травы. Не выдай себя. А я… я отведу сию погибель окаянную прочь от порога нашего».

Пока Яр говорил, он настраивался на эмоции маленького пациента, чувствуя, как его тревога отступает, сменяясь любопытством и проблеском надежды. И в тот же миг, сквозь наваждение сказки, он ощутил ледяное дуновение за спиной. Сотканный из магии и детской колыбельной зверь уже стоял на пороге комнаты. Огромная серая тень замерла, слушая его речь, а в глазах-углях копилась не ярость, а недоумение.

— И рванула она не прочь, а навстречу той погибели — меж деревьев, уводя за собою и псов лютых, и удальцов охотников. А волчонок остался один-одинёшенек. Заскулил он, затрясся, сердце волчье от тоски щемить стало — думал, мать его покинула, забыла.

— Но видит всё ворон стародавний, что на дубе вековом сидит. Каркнул он голосом пророческим: «Не ропщи, неразумный! Не бросила тебя мать — спасает! Отводит смерть от логова твоего. Сиди да жди — терпение твоё будет вознаграждено. Сильный не тот, кто рычит, а тот, кто выждать умеет».

— Так и родители твои… Услыхали они «псов гончих» — лихо на мир нашедшее. Не бросили они тебя. Пошли беду от твоего порога отводить. Им время нужно, а тебе — терпение волчонка того. Дождись их. Обязаны вернуться.

Но Яр не дрогнул, не прервал сказки. Он лишь шире раскрыл глаза, и серебристый свет в них хлынул наружу, мягкий и неотвратимый, как лунный луч.

— Умолк волчонок. Понял, что не брошен — спасён мудростью материнской. И затаился, как мышь под стогом.

Волк зарычал. Низко, глубоко, будто сама тьма застонала в его глотке. Он сделал последний прыжок — слепой, яростный, отчаянный. Клыки, готовые сомкнуться на шее мужчины, уже ощущались ледяным ветром на коже.

— А теперь — спать, — тихо, но с несгибаемой волей произнёс он, и это прозвучало как окончательный приговор.

Атаки не последовало. Вместо сомкнувшихся челюстей пронёсся лишь тихий, похожий на вздох, шелест. Тело волка дрогнуло, заколебалось и стало рассыпаться на тысячи сверкающих пылинок, будто пепел от сгоревшего кошмара. Ядовито-зелёные и багровые искры погасли. Последним растаял в воздухе тихий, недоумевающий вой: «Баааай…».

В комнате пахло озоном и горькой полынью.

Яр медленно перевёл взгляд на мальчика. Тот сидел, прижав к груди колени, а его глаза были закрыты. На ресницах ещё блестели слезинки, но дыхание стало ровным и спокойным. Он уснул. Не от страха, а от умиротворения, убаюканный настоящей, неискажённой сказкой.

Тишину нарушил только треснувший голос из рации на плече:

— Яр… Ты живой? У меня тут… они все просто рассыпались. Что там у тебя?

— Пациент спит, — тихо, с непривычной усталостью в голосе, ответил Яр. — Кошмар окончен. Вызывай «уборщиков». Работа сделана.

Глава 2 Цена сказки

Ярослав покинул тёмный и пустой подъезд, неся спящего ребёнка на руках. Мальчик был тщательно завёрнут в ватное одеяло. Мужчина шёл тяжело, дышал отрывисто. Магия всё ещё не покинула его тело. Зрачки Яра дрожали и менялись — то становились круглыми, как у человека, то снова превращались в две узкие вертикальные щели.

Гул сирен разорвал тишину. Во двор, визжа тормозами, вкатился курбатый автобус, из которого посыпались люди в защитной форме. Уборщики. Немногословные и до жути эффективные, они уже растаскивали оборудование и принимались за дело. Серебристая пыль — всё, что осталось от «серых волчков», — тщательно сметалась в чёрные герметичные пакеты.

Яр шёл сквозь этот адский оркестр из сирен и выкрикиваемых команд к служебной «Люси», где его уже ждали напарники. Ребёнок на его руках спал крепким, непробудным, наведённым сном, который не могли нарушить даже оглушительные вопли техники.

Николай, прикуривая самокрутку, молча мотнул головой в сторону открытых задних дверей: — Сади его туды. Согреем.

— Ребёнок… Дрянь задание. Ну хоть утихомирить получилось, — заметил Игорь, оценивающе глядя на ношу Яра. — Вполне сносно прошло, — пробормотал Ярослав, укладывая мальчика на каталку. — А тебя? Не укусил Волчок за бочок? — А вот это они видели! — Игорь сделал энергичный и совсем не приличный жест, сгибая локоть. — Меня не так-то просто прокусить, — фыркнул он, потирая костяшки. — Ладно, поехали уже, — рявкнул Николай, забираясь за баранку своей «Люси». — Наша смена скоро кончится. Вон рассвет уже.

Старый не врал: крыши высоток уже окрашивались в розоватый цвет, а по разбитым окнам скользили первые лучи утреннего солнца, выводя свои странные руны поверх рекламного щита. «Только у нас самый широкий ассортимент! Самые лучшие двери! В городе Курске! Магазин “Мир Дверей”». — Вам, господа, ещё отчёт писать, — буркнул он, заводя двигатель. — Моё дело малое — просто тащить туда, куда скажут. И всё.

Ярослав, бледный и уставший, с трудом отгородился от дежурного на КПП, отмахиваясь от вопросов об отчёте. Ему было плевать на правила. Хотелось тишины, темноты и чтобы его все оставили в покое.

Быть эмпатом сложно. Быть эмпатом мерзко. Видишь людей насквозь, видишь их страхи, неприязнь и сомнения. Иногда ему казалось, что он — губка, впитывающая всю грязь этого мира. И выжать себя уже невозможно. Взять бы да заголосить песню, да такую, чтоб услыхали, за тридцать вёрст уснули все крепким сном и его, Ярослава Тиховодова, не трогали часов восемь.

Его угловая комната в бывшем детском саду, который теперь гордо именовался «общежитие №3», находилась в конце длинного коридора. Воздух здесь пах вечной сыростью и чем-то металлическим — запахом страха, который не выветривался.

Он уже почти добрался до своей двери, как из-за угла на него обрушился знакомый сварливый голос. — ...Да шоб вы всех скрючало, твари! Шоб вас окаянных молнией перешибло! Шоб свету белого невзвидеть, шоб вам и там, и тут пусто было!

Бабка Зоя, закутанная в три платка и старый ватник, с яростью трясла над жестяным помойным ведром корзину. Из неё на бетонный пол с глухим, металлическим лязгом выкатывались тусклые, будто покрытые пылью, золотые яйца. — Опять эти пёстрые стервы золотом наложили! — Кричала она в пространство, заметив Яра, но не обращаясь конкретно к нему. — Теперича это золотишко кто убирать будет? Кому оно надобно, а? Пыль одна! На хлеб не намажешь!

Одно из яиц с противным, высоким звуком покатилось по полу и упёрлось в сапог Ярослава. Он молча посмотрел на него, потом на старуху. Его глаза, всё ещё суженные в щели, не выражали ничего, кроме глухой, копившейся месяцами усталости. — Ребятне отдайте, — сипло выдохнул он, переступая через яйцо. — Пусть голубей диких сшибают. И в суп их... Хоть мясо поедим. — Голубей? Да эти твари пернатые повылетали все, пойди пойми, где теперь хоронятся, — фыркнула Зоя, но ярость в её голосе уже пошла на убыль, сменившись на привычное, ежедневное бурчание. — Иди, иди, Ярик, — махнула она ему рукой, — Видать, с вызова... Бледный, как поганка. — Эй, ты! Солдат! Поможешь старухе мусор вынести, а? — Бодрая бабулька уже поймала одного из своих не особо везучих соседей.

Яр, не оборачиваясь, дошёл до своей двери, сунул самодельный ключ в скважину и исчез в спасительной тишине своей каморки. Крик бабки Зои и лязг золота об бетон остались с другой стороны — как ещё один отголосок обречённого мира.

Полумрак и тишина. Без чужих страхов и эмоций. Яр закрыл покрасневшие глаза. Это то, что ему требовалось. «И живёт кот Баюн в тридевятом царстве-государстве, в чёрном мёртвом лесу, где нет ни птиц, ни зверей. Но кто одолеет кота, тот получит силу великую, ибо песни да сказки его целебны… целебны… Но у кота великий витязь не спросит, какой ценой ему достаются его сказки…» — проплыло в сознании Ярослава, пока он вслушивался в спасительную тишину своей небольшой комнатенки.

Ярослав проснулся уже за полдень, разбуженный щемящим чувством пустоты в желудке. Его заспанные глаза нашли механические часы на прикроватной тумбочке. Он вздохнул и сел на койке. И в этот миг понял, что уснул прямо в форме, даже не сняв сапог.

«Сейчас самый разгар обеда… Возможно, ещё успею в столовую…» — промелькнуло в голове. Мужчина потянулся, слыша хруст в позвонках. Он не любил большие скопления людей, но обслуживание в номере в данном заведении в путёвку явно не входило.

Он поднялся со скрипом пружин и неверной, пьяной от сна походкой направился к двери. Ему было абсолютно всё равно, как он выглядит: ни круги под глазами, ни всклокоченные тёмные волосы, ни помятая куртка не имели для него значения. Единственной целью было наполнить пустой желудок. — Сегодня щи зелёные из щавеля и крапивы, и макароны по-флотски, — объявила женщина за раздачей, с прищуром глядя на Яра. — А напиток? — поинтересовался он. — Чай из иван-чая и листьев смородины. Без сахара, — гордо ответила повариха. — Давайте, — кивнул Яр так, будто у него был ещё какой-то выбор.

На щи повариха явно не поскупилась: картошки и травы она не жалела. А вот с макаронами по-флотски... Ярослав несколько минут всматривался в тарелку. — Макароны-то я вижу... А... это «по-флотски» где? — поинтересовался он. — Две банки тушёнки на пятьдесят литров макарон! Думаешь, много мяса? И так размазываю, как могу, — женщина развела руками. — Пытаюсь морковкой да луком забить.

Ярослав кивнул, забирая свой поднос. Уж ему-то не знать, что этот маленький городок теперь выживает своими силами. Нет помощи от столицы или других городов. Теперь каждый сам по себе, сам для себя… и пользуется натуральным обменом.

Он выбрал самый тихий и отдалённый стол в столовой. Впрочем, поесть в одиночестве у него не получилось. Напротив него на скамью приземлился Игорь со своим обедом. — Ну что, как себя чувствуешь? — поинтересовался он. — На тебе совсем лица нет. — Я ж говорил, с детьми сложно. Они излучают очень много неподдельных эмоций. Взрослого угомонить куда как проще, с ними можно договориться, апеллировать к логике. Детей — нет, их только вводить в сон, это требует от меня очень много сил… Этот ещё тихий попался, сразу сказку слушать стал и сну поддался без истерик. Да и аномалия — подумаешь, волки…

— Ясно. А я тут слышал. В Москве совсем беда, народа много, стресс и всё такое… И там так бахнуло, что не город — одна сплошная аномалия. Это мы маленькие, нам ещё нормально, — вдруг резко сменил тему Игорь, увлечённо черпая щи. — Мне Алёна из наблюдателей сказала, там прям на спутнике всё видно было. — Значит, скоро пойдут беженцы… в такие города, как наши, — задумчиво проговорил Яр. — Ох, и работы у нас прибавится. Их же без фильтра в зону не пустят. Не поймёшь, кто «Дуру» бахнет. — Ну, зато новая рабочая сила, — пожал огромными плечами Игорь. — И голодные рты, — подхватил Яр, ковыряясь ложкой в щах. — Думаешь, травы на всех не хватит? — заметил Игорь, выуживая из своей тарелки слишком жёсткий черенок от листа. — Землю ещё пока пашем. Урожай есть. Благо в полях бахает не часто. Видать, там покой и красота, — мечтательно закрыл глаза Игорь. — Ну так шёл бы, стал пахарем хлебов, — усмехнулся Ярослав. — Да куда там, — фыркнул Игорь, смотря на свои огромные, искрящиеся едва заметной энергией ладони. — Меня отсюда ни ногой не пустят. Силач я их, незаменимый. Буду тут аномалии молотить, до пенсии. — Он усмехнулся, но в усмешке слышалась усталость. — Кабы не эта сила, может, и правда, в пахари бы подался. Спокойнее бы было. — Я слышал, что сейчас кровь берут на антитела. Если есть — то может и «Дуру» призвать. Если нет — значит, зараза обошла, — продолжал Игорь. — Но это не точно. — Это как минимум глупо. Ну не заболел в две тысячи девятнадцатом — вирус-то никуда не делся, — Ярослав отставил от себя пустую тарелку из-под щей и потянулся к макаронам. — Свалит его на пару суток с температурой и бредом, очухается, а потом — стресс и «Дура». — Тоже верно, — пробурчал Игорь с ложкой во рту. — Так это что, новоприбывшим ждать за стеной, пока магия не просочится или не «дурканут»? — Ну, так будто мы на других условиях сюда попали, — заметил Яр. — Вот я свою «Дуру» помню! — вдруг произнёс парень. — Тогда же с тобой и познакомился. Ну и страшным же ты мне показался. — Тихо и как-то нервно захихикал Игорь. — Это было сложно забыть. Выезд с двумя «дураками». Один дом обвалил, а другой его держал под подбадривающие вопли толпы, — устало усмехнулся Ярослав. — Слушай, а ты-то так и не рассказывал… У тебя же была твоя «Дура»? — парень заинтересованно посмотрел на своего собеседника. — Нет, — Яр отрицательно покачал головой. — Я без неё обошелся. Возможно, моя прежняя профессия сыграла роль. Или ещё что…

— Ляя, вы шныри! Обедаете и не позвали! — Рита в промасленном комбинезоне шлёпнулась на лавку. — Признавайтесь, кто из вас радио раздолбал, ироды! — Она грозно потрясла кулаком, после чего уставилась на собственную руку и скинула серую от пыли и масла перчатку. — Сколько раз говорить: деталей почти нет! Если шумит — это не радио дохнет, это эфир забит. — Как будто ты не знаешь, кто из нас любит решать данную проблему пинком и матерным словом, — хмыкнул Яр.

Рита оказалась не одна. Рядом с ней на лавку села её подруга Инга — полная противоположность Риты. Всегда чистая, подтянутая, с идеально собранными светлыми волосами на макушке. — Будто бы в первый раз, — фыркнула девушка. — Кстати, Ярослав Владимирович. — Она всегда обращалась к Яру с подчёркнутой официальностью, словно это было неписаное правило их работы. — Ваша находка в медпункте пришла в сознание, папу и маму ищет. Вот только одна проблема: они магию в себе не открыли, и их МПК ещё не сталкивался с ЭИ-скачком. — Тьфу ты… Говори ты нормально, Инга, — вмешалась Рита. — Так и скажи, что «дуры» у них ещё не было. — «Дура» — это ваш сленг, хотя им даже операторы пользуются. Но правильно это называется Эмоционально-Имажинативный скачок, мгновенный выброс энергии в Мозговой Приёмный Контур, — поправила Риту Инга с видом заучки старшей школы. — Да будто этой хрени не всё равно, как её звать, — фыркнула девушка, водя ложкой в щах. — Эх, мясо-то как хочется… Не вот этого, — она указала на макароны, где вроде как пробегала тушёнка. — А прям куска… мммм… — Ну, сегодня баба Зоя на своих пёстрых ругалась, опять золотом план выполняют. Её попроси — вдруг отдаст кого в назидание другим, — тихо усмехнулся Яр. — Да куда там… — потянулась девушка. — Бранит-то бранит, но на самом деле ни одной птицы не отдаст. У неё как-то пытались два оболтуса курицу украсть. Неделю потом у Инги с ожогами на детекторе приключений лежали. Бабка — огонь… ну, буквально.

Так бы и длился их спокойный обед, если бы не стайка подростков, занявшая соседний стол. Яр окинул взглядом эту разношёрстную толпу, горько вздохнул и сделал глоток чая. — Дядь Яр, — вдруг обратился самый старший. — Ты… это… можешь нас завтра в лесу подстеречь? — «Попасти» хочешь сказать? — усмехнулся мужчина. — У вас же для этого Пётр был. — Был, да слег он, — видно было, что юнец считал это важным, поэтому не обратил внимания на обидное «попасти». — Мы уже всю опушку выщипали и вдоль леса траву. Хотим глубже пойти, норму собрать. Нам за это по стакану чайного гриба на мёду обещали. — Так я-то вам зачем? У меня силы нет, чтобы вас защитить. Вот на это дело Игорь лучше подойдёт. — Ярослав кивнул на своего напарника. — У него тоже сейчас выходной после смены. Если зверь какой — он с ним мигом справится.

Игорь в этот момент закашлялся, захлебнувшись чаем. Глядя на Яра так, будто тот его подставляет. — Мы уже подходили к нему. Все заняты, а кто на выходных — не соглашается. А мы же это для доброго дела, то есть… для нормы в столовую. Пётр слег… а без нашего вклада… — Паренёк кивнул на пустую тарелку. — Даже щи из крапивы не сделаешь. — Эй, пахарь хлебов. Что ж ты будущему-то поколению отказал? Сам же твердил, что хочешь в спокойное место. Чем тебе лес не тишина и благодать? — Ярослав обратился к Игорю. — Ну, это… дело у меня есть, — замялся здоровяк.

Инга и Рита с интересом наблюдали за столь странной картиной. — Ты про Галину что ли? — Яр приподнял бровь. — Тут тебе решать. Но, послушай, друг, я бы на неё не рассчитывал. — Усмехнулся он. — Разобьёт она тебе сердце, уж мне-то поверь. — Тиховодов закрыл глаза и покачал головой. — Да ладно, она же ледяная, такая красивая… — Игорь даже не стал отпираться, знал, что эмпат даже не прибегая к своим силам, прекрасно улавливает эманации чужих эмоций. — Если б ты с Ритой или Ингой пошёл, я бы не возражал. И точно бы согласился помочь ребятишкам. — Усмехнулся Яр и даже подался назад, будто желая откинуться на спинку стула, но тут же вспомнил, что сидит он на скамье. — А оно мне надо!? — возмутилась Инга. — Прости, Игорь, но «сила есть — ума не надо» — не мой тип мужчин. — Я вот и не против, — вдруг так прямо брякнула Рита, поймав на себе удивлённый взгляд. — Что? Вполне себе мой типаж. — Усмехнулась девушка. — Ну… — смущённо, но настойчиво вклинился в разговор пацан, его голос дрогнул от нетерпения. — Я за вас всех, конечно, рад. Но наша проблема не решена. — За пределы чистой зоны нас без взрослого не отпустят, — насупился подросток, уставившись в свой пустой поднос. — Знаете ли, это вам хорошо, вы при деле. Нас пока в подмастерья не взяли. А пользу приносить по регламенту мы должны.

В его голосе звучала не детская обида, а горькая досада человека, который уже понимает несправедливость правил, но вынужден им подчиняться. Он был готов на всё — даже на рискованную вылазку в лес — лишь бы доказать, что он не просто «пацан», а часть этого большого, хрупкого механизма выживания.

Яр пристально всмотрелся в пацана. В его зелёных глазах скользнула искра света. ”Есть что-то еще, они не договаривают”. И он чувствовал это. — Ладно, — тихо, но твёрдо сказал он, окидывая взглядом компанию подростков. — Схожу я с вами, — внезапно согласился Тиховодов. — У вас же вылазка после обеда и до захода солнца, так? — Так! — оживился пацан и чуть не подпрыгнул на лавке. - Созову остальных, и мы ждем вас у столовки. — Ооо! Вот и ладненько! — вскочил довольный Игорь. — Болван, — вздохнул Яр, провожая довольного великана взглядом.

Глава 3 «У лукоморья Дуб...»

Ярослав с трудом оторвался от скамьи, его мышцы сводило от усталости, а в висках мерно стучало. Поднос был уже пуст, обед не принес желанного насыщения. Он поднял взгляд и увидел их. Его «стадо» — шестеро подростков — кучковались у выхода из столовой, крыльцо было залито косыми лучами послеобеденного солнца. Было видно, ребятня напряжена, они стояли, перешёптываясь, с нетерпением глядя на Яра. Они ждали. Ощущение этой внутренней нервозности заставило Ярослава насторожиться. Почему он согласился? Они могли кому угодно вешать лапшу на уши про «пользу обществу» и выполнение нормы, но только не ему, не эмпату.

«Опять эти юнцы. Наверняка уже вляпались во что-то – грибницу разворошили, на русалок напоролись. Или, того хуже, нашли какую-нибудь игрушку, а она оказалась с сюрпризом. Теперь им нужен взрослый маг, чтобы вызволить их из передряги. Старая песня. Интересно, почему их выбор пал именно на меня?»

Мысль была обкатана, цинична и привычна, как затертая карта. Но в этот раз что-то не сходилось. Его дар, эта вечно ноющая рана в душе, улавливал нечто иное.

«Странно... В их волнении нет страха. Нет липкой, знакомой паники провинившихся. Есть азарт, острое упрямство, какая-то... тайна? Или предвкушение? Словно они ждут не выговора, а приключения. Не похоже на тех, кто в беде. Похоже на тех, кто очень хочет попасть в конкретное место, держит в голове четкую цель и побаивается лишь того, что их не пустят.»

Эта аномалия в их эмоциональном фоне зацепила его сильнее, чем он готов был признаться. Усталость вдруг отступила на шаг, уступив место старому, почти забытому любопытству. Именно это, а не долг или жалость, заставило его согласиться на эту авантюру. Он шёл — разгадывать.

Ярослав двигался позади галдящей стайки ребят с заплечными корзинами. Он держался поодаль, чтобы не чувствовать их частых, неконтролируемых эмоциональных выбросов. Вся эта странная компания двигалась через мёртвый железнодорожный путь к Стрелецкому озеру, используя свои, протоптанные тропы, а не открытые дороги. Так было короче. Так было безопаснее.

Озеро теперь было самой настоящей рыбной фермой, где простые люди пытались наладить своё хрупкое рыбное хозяйство. Запах тины и водорослей смешивался с ароматом варёной крупы из котлов с кормом.

Яр притормозил у старика, возившегося с тележкой, и наблюдал, как тот мешает ингредиенты рыбного рациона в большом ведре.

— Ярослав! Экая невидаль тебя сюда принесла!? — Удивился Митрофан, подслеповато щурясь на мужчину.

Услышав окрик, эмпат остановился.

— До вот... молодежь веду “пастись”, в Горелый лес, — усмехнулся Яр.

— От оно как! — Сказал Митрофан, качая седой головой с плешью на макушке. — Это ж Петькино дело.

— Да, говорят, приболел, — пожал плечами Яр.

Заметив, что их «пастух» отстал, стайка подростков притормозила в ожидании.

— Ясно... Я тут, того... — старик ткнул пальцем в ведро с подкормкой. — Если так дальше пойдет, будет у нас рыбка этой осенью. Не зря, ох не зря мы самых жирных карасей да карпов на племя оставляли!

— Рыба — это хорошо, — согласился Яр, но в голосе его прозвучала несвойственная ему заинтересованность. Он сделал паузу, внимательно вглядываясь в старческие глаза Митрофана.

— Однако... Скажи, дед, ничего... необычного в последнее время не примечал? Не слышал? Не чувствовал?

Митрофан удивлённо почесал ладонью залысину на макушке, смахнув случайную рыбью чешуйку, прилипшую к коже головы.

— Да нет, Ярослав... У нас тихо. Спокойно.

— А от леса? — не отступал Яр, чуть повернув голову в сторону тёмной полосы деревьев. — Не тянуло ничем посторонним? Не слышались звуки, которым не место в обычном лесу?

Старик задумался, будто он прислушивался к внутренним ощущениям.

— Нет... Стоит себе, шумит по-старому. За дровами ездим — всё как всегда. Живность, конечно, попряталась, но так после «Дуры» все звери пуганными стали. Ничего удивительного.

— Дядя Яр! Пойдёмте уже! — донёсся нетерпеливый крик. Самый старший из пацанов энергично махал рукой. — Время-то идёт!

— Ладно, — коротко кивнул Тиховодов. «Значит, расколоть их получится только на месте. Чувствую что-то, а говорить не хотят.» Мысль эта заставила его нахмуриться. Он попрощался с дедом Митрофаном и неспешной, но твёрдой походкой двинулся догонять ребят.

Он шёл мимо деревянных садков рыбной фермы. За ними тянулись аккуратные грядки, где зеленела капуста, кучерявились пучки морковной ботвы и виднелись заросли кабачков. Этот рукотворный оазис упирался в высокое заграждение Чистой зоны.

Ярослав окидывал взглядом это странное, выстраданное изобилие, и в голове его, словно заезженная пластинка, прокручивалась одна и та же мысль. «Совсем недавно, каких-то два года назад, здесь были пустыри. А теперь... сарайчики, парники, огороды до самого забора».

Горькая усмешка тронула его губы. «Два года... Всего два года, и мир перевернулся. Нет интернета, нет трендов, нет кинотеатров. Нет электричества в проводах, нет тепла в батареях. Зато есть свечи, лучины, дымящие печи. Машины больше не заполняют дороги — их медленно подтачивает время и ржавчина».

Его размышления прервал скрип колёс. Мимо Яра и ребят, поднимая клубы пыли, проехала телега, запряжённая невысокой, коренастой лошадкой. Она тянула за собой обоз с дровами из леса. «Да, — мысленно вздохнул Яр. — Лошади снова в цене. Бензин теперь — роскошь, доступная лишь таким «везунчикам», как мы с нашей «Люсей», и для генераторов медиков и учёных».

— Кто сопровождает? — без всяких предисловий спросил мужчина на КПП. Он был лыс, как коленка, но его брови — точнее, одна-единственная бровь — с лихвой компенсировали сей недостаток. Она лежала на его морщинистом лбу подобно густой лесополосе вдоль железной дороги. Это был хранитель пропускного пункта, что вёл из Чистой зоны прямиком в Горелый лес.

— Я их сопровождаю, — твёрдо объявил Яр, выходя вперёд.

— Под вашу ответственность, стало быть, — констатировал бровастый мужик, доставая потрёпанную тетрадь для учёта.

Пока дежурный скрипучим карандашом вносил всех в свой журнал, Тиховодов повернулся к подросткам. Его голос прозвучал низко и абсолютно серьёзно, без намёка на привычную иронию.

— Условие одно! Настоящих сил для защиты у меня нет. Только команды. Если скажу «бежать» — вы побежите домой, сломя голову, не оглядываясь. Если скажу «не лезть» — никто из вас не сделает и шага в сторону. Никакой самодеятельности. Поняли?

Он обвёл их взглядом, и в этот миг он был не уставшим эмпатом, а командиром, от приказов которого зависели их жизни. Искра усталости в его глазах погасла, сменившись тяжёлой, стальной уверенностью. Только после того как он убедился, что его слова дошли до цели, Яр кивнул дежурному. Тот тяжело вздохнул, будто слышал это уже тысячу раз, и откинул массивный засов на воротах. Контролёр ничего не ответил и не пожелал удачи — не потому что был хамом; просто у людей на КПП выработались свои странные приметы, и одна из главных — не прощаться с теми, кто покидает Чистую Зону. Скрип железа прозвучал окончательным и бесповоротным стартом их опасной вылазки.

Они двинулись по грунтовой дороге, пролегавшей через скошенные поля, где на просушке лежало сено. Яр набрал полную грудь воздуха, пахнущего пыльцой и разнотравьем. Но расслабляться он себе не позволил — знал, что это спокойствие обманчиво. Здесь, уже за пределами забора, могли поджидать порождения Дуры.

Яр на секунду остановился, обернувшись на высокий, сложенный из камней забор Чистой зоны. Пока ещё ни одной твари не удалось его повредить. Со стороны он выглядел просто как не особо опрятная ограда, сколоченная из чего попало, но на деле между камнями и в стыках было спрятано множество оберегов. А те, кто открыл в себе ведуний дар, обязаны были каждый день обходить свой участок, проверяя и поддерживая защиту. Именно поэтому Чистая зона и оставалась чистой: ни одна мразь, сотканная из магии и людского страха, не смела проникнуть внутрь.

— Дядя Яр. — Внезапно от стайки ребятни отбился один из подростков. Он остановился посреди дороги, дожидаясь, когда мужчина подойдёт ближе. Тонкая и нескладная фигура паренька казалась угловатой, но в его возрасте это было нормально: он просто начал тянуться вверх, вот и выглядел, как жердь с руками-палочками.

Ярослав молча кивнул, показывая, что слушает.

— Мы тут спорим… Пошёл слух, что в этом поле Ырка появилась. Она всю ночь под воротами воет, зовёт стражей на разный лад.

— Ырка? — переспросил Яр. — Если бы такая тварь рядом с воротами шлялась, наши бойцы с ней бы уже разобрались. Опасная она.

— Опасная? А я думала, это как полевик… ну или полудница, — вклинилась в разговор девочка с двумя тонкими косичками.

— Нет. Ыркой становится неупокоенный, тот, что наложил на себя руки и попал под влияние чужой Дуры, — пояснил Яр.

— То есть, чтобы убить Ырку, надо найти источник Дуры? А если он от него далеко ушёл? Их же всегда в поля тянет? Но он же бессмертный?

— Нет. Если ликвидировать источник Дуры, Ырка рассыплется. Он не может далеко уйти от Дуры, что его породила.

— А у меня сестра на скорой работает! — раздался восторженный возглас из толпы. — Она говорит, когда «Дура» схлопывается, вся округа наполняется запахом озона и полыни! Странно, как магия, твари и Дуры связаны с полынью-то?

— Полынь, — начал Яр, — ещё в старину почиталась как мощная защитная трава. Способна отгонять злых духов и негативную энергию, служить оберегом от порчи и несчастий. Её использовали для окуривания помещений, создания амулетов… и для пробуждения способностей. — Эмпат провёл небольшую лекцию. — Так что неудивительно, что именно этой травке досталась такая сила в наше-то чокнутое время.

И пока длился этот разговор, маленький отряд незаметно добрался до опушки Горелого леса. Резкая перемена в пейзаже заставила даже самых болтливых приумолкнуть. Солнечный свет, ещё недавно заливавший поле, теперь пробивался сквозь густой полог редкими, пыльными столбами. Воздух стал густым и прохладным.

Лес встречал их тишиной, но тишиной особой — живой и настороженной. Высокие сосны, словно великаны-стражи, тянулись к небу. Их тёмные стволы, покрытые засохшими наплывами смолы, напоминали шрамы. Они тихо поскрипывали, будто переговариваясь между собой на забытом языке. Под ногами мягко пружинила подушка из старой хвои и мха.

Воздух наполнял терпкий, почти осязаемый запах хвои, смолы и прогретой на солнце древесной коры. Эта лесная мощь, в которой странным образом смешались умиротворение и скрытая угроза.

— Собственно, мы в лесу, — заметил Яр, внимательно осматривая местность. Но он не только осматривал, но и «ощупывал» её своим даром. Лес отозвался тихим гулом на его незримую проверку.

— Надо дальше идти, — предложил старший из подростков. — Тут всё команда Зябликова небось ещё вчера обшарила. Их провожатый не хромал, как наш. Да и в сосновом лесу мало что растет.

— Да! — живо поддержала девочка. — А у нас и своё место есть… как его… хлебное.

Ярослав пристально окинул говорящих взглядом, криво усмехнулся и произнёс:

— Ну, коли так — ведите.

Их путь лежал дальше, вглубь старого леса, по едва заметной, вытоптанной тропе. Где-то далеко стучал дятел, а вот по стволу сосны метнулась рыжая белка. Она замерла на мгновение и уставилась на странную стайку людей блестящими бусинками-глазками.

«Живность?» — мысленно удивился Ярослав. «Живность возвращается?»

Это было поразительно. Все животные давно бежали прочь от городов, чуя исходящую от людей опасность. Сейчас в карантинной зоне редко увидишь даже собаку или кошку. Четвероногие чувствовали себя в безопасности только в Чистой Зоне, среди тех, кто взял под контроль свой дар. Но здесь, в Горелом лесу? Это открытие заставляло задуматься.

Пока Ярослав раздумывал, раздался резкий пронзительный звук.

— Ииииииии! — взвизгнула одна из девчонок.

Тиховодов дёрнулся, мышцы среагировали раньше, чем мозг. Но уже через мгновение он понял — это были вопли не страха, а восторга. Мужчина облегчённо выдохнул.

Его команда обнаружила небольшую полянку, покрытую сочной изумрудной травой, сквозь которую выглядывали оранжевые весёлые шляпки маслят. Поняв, что теперь подростки надолго заняты тихой охотой, Ярослав медленно опустился на траву.

Поляна, на которую они вышли, оказалась уютной и по-своему щедрой, но явно не тем самым «хлебным» местом. Солнечный свет, пробиваясь сквозь разрывы в кронах, золотил сочную траву и делал оранжевые шляпки маслят ещё ярче. Воздух был густым и сладким от запаха хвои и нагретой земли.

Компания молодёжи с азартом принялась за дело. Ребята собрали не только грибы, но и, нацепив грубые строительные перчатки, ободрали верхушки зарослей крапивы, а затем обчистили ближайшие кусты дикого шиповника. Добычу они набивали в заплечные корзины; плотные ягоды шиповника засыпали в тканевые мешочки и цепляли их к поясу. Они отлично вжились в роль сборщиков и знали свою нишу.

Ярослав, прислонившись спиной к гладкому стволу старой сосны, наблюдал за этой суетой. Впервые за сегодня его плечи отпустило привычное напряжение, и он с удивлением поймал себя на мысли: «Работа-то у Петьки, выходит, очень даже неплохая. Сиди себе, да смотри, чтобы никто не отбился или в беду не попал. И тишина...». Он закрыл глаза, на секунду погрузившись в непривычное спокойствие, нарушаемое лишь довольными возгласами ребятни и шелестом листьев.

— Дядя Яр. — Окликнули его. — А мы это тут все. — Звонкий голос вырвал мужчину из лёгкой прострации.

— Понял. — Коротко ответил Ярослав, поднимаясь с травы. Он посмотрел на солнце, что всё ещё высоко висело над горизонтом.

Они останавливались ещё два раза, прежде чем добрались до нужного места. Видимо, это была тайная поляна этой кучки ребятишек. Среди высоких сосен притаился островок лиственных деревьев с белыми стволами берёз и зарослями лещины.

— Мы прибыли! — восторженно оповестили Яра. — Это наше место! Мы сюда неделю попасть не могли, ух, сколько тут теперь наросло!

Яр, просканировав пространство и не найдя никакого подозрительного отклика, кивнул и присел на валежник.

— Далеко только не забредайте. Лады? — произнёс Яр, но тут же нахмурился, заметив, как двое ребят странно переглядываются. Он почувствовал в них напряжение.

— Что? — спросил Ярослав, нахмурив лоб, отчего на нём проступила лёгкая морщина.

— Тут это… — Малышня не спешила приниматься за работу. Все стояли и смотрели на провожатого.

— Это не просто наше место… Тут это, Пашка и его семья живут неподалёку, — кто-то из толпы осмелел и признался.

— Пашка? — брови мужчины поползли вверх от удивления.

— Дядя Яр, мы же не просто так к тебе подошли… Давай мы сначала покажем, а после — сам поймёшь, хорошо? — обратился старший.

— Ну, показывайте, — сказал Яр, сложив руки на груди.

В этот миг его ребята взялись за руки, сформировав хоровод. Первый, надломленный юный голос затянул:

— Леший, леший, царь лесной! — Слыш аль нет ты голос мой!? — Скинь личину пеньковой, — Встань ты с нами в круг живой!

Песню тут же подхватили остальные, затянув нескладным, но громким хором:

— Мы пришли не бор рубить, — Не леса твои губить! — Левой-правой, раз и два, — Выйди с сумерек бора!

Едва отзвучали последние слова, как на опушке поляны дрогнул старый, замшелый пень. С глухим скрипом он выдернул корни-копыта из земли, встрепенулся, подобно дикому зверю, и в один прыжок очутился в центре хоровод. Леший пустился в пляс на своих корягах, весело подбрасывая опавшие листья. Пень дрогнул, и его кора пошла трещинами. Из расщелин повалил густой туман. Существо поднялось, словно стряхивая с себя кору, сухие листья и землю. Это был подросток лет тринадцати, которого коснулась Дура.

Его кожа отливала болотной зеленью, а кое-где проступал древесный узор, напоминающий тёмную кору. Длинные, спутанные волосы торчали гнездом лесной птицы. Но больше всего Яра поразили два не по-человечески огромных, ярко-зелёных глаза, светящихся изнутри мутным фосфоресцирующим светом.

Мужчина замер в напряжении. Он не чувствовал от лесного создания ни капли враждебности.

— Итак… — тихо выдохнул Яр, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он не ругался и не кричал, понимая и опасность, и бесполезность крика в такой момент. — Я жду объяснений.

Подростки заёрзали на месте, перешептываясь и толкая друг друга локтями. Наконец, вперёд вытолкнули самого щуплого.

— Ну, мы… это… специально именно к вам и подошли, — он замолчал, покусывая губу и разглядывая носки своих ботинок.

— Просто у вашей команды… — тоненький, но уверенный голосок девочки прозвучал чуть громче. Она сделала шаг вперёд, сжимая в руках край своей куртки. — Самый большой процент выживаемости людей после Дуры.

— Да, да! — хором подхватили сразу несколько голосов, обретая смелость. Один из парней, повыше ростом, выдвинулся вперёд. — Мне сестра рассказывала, что вы, Ярослав Тиховодов, самый сильный эмпат среди всех скорых в Курске!

— К делу, — коротко прервал ребятню Яр. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, упёрся в Павла.

— Мы тут жили… я, мама и отец, — тихо, пробиваясь сквозь хрип, заговорил лешачонок. Он не поднимал глаз, будто разговаривая с землёй под ногами. — Первым словил Дуру мой отец. Он стал огромным дубом… От этого и мама… А я остался с ними и стал таким… уж не знаю даже, дурковал я или это влияние родителей. — Он сжал свои зелёные, покрытые призрачным узором руки в кулаки, словно пытаясь убедиться, что они настоящие.

— Я бы хотел… чтобы мы снова все стали семьёй… — Павел переминался с ноги на ногу, и по его древесной коже пробежала лёгкая дрожь. Было видно, как он волнуется.

— Он наш друг! — вдруг вклинился кто-то из толпы подростков, не в силах молчать. — Если бы мы рассказали о нём, или их нашли бы другие… и если бы не получилось угомонить Дуру… их бы ликвидировали, ведь так?

— Показывай, — вздохнул Яр, устало закрыв глаза.

«Ну вот, начинается. Самый сильный эмпат… Ладно, не обманывай себя, Ярослав. Ты прекрасно понял, куда тебя ведут, ещё у ворот. Дело тут не в сборе трав. Они привели меня к самому эпицентру, к семье, которую Дура скрутила в тугой узел. Три заражённых, связанных родственной болью…»

Толпа заголосила и, обступив его плотным кольцом, повела эмпата по еле приметной тропинке, терявшейся в густых зарослях папоротника. Дерево и впрямь было исполинским, настоящим патриархом леса. Его ствол, покрытый глубокими, как морщины, бороздами коры, был так необъятен, что поглотил собой домик лесника, оставив от него лишь одну, причудливо вросшую в древесину стену. Из могучего тела исполина торчала печная труба, которую давно уже целиком покрыл изумрудный мох, делая её похожей на ещё одну ветвь. Дуб простирал к синему небу свои могучие ветви. Они изгибались, словно руки, жаждущие дотянуться до солнца, чьи лучи пробивались сквозь листву, отбрасывая на землю длинные, движущиеся тени. От всего исполина веяло немой, древней силой и тихой скорбью.

— У лукоморья дуб зелёный; Златая цепь на дубе том...

Сразу начал Яр, его голос приобрёл металлический отзвук, а зелёные глаза вспыхнули холодным светом, будто в его теле пробуждалась глубокая, дремлющая магия. Кот Баюн хоть и не является Котом Учёным, но явно имел с ним родственную связь — связь с самой сказкой.

— И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом...

Он буквально вплетал слова в воздух, наделяя их силой. В его сознании всплывали так хорошо изученные строчки стиха. Воспоминание пришло из его далёкой, беззаботной жизни, когда мир еще не сошёл с ума. Тогда эти строки казались чем-то сказочным и необычным. Теперь же сказка стала частью реальности, к которой можно прикоснуться.

— Идёт направо — песнь заводит... — пропел эмпат, и в его голосе зазвучала гипнотическая мелодия.

— Налево — сказку говорит! — Громогласно обрушил он следующую строку, вслушиваясь в пространство в поисках отголоска чужого сознания.

Тишина. Дерево безмолвствовало, погружённое в тяжёлый, беспробудный сон. Лишь ребятня да лешачок излучали вихрь страха, любопытства и капельку азарта. Не добившись ответа заклинанием, Ярослав медленно подошёл к исполинскому стволу и приник лбом к шершавой, твёрдой коре. Он закрыл глаза и замер, пытаясь достучаться до сознания, скованного Дурой, уже не магией слова, а силой своего дара.

Мужчина тяжело вздохнул и отпрянул от дерева. Глаза его были всё ещё закрыты.

— Ну… дело плохо. Сознание либо спит очень глубоко, либо его уже нет. Он мне не отвечает. Ноль, вообще ничего.

— Боюсь, чтобы убрать аномалию, нам придётся уничтожить дерево. Или... — Он не договорил, но все и так поняли: «…или их».

— Мама! — взвыл лешонок.

Толпа с визгом разбежалась, прячась за стволами. Яр увернулся инстинктивно, почуяв чужую ярость, и этим был спасён. Лапа огромной медведицы пронеслась в паре сантиметров от его виска. Адреналин, горький и знакомый, капнул в кровь.

Медведица была просто огромной. Она поднялась на задние лапы, вытянувшись во все свои четыре метра. Её бурая шерсть с седыми подпалинами искрилась; огоньки сыпались на траву и разбивались о землю крохотными облачками тумана.

— Не смей! — взревел зверь человеческим, хриплым от ярости голосом. — Не смей трогать мою семью!! Её гигантская тень накрыла Ярослава с головой.

«Чёрт, без Игорька будет непросто», — мелькнуло в голове Яра.

И тут — БАХ! Две могучие лапы с размаху ударили по земле там, где секунду назад стоял эмпат. Он успел увернуться лишь потому, что почувствовал в этой грубой ярости готовность к атаке ещё до того, как мышцы зверя напряглись для удара.

— Он изменит всё вокруг себя! — крикнул Яр, отскакивая за ствол ближайшей сосны. — Превратит лес в настоящую сказку! В Лукоморье и населит его магическими тварями! — Пытался докричаться мужчина до медведицы. Он понимал, что это возможно, ведь она говорит, а значит, сохранила в своём сознании человеческий ум, за который можно зацепиться.

— Мы все теперь сказочные твари! — прорычала медведица, её голос был похож на скрежет камней. — Все! И те, кто живут за забором! И весь, весь мир! Смерть моего мужа никоим образом на это не повлияет! Не вернёт старые порядки. Ты сам уже не человек! Ты свои когти и зубы скрыл. Но надолго ли тебя хватит. Сможешь контролировать себя, а, Кот Баюн?! Или к человечине потянет?

— Я всё ещё человек! — парировал Яр, продолжая держать дистанцию. — И ты тоже! И твой сын! Вы же взяли под контроль свою магию? Вы можете покинуть этот лес!

Глаза медведицы сверкнули яростью.

— Я не оставлю своего мужа. Мой сын желает, чтобы мы были семьёй. Но его желание уже давно исполнилось, — грозно фыркнула она. — Этот лес стал мне домом, домом моего мужа и сына. Я не хочу за ваш забор!

— Ты же понимаешь, что если вас найдут, вас всех ликвидируют! — крикнул Яр, отступая от нового взмаха когтистой лапы.

— Не найдут… если я убью тебя. — Её рык перешёл в низкое, свистящее урчание.

— А их тоже?! — с отчаянием в голосе вскричал Яр, резко кивнув на спрятавшуюся за деревьями стайку подростков. — Ты готова убить их всех, чтобы твою семью не нашли?!

В глазах исполинского зверя мелькнула растерянность. Вселенская ярость на миг отступила. Матрона леса тяжело задышала, и в этом дыхании послышался не звериный рёв, а сдавленное рыдание. Она была не просто любящей женой, она была и матерью.

— Вот именно, — тихо, но твёрдо сказал Яр, заметив замешательство зверя. — А ведь там, за забором, таких много. Они хотят просто жить. Ходят в лес за его дарами. И ты будешь убивать каждого ребёнка, что найдёт этот дуб? Каждого человека, что зайдёт слишком глубоко в лес? Это был не аргумент. Это был точечный выброс всего накопленного чужого горя — тот самый эмоциональный удар, ради которого Яра и звали «самым сильным эмпатом». Он пропустил через себя леденящую лавину материнского отчаяния и обрушил её прямиком в сознание зверя.

Всего на миг, всего на одно страшное мгновение, её сознание пронзило жуткое видение. Она увидела, как её собственные могучие лапы с лёгкостью рвут чужих детей, обрывая их жизни в один миг. Медведица почувствовала лёгкость их костей, хрупкость, которую так просто уничтожить. А потом — леденящую пустоту, горе и отчаяние матерей, ждущих их у кромки леса. Это горе было таким же всепоглощающим, как её собственное. И вместе с ним пришло осознание полного, абсолютного бессилия. Нельзя защитить один очаг, превратив весь мир в братскую могилу. Медведица взвыла и отшатнулась, будто получив невидимый, но сокрушительный удар по разуму. Чудовищный зверь медленно, с тяжёлым стоном, плюхнулся на задние лапы. Она задрала морду к небу, и из больших карих глаз с серебристой окантовкой потекли слёзы — не звериные, а человеческие, горькие и солёные.

— Я тогда не договорил, — тихо продолжил Яр, но знал, что она слышит каждый шёпот. Слух медведя куда острее человеческого. — Ты разговариваешь, и ваши действия осознанны. Вы уже давно не под властью Дуры. Вы каким-то образом смогли обуздать свою силу… — Мужчина сделал паузу, внимательно глядя на медведицу. — Как вас зовут?

— Анастасия Дмитриевна я, — прохрипела медведица, всё ещё глядя в небо. Подростки, поняв, что ярость зверя прошла, осторожно выглядывали из своих укрытий.

— Так вот, Анастасия Дмитриевна. Вы можете пойти со мной. Зарегистрироваться как пробужденный маг и остаться лесником. Вы можете жить в лесу, но вам придётся взять своего мужа под свою ответственность.

— Думаешь, твое начальство на это пойдет? — усмехнулась Анастасия. — Они ликвидируют его.

— Пойдут. Потому что будет назначен маг для контроля этой территории. Лес — это один из ключевых источников ресурсов, его всегда посещают сборщики. Вы могли бы взять на себя их защиту. Но вам самим придётся сдерживать влияние вашего мужа на лес. Вам надо пройти только официальное освидетельствование. Вы согласны?

— Будто у меня есть иной выход, — тихо ответила Анастасия. Медведица поднялась и дошла до ближайшей сосны. Обойдя вокруг дерева в третий раз, из-за ствола вышла дородная женщина с волосами, заплетёнными в чёрную косу, одетая в потрёпанный спортивный костюм. Она с удивлением осмотрела свои руки.

— Давно я не превращалась в человека… Но, полагаю, так будет проще договориться с вашим начальством. Нежели если я явлюсь к вам в виде медведицы.

— Верно, — кивнул Яр. — Вы очень сильный маг, — с искренним уважением заметил он. — Уверен, никто не будет против такого союзника в лесу.

Он сделал паузу, посмотрел на ребятишек, которые уже окружили Павлика и о чём-то оживлённо переговаривались.

— К тому же, ваш сын теперь будет с друзьями. И вы сами сможете общаться с людьми, если возникнет желание. Думаю, мы сможем поставить вам здесь и новый дом. Хоромы не обещаю, но срубить добротную избу — вполне. Чтобы вы жили семьёй, как и раньше… только теперь под кроной вашего мужа.

Женщина тяжело вздохнула и потупила взгляд.

— Простите, я тогда погорячилась. Очень испугалась, — тихо произнесла она.

— Не стоит извиняться. Я уже привык, — усмехнулся Яр в ответ на вопросительный взгляд карих глаз Насти. — Меня зовут Ярослав Тиховодов. Я работаю в «скорой» по ликвидации “Дур”. Когда мы пойдём в Чистую Зону, я поручусь за вас.

Он сделал паузу, посмотрел на ребятишек. Они уже окружили Павлика, и на лицо Анастасии, в котором читалась робкая надежда.

«Господи, во что я ввязался? Уговорить Золена? Комиссию по биобезопасности? Им не нужны доводы — им нужен отчёт о ликвидации угрозы. А как ещё они назовут исполинский дуб, поглотивший целый дом? Придётся врать, что Дура схлопнулась сама. Чёрт, чёрт, чёрт...»

Глава 4 Как взять сказку под контроль?

Вечернее солнце пробивалось сквозь густую листву, окрашивая поляну в золотистые тона. Ярослав, удобно устроившись на стволе упавшей березы, чувствовал непривычный покой. Рядом, поджав колени, сидела Анастасия. Её молчание было не тягостным, а скорее привычным — словно тихий шелест листьев. Они оба наблюдали, как ватага подростков, смеясь и подкалывая друг друга, наполняет свои плетеные корзины тем, что щедрый лес согласился отдать.

К ним, разметав траву, подбежал самый старший из парней и с театральным вздохом плюхнулся на землю.

— Уффф… Всё, я полный! — радостно выпалил он, с гордостью похлопывая по завязкам туго набитой корзины. Чего там только не было: аккуратные связки душистых трав, причудливые грибы и пригоршни спелых ягод.

— Вот, дядь Яр, это вам, — вдруг сказал парень, и в его голосе прозвучала неуверенность. Он протянул мужчине тонкую соломинку, на которую были нанизаны, будто бусины, алые ягоды земляники. — Это вам… за то, что не тронули Павлика, — подросток смущенно потупился. — Мы их всё равно не донесём.

Ярослав почувствовал тёплую волну благодарности, исходящую от юноши. Он бережно принял нехитрый дар, стараясь не усиливать его смущение.

— Спасибо, — тихо и искренне сказал эмпат, вращая в пальцах необычное «угощение». Каждая ягода казалась маленьким рубином, в котором играл закатный свет.

— Слушай… а как вы научились Павлика вызывать? — переспросил Яр, стараясь говорить как можно мягче.

Парень пожал плечами, глядя куда-то в сторону сосен.

— Да мы и не учились. Сначала мы на него тут наткнулись… Чуть сердца не выскочило от страха. А потом Варька наша потерялась… Так он нам помог её отыскать. Вот так и подружились. — Он умолк на секунду, а потом добавил тише: — А песни… он их просто любит. Ему тут одному, наверное, скучно.

— Ку-ку…ку-ку…ку-ку- — запела где-то в густой листве кукушка. Ярослав поднял голову, словно пытаясь разглядеть невидимую птицу.

— И все же почему… зверье возвращается, — выразил мысли вслух Яр, с тревогой вглядываясь в подернутый вечерней дымкой лес.

— Ну так просто ж все, — вдруг произнесла Анастасия. — Мир начинает жить по правилам сказки, — продолжила женщина. Её взгляд, полный материнской тревоги, был прикован к сыну, ловко снующему между деревьями. — А какой в сказке лес без хранителей? — Усмехнулась она, глядя, как Павлик, найдя большой гриб, размахивает им, что-то громко вещая ребятам. В этой улыбке была и горечь, и странная гордость.

— Думаешь, из-за этого? — с живым, неподдельным интересом повернулся к женщине Яр. В его глазах читалась жажда наконец сложить разрозненные кусочки мозаики в единую картину.

— Не думаю, а знаю, — её ответ прозвучал окончательно и бесповоротно. Она закрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то большему, чем просто вечерние звуки леса. — Я стала частью этого леса, как и мой сын и муж. И ты словно дышишь с этими деревьями в такт. — Тишина вокруг стала звенящей, почти осязаемой. — Он живой, Ярослав, всегда был живым, просто людям это было сложно понять. — Она открыла глаза, и её взгляд был тяжёл от этого знания. — А мир… мир теперь другой, и всему человечеству придется принять новые законы. Хотим мы этого или нет. — Она обвела взглядом поляну, подростков, темнеющую чащу, и её голос стал мягче, но от этого не менее весомым. — Тут все просто: даже в сказке выживает тот, кто приспосабливается и играет по новым правилам.

В этот момент старший, уже переведя дух, подскочил, сунул в рот два пальца и громко засвистел. Это был знак — пора возвращаться.

Анастасия поднялась, и тут же к ней, словно тень, подбежал Павлик. Женщина взяла сына за руку.

— Мы пойдем с вами сегодня, — твёрдо сказала она, глядя на Ярослава. — Надо решить эту проблему.

Позже. Чистая Зона, отдел по тестированию.

Ох, и прибавилось у Яра головной боли. Вот тебе и выходной, вот тебе и прогулка в лес. Теперь он сидел за столом, составляя сразу два отчёта: один — о своём дежурстве, второй — о самовольной вылазке. А ведь завтра утром снова на смену, и, судя по всему, он останется без ужина — если, конечно, кто-то из сердобольных поваров чего-нибудь не подкинет.

«Без отчётов не положено!» — резко, без намёка на компромисс, бубнила полная женщина в очках, перемотанных изолентой. Да, мир рухнул, но услуги таких ревнителей правил были всё так же востребованы. Яр мысленно передёрнулся — в нём до сих пор метались отголоски её эмоций: «нарушитель, выскочка!» Он стойко выдержал этот натиск, но дама не желала допускать его к Золину, пока он не пообещал немедленно заняться бумажной волокитой. Однако страдания были не зря. Анастасию и Пашку согласились принять прямо сейчас и провести все необходимые тесты по контролю магии.

Мужчина поднял от бумаг уставшую голову и увидел, как по коридору прошла парочка. Он сразу понял, кто это — родители того мальчишки, что этой ночью призвал волков. Будучи эмпатом, Ярослав осознал это с первого взгляда.

Тест для нераскрытых был очень, очень неприятной штукой. Его суть — искусственно создать пиковый стресс, чтобы проверить два параметра: силу «Когнитивного иммунитета» и стабильность «Мозгового Приёмного Контура». Результат был жёстким: либо испытуемый доказывает устойчивость и получает статус «безопасного», как Николай, либо его психика не выдерживает, происходит ЭИ-скачок — и он порождает «Дуру» прямо в лаборатории. В этом случае, если дежурный эмпат не сумеет успокоить пациента, протокол предписывает ликвидацию угрозы. Именно из-за этого смертельного риска нераскрытые так боялись теста. Но у этих двоих выбора не было. Маленького мага-призывателя не отдадут на попечение людям с непроверенным МПК. Родителей просто поставили перед фактом: либо они ждут свою «дуру» в карантине, либо проходят тест. После теста уже им решать, останутся ли они в Чистой Зоне или пойдут искать свою жизнь в другом месте.

Почему так? Только из-за несовершеннолетия пацана. Ведь были случаи, когда раскрытые дети, жившие в карантине с родителями, «словившими дуру», пытались до последнего защитить их, ставя под угрозу себя, окружающих и специалистов.

Прокрутив всё это в голове, Яр поймал на себе взгляд женщины, так жаждавшей получить его отчёт. Она сжала челюсти, а в её глазах читалось: «Быстрее уже, на кой по сторонам глазеешь!» Яр пожал плечами и вернулся к ненавистной писанине.

Ярослав покинул тестовый отдел, когда солнце почти полностью скрылось за горизонтом. Он сделал всё, что мог. Больше от него ничего не зависело. Сейчас его мысли занимала лишь слабая надежда хоть на какой-нибудь ужин и небольшой отдых перед сменой.

«Это будет тяжёлая ночь…» Он чувствовал это каждой клеткой тела. Откат от использования сил против Медведицы Анастасии ещё даст о себе знать.

Сон был тревожным с самого начала. Яр метался на узкой койке, не в силах найти покой даже в забытьи. Он снова стоял перед Медведицей. Тот же лес, тот же ужас. Но теперь её рык сливался с рёвом мотора «скорой», а вместо когтистых лап из темноты вырывались длинные щупальца спутанных проводов, обвивая его, волоча к горящему дереву-аномалии.

Потом картина сменилась. Он был уже не собой, а ею — Анастасией. Яр чувствовал грубую шерсть на своей спине, нечеловеческую мощь в мышцах и всепоглощающую, чужую ярость. Сквозь неё пробивалось острое, до тошноты знакомое материнское отчаяние. Он пытался крикнуть своему сыну, чтобы бежал, но из глотки вырывался только звериный рёв.

И тут же перспектива снова сместилась. Теперь Яр был лешонком, маленьким и беспомощным, который с ужасом смотрел, как его отца-дерево охватывают языки холодного, беззвучного пламени, исходящего от него самого, Ярослава.

«Ретро-инфекция...» — пронеслось где-то на грани сознания, но мысль тут же утонула в водовороте чужих эмоций. Он был всеми и ничьим одновременно, заложником кошмаров.

Яр резко сел на койке, сердце бешено колотилось, а по телу струился липкий пот. В ушах стоял оглушительный звон. Он судорожно ощупал своё лицо, свои руки — человеческие, слабые. Свои.

Путь к выходу из кошмара лежал через осознание собственного тела, через этот простой тактильный контакт. «Я — это я. Ярослав. Эмпат. Это не моя ярость. Не моё горе», — повторял он про себя, как мантру, заставляя дрожащие руки сжаться в кулаки. Привкус во рту был столь реальным, словно он и впрямь рычал, вцепившись зубами в чью-то плоть. А в ушах, поверх оглушительного звона, все еще звенело материнское отчаяние Анастасии.

Это и был откат — не просто усталость. Это было похоже на тяжелое похмелье после прожитой за тебя жизни. Он чувствовал себя сосудом, из которого не до конца вычерпали ядовитое содержимое. Тело было своим, но отголоски чужих чувств плясали на коже мурашками.

Воспаленные глаза в полумраке комнаты нашли часы. Пять минут… пять грёбаных минут до подъёма. Яр со стоном закрыл лицо ладонями. Голова гудела, словно после удара, но это было терпимо. Радовало лишь одно: откат, судя по всему, был только один, и его интенсивность оказалась меньше, чем он опасался. «Пронесло... на этот раз», — мелькнула облегченная мысль.

В этот миг Ярослав понял: он буквально двое суток не снимал свою форму и не приводил себя в порядок. Но сейчас у него было немного времени. Хватит на короткий ледяной душ и на чашку горького травяного чая с водянистой кашей в столовой.

— Хреново выглядишь, — заметил Николай. — На тебе лица нет.

Яр плюхнулся на своё место, закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Не выходной, а дрянь. Даже в законные свободные часы не получилось отдохнуть, — ответил Ярослав, не открывая глаз.

— Я слышал уже. Пошёл в лес и нашёл там перевёртыша и мелкого лешака, — влез в разговор Игорь. — Яр, тебя прям везде неприятности находят! — громко произнёс парень, так что Тиховодов поморщился.

— Ну, не шуми, — тихо и нервно рыкнул Ярослав, потирая центр лба. — Откат всю ночь ловил.

— Нуу, надеюсь, что эти сутки пройдут спокойно, — попытался внушить веру в лучшее Николай.

В ответ Яр лишь горько усмехнулся, всё так же не открывая глаз. Он-то знал, что в их мире надежда — самая ненадёжная валюта.

— Ладно... погнали, — оповестил Коля, заводя двигатель «Люси». — Пора на дежурство.

Рычание мотора заполнило салон, заглушая на мгновение все мысли. Старая скорая дёрнулась с места, выезжая из ворот базы и растворяясь в сумеречных улицах мёртвого города. Впереди были долгие часы патрулирования, тишины и внезапных вызовов. Дежурство только начиналось.

***

Семён Валерьянович поднялся со своего скрипучего дивана, с трудом разминая застывшие за ночь кости. Привычка вставать на заре, выработанная за долгие годы в деревне, осталась с ним и здесь, в городе. Эту привычку он и его супруга привезли с собой как самый ценный багаж.

«Город… Тьфу!» — мысленно сплюнул старик, с горькой усмешкой глядя на свои морщинистые, привыкшие к настоящему труду руки с узловатыми пальцами. Он подошёл к пыльному окну, вгляделся в пустынные улицы спящего города и медленно, с тоской, повёл головой. Всю жизнь он прожил с женой на живой земле, а под конец лет внуки настояли: «Переезжайте, дед, ближе к людям, к больницам, к магазинам!». Ну, переехали. А случилось то, что случилось. И вот они теперь тут. Одни.

Взгляд старика упал на кресло, где лежала плюшевая игрушка в виде рыбы. В его сизых, выцветших глазах на мгновение мелькнуло тепло. Эту смешную безделушку ему подарил правнук, совсем ещё юный, на память о тёплых летних днях, о деревне, о рыбалке...

«Где теперь они? Как живут? И живут ли…» — думал Семён, глядя на игрушку. — Сейчас нет связи, ни телефона, ни даже письмеца не отправить.

— Варя! Ты встала, Варя? — громко произнёс старик. — Уже утро совсем… пора.

Он зашёл в комнату и кинул взгляд на кровать.

— Сегодня ведь помощь раздают из чистой зоны… таким, как мы… — Он понял сразу. Лишь на секунду его взгляд скользнул по восковому лицу супруги. Он закрыл глаза и тяжело выдохнул. Мир, этот расшатанный, искалеченный мир, окончательно схлопнулся.

Он остался совсем один.

Старик подошёл к кровати и взял в свою тёплую, жилистую ладонь её холодную, безжизненную руку.

— Как же это… так… — прошептал он, и в тишине комнаты эти слова прозвучали как самый горький упрёк всему на свете.

Он отпустил её руку, и она бессильно упала на одеяло. Сделав шаг назад, Семён Валерьянович схватился за голову, будто пытаясь удержать её от раскалывающейся боли. Из сизых глаз, которые повидали на своём веку столько потерь, что, казалось, уже ничего не осталось, потекли слёзы. Они сочились медленно и беспрерывно, прокладывая дорожки по морщинистым щекам, каждая морщина которых помнила и её улыбку, и её смех.

В горле встал тяжёлый ком. Всё тело вдруг ослабло, и он едва не рухнул на колени, успев опереться о спинку старого кресла. Тихий, сдавленный стон вырвался из его груди — звук такой глубинной боли, что, казалось, он шёл из самого сердца, разорванного в клочья. В ушах зазвенела оглушительная тишина, в которой больше не было её дыхания.

«Варюша… — прошептали его побелевшие губы. — Да как же так… один-то я…» Он остался наедине с этим молчанием. С этим холодом.

***

«Люся», скорая помощь, неспешно пробиралась по пустым улицам спящего города. Николай всегда старался занимать такую позицию, чтобы до любого потенциального вызова было рукой подать. Он мысленно прокручивал карту района: заброшенный завод — слева, многоэтажки — прямо по курсу, старый парк — справа. Всё было под контролем.

Люся медленно ползла по проспекту, оставляя за собой единственные следы на пыльном асфальте. В салоне стояла тягучая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора.

— Тише, чем обычно. Слишком тихо. Мне это не нравится, — произнёс Николай шепотом, так, будто не желал нарушать эту зыбкую грань между покоем и затишьем перед бурей.

— Да ну, Коль, расслабься! — фыркнул Игорь, безуспешно пытаясь уместить своё крупное тело на узком сиденье. — Может, все «дуры» на выходной ушли. Одна радость, а ты ворчишь. Может, хоть нормально выспимся в машине?

Он бросил раздражённый взгляд на Яра, который неподвижно сидел у окна, уставившись в проплывающие мимо тёмные витрины заброшенных магазинов. Его отражение в стекле было бледным и размытым.

— А ты вообще живой? Спишь, что ли? Или опять в своих мыслях копаешься? Хватит уже киснуть из-за того леса!

Яр не повернул головы, лишь пальцы его непроизвольно сжались в кулаки.

— Заткнись, Игорь, — тихо, но с такой сдавленной яростью прозвучали его слова, что в салоне на мгновение стало тише.

— Пацаны, хватит, — беззлобно, но строго произнёс Николай, на секунду оторвав взгляд от дороги, чтобы оценить обстановку в салоне. — Яр, он прав, ты как будто не здесь. Доложи состояние. Если не готов к работе, говори сейчас.

Яр дёрнулся, будто от удара током, и оторвался от окна. В его воспалённых глазах читалась усталость.

— Я готов. Просто... после вчерашнего всё гудит. До сих пор её ярость в зубах звенит...

Сказав это, он выдохнул и закрыл глаза, откинувшись на подголовник. «Да кому я рассказываю? Они не чувствуют того, что чувствую я. Это как пытаться объяснить слепому, что такое красный свет».

— Ну вот, наш эмпат опять на всю вселенную подключился, — тихо усмехнулся Игорь. — Может, тебе в диспетчеры перейти? Будешь по гудению в воздухе «дур» определять.

— Игорь, хватит, — вмешался Николай, стараясь погасить конфликт в зародыше. — Яр, можешь работать — хорошо. Нет — мы тебя подстрахуем. Но если почувствуешь, что накрывает, сразу сигналь. Понял? Последнее, что нам нужно — это чтобы наш «приёмник» сам стал передатчиком.

— Понял. Всё под контролем, — кивнул Яр и вернул свой взгляд к пустым, безжизненным улицам, в которых чудилось ему нечто большее, чем просто тени.

В этот момент радио зашипело и захрипело, словно подавилось собственной статикой. Сквозь густые эфирные помехи прорвался странный, до жути далекий голос, растягивая слова в жутковатый напев: — Де-воч-чка… де-воч-чка…шшп.. гробик на коле-си-ках…

Николай резко, почти с яростью, крутанул ручку приёмника, заглушая кошмарный голос щелчком переключения канала.

— Опять эта стерва в эфир лезет! — выдохнул он сквозь зубы, нервно доставая из-за уха самокрутку. Его пальцы слегка дрожали, пока он зажигал её, делая глубокую затяжку. Дым окутал его напряжённое лицо. — Этот мир окончательно спятил.

В салоне воцарилась гнетущая тишина, теперь нарушаемая лишь прерывистым дыханием троих мужчин. Даже Игорь на этот раз не нашёлся с колкостью.

— Тормози… — прошипел Яр, с силой нажимая на виски, будто пытаясь вдавить обратно нахлынувшее ощущение.

Николай, не задавая вопросов, резко вдавил педаль тормоза. «Люся» с визгом и хрипом резко остановилась.

— Что?! — почти одновременно выдохнули Игорь и Николай.

Ярослав уже выпрыгнул из скорой, с силой хлопнув дверью. Воздух на улице был густым и колышущимся, как в знойный день, хотя вокруг царил утренний холод. Мужчина неотрывно всматривался в чёрный провал подъезда напротив.

Игорь покинул машину следом за эмпатом. Николай с силой сжал руль — он понял, сейчас начнётся что-то.

— «Дуру» почуял, Яр? — тихо поинтересовался Игорь, тоже уставившись в тёмный проём.

— Николай, сообщай… — Яр не договорил.

Из подъезда показалась тень. Это был человек — старик. Он, бережно прижимая к груди, нёс в руках что-то небольшое.

— Это? — шёпотом произнёс Игорь.

— Сейчас начнётся… — выдохнул Ярослав и сделал шаг вперёд. — Эй, отец! — обратился он к старику, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Давай-ка тише. Дыши глубже…

Семён Валерьянович поднял от своей ноши заплаканные, сизые глаза. В его руках лежала игрушка. Глупый сувенир — слишком яркая щука с дурацкой зубастой улыбкой и пластмассовыми глазами, нелепая и жалкая в его натруженных, мозолистых пальцах.

— Я не хотел всего этого… — прошептал старик, не слыша и не видя никого вокруг, обращаясь в пустоту. — Я домой хочу… к своей Варюшке…

Воздух вокруг него начал густеть и вибрировать, как над раскалённым асфальтом.

— Отведи… меня… домой! — закричал Семён, вкладывая в крик всю боль одиночества, всю ярость бессилия, сжимая игрушку в руках так, что вот-вот должен был послышаться хруст ткани и набивки. — ДОМОЙ!

И в этот миг яркая ткань щуки под его пальцами начала темнеть и становиться влажной, как будто проступала настоящая рыбья чешуя, а пластмассовые глаза приобрели мутный, стеклянный блеск.

— Всё… — со свистом выдохнул Яр, чувствуя, как реальность начинает рваться у него на глазах. — Я не успел…

Воздух задрожал сильнее, завихрился, загудел низким, надрывным частотным гулом. «Дура», созданная из спрессованного горя и безумия, не просто появлялась — она разрывала реальность, вползая в мир через рану в сознании старика.

Дом позади Семёна дрогнул, застонал, будто его живьём сдирали с фундамента. Стены поползли трещинами, и из них, с оглушительным скрежетом, начали вырываться куски кирпича и клочья бетона. Они не падали — их засасывало в эпицентр аномалии, к старику. Арматура скручивалась в судорожных спазмах, как проволока, обнажая ржавые жилы. Всё это летело в клубящийся вихрь, сминалось, ломалось и срасталось в нечто чудовищное.

На глазах у команды обломки складывались в громадную печь, замуровывая старика внутри себя. Она росла, обрастая шестью неуклюжими, кривыми ногами из кусков плит и торчащей во все стороны арматуры. Каждая «нога» была разной длины и толщины, а тело печи состояло из искореженных каменных блоков, обломков кирпича и арматуры, слипшихся в единый, пульсирующий монолит.

И когда метаморфоза завершилась, в чёрной пасти топки разгорелся огонь. И в его пульсирующем свете угадывалось лицо Семёна Валерьяновича. Он стал сердцем и пламенем чудовища, которое породил. Его когда-то сизые глаза, полные слёз, пылали теперь в глубине топки двумя алыми углями. Печь с оглушительным лязгом поднялась на своих шести опорах, и из её жерла вырвался не рёв, а протяжный, леденящий душу стон.

Николай включил сирену на скорой, заливая улицу тревожным визгом, который эхо разносило по пустым улицам.

— Черт тебя дери! — крикнул Игорь, метнувшись вперёд. Он с силой свел кулаки, и по его телу пробежали красные искры. Он видел, как Яр замер, как тот снова ушёл в себя вместо того, чтобы действовать. Слишком долго. Решать надо сейчас!

Порождение «Дуры» поднялось на гротескных лапах, крутанулось на обломках, словно выискивая направление.

— Игорь, стой! Его желание — попасть домой! — отчаянно крикнул Ярослав, чувствуя тщетность своих слов. Он понял, что Игорь не поймёт, не захочет слушать. У того в голове всё просто: есть враг — есть удар.

— А я желаю, чтобы эта хреновина не разнесла пол-улицы! — рявкнул в ответ Игорь, бросая на Яра взгляд, полный раздражения. — Хватит сюсюкаться!

Он со всего размаху ударил в бок чудовищной печи. Раздался оглушительный грохот, каменная кладка треснула. Игоря окатило волной адского жара. Чудовищная тварь вздрогнула, и два угля-глаза повернулись на обидчика.

— Я… хочу… домой! Домой! — проревело чудовище, затягивая свою «рану».

Игорь отскочил, отряхивая обгоревшую куртку. Его взгляд снова встретился с взглядом Яра. В нём не было «я же говорил». Была лишь усталая пустота, которая злила Игоря ещё сильнее.

«Вот и всё…» — мелькнуло в голове Ярослава с холодной ясностью. Чудовище из кирпича и бетона, подобно разъярённому быку, ринулось на Игоря.

Парень встретил его, выставив вперёд ладони, из которых с шипением вырывалась богатырская энергия. Он чувствовал, как из разинутого устья пышет адским жаром, а из жерла повалил чёрный, густой дым, пахнущий горем и пеплом. Кожа на лице запылала, и Игорь почувствовал запах паленых волос.

— Что стоишь, Яр?! — зашипел он сквозь стиснутые зубы, его мышцы трещали от невыносимого напряжения. — Начинай, блин, пока я тут не сгорел заживо!

— Начинать?! — взорвался Яр, его собственное истощение и страх разом выплеснулись наружу яростным потоком. — Ты сдуру атаковал не просто аномалию, а эпицентр «Дуры»! Она будет биться до конца!

— В машину, оба! Немедленно! — скомандовал Николай. Его голос пробился сквозь рёв чудовища. — Надо увести эту тварь из жилой зоны!

— Понял! — прорычал Игорь, отступая к машине и выворачивая руки так, что печь завалилась на бок. Но махина не думала сдаваться и уже поднималась, когда Яр и Игорь в последний момент ввалились в салон «Люси». Дверь захлопнулась, и Николай тут же вдавил газ в пол.

Город был похож на вымерший аквариум, наполненный неподвижным рассветным туманом. И сквозь эту гнетущую тишину прорезался рёв: визг сирены «Люси», в котором слышалась животная паника, и адский гул несущейся за ней печи.

Этот гул был физическим — он не просто звучал в ушах, а вибрировал в костях, сотрясал внутренности. Каждый из шагов шести каменных ног отдавался в салоне глухими, оглушающими ударами. Асфальт под печью вскипал и плавился, оставляя за собой дымящиеся полосы, пахнущие серой и горячим битумом.

Скрежет был невыносимым. Это был звук тысяч гвоздей по стеклу, смешанный с хрустом ломаемых рёбер города — балок, арматуры, кирпичей.

— Какая шустрая тварь! — рыкнул Николай, выворачивая руль так, что «Люсю» занесло на повороте. На его лице проступили капли пота.

Машина юркнула под арочный мост, печь, не сбавляя хода, врезалась в него дымоходом. Раздался оглушительный грохот обрушения, но тут же его перекрыл новый, ещё более жуткий звук — сухой, каменный шелест. Из всех щелей моста, как кровь из раны, потекли кирпичи, со страшной скоростью прилипая обратно к телу монстра, затягивая пробоину.

— Веди её к реке! — выдавил Ярослав, вцепившись в поручень. — Нам придётся... затушить его огонь.

— Понял! — крикнул Николай, глядя в боковое зеркало, где пластиковый купол пешеходного моста уже горел и плавился от жара чудовища.

На секунду воцарилась иллюзия затишья.

— Притормози! — просипел Яр, вжимаясь в сиденье. Его пальцы побелели, вцепившись в подлокотник. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я чувствую её... но не вижу...

Николай резко дернул ручник, и «буханка» замерла рядом со старым, обшарпанным зданием в стиле ампир. В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора. Все замерли. Они искали чудовище, но видели лишь безмолвные улицы.

Стена пятиэтажки застонала. Послышался оглушительный треск несущих конструкций, скрежет рвущейся арматуры — звук агонии целого здания. И сквозь облако пыли и обломков на крышу несчастной сталинки медленно, неотвратимо, как кошмарный паук, выползла каменная тварь. Кирпичи сыпались с неё градом, но тут же приползали обратно. Она не обошла дом. Печь поползла прямо через него, кроша и ломая перекрытия. Из пробоины в здании виднелись обои, двери и обломки чьей-то прошлой жизни. Глаза-угли, пылая немым укором, впились в пассажиров сквозь лобовое стекло.

— К реке! Держись трамвайных путей! — крикнул Яр, его мозг лихорадочно прокручивал карту района. Путь вдоль путей был прямее, но узок и опасен.

Николай рванул руль, и «Люся» с воем перегруженного двигателя ринулась в узкий проулок между громадами домов. Печь не отставала. Она перла напролом, круша все на своем пути. Мусорные контейнеры разлетались в щепки, припаркованные машины с грохотом отбрасывало в стороны, как игрушечные.

Визг тормозов «Люси» сливался с рёвом монстра в оглушительную симфонию хаоса. Лобовое стекло покрывала плёнка пыли и гари, сквозь которую мир виделся расплывчатым кошмаром.

— Прямо, потом налево! — не своим голосом орал Ярослав, почти чувствуя раскалённое дыхание чудовища у себя за спиной. — Там мост!

Впереди, в просвете между домами, уже виднелась тусклая полоска воды. Они буквально вылетели из жилого района на полотно огромного моста. И тут же ахнули: мост был завален обломками и скелетами сгоревшей техники, превратившись в гигантскую ловушку.

— Коль! — завопил Игорь, вжимаясь в сиденье. — Куда?!

— Прямо! — скомандовал Николай, сжимая руль так, что кости трещали. — Держись!

«Люся» влетела на мост, отчаянно петляя между ржавыми остовами фур и легковушек. Печь, не меняя траектории, просто протаранила чей-то грузовик, отшвырнув его в воду. Взметнулось облако пыли и искр, и сквозь него, как сквозь адскую пелену, на них надвигался заветный поворот, ведущий к городскому пляжу.

Но позади, собравшись для последнего рывка, уже поднималась, набирая жар, их преследовательница. Её рёв слился с гулом ветра в пролётах моста.

Машина с грохотом протаранила сетчатые ворота, которые держал на себе ветхий замок. Подъездная асфальтовая дорожка резко оборвалась, уступив место песку. «Люсе» стало тяжелее ехать, колёса буксовали, разбрасывая влажные комья.

— Прибыли! — крикнул Яр, едва дождавшись остановки и выпрыгивая на сыпучий грунт. — Игорь, лезь в воду! — скомандовал он, не оборачиваясь.

— Стой, Яр! Ты что, совсем спятил?! — начал возмущаться Игорь, вываливаясь из салона. — Там эта штука!

— Я должен попытаться достучаться до него! — резко оборвал его Ярослав. В его голосе звучала решимость. — Либо ты мне поможешь, либо отойди и не мешай!

Шестиногая, гротескная печь, подобно разъярённому зверю, ворвалась на пляж. Под её раскалёнными лапами плавился песок, превращаясь в чёрный, сморщенный шлак. Она странно выгнулась, всем своим телом нацелившись на Игоря — своего обидчика. Но едва одна из её лап коснулась прохладной воды, раздалось резкое, болезненное шипение! Монстр с оглушительным рёвом отпрянул, будто получив ожог.

В этот миг Яр, стоя по колено в воде, закрыл глаза. Он не атаковал. Он растворился. Мысленно шагнул в этот вихрь горя и безумия, что был сердцем чудовища.

И погрузился в ад.

Но не из огня, а из памяти.

Ярко и болезненно вспыхнуло:

Пронзительный крик петуха на утренней заре, разрезающий хрустальный воздух деревни. Не просто звук — а чувство начала, чистого листа дня.

Запах свежего сена, сладкий и пьянящий, смешанный с пряным, живым дымком, что струился из трубы русской печи — дыхание самого дома, тёплое и сытое.

Невыносимо вкусный аромат настоящего, ржаного хлеба, который пекла сама Варюша. Этот запах был таким густым, что его можно было почти осязать, он наполнял каждую щель в бревенчатых стенах, был синонимом уюта и тепла.

Мирное потрескивание поленьев в печи долгими зимними вечерами. Этот звук вплетался в их тихий разговор, когда за стенами бушевала вьюга, а здесь, внутри, сохранялся незыблемый покой.

Простая, ясная жизнь: тяжёлая, но честная работа в поле, когда от усталости приятно ломит спину, а потом — прохладная тень завалинки.

Молодая жена, Варя — румяная, с сияющими глазами и тёплой, лучезарной улыбкой, от которой становилось светло на душе.

Дети, внуки, их звонкий, переливающийся смех, который наполнял маленький дом до самого потолка, казалось, вот-вот разнесёт его стены. Этот смех был главным богатством.

А потом... картина начала темнеть и гнить. Краски тускнели, звуки затихали. Смех детей сменился тишиной опустевшего дома. Яркая Варя поблёкла, её образ растворился в серой мгле одиночества. И от всей этой полноты жизни не осталось ничего, кроме тяжёлой, всепоглощающей пустоты, тоски и немой, нескончаемой боли.

Яр стоял, сжимая голову руками, по его лицу текли слёзы — не его собственные, а стариковы. Он чувствовал, как та последняя, единственная мысль — «Домой!» — затухает, поглощаемая тьмой небытия. Старик почти полностью растворился в своём горе, уйдя туда, где не было ничего.

Человеческое сознание окончательно уступало «Дуре» — безмозглой, яростной аномалии. И Ярослав Тиховодов показал самый страшный, заранее условленный жест для их маленькой группы. Он поднял руку и резко ткнул двумя пальцами себе в ухо, чтобы Николай и Игорь увидели это сквозь пелену дыма и гари. Сердца у обоих сжались от леденящего ужаса, но руки уже сами потянулись за берушами. Они знали цену этому приказу.

И как только его команда была в безопасности, Кот Баюн завёл свою самую страшную песню.

Это не было мелодией. Это был голос самой пустоты. Тихий, монотонный напев, в котором слышался скрежет песка по стеклу, шелест высохших листьев и леденящий душу вой одинокого ветра в трубе заброшенного дома. Он не звучал в ушах — он возникал прямо в сознании, вытесняя все мысли, заполняя собой каждую клетку. Это была песня о забвении, о конце всех дорог, о тишине, которая наступает после последнего вздоха. Она была призвана убить последний светлый разум старика, а вместе с ним — искажённую заразу, что его пожирала.

Игорь же, стиснув зубы, приготовился нанести последний удар. Его мышцы налились свинцовой тяжестью, кожа засветилась тусклым алым светом, готовым к разряду. Он видел, как тело Яра трясётся от напряжения, как из его носа течёт кровь — плата за ту силу, что должна была усыпить монстра.

Яр допел свою песнь, сорвавшись на хриплый, надрывный шёпот. Его колени подкосились, но он не упал.

И в эту долю секунды абсолютной тишины, купленной ценой его сил, Игорь молча рванулся вперёд. Беззвучно, собрав всю ярость, он ударил. Его кулак, заряженный энергией, расколол печь, как молот.

Раздался оглушительный хруст ломаемого мира. Чудовищная тварь, испуская предсмертный вой, рухнула в воду. Ледяная вода встретила раскалённое тело шипением; пар окутал всё плотным саваном. Вода вокруг кипела, но монстр, разбитый и лишённый воли, уже не мог выбраться. Он медленно, с протяжным стоном, погружался на дно, дергаясь в последних, бессмысленных конвульсиях.

Яр медленно вышел из реки, слушая, как хлюпает его обувь, мокро и отвратительно. Он дышал тяжело и даже не пытался вытереть две алые дорожки, что текли из его носа. Эмпат выбрался на сушу, его ноги подкосились. Он медленно опустился на колени, опёршись руками, и наблюдал, как его кровь капает на сырой речной песок, образуя тёмные звёзды.

«Я не справился. Мне не удалось спасти его… Это ещё одно поражение», — безжалостно корил себя Яр. Да, для начальства они действовали по регламенту — уничтожили опасную аномалию. Но что, если у него был шанс спасти старика тогда, когда он только его увидел? Как он, эмпат, посмел медлить? Если бы он сразу заглянул в его сознание… может, тот был бы жив.

— Уффф… — произнёс Игорь, отряхивая руки от пыли и сажи. — Ну одна радость — это был старик, что прожил свою жизнь.

И это взорвало Ярослава. Он, невзирая на слабость, поднялся рывком и с силой вцепился в куртку Игоря.

— Старик?! Игорь, это был человек! Со своей жизнью, со своей болью! — рычал Яр прямо в лицо напарнику, его голос срывался от ярости и бессилия. Он не винил его за ту спешную атаку — он пытался донести до силача простую истину. Это не был монстр. Это был человек, которому они не смогли помочь.

Тут эмпат замер, глядя в серые, испуганно-недоумевающие глаза Игоря. Ярослав был ниже богатыря на целую голову; это выглядело бы комично, если бы не давившая на них тяжесть чужой гибели.

И ох, как хотелось Яру в тот миг сделать так, чтобы этот здоровяк почувствовал хоть крупицу того, что чувствовал одинокий старик — ту боль, ту пустоту угасания. Чёрт побери, мог. Просто взять и ударить — звонко, хлёстко — по сознанию Игоря. Впечатать в его мозг весь тот леденящий ужас.

Но Яр не посмел. Он не мог пойти на это. Его сила была для защиты, а не для наказания. Разжав пальцы, он отшатнулся, его плечи обмякли.

— Игорь, — окликнул того Николай. Его голос прозвучал удивительно спокойно на фоне шипения пара и тяжёлого дыхания Яра. — Помоги «Люсю» из песка достать.

Таким образом он старался дать Яру возможность отойти, перевести дух, собрать в кучу свои расползающиеся по швам нервы.

Игорь пристально всмотрелся в глаза Яра — и похолодел. Он с ужасом осознал: напарник уже почти переступил ту самую, запретную черту, за которой начинается бездна.

По лицу Игоря проползла судорога, скулы выступили резкими белыми пятнами, а глаза потемнели. Это был инстинкт самосохранения, кричавший, что рядом находится почти сломленный человек.

Он рванулся вперёд, грубо схватив Яра за плечи и отставив в сторону. Жестокий акт спасения — и единственный, который он смог придумать в этот миг.

— Возвращаемся на базу… — добавил Николай, глядя на кровавые капли на песке.

Глава 5 И так не сойдёт…

«Люся» вернулась с дежурства слишком рано. Её экипаж должен был отработать целые сутки, но произошедшее вывело из строя одного из бойцов. Бригада не может выполнять дежурство не в полном составе: по уставу они должны были вернуться на базу. Эмпат, который медлит, — хуже, чем бесполезный напарник. Это ружьё, направленное тебе в спину. И они все видели, как палец Яра дрожал на спусковом крючке.

Ярослав же был слишком измотан — морально и физически, — чтобы хоть как-то возражать против этого молчаливого решения. Он сидел, уставившись в пустоту, и сам прекрасно понимал: в том, что произошло, его вина. Он не потерял контроль — он его не взял. Он видел, как разворачивается трагедия, чувствовал каждую её грань и вместо действия застыл, парализованный тяжестью чужой боли и усталости.

И теперь он не знал, что будет с ним дальше. Его главный дар — быть проводником, мостом между мирами — дал сбой в самый критический момент. Оставалось только ждать.

Последняя песня Кота Баюна высосала из Ярослава все силы до капли. Он сидел, откинувшись на сиденье, и не мог даже представить, каким будет откат этой ночью. Цена за такую мощь обещала быть беспощадной.

«Буханка», вся в пыли и саже, аккуратно пробиралась через КПП Чистой зоны, когда они увидели, как к выезду уже готовилась другая, свежая карета скорой помощи — их замена. Зрелище было одновременно отрезвляющим и унизительным: мир не остановился из-за их просчёта.

Николай, не говоря ни слова, аккуратно загнал «Люсю» на её место и направил измождённую машину прямиком к зданию Отдела по тестированию. Путь был коротким и полным тягостного молчания. Каждый понимал, что их везут на разбор полётов.

— Двадцать пять разрушенных зданий, при этом два из них — жилые. Только по счастливой случайности жильцы покинули свои жилища, чтобы получить гуманитарную помощь, — ровным, стальным голосом произнёс Золин.

Максим Сергеевич Золин, нарочито неброский, даже обыденный человек среднего роста с ровной осанкой, чётко отбивал шаг по кабинету. Его чисто выбритое лицо с острыми чертами было бесстрастно. Смотря на эту профессиональную маску, было сложно понять, какие эмоции он испытывает. И только Ярослав чувствовал в нём раздражение, смешанное с холодной, железной расчётливостью.

— А что было бы, если аномалия протаранила эти дома минутой раньше или позже? Что, если бы из-за вашего непрофессионализма погибли люди? Или из-за стресса жильцов случился ЭИ-скачок?

Он остановился напротив Яра. Его голос оставался спокойным, но от этого становилось только страшнее.

— Главная цель бригады — решить проблему с аномалией до того, как начнётся массовый ЭИ-скачок из-за стресса населения, который начнёт распространяться подобно цепной реакции. Не допустить повторения хаоса зимы две тысячи девятнадцатого года.

Светло-серые, холодные глаза уставились на Яра. Взгляд был обезличенным, как у сканера.

— Что бы вы делали тогда, Ярослав Тиховодов, если бы случилась цепная реакция?

Золин положил перед Яром лист бумаги и постучал по нему пальцем. На руках начальника были надеты перчатки из тонкой чёрной кожи.

— Слушаю ваши оправдания.

— Я хотел спасти того человека, — тихо ответил Яр, не поднимая глаз от листа бумаги. Бланк направления на тест МПК и анализ на «ретро-инфекцию». Как символ сомнения в его профпригодности лежал перед ним.

Золин не изменился в лице. Его глаза неподвижно застыли на Ярославе.

— Ну и как? Получилось? — вопрос прозвучал всё тем же безэмоциональным голосом, но каждый слог больно царапал душу, как холодный скальпель.

Прежде чем Яр успел найти ответ, который невозможно было найти, Золин плавно развернулся к богатырю.

— Игорь Фёдорович, — произнёс он, чётко выговаривая отчество. — Опишите устно ваш отчёт по выезду. И ваш донос на состояние напарника.

Игорь сглотнул, чувствуя, как под взглядом Золина у него вспотели ладони. Он посмотрел на Яра, потом на начальника, и его голос прозвучал хрипло, сбивчиво:

— Да я ж не... Это не донос, Максим Сергеевич. Я... заявление. По факту. — Он замолчал, снова сглотнув ком в горле. — На выезде... в начале смены он в себя ушёл. Словно его с нами нет. Я кричу на него — а он сквозь меня смотрит. А потом... — Игорь умолк, пытаясь подобрать слова. — Потом он на меня чуть не кинулся. А в глазах такая тьма стояла, будто не его это глаза.

Он умолк, тяжело дыша.

— А вы что скажете, Николай Петрович? Подтверждаете слова Игоря Фёдоровича? — Два бледных, внимательных глаза, будто датчики, уставились на старого водилу.

Николай замялся, потупив взгляд.

— Ну... я всего лишь баранку кручу... Моё дело — маленькое, — начал бубнить себе в усы Николай.

— Отнюдь, — безжалостно осек его Золин. — Шофёр — такой же полноправный член выездной бригады, как боец и эмпат. Вы несёте ответственность за всю команду. Так же, как и они.

Он сделал паузу, окинув всех троих взглядом.

— Итак. Что вы скажете о действиях вашего эмпата, Тиховодова Ярослава Владимировича?

Николай тяжело вздохнул, поднял взгляд на Золина. — Со словом «действия» я не соглашусь, Максим Сергеевич. Действий-то как раз и не было. Яр не напал, не навредил. Был срыв реакции. Он увидел шанс спасти человека и ухватился за него. Да, цена оказалась высокой. Но это ошибка расчёта, а не злого умысла. Он выгорел. А выгоревшего сотрудника не наказывают — ему помогают. Иначе мы теряем специалиста навсегда.

— Значит, срыв всё же был, — заключил Золин, его голос оставался ровным. — Такая обширная аномалия с таким сильным искажением человека и пространства говорит о том, что пациент был потерян. И являлся угрозой. Таких по регламенту не спасают. «Выгорел» – это вы о чём? Бригада выехала с эмпатом, который ещё не отошёл от прошлого вызова?!

— Нет. Они не знали о моём состоянии, — вмешался Яр.

Золин резко перевёл взгляд на Ярослава, и его глаза обожгли холодом. — Мой вердикт. Тиховодов Ярослав Владимирович отстраняется от своей должности на срок до выяснения обстоятельств и результатов тестов.

Начальник сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — В ваш экипаж будет предоставлена замена. Временная или нет — будем решать по результатам. — Золин медленно, с чувством собственной значимости, прошёл за свой стол, опустился в кресло, сложив руки в замок на столешнице. — Игорь Фёдорович, Николай Петрович — свободны. Ваш новый эмпат присоединится к вам в течение часа. Можете возвращаться к работе.

Игорь почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Принять нового человека в команду? Сейчас? Это было похоже на замену сломанной детали в механизме.

— А вы… — ледяной взгляд Золина скользнул по лицу Ярослава — остаётесь здесь. Для прохождения тестов.

В этот миг дверь в кабинет бесшумно открылась. На пороге стоял мужчина в белоснежном халате, натянутом на невероятно мощное тело. Он был огромен. Его мускулистая, толстая шея переходила в идеально лысый череп, который при свете ламп отливал глянцем. Он не говорил ни слова, просто стоял, заполняя собой проём, и его молчание было красноречивее любых угроз.

Золин коротко кивнул ему, жестом указывая на Яра.

— Проводите, пожалуйста, Ярослава Владимировича в лабораторию.

Ярослав покорно поднялся со стула и направился к мужчине. «Санитар», — мысленно окрестил его Яр. Проходя мимо Игоря и Николая, он на мгновение задержал на них взгляд.

Николай ощущал странную, давящую вину и упорно прятал глаза. Он не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Он вообще этого не хотел.

Игорь чувствовал горечь, досаду и какую-то упрямую, наивную надежду. Видимо, он всё ещё верил, что Яру просто дадут отдохнуть, и тот совсем скоро вернётся в строй.

«Наивный дурак», — проскользнула в голове Ярослава горькая мысль.

Тестирование. Яр знал этот термин не понаслышке — ирония судьбы заключалась в том, что тогда, во время инициирующего теста, он показал блестящие результаты и стал одним из немногих, кого «раскрыли» без порождения «Дуры». Идеальные результаты тестов показали как машина, так и проверка другим эмпатом.

Кабинет был похож на стерильный склеп. Два кресла друг напротив друга, больше похожие на стоматологические кресла-коконы. Яра зафиксировали мягкими, но прочными ремнями. Напротив, с холодным, почти скучающим видом, устраивался эмпат-оператор — сухопарый мужчина с лицом, испещрённым морщинами из-за частой концентрации и напряжения. Его звали Линник. Не имя, скорее — позывной или кличка. Яр знал его — один из лучших «сканеров», бесчувственный и эффективный.

— Этап первый. Калибровка, — раздался из динамика ровный голос Золина. Он наблюдал за всем через бронестекло смотровой.

Линник закрыл глаза. Яр почувствовал первое, едва уловимое прикосновение чужого разума. Словно по поверхности его сознания провели холодным металлическим щупом. На экране над креслом Линника загорелась зелёная дуга — «Стабильность. 98%». Над Яром — жёлтая, колеблющаяся. «Стабильность. 72%».

— Этап второй. Стресс-индукция, — объявил Золин.

И всё изменилось.

Линник перешёл в наступление. Натиск чужой воли начал методично вытеснять его собственное «я». Яр почувствовал, как его воспоминания — запах травяного чая утром, встревоженный взгляд напарника — стали блёклыми и далёкими, будто затянутыми туманом. Их место занимала ледяная пустота.

— Показатели МПК объекта растут, — бесстрастно констатировал Линник, не открывая глаз. — Когнитивный иммунитет пытается оказать сопротивление. Неэффективно.

Яр стиснул зубы. Он чувствовал, как его собственные страхи, обычно надёжно запрятанные, начинают шевелиться, привлечённые чужим вторжением. Это и была ловушка. Линник выманивал наружу его личных демонов, чтобы посмотреть, не носят ли они чужой личины — личины ретро-инфекции.

Внезапно в этот холодный поток вклинилось нечто иное. Через интерфейс нейровоздействия в его сознание впрыснули записанный эмоциональный шлейф. Код Дуры. Обрывки чужого, дикого ужаса, панического крика, разрывающего душу.

И тут Яр совершил ошибку. Инстинкт, тренированный приходить на помощь, сработал сам по себе. Его психика потянулась навстречу этому крику, пытаясь его проанализировать, понять, помочь. Всего на миллисекунду. Но этого хватило.

На экране над его креслом жёлтая дуга «Стабильность» дрогнула и рухнула до красной отметки в 41%. Но что было страшнее — так это вторая метка. Метка «Ретро-активность», до сих пор нулевая, мигнула коротким, но ярким импульсом. Алым шрамом на графике.

Линник тут же разорвал контакт. Он откинулся на спинку кресла, вытирая платком вспотевший лоб. Его собственная стабильность упала до 80% — цена за работу с таким нестабильным объектом.

— Есть момент резонанса, — он посмотрел на бронестекло, прямо на Золина. — Кратковременный, но яркий. Объект проявил аномальную восприимчивость к тестовому образцу.

В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Яра. Он лежал, чувствуя себя вывернутым на изнанку и выжатым. Он не заразился чужим кошмаром. Он откликнулся на него. И в мире Золина это было гораздо страшнее.

Голос из динамика прозвучал окончательно, как удар гильотины:

— Протокол тестирования завершён. Вердикт — нестабилен. Признаки латентной автономизации ВАЛП. Ярослав Владимирович, вы отстраняетесь от оперативной деятельности. Бессрочно. Восстановление будет рассмотрено после повторных тестов при условии стабильных показателей.

Машина победила человека. А его собственная человечность — способность к состраданию — стала главным доказательством его вины. И эта ложная надежда на восстановление была самой жестокой частью приговора.

— Мы не можем себе позволить оставить такой ресурс без работы, — Золин не поднимал глаз, заполняя бланк быстрыми, чёткими движениями ручки. — Увы, мы живём не в то время, чтобы предоставлять внеплановый отпуск. — Он поставил последнюю подпись и протянул бумагу Яру. — Вот ваше предписание. На новое место работы.

Яр машинально принял листок. Взгляд скользнул по строкам, выхватывая ключевые фразы: «КПП. Зона "Карантин". Третий въезд. Должность: Проверка въезжающих.»

«Это не работа… это ссылка», — мысленно возмутился Яр. Но вслух он не произнёс ни слова.

— Вопросы? — поинтересовался Золин, слегка склонив голову набок, изображая живое участие.

— Моё… место жительства? — выдавил из себя Яр. Он с неприятной ясностью осознал, что теперь будет вынужден покинуть свою хоть и маленькую, но привычную каморку.

— Завтра в шесть утра от склада номер семь туда отправится обоз с продовольствием. Они вас подвезут. Что касается места жительства… — Золин сделал лёгкую паузу, давая понять, что прежняя жизнь Яра окончена. — Оно, разумеется, будет другим. Для вас там выделят новое помещение. Сегодня вы сможете отдохнуть и собрать свой… — он запнулся, подбирая слово. — …багаж. Форму экипажа скорой прошу сдать.

Яр шёл по длинному, безликому коридору базы, и его шаги отдавались в ушах глухим стуком. Внутри была абсолютная пустота, будто из него вынули душу и выскребли всё до последней прожилки. Он чувствовал себя сброшенной оболочкой, пустой гильзой после выстрела. Рука машинально потянулась к виску, где ещё несколько минут назад давили датчики, но теперь там была лишь холодная, липкая от пота кожа.

«МПК в норме. Стабильность низкая. Объект проявил аномальную восприимчивость», — эхом звучали в голове слова Золина. Не «Ярослав», не «сотрудник». Объект.

И тут его накрыло. Волна горького, ядовитого осознания.

«Использовали», — пронеслось в голове. Его не лечили, не пытались понять. Его использовали, как расходный материал, как живой щит против кошмаров этого мира. Полтора года выжимали из него всё, что можно, заставляя смотреть в самую бездну. А в тот миг, когда он надломился, когда его человеческая часть потянулась на помощь другому — его отшвырнули. «Сломался — негоден. Выкидываем». Это было циничное списание испортившегося инструмента.

Отчаяние отзывалось тихой, давящей тяжестью в каждой клетке. Оно сковывало плечи, заставляло спину сгибаться под невидимым грузом. Он шёл, глядя перед собой, но не видя ничего. Оранжевые сигнальные линии на полу, предупреждающие таблички — всё это потеряло смысл. На КПП. Проверять бумаги у каких-то возчиков. Кончилась его война с «Дурами».

«Возможность восстановления должности после тестирования и стабильных показателей?» — мысль прокрутилась с горькой усмешкой. Ложная надежда — лучший замок на двери тюрьмы. С окраины города любой его запрос будет идти бесконечно долго. Тем более запрос списанного эмпата.

Ад длился всю ночь.

Он не спал. Он просто лежал в темноте, глядя в потолок, пока за окном сменялись караулы. Картины из памяти старика — петух, печь, смех внуков — смешались с его собственным отчаянием и гневным лицом Игоря. В ушах стоял тот самый вой ветра в трубе и его же песня. Забвение. Оно манило его, как единственное лекарство.

В его сознании пошевелился Кот Баюн. Он всегда проявлялся после той песни. Яр чувствовал, как тот трётся о его разум, как домашний кот трётся о ноги хозяина, выпрашивая еды. Пронзительные зелёные глаза сказочного создания смотрели на него с немым вопросом и призывом. Ярослав не выпустил свою «дуру» — его магия пришла к нему в лаборатории под контролем. Теперь Яру было страшно представить, на что способно его воплощение. Кот Баюн — зверь на железном столбе. Тот, кто поёт песни, усыпляя людей, чтобы потом разодрать им грудную клетку и впиться зубами в ещё живое сердце жертвы.

Кот Баюн — монстр. Чудовище. Людоед.

Успокоительное? Лекарство? Когда люди поняли, что случилось с миром, оно сразу кончилось. Сейчас даже пустырник и корни валерианы — редкость, а поляны ромашки обрывают, как только на них появляются скромные белые цветы. Лекарства ему не полагалось. Только работа.

Завопил будильник на прикроватной тумбе. Яр машинально поднялся, его тело ныло, будто его переехала целая упряжка. Голова была тяжелой, ватной. Он должен был успеть к складу номер семь: ждать его никто не будет, а идти пешком до окраины бесконечно долго.

Он уже был готов. Вещи — вернее, то немногое, что осталось от его личной жизни, — были скомканы в старый армейский вещмешок. Свёрнутая форма экипажа «Скорой» лежала сверху, как чужая кожа, которую приказали сдать.

Обоз ждал его у склада — растянувшийся караван из грубых деревянных телег, запряжённых усталыми, спокойными лошадьми. Простые извозчики не могли себе позволить такую роскошь, как бензин. Воздух был густ от запахов навоза, пыли и сена. Возчики, люди в потрёпанных куртках, с лицами, прожжёнными ветром и солнцем, молча возились с упряжью. Они бросали на него исподлобья короткие взгляды и тут же отводили глаза. «Ссыльный», — читал Яр в их молчании. «Чужая беда, к которой лучше не прикасаться».

Он отдал документы старшему обоза — коренастому мужчине с обветренным, как дубовая кора, лицом. Тот молча ткнул грязным пальцем в сторону предпоследней телеги, гружённой мешками с картошкой.

— Место там, в углу. Тронемся — не свались.

Яр втащил вещмешок в телегу и устроился на жёстких мешках с картошкой. Дерево телеги скрипело под ним в такт неторопливому дыханию лошадей. Он прислонился к грузу, закрыл глаза, но это не помогло. Солнце, поднимаясь выше, било в лицо, а из-под колёс поднималась густая, едкая пыль, забивающаяся в нос и горло.

Путь до КПП границы города был долгим — им предстояло пересечь почти пустой город. Неспешный караван тянулся усталой гусеницей по трассе Е38, по улице Дзержинского. Яр безучастно наблюдал, как медленно проплывают улицы-призраки: облупленные фасады, заколоченные окна, редкие прохожие. Где-то вдалеке ещё присутствовала жизнь — машина скорой помощи мелькнула и исчезла за углом. Здесь вообще было относительно людно; это место считалось неплохим для жизни, оно было недалеко от Чистой Зоны.

Лошади, фыркая от назойливых мух и пыли, меланхолично тянули свои телеги, улица за улицей. Вскоре караван достиг большой развязки и, свернув на улицу Сумскую, пополз мимо огромного торгового центра. Когда-то кипевший жизнью, теперь он стоял пустой и разграбленный — скелет исполинского зверя, обглоданный мародёрами и временем.

Они двигались дальше, не спеша, обходя остова мёртвых трамваев, застывших на рельсах. Мимо них проплывал городской парк, буйно заросший молодой порослью, которую уже некому было подрезать. Лепнина с домов медленно осыпалась. На полуразрушенных стенах ветер шуршал клочьями рекламных плакатов. Когда-то яркие, они теперь выцвели и хлопали на ветру, словно раненые птицы, безнадёжно пытающиеся взлететь.

Обоз миновал поворот к району с высотками — некогда белоснежные исполины теперь мрачно чернели пустыми глазницами окон. Их путь лежал дальше, к окраине. Проехали коттеджный посёлок с элитными, а теперь безжизненными особняками. А по левую сторону, контрастом, тянулись дачные участки. Там ещё теплилась жизнь: виднелись ухоженные грядки на плодородной земле.

Наконец, они миновали дорожный знак: «Курск», перечёркнутый красной линией. Бывшая деревня Моква 1 превратилась в КПП — один из пропускных пунктов в город. Все, кто хотел попасть в карантинную зону Курска, должны были пройти досмотр на таких заставах, стоявших на каждом выезде.

Люди работали и жили здесь. Место было выбрано не случайно: доступ к чистой воде из родников, а главное — лес и земля, дававшие пищу и ресурсы.

Именно тут, у заставы, Ярослава ждало его новое пристанище: унылые бараки, ютящиеся рядом с уцелевшими домами, минимальное хозяйство и общая столовая, разместившаяся в бывшем мини-маркете. Его новый дом.

Перед караваном, скрипя, открылись железные ворота, впуская фыркающих лошадей. Ярослав, не дожидаясь полной остановки, спрыгнул с телеги на ходу и направился к дежурной на КПП, сжимая в руке предписание о назначении.

Дежурной была женщина в годах. Она указывала рукой обозу направление движения. — Туда, всё это туда! Вас примут, — громко бросила она, перекрывая общий гомон.

И тут Ярослав заметил, что левый рукав её куртки пуст — ткань просто болталась на ветру.

— Чего тебе? — поинтересовалась женщина, заметив его задержавшийся взгляд.

— Здравствуйте, — как-то нервно сглотнул Яр, протягивая свой бланк.

Женщина молча приняла бумагу, пробежалась глазами, после чего оценивающе посмотрела на собеседника.

— Стало быть, списанный, — констатировала она и вернула эмпату документ. — Ну что ж, Ярик, добро пожаловать. Меня можешь звать тётей Олей.

Вот так просто она одним махом убила всю строгость регламентов и субординацию.

— Все мы тут, по большей части, списанные, — сказала женщина, кивнув на свою отсутствующую руку. — Иди вон в тот дом с синей крышей. Там наш главнюк, Афоня, окопался. Он и решит твои проблемы с обиталищем, и скажет, где работать будешь.

Глава 6 Мед, застава и Стригой

Застава оказалась весьма людным местом. Помимо тех, кто работал на КПП, тут были и другие рабочие: от простых водителей и носильщиков до тех, кто следил за хозяйством этого маленького мира. Люди были заняты своими делами и не обращали внимания на пришлого новичка. Для многих это был ещё и временный приют — «отстойник» для вновь прибывших. Здесь новоприбывшие застревали в неопределённости, ожидая, разрешат ли им остаться в карантине, или есть надежда попасть в чистую зону.

Яр обратил внимание, что помимо простых рабочих и дежурных на КПП, тут были и бойцы. Их можно было отличить по нашивке на одежде. Часть бойцов были вооружены огнестрелом. Это означало, что они либо считались «безопасными», как Николай, либо их способности так и не были раскрыты Службой. И, судя по их количество, Яр склонялся ко второму варианту.

«В этом месте нераскрытые и маги работают бок о бок?» — мысленно удивлялся эмпат, направляясь к заветному зданию на встречу с Афоней.

Афоней оказался мужчиной средних лет, невысокого роста и на удивление округлым. В мире, где большинство людей были поджары и угловаты от постоянного напряжения и скудного пайка, его полнота была таким же знаком статуса, как и его должность. Его добродушное лицо с небольшими глазками-щелочками светилось спокойствием. Если бы он не сидел за столом начальника, никто бы и не подумал, что он занимает эту должность. Потёртые джинсы и застиранный свитер крупной вязки довершали образ. У него не было секретаря, а дверь в кабинет и вовсе была распахнута настежь. Этот странный маленький человек сидел и не спеша пил травяной чай.

Ярослав постучал костяшками пальцев по дверному косяку, прежде чем зайти. Афоня поднял на него взгляд, отставил чашку и ободряюще махнул рукой.

— Войдите, войдите!

— Здравствуйте. Я, Тиховодов Ярослав Владимирович, направлен на должность проверяющего от...

— Здрасти-здрасти, — внезапно перебил его Афоня. — Ясное дело, что от Золина.

Он взял со стола листок, бегло пробежал по нему глазами и с лёгкой усмешкой покачал головой.

— Эмпат, значится... Нестабильный, — вслух прочёл он. — Ну, это тебя так на «Скорой» выжало, что аж к нам сослали?

— Ладно-ладно, не отвечай. Работёнка у тебя была нервная... — Мужчина продолжал тараторить, даже не давая Яру вставить слово.

Ярослав нахмурился. Странный это был человек. Его эмоциональный фон был подозрительно ровным. Если даже у самого спокойного человека эмоции — это рябь на воде, то Афоня был гладок и непроницаем, как зеркальное стекло.

— Мне сказали обратиться к вам по поводу моей новой должности и проживания, — произнёс Яр, не отрывая взгляда от Афони и всем нутром прислушиваясь к любым вибрациям в его ауре.

— Ну, собственно, эмпату прям дежурить-дежурить не надо. Только обозы проверять. Да иногда приходить по вызову, для особых случаев. — Сказав это, мужчина извлёк ещё одну чашку, сыпанул туда две щедрые ложки травяной смеси. Затем он достал маленькую стеклянную банку из-под майонеза, заполненную до половины янтарным мёдом. Зачерпнув полную ложку, Афоня отправил её в кружку с травами и залил кипятком из небольшого пузатого чайника, что тихонько пыхтел на жаровне. Завершив свой ритуал, он подвинул чашку к Яру.

— Особые случаи? — уточнил Ярослав с недоверием, глядя на предложенный напиток.

— Ага-ага. Мы — Застава. И мы являемся фильтром от внешнего мира. И поверь, не все, далеко не все готовы жить по правилам. — Афоня развёл руками, словно пытаясь охватить необъятное. — Есть и преступные элементы, что раскрыли в себе магию и не горят желанием сотрудничать. С радостью бы поживились тем, что есть у нас всех... — Он сделал паузу, многозначительно взглянув на Яра. — Я имею в виду не только эту заставу, а вообще всё. В том числе и Чистую Зону.

— Банды мародёров? Да еще и с магами в составе? — Удивился Яр, вздернув бровь.

— Верно. Но не то чтобы нападали в открытую. Бойцов у нас предостаточно, да только враги хитрить мастера. Пытаются протащить какую-нибудь гадость. А ещё... — Голос Афони понизился до доверительного шёпота, становясь зловещим. — Представь: вот такие гады ловят кого-то за пределами города. Держат в подвалах, колют не самыми лучшими препаратами... А после приходит обоз торговать. А там их пленник, бедолага. Отходит он от дурмана... к нему возвращается сознание, паника и — БАХ! — Начальник с размаху хлопнул ладонью по столу. — И на заставе «Дура» разворачивается. Пока все возятся с бедолагой и с аномалией, его «хозяева» начинают тут творить всякое непотребство.

— То есть... такие люди — они как бомбы? — поражённо произнёс Яр. Будучи в Чистой Зоне, он даже не подозревал, что такое возможно.

— Ага, живая бомба. Вот тебе, Ярик, таких-то выискивать и придётся. И нас оповещать.

Взгляд Ярослава помрачнел. Ему предстояло стать ищейкой по отлову магических бомб.

— Что, не укладывается в голове, что такое под самым носом творится? — Афоня хмыкнул. — А вот так и творится.

Но Яра волновал ещё один вопрос. Он поднял глаза на Афоню.

— За всю службу в «Скорой»... нас ни разу не вызывали на заставу... — тихо проговорил он. — Это...

— М? Ааа, ну, ты же со зверьём-то нас не сравнивай, лады? — Он метнул на Яра понимающий взгляд. — Если есть шанс — мы, конечно, пытаемся спасти. Да и сам глянь: у нас тут и маги, и нераскрытые бок о бок работают. Думаешь, среди наших работников кто-то «дуркануть» не может? Как думаешь, согласились бы нераскрытые работать тут, кабы мы при дуркании их сразу в утиль пускали?

— Просто мы справляемся своими силами. — Афоня улыбнулся и пододвинул чашку к Яру. — Давай уж, бери, выпьем, так сказать, за знакомство.

— Ну, — произнёс Яр, глядя в чашку. — Собственно, выбора-то у меня и не особо много. — Сказав это, он сделал глоток. Обжигающая сладость мёда и терпкий вкус полевой ромашки. Мужчина искоса посмотрел на Афоню. «Однако ж, дорогой напиток у начальства на заставе».

— С такой бумажкой либо к нам, либо в карантин на пустые улицы, либо за пределы города, — кивнул толстяк. — Даже понять не могу, чего это Золин на тебя так взъелся. Я ж слышал о тебе и твоей бригаде. Ты же Тиховодов, про тебя байки ходят, что ты Кот-Баюн, самый сильный эмпат.

— Выгорел я... и попытался спасти того, кого не спасают. По регламенту, — почти сразу признался Яр, опустив взгляд. — Так что не уверен, что польза от меня будет.

— Понимаю, понимаю. Но... скажу так: у нас людей, особенно специалистов, ценят. Если так посмотреть, Яр... — Мужчина сделал паузу, подбирая слова, и продолжил. — Нас-то, на деле, не так уж и много осталось. Зимой того проклятого года, когда дура на дуре появлялась, столько народа полегло...

— Да, — тихо кивнул эмпат. — И всё это случилось зимой. Многие просто замёрзли, не дождавшись помощи.

— Именно. А Золина... его тоже понять можно. На его плечах — огромная ответственность. Вот он порой и поступает... не по-человечески, а по правилам. — Афоня сделал небольшую паузу, наблюдая, как Яр пьёт чай, после чего крякнул и продолжил. — Ладно уж, разговорились мы что-то. Первый обоз придет завтра. Вот там и поймёшь, что от тебя нужно. А насчёт жилья…

Начальник поднялся со стула, высунулся из кабинета и крикнул так, что задребезжали стёкла:

— Петрух! Петрух! Иди сюда, дело для тебя есть!

Из дальнего прохода, словно из-под земли, вынырнул парень. Он был худой, как щепка, в несуразно широкой телогрейке, а его взъерошенный вихор торчал в разные стороны.

— Ты его, Петь, к дому на перекрёстке веди. Там есть где жить, — поручил Афоня. — Место ему там определи. И по пути поясни, что у нас тут да как. Только, смотри… — начальник сделал предупредительную паузу, — …без своих «откровений».

Петруха, не говоря больше ни слова, развернулся и поплёлся вперёд, явно ожидая, что Ярослав последует за ним. Его походка была немного неуверенной, будто он шёл не по твёрдому полу, а по зыбкой поверхности.

***

— Роман Владимирович Друцэ, — произнёс сухопарый, почти аристократичный мужчина. Его медно-рыжая шевелюра отливала металлом под тусклым светом. Но главное – глаза. Слишком яркие, пронзительно-голубые, неестественные, как у старой фарфоровой куклы. Они медленно скользнули по Игорю, задержались на Николае, и в их глубине не было ни капли тепла.

— Я ваш новый эмпат. — Его голос прозвучал слишком уж ровно для подобной ситуации, будто он представлялся на официальном приёме, а не в грязном ангаре, пахнущем бензином.

— Стригой… — тихо, почти непроизвольно, вырвалось у Николая. В его голосе не было уважения – лишь тягучая нотка страха и горечи. Он знал. Слышал истории о нем.

— О, я слышал про вас! — Слишком энергично, почти выкриком, парировал Игорь, пытаясь разрядить обжигающую тишину. Его богатырская фигура непроизвольно подалась вперёд. — И о вашем профессионализме тоже!

Николай с грустью посмотрел на напарника. «Ох, и не знает он, что за птица к нам прилетела... Он не лечит, он обезвреживает. Видит в "Дурах" не трагедию, а сбой системы, который нужно устранить. Холодный, чёрствый калькулятор в обличье человека».

Голубые глаза Стригоя медленно, с театральным, почти ленивым интересом, вернулись к Николаю. Казалось, он не просто смотрит, а пробует его страх на вкус.

— О-о-о, — протянул он, и в его ровном голосе проскользнула сладковатая, ядовитая нотка. — Я вижу, не все рады моему присутствию. Что ж, предсказуемо.

Стригой сделал паузу.

— Однако же... — Его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Если вам настолько претит моё общество, то вам стоит обратиться с этим не ко мне, а к Золину. Именно он счел, что вашей бригаде требуется... корректировка курса.

— Начальство волновалось, что... влияние Ярослава Тиховодова могло распространиться и на вас, — со сладковатой ядовитостью протянул Роман, намеренно делая паузу перед словом «влияние», будто это была заразная болезнь. Уголки его губ дрогнули в улыбке, но глаза оставались мертвенно-спокойными. — Заразная штука — сострадание. Вызывает сбои в системе.

Он лёгким движением поправил манжет.

— Ну что, коллеги? В путь?

Глава 7 Кошмар во время полудня

— Внимание, всем экипажам! — из радио пробился искажённый помехами, но настойчивый голос диспетчера. — Поступил вызов. Классифицируем как «Код Дуры». Координаты... Улица Студенческая, 25. Повторяю, «Код Дуры»!

В салоне «Люси» на секунду повисла гнетущая тишина, которую прорезало следующее сообщение:

— Внимание! Аномалия влияет на чужой рассудок! По данным свидетелей, взяла под контроль четырёх человек. Будьте осторожно!

— Экипаж номер одиннадцать. Вызов принят, — отозвался Игорь, и его собственный голос показался ему чужим.

Совесть по-прежнему глодала его изнутри, отзываясь тупой болью где-то под рёбрами. «Но разве я мог поступить иначе? — пытался он убедить себя, глядя в запотевшее стекло. — Я действовал по правилам. Я должен был сообщить о нестабильном члене команды».

Он сжал кулаки, чувствуя, как напряглись мускулы на его огромных плечах. Нет, нельзя раскисать. Не сейчас. «Работа. Да, я сосредоточусь на работе. Только так я почувствую себя нужным. И... правым».

Николай молча запустил двигатель своей дорогой «Люси», и они тронулись по указанному адресу. Но даже Игорь сквозь собственную напряжённость видел: старый бывалый водитель волнуется. Он так замусолил свою драгоценную самокрутку, что та еле сдерживала своё нутро; казалось, ещё одно движение — и табак крошкой посыплется на коврики.

И только Стригой сохранял ледяное спокойствие. Он был отрешён — но не так, как Яр, что уходил в себя, растворяясь в чужих чувствах. Роман, подобно сканеру, уже настроился на эмоциональный фон своих коллег. И они были для него как на ладони: несдержанный Игорь, пытающийся утопить совесть в работе, и молчаливый Николай, что держится особняком не только от нового эмпата, но и от самого Игоря.

«Что это — разочарование в коллегах? В работе? Отрешение и желание стать подобным машине, которой он управляет? Какая расточительность», — мысленно констатировал Стригой.

Роман откинулся на сиденье, полуприкрыв глаза. Его пальцы бесшумно отбивали сложный ритм по колену — не от нервов, а словно ведя счёт метронома для невидимого процесса.

«Буханка» резко затормозила, подъезжая к месту. За окном, на фоне обычной панельной девятиэтажки, уже виднелась неестественная зона марева, искажающая воздух.

— Это… — Николай выдохнул, и его самокрутка наконец развалилась, рассыпав табак на ботинки. — Такого я еще не видел.

Обычный двор со старыми лавочками, заросшими клумбами и потрёпанной временем детской площадкой. Таких было сотни, если не тысячи. Но было одно «но»: весь двор, от стены до стены, покрывала рожь. Высокие, стройные ряды шелестели на ветру, клоня к земле свои тяжёлые колосья, полные зёрен.

— Пш-ш-ш-ш-ш… — прошелестел ветер по аномальному полю, поднимая золотую волну.

Стригой стоял неподвижно, его глаза сузились, сканируя аномалию. Он не видел кошмара или чуда — только данные.

— Интересно. — его голос прозвучал громко в звенящей тишине, холодно и чётко, как отчёт. — Паттерн роста аномально агрессивен. Полное замещение локальной экосистемы. Николай Петрович, не наступайте на колосья. Игорь, дистанция пятнадцать метров.

— Ты хоть понял, что это? — хрипло спросил Игорь, не отрывая глаз от золотого поля.

— Понял? Я классифицирую. Урожайность, судя по плотности колоса, превышает норму в триста процентов. Зёрна, вероятно, являются вектором заражения. У нас либо воплощение Полудницы, либо Полевика. Обе аномалии не самые дружелюбные.

— Итак, — Стригой не сводил глаз с поля, — наиболее эффективный способ — термическое воздействие. Поджигаем поле с подветренной стороны. Аномалия либо будет вытеснена, либо утратит материальную основу. Вопросов нет?

Игорь и Николай застыли в ошеломлённом молчании.

— Ты с ума сошёл?! — первым выдохнул Игорь. — Там же люди могут быть! Или начнётся пожар во всём квартале!

Стригой медленно повернул к нему голову. В его взгляде не было раздражения, лишь холодное удивление нерациональному сопротивлению.

— Вероятность нахождения выживших «хостов» в активной фазе аномалии — менее 3%. Что касается распространения огня… — Он бросил взгляд на бетонные плиты и асфальт, окаймлявшие двор. — Контролируемый пал. Риски просчитаны. Это быстро, чисто и не требует проникновения в неизученную зону.

— Нет, — твёрдо сказал Николай Петрович, впервые вмешиваясь в обсуждение тактики. — Нельзя.

Только тогда Стригой слегка вздохнул, как учёный, вынужденный объяснять простейший эксперимент скучающей аудитории.

— Хорошо. Тогда альтернативный, менее оптимальный план. Ты, Игорь, отправляешься в дом и выманиваешь «Дуру»…

— Да и чёрт с тобой, — прошипел Игорь.

Но внутри содрогнулся. Он никогда сам не лез в центр аномалии. Богатырь был тем, кто оттягивал на себя внимание, отвлекал Дуру от её эпицентра, пока всё остальное делал Яр. Быть приманкой одному — это был кошмар.

— Роман, а почему идёт только Игорь? — возмущённо спросил Николай, глядя на бледное лицо напарника.

— Я — Стригой. Я не могу зайти в чужое жилище без приглашения. Такова моя природа, — произнёс он, театрально разведя руками. — Ему нужно только выманить. Всё остальное сделаю я.

Игорь сделал шаг вперёд, и золотые стебли сомкнулись за его спиной, словно живые. Шёпот поля стал единственным звуком на свете — монотонным, убаюкивающим, как колыбельная, под которую так и хотелось уснуть и не проснуться. Воздух был густ и сладок, пах мёдом, пыльцой и чем-то неуловимо старым, затхлым, будто из запечатанного сундука. Звуки города, голоса напарников — всё растворилось, будто этого и не было вовсе. Поле поглотило всё, оставив лишь шелест стеблей да назойливую, гипнотическую стрекотню кузнечиков.

Дверь в подъезд поддалась нехотя, с тихим скрипом отворилась; старый домофон давно умолк, лишённый электричества.

Пространство перед ним было неузнаваемо. Серые, похожие на исполинскую паутину, полотна затянули стены. Пряжа на ощупь была тёплой, живой и липкой, как свежий паутинистый шёлк.

Игорь попытался сделать шаг, и тончайшая нить, невидимая глазу, соскользнула с его щеки. В тот же миг в его разуме вспыхнул обрывок чужого воспоминания: детский смех, запах пирогов, чувство полной безопасности. Затем — резкая боль, темнота. Эхо чужой жизни, навсегда вплетённой в этот саван.

Он шёл дальше, продираясь сквозь чащу воспоминаний, ставших тканью. «Я не эмпат… Как мне найти источник Дуры в этом хаосе? Сколько тут квартир?» — пронеслось в голове, и от этой мысли стало по-настоящему страшно. Он замер в коридоре, превращённом в гробницу из пряжи, чувствуя, как паника холодными мурашками подбирается к горлу.

И тут его взгляд, выхватывающий из серой паутины обрывки теней и лиц, уловил странную закономерность. Нити. С первого взгляда они казались хаотичными, но это было не так. Все они, тонкие и толстые, блестящие и тусклые, были вплетены в общее полотно, но при этом струились в одном направлении. Словно все ручейки воспоминаний, все слёзы и смех, стекались в одну точку. В одну воронку. Они все вели к своему истоку. К нужной квартире.

Игорь медленно протянул руку, почти не дыша. Он не стал рвать нить, лишь позволил ей скользнуть по пальцам. И снова — всплеск: запах лекарств, ощущение одиночества, тихий голос по радио... Чужая жизнь, короткая и печальная, промелькнула и погасла.

Он пошёл. Шаг за шагом, двигаясь против течения этих призрачных рек, чувствуя, как их шёпот становится громче, а давление на разум — тяжелее. Каждая нить была чьей-то судьбой, и все они вели к той, что эти судьбы пряла. Ирония судьбы оказалась горькой и изящной: чтобы найти Пряху, нужно было просто последовать за её пряжей.

— Я не одобряю такого, — старик не отрывал взгляда от подъезда. — У Игоря нет ментальной защиты, как у эмпатов.

— Но вы же сами выступили против использования более безопасного и эффективного метода, — парировал Роман, не глядя на него. — А кто я такой, чтобы спорить с командой? — Последняя фраза была произнесена с ядовитым оттенком. — Однако вам не стоит беспокоиться. Я тут. И не позволю вам и вашему Игорю слишком сильно рисковать. Но прочувствовать вам этот риск сполна я дозволю.

Она сидела в гостиной, залитая ослепительным, почти белым светом полудня, что пробивался сквозь ржаные колосья у окна. Полудница. Её пальцы — бледные, длинные, изящные — двигались с гипнотической точностью, и веретено в её руках вращалось, свивая в нить саму суть этого застывшего мгновения — сон, покой, забвение.

Она подняла на Игоря взгляд. В её глазах не было ни гнева, ни любопытства. Лишь спокойная, бездонная пустота уставшей от вечности. Она смотрела на него не как на врага, а как на сырьё. Ещё одну историю, которую можно распутать и вплести в своё бесконечное, безмятежное полотно.

Игорь почувствовал, как воля растворяется в этом взгляде, как тело становится тяжёлым, а разум просится на покой. Просто уснуть. Просто стать ещё одним переплетением в этой ткани вечного сна.

— Ну, здравствуй, добрый молодец, — произнесла она, и её голос был похож на шелест спелых колосьев. — Разве не ведома тебе старая правда, что в полдень в поле не работают, да в гости к незнакомым не ходят? — Она тихо усмехнулась, ее голос был сладок, как забродивший мёд.

— Как вас зовут… — выжал из себя Игорь, чувствуя, как черепную коробку медленно заполняет раскалённый свинец. Мысли путались, сплетаясь в клубок.

— Полудница я, — хохотнула она, и её пальцы не прекращали своего гипнотического танца с веретеном. — Знаешь, коли человек работал в поле в полдень, я имею полное право лишить его сознания, вызвать головную боль… — Она сделала паузу, и в воздухе повисла немая угроза. — …Или даже срезать его несмышлёную голову.

В её руках, словно из ниоткуда, возникло лезвие серпа — тонкое, изогнутое, слепящее отражением полуденного солнца.

— Стригой… — прошипел Игорь, уже почти не видя её из-за накатывающей волны тошноты и звона в ушах. — Выманить, говоришь…

— Ладно, пошёл я, — Роман усмехнулся, но его улыбка обожгла холодом. Он твёрдым шагом направился к подъезду.

— Ты ж говорил, что не можешь!? — Николай вцепился в руль «Люси». В глазах старика плескалась не просто ярость, а животный ужас — не перед аномалией, а перед тем, что творил его напарник. — Маньяк чёртов! Если Игорь... Думаешь, я промолчу перед Золиным? Я в лицо ему всё выложю!

Но Стригой уже растворился в золотом море ржи, не удостоив его ответом. Длинные, аккуратные пальцы, больше подходящие хирургу или скрипачу, извлекли револьвер. Он с отточенным, механическим щелчком загнал в барабан патрон.

Роман нашёл квартиру быстро. Ему не нужно было, как Игорю, продираться сквозь чащу чужих воспоминаний. Он шёл на сгущающийся, невидимый для других холод — на ауру самой аномалии. Его стук в дверь прозвучал с нечеловечески ровным ритмом.

Тук... Тук... Тук.

Внутри Полудница, уже поднявшаяся с кресла и занёсшая над Игорем серп, замерла. Её глаза сузились, в них промелькнуло раздражение. Священнодействие было прервано грубым вмешательством.

— У нас гости... — её губы растянулись в улыбке. От былой томности не осталось и следа — лишь звериный оскал.

Пряжа на стенах вздыбилась, с шипением слетела с обоев, обвила ручку. Дверь со скрипящим стоном распахнулась. В проёме, залитого мраком коридора, стоял Роман. Его лицо было абсолютно бесстрастно.

— Действуй, чёрт тебя дери... — выдохнул Игорь, его голос был хриплым от боли.

Стригой не сводил с Полудницы пустого взгляда.

— Хорошо, — произнёс он, едва заметно пожав плечом.

БАХ!

Выстрел оглушительным грохотом разорвал тишину. Тело Полудницы дёрнулось неестественно, как марионетка, у которой внезапно перерезали все нити. Она удивлённо смотрела на Стригоя широко раскрытыми глазами, в которых угасал свет. Её тело медленно оседало на пол.

Золотые колосья за окном почернели и рассыпались в труху. Пряжа на стенах истлевала на глазах, превращаясь в серую пыль. У Игоря сердце замерло, пропустив болезненный, но живительный удар. Он, заворожённый, смотрел, как мистический облик рассыпался, открывая лицо усталой женщины средних лет. Длинные белые пряди волос рассыпались так же, как и её пряжа, наполнив комнату едким, колючим запахом озона, полыни и пороха.

— Ты… Ты просто убил её… — Игорь с трудом оторвал взгляд от тающего на полу существа. Его собственные руки дрожали — от гнева, от облегчения, которое он боялся признать. — Ты даже не попытался… достучаться.

Роман, не отрываясь, смотрел на то, что секунду назад было Полудницей. Его пальцы привычным движением смахнули несуществующую пыль с рукоятки револьвера.

— Все аномалии, изменяющие реальное пространство, подлежат ликвидации, — его голос был ровным, как диктофонная запись. — Все аномалии, отвечающие на вопрос «как вас зовут» не своим именем, подлежат ликвидации. Все аномалии, утратившие «Я» и принявшие новую природу, подлежат ликвидации.

Он наконец перевёл пустой взгляд на Игоря.

— Здесь соблюдены все три правила. Зачем тратить силы на заведомый проигрыш? Шанс достучаться до её человеческого «Я» в такой стадии — не более пятнадцати процентов.

— Но ты… ты даже не попытался! — Игорь с силой сжал виски, пытаясь выдавить из себя этот надрывный, истеричный тон. Его трясло. Ему хотелось кричать, бить Стригоя по этому каменному лицу, но ноги едва держали.

Роман медленно, словно разглядывая редкий экспонат, посмотрел на дрожащие руки Игоря и на искажённое болью лицо.

— Процент слишком мал, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее… недоумение. — Это нерационально. Я не понимаю, чего ты от меня хотел.

— Но Яр… он всегда… — голос Игоря сорвался, в нём плескалась горечь утраты и ярость от бессилия.

— Я — не Ярослав Тиховодов.

Фраза прозвучала не как констатация, а как приговор. Роман впервые повысил голос на пол-тона, и от этого его безразличие стало ещё страшнее. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Игоря.

— И я не намерен, как он, брать на себя весь ментальный удар каждой «Дуры», тем более после отказа от безопасного плана ликвидации. Вы привыкли, что он нырял в самое пекло чужого безумия, а от вас требовалось лишь махать кулаками. Это избаловало вас. Сделало слабыми.

— Ты называешь меня слабым?! — попытался взорваться Игорь.

— Да. Слабыми духом, — холодно парировал эмпат. — Вы не готовы видеть последствия. Не готовы принимать решения. Вы просто инструменты в чужих руках. И я здесь для того, чтобы вы это наконец увидели.

— И ты решил показать это, просто убив её?!

— Я принял решение, следуя Уставу, который написан кровью таких же, как Яр. Именно из-за того, что он систематически нарушал его, пытаясь «достучаться», он и сгорел. Его место теперь занимаю я. И мой метод — не тратить силы на заведомый проигрыш, а предотвращать потери, пока не стало слишком поздно. Вы либо примете эти правила, либо отправитесь вслед за ним. Выбор за вами.

Он не моргнув глазом выдержал взгляд Игоря, в котором бушевали боль и ненависть. В его собственных глазах не было ни злобы, ни сожаления. Лишь холодная уверенность счётной машины, выдающей единственно верный ответ.

— Аномалия ликвидирована.

Роман развернулся в дверях, даже не бросив последнего взгляда на то, что осталось от Полудницы, и направился к выходу из подъезда. Его шаги были такими же ровными и неспешными, как и до выстрела.

— Сообщите чистильщикам. Задача выполнена.

Игорь окинул взглядом комнату. Стандартная квартирка. Совершенно простая, по-человечески уютная прихожая. И тут его взгляд упал на пряжу. Нет, не на магическую — та давно растаяла, превратившись в сверкающую на полу пыль. Это был совершенно обычный моток ниток и спицы, валявшиеся рядом с креслом.

В узоре на маленьком, почти готовом свитере, связанном для ребёнка, он угадал очертания оленя. По спине богатыря пробежали ледяные мурашки. Он нервно выдохнул и, превозмогая дрожь, подошёл к телу. Глаза женщины были распахнуты, полные какого-то странного удивления и растерянности, будто она в последний миг не поняла, откуда пришла беда.

Игорь сжал кулаки, ощущая, как ком подкатывает к горлу. Медленно, почти с благоговением, он наклонился и закрыл ей веки.

«Не должно так быть… — пронеслось в его голове, и в этих словах была вся его разрушенная вера. — Мы же должны спасать… А не это…»

Глава 8 Свой-чужой

— Значит, просто пулей? Так это и я мог аномалию хлопнуть, — усмехнулся Николай.

— Да ты бы даже на дистанцию выshotа не подошел, — фыркнула Инга. — Вот в чём и суть тандема: боец плюс эмпат. Один работает там, где не может другой.

— Я когда только в поле зашел, то сразу чувствовал её влияние… — Игорь уставился в свою чашку с горьким чаем. — Там будто реальность отключили. Запахи, звуки…

— Я слышала про Романа, — задумчиво произнесла Рита. — Его, вроде, сам Золин натаскивал.

— Ну, теперь понятно, откуда такие манеры, — буркнул Николай. — И я только больше удостоверился, что этот Стригой…

— Действовал по регламенту, — резко перебила его Инга. — Вот вы Полудницу жалеете, а знаете, что стало с людьми, что попали под её влияние? Их больше нет. В пряжу размотала. Их тела, их души, их воспоминания.

Это был завтрак в привычной столовой. Команда скорой помощи вернулась со своего первого задания с новым эмпатом после суточного дежурства.

От фразы «В пряжу размотала. Их тела, их души, их воспоминания» Игоря передернуло. Богатырь вспомнил, как его касались эти липкие нити, как по его сознанию проносилось эхо чужой жизни — детский смех, запах пирогов, горечь лекарств.

— А даже если бы вам каким-то чудом удалось вернуть пациентку в сознание, — продолжала наседать Инга, — как бы она жила с мыслью, что стала виновной в гибели людей? Вот вы хоть раз задавались вопросом, что потом чувствуют такие люди?

За столом воцарилась тишина. В воздухе повис невысказанный вопрос: а какова цена спасения? И что бы они делали, окажись в шкуре тех, чьи руки — пусть и неосознанно — оказались в крови соседей или семьи.

— Я как-то про это не думала, — задумчиво произнесла Рита. — Моя Дура была в гараже. Там, кроме нескольких машин, никто не пострадал…

— Вот! — голос Инги прозвучал резко, почти с вызовом. — Каждый, кто пережил менее разрушительную Дуру, не понимает, каково это… Когда осознаёшь, что из-за того, что ты не смог сдержаться, кто-то погиб. — Девушка запнулась, и когда заговорила снова, в её голосе послышалась давняя, незаживающая боль. — А в тишине это осознаёшь глубже всего. И думаешь: а стою ли я жизни? Почему мне дали шанс жить дальше?

— Инга? — тихо, почти бережно спросил Игорь. — Твоя Дура… Она была с последствиями, я прав?

— Невея. Она.

Из-за соседнего стола донёсся знакомый, ядовито-холодный голос. Главная причина их сегодняшних споров устроилась поудобнее, вклиниваясь в разговор без приглашения.

— Бесицы-трясавицы. Одна из духов болезней.

От этих слов лицо Инги покрылось белыми пятнами. Этот рыжий Стригой не обладал ни каплей такта. Говорил всё прямо, как есть, выворачивая наизнанку самые потаённые и уродливые подробности.

Неестественно-голубые глаза Романа скользнули по Инге, считывая её бурлящий эмоциональный фон — стыд, ярость, боль.

— И что? Мы не выбираем, кем станем. — Сказав это, он оттянул воротник форменной куртки, демонстрируя незаживающий синяк на шее. Фиолетово-багровое пятно, похожее на удушающую петлю. Он сделал это не чтобы поддержать Ингу или как-то успокоить — просто как констатацию факта. Как данность.

— Спасибо за компанию… Наелась я, — вспылила девушка, подхватив свой поднос с недоеденной едой, и резко направилась к выходу.

За столом повисла тягостная пауза.

— Ой, лихо… — тихо произнесла Рита, глядя вслед уходящей Инге. — Пойду-ка я за ней.

Она поднялась и, прежде чем уйти, окинула взглядом присутствующих.

— А вы… — её голос прозвучал устало и без обиняков, — обуздайте уже своих тараканов. А то они как собаки бешеные.

***

Моква 1, Застава

Жилище, что досталось Яру, оказалось вполне сносным. Целый дом, переоборудованный под общежитие, и одна из комнат теперь принадлежала ему. Небольшая комнатёнка с кроватью, шкафом, тумбочкой и скромным окном, выходящим в огород, где кто-то старательно выращивал огурцы, капусту и прочую зелень.

Из неоспоримых плюсов — в доме стояла большая печь. Зимой не придётся возиться с буржуйкой. Минус же красовался на выбеленном боку этой самой печи: длинный список дежурных по её растопке и обеспечению дровами.

К счастью, сейчас было тепло, и дом не нуждался в обогреве. Что касается готовки, Ярослав твёрдо планировал пользоваться столовой.

Познакомиться с соседями он ещё не успел, и это было понятно: когда он прибыл на заставу, они были на работе, а когда проснулся — дом уже был пуст. Но гадать, кто же разделит с ним эти стены, эмпату было недосуг. Сегодня его первый рабочий день, и надо успеть позавтракать и получить рабочую форму. Да и сам Яр никогда и не был “душой компании” и общительным соседом.

Склад Заставы оказался на удивление опрятным местом, пахнущим кожей, травами и пылью. Пахучие пучки разнотравья висели огромными вениками — видимо, именно они и наполняли помещение терпким запахом, защищая склад от вредителей.

Пожилой кладовщик с нашивкой «Интендант» молча, с профессиональной бесстрастностью, перебирал стопки одежды. Рядом стояла большая корзина, к ней был примотан пожелтевший листок с надписью «общак». Тут-то Яр и заметил Петруху, который усиленно ковырялся в этой корзине.

Ярослав направился к кладовщику, кивнул в знак приветствия и протянул бумажку, на которой размашисто красовалась подпись Афони.

— Так… посмотрим, — произнёс мужчина, вглядываясь в бумажку. Он подслеповато щурился, стараясь разглядеть немного неровный почерк начальника, после чего встал, потянувшись к полкам.

Пока кладовщик был занят, дверь открылась, и в неё вошел паренёк. Он нёс в руках ворох одежды. На рукавах и штанинах, свешивавшихся из общей кучи, были видны заплатки и следы починки. Паренёк остановился рядом с корзиной «Общака» и опустил весь ворох туда. В тот же миг Петруха выхватил из новопоступившего рубаху.

Это была не рубаха, а сшитый монстр-франкенштейн. Благо, что мастер хотя бы подобрал ткани по составу, но не по цвету. Один рукав был ярко-алый, другой — жёлтым, воротничок же явно принадлежал в прошлом какой-то гавайской рубахе, судя по листьям пальм и ярким цветам.

— Ва-а-а… — воодушевлённо выдохнул Петруха, вытаскивая монстра на свет.

На этот возглас даже кладовщик обернулся, и его седые брови поползли вверх.

— Яковлева что, специально? Или она совсем ку-ку? — вдруг пробурчал мужчина.

— Она сказала, чтоб добро не пропадало, — возразил парнишка. — Да и сразу сказала, что Петруха заберёт. Пестро — не пестро, а в дело.

Кладовщик покачал головой и возложил перед Яром два комплекта формы зелёного цвета — явно добытой с завода.

— Знаки отличия и допуск на КПП получишь после инструктажа, — буркнул он, отмечая что-то в журнале. Его эмоциональный фон был ровным и скучающим.

Яр молча взял свёрток. Ткань была грубой и чужой. Это была не его одежда, это была униформа ссыльного.

Дорога к КПП вела через всё тот же стихийно разросшийся посёлок. Яр шёл, машинально отмечая детали, ставшие для него новой нормой: дымок из трубы кузницы, крик ребёнка за забором, запах свежего хлеба из столовой. Воздух здесь был другим — не таким пыльным, как в городе. А вот запахи… запахи были похожи.

«Интересно, сколько из этих людей — нераскрытые? И сколько из них однажды „дурканут“, не выдержав давления этого подвешенного состояния?» — пронеслось в голове.

Впереди, за рядами колючки, уже виднелись ворота КПП и фигурки дежурных. Место, где заканчивалась его новая, пока ещё тихая жизнь, и начиналась работа. Работа, в которой от его слова теперь зависело, кому войти в относительно безопасное будущее, а кому — остаться за порогом, в объятиях хаоса.

Первое, что услышал Яр, подойдя к зданию КПП, — яростную ругань, грохот и возню из-за двери.

— Держи её! Не упусти, опять убежит! — кричал один голос.

— Эта мразь туда побежала!

— Я эту магическую скотину собакам на корм пущу! — вторил ему другой, хриплый и полный бессильной злобы.

Яр замер в нерешительности. Стоило ли открывать? Мало того, что он рискует выпустить наружу источник хаоса, так ещё и первое впечатление на новых коллег явно сложится не самое рабочее.

Его раздумья прервало движение на подоконнике. Из открытого окна медленно выползла… чёрная рука. Длинные, надломленные ногти перебирали по дереву, словно лапки паука, а из обрубка кисти торчал оголённый, пожелтевший сустав. Рука замерла, затем подпрыгнула, сложив пальцы в откровенно непристойный жест.

Из-за двери взорвался новый залп ругательств, на этот раз более изощрённых. Послышался шаркающий звук, и в ту же секунду из окна на улицу вылетела увесистая книга. Удар был точен — руку сбило с подоконника. Том и его цель шлёпнулись на землю. Но магическая тварь тут же подскочила, отряхнулась, словно зверёк, и пулей умчалась в густые заросли клумбы.

«Русско-китайский словарь. 1999 год», — машинально прочёл Яр, глядя на лежащий в пыли фолиант.

Дверь с грохотом распахнулась — и в помещении воцарилась тишина, густая и натянутая. Три пары глаз, оторвавшись от поисков сбежавшей руки, уставились на Яра. Взгляды скользнули по его худощавой, сутулой фигуре, задержались на свёртках с казённой формой.

— Ты… это… — начал низенький, небритый мужичок, сбивчиво переводя дух после недавней ругани.

— К нам? — раздался более молодой и дерзкий голос. Его обладатель — парень с волосами цвета пшеницы и испещрённым веснушками носом.

— Ясное дело, к нам, — фраза прозвучала ровно и уверенно. Третьей говорившей оказалась Ольга, та самая дежурная, что встретила его на заставе.

— Заходь сюды! — произнёс мужчина, почесывая свой небритый подбородок. — Я это Филимон, — внезапно представился он, будто только что вспомнил.

— А я — Волька! — тут же подхватил молодой парень, явно стараясь не отставать от старшего коллеги в гостеприимстве.

— Тьфу на вас! — рявкнула Ольга. — Что вы тут собрались, как на торгу? Дайте человеку зайти, а вы на пороге знакомство начинаете. Плохая примета!

— Тиховодов Ярослав Владимирович, — отозвался Яр, уже устроившись на краю жесткой деревянной лавки. Помещение КПП оказалось тесным, с заставленным столом, заляпанными картами и стеллажами, на полках которых стояли самодельные журналы учёта. Воздух густо пах махоркой, потом и металлом. — Мне сказали, нужно пройти инструктаж и получить тут нашивки.

— Ярик, значится, — вот так сразу, без лишних церемоний, сократил Филимон, и в его голосе прозвучало не панибратство, а скорее привычная бытовая краткость. — Ну, нашивки мы тебе выдадим, а инструктаж Афоня проведёт. Явится скоро к нам, — тихо хихикнул мужчина, и по его лицу пробежала тень какого-то общего, неизвестного Яру секрета.

— Да что там инструктаж, — закатил глаза Волька, развалившись на своём стуле и забросив ноги на ящик с какими-то деталями. — Странных — проверять, злобных — прогонять. Всё просто.

Яр лишь молча сжал челюсть. Просто. Словно от его слова не могла зависеть чья-то судьба.

— Это у тебя всё просто, — тут же отрезала Ольга, смахивая со стола невидимую пылинку. — А наш Ярик — эмпат, которого очень не хватало в нашей команде. — Она произнесла это с лёгким ударением на «наш», будто сразу включая новичка в свой круг.

— Да ладно, — фыркнул Волька, — эмоции... У него эмоции, а у меня обоняние. Мы с ним вообще, выходит, коллеги. Я уверен, что дрянные эмоции воняют не меньше, чем немытые ноги.

Яр медленно перевёл на него взгляд. В его зелёных, уставших глазах появилась капля любопытства. Молчание затянулось на пару секунд, став красноречивее любых слов.

— Да не обижайся ты так, Яр! Наш Волька он... кабыздох! — старший товарищ попробовал поставить молодого на место, смущённо потирая ладонью шею.

— Не кабыздох, а Волкодлак! — с гордым вызовом поправил Волька, ткнув пальцем себя в грудь. В его веснушчатом лице читалось самолюбие — видимо, это была их обычная, ритуальная перепалка.

Дверь снова скрипнула, и в проёме, заполнив его собой, возникла знакомая округлая фигура.

— А вот и наш новобранец! Устроился уже, Ярослав? — раздался густой, пропитанный добродушием голос Афони. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по сидящему на лавке Яру, затем по Филимону и Вольке, будто проверяя атмосферу в комнате. — Небось, наши-то уже успели и «кабыздохом» обозвать, и всеми местными байками запугать?

Волька тут же сгорбился, делая вид, что с интересом разглядывает свои сапоги, а Филимон принялся что-то усиленно ковырять на столе, стараясь избежать взгляда начальника. Только Ольга стояла спокойно — ей было не в чем оправдываться.

— Всё в порядке, — коротко ответил Яр, чувствуя, как внимание Афони возвращается к нему. — Жду инструктажа.

— Так, так, значит, до дело сразу? Что ж, это я уважаю, — начальник заставы кивнул, и его лицо расплылось в одобрительной улыбке.

— Значит, так, — начал Афоня, усаживаясь на краю стола и принимая деловой вид. — Обозы приходят по расписанию. Прежде чем запускать их на проверку, первым делом — сверяешься с журналом запросов на въезд. Если заявки нет — сразу от ворот поворот.

Он заметил удивлённый взгляд Яра и, не дожидаясь вопроса, тут же разъяснил:

— Нет запроса — значит, обоз ничейный. А раз ничейный, то сразу три вопроса: чей он на самом деле, чем «заряжен» и откуда взялся. Нелегальные караваны у нас не положены, — Афоня многозначительно понизил голос. — Это рассадники контрабанды и распространения незаконно добытого скарба. Ни один уважающий себя город не станет торговать с тобой, если ты с распростёртыми объятиями примешь украденный мародёрами товар с других караванов или, не дай бог, с опорных пунктов.

— Также у нас тут прибывают и простые люди. Они ищут убежища и нового места для жизни. Одиночные, семьями, со скарбом или без. Вот они идут не по расписанию. И для них у нас правило одно: проверять так же тщательно, как и обоз. А то и вдвойне.

Он пристально посмотрел на Яра, убеждаясь, что тот улавливает суть.

— Потому что отчаявшийся человек — та же бомба. Только в отличие от мародёра, он может даже не знать, что в нём сидит. Горе, страх, чёрная зависть к тем, у кого есть крыша над головой... Лучшее удобрение для «Дуры».

Афоня отложил в сторону журнал, который он до этого механически листал, и упёрся руками в стол, его взгляд стал тяжёлым и пристальным.

— Если такой на пороге явится — ему запрет на проход на сутки. Пусть за периметром остывает. Не остынет — добавим ещё сутки. На третий раз, если себя в руки не возьмёт, — гнать придётся. Жестоко? Может. Но одна его слеза может стоить жизни десяткам здесь, внутри.

Он выдержал паузу, давая Яру осознать тяжесть этих слов.

— Бывает, прибиваются и раскрытые маги. Таких после проверки — прямиком в наш отдел по тестированию. А оттуда... они уже сами знают, что делать.

Афоня выдохнул и закрыл глаза, будто подводя черту под сказанным.

— Собственно, на этом всё. Если что непонятно — Ольга объяснит, — мужчина кивнул в сторону женщины. — Дежурство — сутки через сутки. Пока посетителей нет — делайте что хотите, но КПП не покидайте. Завтрак в столовой для вас в пять утра.

Тут вдруг Афоня гордо выпрямился, поднял палец вверх и провозгласил:

— И помни! Кто посеет в душе своей семена гнева, злобы…

— Тот лох! — раздался внезапный голос Петрухи, который стоял в открытой двери, зажимая рот длинным рукавом своей пёстрой рубахи и держа в другой руке папку с бумагами.

— Вот же... — тихо ругнулся Афоня. — Такую речь обломал... — махнул он беззлобно рукой.

Яр от такого представления почувствовал, как его собственные брови медленно поползли вверх по лбу.

— Да не удивляйся ты, — фыркнул Волька. — Петрух у нас раскрытый Икотка. Безобидный, почти. Только говорит невпопад.

— Ага... а порой и впопад, — заметила Ольга, забирая у парня папку. — Только поди пойми, где бред, а где пророчество.

Глава 9 Законы, написанные кровью

— Ну тогда за работу, — произнёс Волька, потянувшись так, что кости хрустнули.

И вдруг он резко дёрнулся вперёд, приземлившись на пол на четвереньки. Привычная форма стала ему велика, залатанные рукава безвольно повисли. Паренёк преображался без единого звука — ни крика, ни стона. Процесс шёл буднично, по-рабочему. И вот уже на ворохе одежды стоял волк. Тот самый «Волкодлак», с вызовом ткнувший себя в грудь. Он с какой-то брезгливостью скидывал с себя остатки одежды, но делал это аккуратно, стараясь не повредить казённую форму. Это говорило о том, что разум Вольки сохранился полностью.

И когда он окончательно освободился, перед Яром предстал зверь.

Зверь… Не зверь, а смех один. Тонкие, словно спички, лапы. Нелепые, в разные стороны торчащие уши. Это был не грозный лесной хищник, а молодой, несуразный волчок со светлой, свалявшейся шерстью, растущей клоками, будто он переболел лишаём или ещё не успел как следует вылинять. И как самая большая несуразность — розовый нос, покрытый беззащитными светло-бежевыми пятнышками.

Яр медленно, стараясь не делать резких движений, поднял брови.

— Ну что, коллега, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — теперь я понимаю, почему ты так громко заявляешь о себе.

Волчок фыркнул — звук получился скорее обиженным, чем угрожающим, — и демонстративно отвернулся, уткнувшись носом в собственную шерсть на боку, словно пытаясь её пригладить.

Ольга подошла к четвероногому коллеге и обвязала его шею жгутом с биркой КПП.

— Ладно, красавец, — Яр сделал шаг к двери и приоткрыл её. — Показывай свой нюх.

Волька-волчок ткнулся холодным носом в его ладонь — коротко, по-деловому, — и юркнул в проём, его тощая тень скользнула по полу коридора.

Яр смотрел ему вслед со странной смесью брезгливости и теплоты.

«Вот уж точно, — подумал он, — внешность обманчива. Самый дерзкий из нас оборачивается самым жалким зверьком. Может, это и к лучшему».

Обоз ожидал своих контролёров, растянувшись у ворот пыльной, выцветшей вереницей. Усталые, покрытые дорожной пылью и потом лошади громко фыркали, беспокойно пряли ушами, взмахивали головами, пытаясь отогнать от себя назойливых мух. Но дело было не только в насекомых. Животные были на взводе, нервно переступая копытами по раскалённому грунту. Они чуткой кожей ощущали нестабильность этого места — порога, где магия и обычная жизнь сосуществовали в хрупком и опасном соседстве. От таких точек живность инстинктивно держалась подальше, и теперь кони лишь покорно стояли, удерживаемые на месте усталостью и тяжёлым грузом.

Когда же из-за двери КПП появился тощий волк, по обозу пронёсся сдавленный, испуганный храп. Кони затоптались на месте, закатывая глаза, но не посмели рвануть с места — слишком велика была измотанность, слишком неподъёмным был груз телег.

Митрофан, неспешно, с видом заслуженного бюрократа, принялся обходить обоз, сверяя накладные с грузом. Ольга, отложив папку, вела деловую, но пристальную беседу с главой каравана; её единственная рука ловко заполняла бланк, а взгляд скользил по лицам людей, выискивая малейшую ложь. А Волька-волчок уже носился между колёс, суя свой розовый, любопытный нос в каждый тюк, в каждую сумку, в каждый мешок, принюхиваясь к запахам кожи, трав и чужих страхов.

«Ну, и мне следует приступить к своей части работы», — мысленно вздохнул Яр, направляясь к хвосту обоза.

— Эй! — громогласно, перекрывая общий гул, крикнула Ольга, на секунду отрываясь от документа и обращаясь к людям. — Все, кто в обозе, выстраивайтесь в ряд! Сегодня вас проверяет эмпат!

Услышав это, люди начали нехотя сползать с телег, собираясь в неровную шеренгу. Их тихий, напряжённый гул стал гуще; в нём слышалась не просто усталость, а сдерживаемая тревога. Они перешёптывались, украдкой поглядывая на худощавую, сутулую фигуру в казённой форме.

Яр шёл вдоль шеренги, его сапоги мягко шуршали по пыльной земле. Он не смотрел людям в глаза — он смотрел сквозь них, позволяя волне их эмоций накатить на себя.

Первым был возничий. От него исходила густая, усталая апатия, приправленная едким страхом перед конкретно этим местом. «Лишь бы пронесло, лишь бы не вызвать подозрение, лишь бы скорее отвалили». Фон ровный, как выжженная степь. Чист.

Яр кивнул Митрофану, и тот поставил в листе против фамилии возницы галочку.

Вторая — женщина, прикрывавшая рукой испуганное лицо ребёнка. От неё исходило острое, как игла, материнское беспокойство. Но под ним — твёрдая, как камень, решимость. «Всё для него. Всё ради шанса. Выдержу всё». Ни тени агрессии, лишь чистое отчаяние, направленное в русло выживания. Ребёнок… самое пристальное внимание. Яр углубился в его эмоциональный фон. Нет… он чист.

— Проходите, — тихо сказал Яр, и женщина, не веря своему счастью, рванула за ворота, увлекая ребёнка.

Третий — мужчина в потрёпанном кафтане. Яр остановился напротив него, и его пальцы непроизвольно сжались. В воздухе заплескалась липкая, чуть сладковатая волна. За внешним спокойствием клокотала чёрная, утробная злоба. «Сволочи... Тварь... Все они твари... Дождусь своего часа...»

Яр замер, встретившись с ним взглядом.

— Тебя, — произнёс он без эмоций, — на сутки за стены. Остывать.

— За что?! — мужчина попытался шагнуть вперёд, но его тут же взяли под локти двое дежурных.

— Ты на взводе, — так же ровно ответил Яр, уже отводя взгляд. — Следующий.

Он продолжал двигаться вдоль строя, как врач со стетоскопом, прислушиваясь к биению души. Кто-то был напуган до оцепенения, кто-то источал наигранную браваду, кто-то — смирение обречённого. Он пропускал их, одного за другим, отмечая в себе, как нарастает знакомая тяжесть — похмелье от чужих чувств.

И вот он подошёл к последнему в шеренге — подростку лет пятнадцати, который старался казаться невидимкой. От него исходило... ничего. Вернее, не ничего, а ровный, нарочитый шум, будто кто-то включил на полную громкость радиопомехи. «Не думать. Ни о чём не думать. Пустота. Белый шум. Они чувствуют мысли. Нельзя думать».

Яр остановился и впервые за всё время пристально всмотрелся в лицо. Юноша бледнел на глазах, на его висках выступил пот.

— Расслабься, — тихо сказал Яр. — Чем сильнее давишь, тем громче кричишь. О чём ты так боишься думать?

Подросток затряс головой, губы его задрожали. А Яр уже чувствовал, как из-под этого искусственного шума пробивается ужас. Знакомый, металлический привкус... Страх быть пойманным. Страх перед наказанием. И... образ ящика. Маленького, деревянного, с чем-то запретным внутри.

— Всё, — Яр отступил на шаг и посмотрел на Ольгу. — Этого — в изолятор. И обыскать его вещи. Там есть деревянный ящик. Будьте осторожны.

Когда перепуганного юнца повели за ворота, Яр закрыл глаза, потирая переносицу. Голова гудела. Он снова был полон чужим страхом, чужой злобой, чужой болью.

«И это будет через день», — подумал он, глядя, как Волька с любопытством обнюхивает место, где только что стоял мальчик. — «Мы не пропускаем товары. Мы пропускаем людей. И задерживаем не преступников, а больных. Или тех, кто скоро ими станет».

Он чувствовал себя сортировщиком на конвейере человеческих душ. «И с каждой сменой эта работа будет становиться всё тяжелее».

— Ууууууууууууу! — завыл Волька, задрав свой розовый нос к небу. Волк забрался на небольшой ящик, подавая сигнал. «Я нашёл, я нашёл!»

Митрофан и Яр подошли к находке. Волк громко отфыркивался, его чуткий нос что-то раздражало. Он, брезгливо, спрыгнул с ящика, обежал коллег и устроился поодаль, решив наблюдать за находкой со стороны.

Митрофан достал из-за пояса фомку и одним движением вскрыл ящик. Три бутылки с мутной жидкостью лежали на соломе, каждая — в бумажной обёртке, пропитанной маслом с резким запахом лаванды.

Яр смотрел на изъятый ящик.

— Ради этого ты рисковал? — тихо спросил он. — Знаешь, что бывает с теми, кто «расслабляется» с этим зельем? Думаешь, пьянеют? Они... меняются! И первыми губят тех, кто рядом.

Подросток молчал, губы его дрожали. Яр чувствовал его безысходный страх.

— Кому это? — уже строже спросил эмпат.

— Ма... Матери... — выдавил тот. — У неё... боли. После того как «Дура» дотронулась... Без этого она кричит...

И Яр снова оказался перед выбором между буквой закона и человеческим страданием. Алкоголь — это и причина боли, и её единственное, ядовитое лекарство.

Ярослав закрыл глаза и тяжело выдохнул. Он ничего не мог поделать — этот юнец и его мать нарушили одно из самых страшных правил. «Никакого алкоголя в городе». Запрещено провозить, запрещено гнать. И что с ними будет? Скорее всего — изгнание из города. Если, конечно, в этот день у Золина не будет хорошего настроения… А когда оно у него бывает?

— Ладно, — вздохнул эмпат. — Я закончил. Митрофан, ты как?

Мужчина сделал последнюю пометку в журнале.

— У меня всё сходится. Ну, кроме этого ящика… точнее, его содержимого, — заметил он сухо.

Обоз тронулся дальше, увозя людей и товары, увозя надежды и разочарования.

— Вам туда, — Ольга кивнула на мужичка, которого не пустили, указывая подбородком на барак, стоящий на отшибе. — Завтра либо пройдёте, либо отправитесь с обозом обратно.

Однако её больше волновал молодой парень. Она проводила взглядом несостоявшегося контрабандиста.

— Жалко его… — тихо произнесла женщина. Но тут же её пальцы непроизвольно коснулись культи, что скрывалась под тканью. — И ведь знал, на что идёт. И всё равно повёз.

— Жалко, — согласился Митрофан, разминая затекшую спину. — Пьяная Дура... Её ни уговорить, ни остановить. Только ликвидация. Правила-то кровью писаны.

— Правила писаны кровью, — машинально повторила Ольга и задумалась.

Ярослав ничего не ответил. Ему ли не знать, что угомонить пьяную «Дуру» невозможно.

Работа на КПП продолжалась.

До обеда было довольно тихо, посетители были редки. Один, с котомкой за плечами, искал в Курске новый дом; другой оказался гонцом из соседнего поселения. Он привёз кипу документов — с запросами на въезд следующего обоза. Бумагами тут же завладела Ольга, погрузившись в их разбор.

Дело привычное. Гонца проводили на постой, пока Афоня лично не утвердит документы, сверяясь с товарными ведомостями и не разошлёт запросы по инстанциям Чистой Зоны.

Бюрократия оказалась бессмертной. Она пережила катастрофу и цепко держалась за жизнь, даже когда мир трещал по швам.

В обед КПП ушёл на заслуженный перерыв. Петруха, тот самый чудной парень, явился точно по времени с корзиной в руках. Из неё так и тянуло опьяняющим ароматом свежего хлеба и ещё чего-то вкусного.

Волкодлак, всё ещё оставаясь в своём тощем, волчьем обличье, довольно по-собачьи взвизгнул, подпрыгнул на месте и ринулся в здание — явно спеша обратно к своей одежде и человеческому виду.

— Вам Икотка еду и питьё носит? — удивился Яр, наблюдая за парнем с нетвёрдой походкой. — Не опасно? Они же, собственно, так и переселяются?

Ольга махнула здоровой рукой.

— Да безопасный он. Проверяли бедного, всего перепроверили в своё время, — сказав это, женщина приняла корзину из рук парня. — Пойдёмте перекусим. У меня уже живот сводит от голода.

Когда они зашли внутрь, Волька, уже в одних штанах и напяленной наизнанку футболке, сидел за столом, барабаня пальцами по столешнице. На его шее всё ещё болтался опознавательный жгут. Поймав на себе вопросительный взгляд Яра, он лишь усмехнулся, демонстративно потягиваясь так, что кости хрустнули, и указательным пальцем свободной руки постучал себе по виску. Мол, «Зачем утруждаться? Всё равно после еды обратно в шкуру».

Митрофан, крякнув, опустился на лавку рядом с Волькой и отодвинул в сторону кипу бумаг, освобождая место для трапезы.

— Иди сюда, Ярик, — пробасил он. — Тут теперь твоё место.

Ольга тем временем начала извлекать из корзины свёртки с едой. Вот показался обёрнутый в полотенце каравай хлеба — он был ещё горячим и так и парил, дразня всех своим душистым ароматом. Затем — четыре пластиковых контейнера, полных тушёной картошки с кусочками лука и моркови. И наконец — небольшой тканевый мешочек, от которого тянуло травами и хвоёй: заварка для чая.

— Ну, и как тебе, Ярик, наша Застава? — поинтересовалась Ольга, расставляя еду. — Не «Скорая», конечно, но, как ты уже понял, дело нужное.

— К тому же, — продолжил Волька, наполняя подкопчённый чайник водой из бутылки и ставя его на жаровню, где ровно тлели угли, — тут мы, маги и нераскрытые, себе дело находим.

Ярослав пожал плечами. Он пока ещё не понял, было ли ему сложно или нет? Ещё рано было делать какие-либо выводы.

Настойчивый аромат свежего хлеба смешивался в воздухе с едкой пылью КПП, создавая странную, болезненную гармонию — будто сама жизнь здесь была бутербродом из уюта и праха. Митрофан с глухим стуком ножа задумчиво разделывал каравай.

— Глядишь, тут тебе полегче станет, — голос Ольги звучал приглушённо. Казалось, она обращалась не столько к Яру, сколько к его тени, сидящей напротив. — Может, отдохнёшь тут, да и вернёшься на свою старую героическую службу. Ты-то целый. Пройдёшь ещё раз тест — и опять в Чистую Зону.

В её словах не было ни капли зависти. Сквозь них просвечивала усталая, почти материнская надежда — словно она, не сумев спасти себя, отчаянно хотела верить, что хоть он сможет выбраться.

Ярослав поднял на неё взгляд. Он смотрел на напряжённую линию плеч. Её спокойствие было обманчивым, как тонкий лёд над ледяной бездной.

— Вы служили на «Скорой»? — сорвалось у него. Вопрос прозвучал резко, почти грубо, вскрывая тишину.

Ольга на миг замерла, и Яр почувствовал, как сквозь её броню пробивается внезапная, острая волна чего-то старого и горького. Память, к которой давно не прикасались.

— Было дело, — она снова усмехнулась, и эта усмешка была похожа на шрам. — Я была одной из первых. До того как… вот. — Её взгляд скользнул вниз, к рукаву, скрывающему культю. Казалось, воздух в комнате на мгновение похолодел. — Соловьёва Ольга Петровна. Меня звать.

Тишина, наступившая после этих слов, была густой. Даже Волька перестал барабанить пальцами.

Соловьёва. Осознание ударило в виски, как обухом. Та самая. Обрывки чужих восторженных рассказов... которые казались небылицами.

— Соловьёва… — вырвалось у Яра сдавленным выдохом. Он смотрел на неё, и теперь видел не однорукую женщину на скучной должности, а живую легенду, чей героический путь оборвался так же внезапно, как начался. — Вы же не просто одна из первых… Вы же были…

Он не решался договорить фразу, боясь сорвать последний покров.

— Сильнейшим бойцом, — закончила за него Ольга. Её голос прозвучал ровно и пусто, будто она читала некролог на саму себя. — Как ты, Ярик. Был сильнейшим эмпатом.

— Да ладно вам, — тихо заскулил Волька, с тоской глядя на падающие в тарелки куски хлеба. — Давайте уже есть, а то я так от голода обратно в волка превращусь и начну выть.

Ольга горько усмехнулась и кивнула, давая негласное разрешение забыть о тяжёлом. Митрофан тем временем аккуратно, с видом заправского метрдотеля, расставил дымящиеся контейнеры с картошкой перед своими коллегами-работягами Заставы.

Разговор не клеился. В натянутой тишине было слышно, как Волька чавкает, а вилка Яра изредка скрежещет по дну пластикового лотка. Он ел медленно, машинально, весь ушедший в себя, пока его взгляд не зацепился за странный, коричневый кусочек в картошке.

— Это… — он нарушил тишину первым, и в его голосе прозвучало крайнее недоумение.

— А что, Равля Франце? — сдавленно, с нарочито гнусавой интонацией, передразнил его Волька, расплываясь в довольной улыбке. — Не нравится?

— Текстура странная… — продолжал бормотать Яр, так и не решаясь отправить находку в рот. Он разглядывал нечто упругое и железистое.

— Тушёная картошка с овощами и дикими виноградными улитками! — с пафосом заявил Волкодлак, выпячивая грудь.

Раздался резкий, сдавленный кашель. Яр поперхнулся крошкой хлеба.

— Что?! — выдавил он, широко раскрыв глаза.

— Ой, — флегматично протянул Митрофан, с наслаждением отправляя в рот очередную улитку. — Посмотри-ка на него. А что, русско-французская кухня не зашла?

— Откуда в Курске то… — сдавленно продолжал Яр.

— Ээээ, невидаль, — протяжно пронесла Ольга, разминая плечо. — Мы где находимся-то? Моква. А что тут? Усадьба Нелидовых. Вот они ещё этих брюхоногих сюда и завезли, а те взяли, да прижились и расплодились.

— Ага, очень удобно — бегать за ними не надо, — подхватил Митрофан, заедая улитку хлебом. — От Дуры они не убегают, как другое зверьё. Сидят, будто приклеенные. Ходи да собирай по огородам да лесам.

— А че? Аналог мяса! — прыснул Волька, довольный эффектом. — Всё ж лучше, чем пустую картошку лупить. Я-то вон — хищник! Мне белок нужен, а то шерсть лезет, будто на плешивом барбосе.

Ярослав ещё раз пристально всмотрелся в подозрительный кусок, вздохнул — и решительно отправил его в рот. Само мясо оказалось на удивление упругим и плотным, отдавая дымком и травами.

«Ну, а что, — стоически подумал он, прожевывая. — Местный деликатес, получается».

— Чеснока бы не помешало, — заметил Яр, уже с интересом разглядывая свой лоток.

Глава 10 Как прежде не будет

Рассвет на Заставе был иным — не предвестником суетного дня, как в Чистой Зоне, а тихим отдыхом после ночной лихорадки. Воздух был прохладным, он обжигал лёгкие ледяной свежестью, пах мокрым деревом, дымом и далёкой, едкой гарью. Яр стоял, втягивая утреннюю свежесть полной грудью, и его взгляд тонул в стене чёрного леса на горизонте. Оттуда, из предрассветной тьмы, доносилось неспокойное, глухое биение сердца этого нового мира: приглушённые хлопки, короткие вспышки, на мгновение озарявшие верхушки сосен багровым светом.

— Там наши бойцы, — тихо сказал Волька.

Парень уже принял человеческий облик, но в его позе читалась уставшая грация зверя. Длинные пальцы теребили служебный жгут-ошейник, будто это была единственная нить, связывающая его с привычной формой.

— Это нормально, — продолжил он, не отрывая взгляда от леса. — Ночью к нашему городу всякая дрянь так и норовит подобраться. Как тараканы.

Внезапно звуки боя стихли разом, будто кто-то выключил адскую симфонию. Наступившую тишину было страшнее слушать, чем канонаду. Ветер донёс с собой знакомый, едкий коктейль — запах озона, словно после грозы, и горьковатый, пыльный аромат полыни.

И тут же, будто подхватывая эту тишину, из чащи донеслось протяжное, леденящее душу:

— Ууууууууу!!!

Это был боевой клич, торжествующий и печальный одновременно.

— Воют? — не удержался Яр.

В его собственном голосе прозвучало непроизвольное уважение, смешанное с лёгкой дрожью.

— Ага, — Волька мечтательно закрыл глаза, прислушиваясь, словно к далёкой музыке. — Среди бойцов есть целый отряд Волкодлаков и Берендеев. В лесу почти некому им противостоять.

Он открыл глаза, и в них горела неподдельная, горькая гордость.

— Они — одна из главных сил, что берегут оборону Курска.

Эмпату потребовалось несколько секунд, чтобы прочувствовать эмоции Вольки. От парня исходила целая буря — тоска по настоящей силе, горечь от собственной неполноценности и жгучее, почти физическое желание быть там, в этой ночной охоте, а не здесь, на скучном КПП.

— К ним хочешь? — спросил Яр просто и прямо, без обиняков.

Так, как говорят между собой те, кто уже понял, что скрывать нечего.

Парень горько усмехнулся, и эта усмешка была красноречивее любых жалоб.

— Ты моего волка видел. Что я там сделаю? — он мотнул головой в сторону умолкшего леса. — Только под лапами у больших ребят путаться буду. Как щенок.

Тут из КПП появилась Ольга.

— Смена скоро придёт. Как нас заменят, мы на сутки свободны, — произнесла она. — Так что я быстро, присмотрите пока за нашим пунктом.

— Хм... — тихо хмыкнул Яр, не отрывая взгляда от леса, где только что затихла ночная ворожба. — Афоня ж говорил, чтоб её не покидали.

В его голосе не было упрёка, лишь констатация факта, за которым стоял невысказанный вопрос: «И что нам тут делать, если она уйдёт?»

— Да она же недалеко! — фыркнул Волька, махнув рукой в сторону казарм с таким видом, будто речь шла о соседней комнате, а не о линии фронта между порядком и хаосом.

В этот момент дверь КПП скрипнула, и на пороге показалось сонное, помятое лицо Митрофана. Мужчина втянул носом воздух, надув щёки, как бульдог, и медленно, с наслаждением выдохнул струйку пара.

— Оленька наша сейчас своим светом делиться будет, — произнёс он хриплым от сна баском, и в его глазах мелькнула тёплая, почти отеческая усмешка. — Смотри, Ярик, смотри да запоминай. Нигде больше такого не увидишь.

И тут Яр заметил, как кончики коротко стриженных волос Ольги вспыхнули, заискрились крошечными, невесомыми язычками холодного пламени. Они облизывали пряди, словно пробуя их на вкус, но не сжигали.

Усталая, земная походка Ольги вдруг изменилась. Её плечи расправились, а шаг стал лёгким, отрывистым, грациозным. Она шла, будто не чувствуя веса собственного тела, готовясь в любой миг оторваться от земли.

Свет струился вдоль тела, обволакивая плечи, спину, руки. Это было похоже на то, как расправляет лебедь крылья — медленно, величественно, наполняя пространство вокруг. Самый чёрный предрассветный мрак отступал, не в силах вынести этого сияния. И в этих переливах на мгновение угадывалось нечто большее, чем человеческий силуэт — исполинские, сложенные крылья, венец из света и печали... призрачный образ Жар-Птицы, на миг явивший себя миру.

Пустой рукав взметнулся, и Яр застыл. На месте культи разворачивался веер из перьев чистого огня. Раскалённая медь, золотые искры, багрянец раскалённой стали. Каждое перо пульсировало скрытым светом, словно сердце крошечной звезды. Несмотря на все великолепие, часть крыла отсутствовала.

Яр почувствовал обжигающую обиду: «Как… так? Такая и…»

Ольга, та самая, что когда-то была сильнейшим бойцом «Скорой», Жар-Птицей, в размеренном ритуале вырывала перо за пером из собственной плоти. Без гримасы боли, с тем же выражением, с каким садовник обрезает лозу. Она развешивала огненные перья на уродливом, колючем заборе Заставы взамен угасающих. Каждое новое перо заявляло о себе всплеском света, отбрасывающим призрачные тени.

— Я думал... у вас тут где-то ветрогенератор, что питает свет на Заставе... — тихо выдохнул Яр, заворожённый зрелищем.

— Скажешь тоже, — хмыкнул Волька, не сводя восхищённого взгляда с Ольги. — Наш свет — Ольга.

— Их хватит как раз на два дня, — заметил Митрофан. — До конца следующего дежурства Ольги.

Закончив свой причудливый, изнуряющий ритуал, Жар-птица — нет, просто усталая Ольга — вернулась к КПП, пряча свою культю в рукав. Она не смотрела на своих коллег — взгляд её блуждал в прошлом. Тогда, когда она своим светом и жаром могла выжечь любую аномалию.

Жар-птица. Эталон, одно из величайших сокровищ, к которому тянулись в сказках герои и короли. Теперь — просто искалеченная птица, что дарит последние крохи своего свечения этому израненному, как она сама, миру.

Из серых теней бараков, как призраки, возникли новые фигуры. Утренний воздух прорезали сонные голоса — это подходила смена, чтобы принять из рук Ольги и её товарищей хрупкую эстафету их бесконечной вахты.

— Ну, я пойду завтракать! — громко оповестил всех Волька.

Может, он и тощая псинка, однако аппетит у него был в истинно волчьи.

— Выходной, — с наслаждением протянул Митрофан.

***

Посёлок городского типа — Горшечное, на территории заброшенного хлебоприёмного предприятия.

Воздух был спёртым, густым. Едкая пыль забивалась в нос, щекотала гортань. Всё тело ныло и ломило, словно её переехал гружёный воз.

Она лежала на какой-то странной куче тряпья и затхлой, прелой соломы. Память возвращалась вспышками — яркими, болезненными. А ведь её предупреждали. Говорили, что не стоит путешествовать одной, что нужно идти с обозом, под защитой. Но нет, она понадеялась на удачу и на свой велосипед.

Всё случилось стремительно: накатившая волной тошнота, оглушительный звон в ушах, сжимающая виски боль... и наступившая тишина. И вот теперь она проснулась здесь.

«...Где здесь?» — пронеслось в голове.

Девушка медленно подняла тяжёлую, словно набитую камнями, голову и попыталась осмотреться.

— Чёрт... — болезненно выдохнула она, осознавая, что на этот раз вляпалась по-крупному.

Помещение, судя по всему, когда-то было зернохранилищем. Теперь же это была тюрьма. И она была не единственной пленницей. Пространство вокруг заполняли сколоченные на скорую руку деревянные клетки, а в них — люди. Их сознание окутал тяжёлый, искусственный сон.

Девушка нахмурилась. «Почему я очнулась, а остальные — нет?»

Едва она попыталась встать, как из темноты донёсся едва слышный голос:

— Тихо... Не делай резких движений. И, главное... держи под контролем свои чувства... а то нас заметят.

Её взгляд упал на сбитый деревянный ящик рядом с её клеткой. Говорило создание, запертое внутри. Её странный собеседник сумел расковырять щель, но отверстие было крошечным, и девушка могла разглядеть лишь один круглый, светящийся жёлтый глаз.

— Их эмпат держит всех во сне. Мне удалось тебя разбудить... — продолжило маленькое существо.

— Как? — тихо спросила девушка.

— Сейчас неважно как... я потом расскажу. Нам надо выбираться отсюда.

— И как же нам выбраться? Ты — в ящике, я — в клетке.

— Всё просто.

Существо просунуло в щель маленькую когтистую лапку, покрытую чёрной шерстью. Она удивительно напоминала человеческую руку, только мохнатую и с когтями.

— Вот, сбоку, есть задвижка, — чёрный коготь указал в сторону массивного металлического крюка, вбитого в раму ящика. — Открой его. Я сам не могу дотянуться.

Девушка дёрнулась, пытаясь встать, но тело пронзила волна боли, а верёвки туго стянули суставы. Отчаяние комом подкатило к горлу. Руки и ноги были скручены. Лишь одна мысль слабо мерцала в сознании, как искра: мародёры так слепо положились на своего эмпата, что связали ей руки спереди, а не за спиной. Эта оплошность стала их ошибкой и её единственным шансом.

— Сейчас… — прошипела она, заковыляв к прутьям.

Пришлось извиваться, подползать, как червь, к стенке клетки. Каждое движение отзывалось болью — грубая верёвка впивалась в запястья, до крови раздирая кожу.

— Давай… давай… — доносился из ящика приглушённый, но настойчивый голос. — Если не уйдём сейчас, ты не представляешь, что с нами сделают…

— Если не сейчас… то никогда… — выдохнула она, стиснув зубы.

Кончики пальцев нашли холодный металл. Ещё одно усилие…

Щёлк. Задвижка с грохотом отскочила.

Из ящика донёсся одобрительный возглас. Крышка отъехала, и на свет, пугливо жмурясь, выбралось невероятное создание. Гибрид совы и кота — два огромных, сияющих в полумраке глаза, обрамлённых лицевым диском, и короткий крючковатый клюв. Два кошачьих уха с кисточками из перьев нервно подрагивали. Оно стояло на крепких задних лапах, а за его спиной виднелись два беспомощно обвисших крыла, перемотанных в нескольких местах грязным скотчем.

— Коргоруша… — прошептала девушка, заворожённо глядя на него.

Зверёк был не больше крупного кота, но держался с неожиданной прямоходящей грацией.

— Я — Сергей Афанасьевич, — важно поправил он, отряхивая с плеча пыль. — С кем имею честь говорить?

— Василиса… — выдохнула она, наконец переведя дух.

Коргоруша оценивающе окинул её взглядом. Василиса была худой до прозрачности, кожа да кости, обтянутые потрёпанной одеждой. В этом мире упитанность была неслыханной роскошью. На ней были надеты выцветшие, поношенные штаны и толстовка с капюшоном. Светло-русые волосы были собраны в засаленный, давно не мытый хвост.

— Негусто… — констатировал он, качнув головой. — Но будем работать с тем, что есть. Ты ведь не раскрытая, так?

В его огромных глазах вспыхнул пытливый, почти научный интерес.

— Ты обещал мне помочь выбраться, — заметила девушка, прищурив свои серо-голубые глаза.

— Да, — тот, кто назвался Сергеем, кивнул так, что кончики его ушей смешно дёрнулись.

С грацией кошки он пробрался между прутьев её клетки и острым клювом принялся перекусывать её путы.

— И я сдержу слово. Но для того, чтобы устроить тот самый «кипиш», о котором я думаю... мне потребуется твоё осознанное согласие.

Он сделал паузу, его огромные глаза стали серьёзными.

— Ты очнулась не просто так. Пока ты спала, я... вкусил каплю твоей крови. Этого хватило, чтобы заключить предварительный договор и вытащить твой разум из паутины эмпата. Но связь односторонняя. Я привязан к тебе, а ты — нет. Моя сила ограничена.

Василиса смотрела на него с нарастающим ужасом и пониманием.

— То есть... чтобы разбудить других... тебе снова нужна моя кровь? Но теперь я должна... согласиться?

— Всего капля, — прошептал Коргоруша, и в его голосе зазвучала древняя, хищная нота. — Но на этот раз — добровольно. Это скрепит наш договор. Я получу доступ к своей силе, а ты — к свободе. Выбора, по сути, у тебя нет. Без этого мы оба останемся здесь. И нас ждёт участь куда хуже, чем кровопускание.

— Ох, ладно... Чёрт с тобой! — выдохнула девушка, и в тот же миг верёвка, сковывавшая её запястья, с сухим треком лопнула.

— Но имей в виду, — произнёс Коргоруша, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Мои силы не безграничны и полностью зависят от твоего потенциала. Ты всё ещё не раскрыта как маг. Так что... энергии, как ты понимаешь, мало. И убегать отсюда тебе придётся на своих двоих.

Треск! — ещё одна верёвка распалась, освобождая её ноги. Василиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки от странного, едва уловимого покалывания в мышцах.

— Держи... — прошептала она, протянув ладонь Сергею.

В её глазах читалась холодная, отчаянная решимость.

— Кусай.

Острый крючковатый клюв Коргоруши с хирургической точностью проколол кожу на её запястье. Из-под бледной кожи показалась рубиновая капля. Магический зверь аккуратно, с торжественностью, коснулся её своим шершавым языком.

И тут магия отозвалась. В глазах чудного зверька на мгновение вспыхнул и погас ослепительный свет, словно печать, подтверждающая контракт. Воздух вокруг них на секунду сгустился, и Василиса почувствовала, как по жилам пробежал странный холодок — словно невидимая нить намертво привязала её к этому существу.

— Сядь в углу клетки и закрой голову руками. Я буду будить их самого опасного пленника, — предупредил Коргоруша и проскользнул между прутьями.

Это была огромная металлическая клетка. В её густой темноте сидело оно. Существо необъятных размеров, скованное цепями. К его толстой шее была прикреплена капельница с огромной дозой снотворного. Видимо, даже сил эмпата не хватило, чтобы справиться с ним.

Щёлк! Капельница вылетела из толстой кожи. Ловкие когтистые лапки с удивительной точностью извлекли толстую иглу из вены.

— Уфффф… — пронеслось из клетки, больше похожее на подземный толчок, чем на вздох.

Сергей аккуратно выбрался из клети, запрыгнул на балку и, набрав воздуха, издал звук, от которого у Василисы заложило уши.

— Угагагагах!!!! — Глухой, раскатистый рёв прокатился по зернохранилищу, отражаясь от стен.

— Уггугугугугуггух!!!! — вопил Коргоруша, вкладывая в свою странную песню-заклинание всю магию, которую позволял их хрупкий контракт.

Создание в клетке шелохнулось и замерло — но лишь на секунду. Потом огромный, как блюдце, глаз распахнулся. Ноздри, похожие на пещеры, с шумом втянули затхлый воздух, а по могучему телу прошла судорожная волна жара.

— Ухухуххухухуха! — Ещё громче, почти истерично, прорезал воздух Коргоруша.

И в этот миг Василиса почувствовала, как что-то внутри неё оборвалось. Будто каждый его крик вытягивал из её вен что-то невообразимо ценное, высасывая самую суть. Это и была цена их сделки.

Из густой тьмы металлической клетки на Василису глянуло нечто, от чего кровь застыла в жилах, а дыхание перехватило. Тело зверя, необъятное, как холм, было сковано цепями, впивавшимися в шкуру, похожую на тёмный, потрескавшийся от времени гранит. Но в трещинах этой шкуры, будто в глубине пещер, пульсировал свет. Сначала слабый, как отдалённые всплески зари, становился всё ярче и ярче.

С каждым вздохом чудовища свет набирал силу, заливая его тело изнутри. Теперь оно напоминало не камень, а гигантскую, неотёсанную глыбу живого самоцвета. Сквозь базальтовую шкуру проступали прожилки тёплого янтарного сияния, всполохи изумрудного огня и глубокое, мерцающее рубиновое свечение, будто в самой груди зверя билось раскалённое сердце.

Огромный, как омут, глаз распахнулся полностью. Зрачок в нём был подобен чёрному алмазу, а вокруг бушевало сияние расплавленного золота. Он медленно повернул свою исполинскую голову, и тяжёлые рога-сталактиты со скрежетом прошлись по прутьям клетки.

Воздух затрепетал, наполнившись гулом пробуждающихся недр и запахом раскалённого кремния и свежевскопанной земли. Он вдохнул — и стены зернохранилища содрогнулись. Он выдохнул — и по его телу пробежала ослепительная вспышка, озарившая на миг всё пространство вокруг.

Это был хозяин гор, отец пещер, подземное светило. И он проснулся. Индрик-зверь.

Воздух в помещении был пропитан запахом дешёвого табака, сивушного самогона и немытого тела. Комната, сколоченная из фанеры на бывшей смотровой площадке элеватора, была кабинетом и логовом одновременно.

За столом, сделанным из старой двери, сидел одноглазый, с лицом, иссечённым шрамами. Его глаз, холодный и жёлтый, как у старого волка, был прикован к существу, восседавшему на спинке стула.

Это был бес. Ростом с кошку, но на кошку совершенно непохожий. Сухонький, словно сбитый из веточек и шинельного сукна, с длинными руками до пола и острым лицом. Его маленькие глазки-буравчики злобно поблёскивали из-под стёртой будёновки, нахально сдвинутой на затылок.

— Чего рассусоливаешься? — цыкнул бес, и его голосок скрипел, как несмазанная дверь. — Хозяин ждать устал! Говорил — к полной луне партию собрать! А у тебя тут до сих пор возня, сопли жуёшь!

Одноглазый мародёр с силой ударил кулаком по столу. Банка с гвоздями подпрыгнула.

— Не твоего ума дело, шелупонь! — просипел он. — Ты хоть понимаешь, что у меня внизу?! Берендей, коргоруши, каменный конь! Это не барахло твоего хозяина на помойке собирать! Один чих — и от нас мокрое место останется!

Бес-Шуликун фыркнул, обиженно поджал тонкие губы.

— Это твои проблемы, одноглазый. Хозяин платит, чтобы проблем не было. А то, гляжу, ты тут совсем обнаглел. Думаешь, с нами шутки шутить?...

БУМ.

Сначала был звук. Глухой, подземный удар, от которого задребезжала банка с гвоздями и упала со стола. Гвозди рассыпались по полу звенящим веером. Лихо и Шуликун замерли.

— Что это? — прошипел бес, его буравчики-глазки сузились до булавочных проколов.

Лицо одноглазого побелело. Он знал этот звук. Это было... пробуждение.

УУУУУУУХХХХХХ!!!

Этот звук прорвался сквозь стены, через бетон и сталь. Это был рёв, от которого кровь стыла в жилах. Рёв Индрика-зверя.

— Нет... — выдохнул Лихо, вскакивая с места.

Его единственный глаз дико забегал.

— НЕТ! ПРОКЛЯТЬЕ!

Но Шуликуна уже и след простыл. Мелкая тварь с визгом шлёпнулась со стула и, поджав длинные руки, метнулась к зарешёченному окну. Он не стал открывать — он просто просочился сквозь прутья, как жидкая тень, и скрылся в ночи с испуганным писком. Делать ему тут было нечего — надо было срочно доложить хозяину о провале.

Воздух задрожал, затрещал от напряжения. И в ответ ему, из чрева металлической клетки, родился Рёв.

Это было землетрясение, обретшее голос. Сотряслась не только земля под ногами — содрогнулись кости, зубные пломбы и сами основы сознания. Пыль столбом взметнулась к потолку, с балок посыпалась штукатурка.

На секунду воцарилась тишина. Глухая, давящая. А потом её разорвали первые крики проснувшихся людей. Крики животного, панического ужаса. Задребезжали, затрещали деревянные клетки. Кто-то бился о прутья, кто-то рыдал, кто-то молился.

И тут же к человеческому гаму примешались иные звуки. В углу, в клетке, где томилось нечто, похожее на скрюченный сучковатый корень, это нечто выпрямилось и ударило по решётке. По дереву поползли сизые искры статики. Из другой клетки, где сидел тихий, тщедушный человек, вырвался сдавленный вопль — и потолок над его головой вогнуло, будто по нему ударили невидимой кувалдой. Он в ужасе отшатнулся, а вмятину на потолке уже разрывали когтистые лапы соседа, которого терзала “Дура”.

Они выпускали свою Дурь. Бесконтрольную, дикую магию страха и ярости.

А Индрик-зверь в это время просто... встал. Его движение было подобно подъёму горного хребта. Цепи, сковывавшие его, лопнули с сухим треском, как нитки. Он потянулся, и его рога со скрежетом прошлись по потолку, сдирая листы профнастила. Стена его клетки сложилась пополам и с грохотом отлетела в сторону, попутно разнеся в щепки соседнюю — ту самую клеть, где только что лежала Василиса.

— Беги! — просипел Коргоруша, впиваясь когтями в её плечо.

Девушка откатилась в угол, едва избежав гигантской, покрытой светящимися трещинами лапы, которая обрушилась на то место, где она только что была. Пыль и щепки полетели во все стороны.

Мародёры? Ни о каком контроле не было и речи. Они не были готовы к тому, что их тихий, управляемый скотник превратится в филиал ада. Один из них, тот самый эмпат, стоял на коленях, зажав уши ладонями, и из его носа текла кровь — его дар, обращённый против него же самого, сломался и ударил его по сознанию. Другие с дикими глазами отступали, стреляя наобум в сгущающийся магический мрак, где уже мелькали тени освобождённых тварей. Они не пытались никого ловить. Они спасались.

— Выход! — крикнула Василиса, подхватив Сергея, и рванула к тому месту, где раньше была стена.

Теперь там зияла громадная дыра, на фоне которой медленно и величаво удалялась в ночь светящаяся громада Индрика.

Она выскочила на запылённый двор заброшенного предприятия. Воздух был свеж и сладок после спёртой атмосферы плена. В стороне, под навесом, она узнала свою цель — груду ящиков и тюков, сваленных в кучу. Свой рюкзак и велосипед.

Лихо рванулся к двери, отшвырнув её с такой силой, что та слетела с петли.

Открывшаяся картина была похожа на ад, вырвавшийся на свободу. У главного ангара, откуда доносился рёв, выламывалась стена. В проёме, заливаемом багровым и янтарным светом, угадывались исполинские очертания. По двору метались фигурки его людей. Сверкнула очередь из автомата — бесполезная, как плевок в ураган.

И тут же, будто подхваченная вихрем, из других пробитых дверей хлынул поток людей и существ. Кто-то бежал, кто-то полз, кто-то не выдерживал и срывался, запуская цепную реакцию, вызывая Дуру за Дурой. Синие молнии били в крышу, клубы чёрного дыма вырывались из окон, земля под ногами бегущих внезапно превратилась в жидкую грязь, из чёрной грязи начинался неконтролируемый рост деревьев, колосьев зерна, фосфоресцирующих грибов. Один хаос порождает другой, и они поглощали друг друга.

Лихо застыл на пороге, глядя, как рушится всё его предприятие, вся его власть, всё его «гнездовье». Его лицо исказилось чистой, бессильной яростью.

— Кто... — просипел он, сжимая кулаки так, что кони затрещали. — КТО?!

Не задумываясь, не оглядываясь на крики и взрывы, доносившиеся из ангара, Василиса подбежала к куче изъятых вещей. Руки сами нашли потрёпанный рюкзак. Одним движением она натянула его на спину. Затем ухватилась за руль своего старенького горного велосипеда, отшвырнув упавший на него пустой ящик и, не утруждая себя проверкой, вскочила на седло.

— Держись! — крикнула она Коргоруше, который вцепился в её толстовку.

Пятка ударила по педаль. Механика отозвалась сдавленным скрежетом, но колёса провернулись. Ещё удар — и велосипед рванул с места, вынося их из этого ада, в сторону тёмной, бесконечной дороги.

Сзади, в Горшечном, полыхало зарево от начавшихся пожаров. А они двое, девушка и её дух, неслись в ночь, оставляя за спиной хаос, который сами же и породили.

Глава 11 Последствия

Шуликун ехидно ухмыльнулся, обнажив мелкие острые зубки. Его взгляд скользнул по апокалиптическому пейзажу, разворачивающемуся вдалеке, и в его глазах вспыхнуло злорадное удовольствие.

Тут было на что посмотреть.

От ангара остался лишь остов — гигантские стальные балки, скрученные и разорванные, как проволока, торчали из груды бетонных обломков. Стена, которую проломил Индрик, зияла огромным провалом, открывая вид на залитое багровым светом зарево горящего где-то в отдалении топливного склада.

Двор предприятия выглядел как поле боя после бомбёжки. Повсюду валялись развороченные клетки, ящики с перепуганными магическими тварями, которые теперь метались в панике или уже забились в новые укрытия. Воздух гудел от разрядов неусмиренной магии — где-то трещала синяя молния, бьющая в землю, где-то клубился ядовито-зелёный туман. Больные, перекорёженные деревья раскинули свои ветви — теперь это место полностью потеряно, больной узел аномалии, порождение Дуры. От запаха гари, озона и крови першило в горле. Барак, где жили мародёры, был частично разрушен — его крыша лежала на земле, придавленная отлетевшей плитой.

Уцелевшие бандиты, человек десять, не больше, с пустыми глазами и перевязанными на скорую руку ранами, бесцельно бродили среди руин, словно муравьи, чей муравейник раздавили сапогом. От былой уверенной жестокости не осталось и следа — только шок и животный страх.

— Красиво, — с наслаждением констатировал Шуликун, обводя рукой всю эту панораму разрушения. — Очень живописно. Прямо... монумент твоей глупости, одноглазый. Хозяин будет в восторге от такого отчёта.

Лихо молча смотрел на руины своего «гнездовья». На то, что он строил месяцами. На свою разбитую власть. Его кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, выступила кровь.

— Всё, что осталось от твоей империи, — скрипуче прошептал Шуликун. — И твой последний шанс её восстановить — найти ту, что всё это начала.

— О чём ты? — голос Лихо пророкотал, словно подземный гул.

Шуликун осклабился. — Мы кое-что выяснили. Тот самый дрянной эмпат, что у тебя с кашей в голове остался, успел шепнуть перед тем, как отключиться. Он поймал в эфире отпечаток. Ту парочку, что всё это устроила. Девчонка и корогуша Сергей. Да-да, тот самый твой хвалёный хирург.

Лихо мрачно хмыкнул, вытирая кровь с лица.

— И что? Хозяин думает, у нас против этого шанс есть? С такими-то стволами? — он пнул ногой согнутый ствол своего автомата.

Шуликун фыркнул.

— Ты совсем тупой, одноглазый? Хозяин и не ждал, что ты будешь с Индриком в рукопашную драться. Аркан был не для сна! Для подчинения, чтобы в клетку загнать! Сила аркана — не в прочности, а в заклятье! Пока каменная скотина спала под капельницей, ты мог потуже затянуть петлю. А ты что? Магии пожалел?! Расслабился! Индрик ушёл, утащив за собой аркан.

Теперь до Лихо всё доходило. Глубина его провала становилась ясна. Он упустил добычу и инструмент, единственный, который позволял хоть как-то контролировать живое сверхсущество. И этот инструмент был теперь потерян — разбуженный Индрик ушёл.

— Так что не извиняй, — язвительно закончил Шуликун. — Индрика ты профукал. Осталась девчонка и Сергей. Они разбудили духа. Корогуши не могут колдовать сами по себе, значит, они заключили договор на крови. Хозяин полагает, что раз она его разбудила, то связь осталась. Через её кровь и магию... снова затянуть петлю на воле Индрика. Или получить не менее ценный актив — саму парочку. Так что лови её. Вяжи и вези. Это твой единственный билет на помилование. Или твоя шкура и шкуры твоих братков пойдут на подпитку Иглы. Уверяю, ты будешь кричать от боли, пока из тебя не вытянут последнюю искру, а от тебя не останется сухая, треснувшая оболочка.

***

Игорь сидел, сгорбившись, и прислушивался к пустоте, что разъедала его изнутри, словно червь. Дело было не в ране на предплечье — та затянется. Дело было в другом. Он снова почувствовал во рту привкус пыли и затхлой воды. Богатырь закрыл глаза, сдался, и память утащила его на дно.

Вспомнился полузатопленный торговый центр. Когда-то здесь кипела жизнь, а теперь стояла гнилая, неподвижная вода, отражавшая облупленный потолок. В воздухе висела тяжёлая, сладковатая вонь, перемешанная с запахом влажного бетона. Их сапоги медленно, с противным чмоканьем, шли по затопленному плиточному полу, и с каждым шагом Игорю казалось, что тина цепляется не только за подошвы, но и за душу.

И она появилась. Мавка. Её кожа светилась в полумраке, как перламутр, а волосы, длинные и цвета влажных водорослей, струились по плечам живым шёлком. Но в её глазах, больших и светло-зелёных, как молодые листья, плескалась тоска, глубокая и бездонная.

— Здравствуйте, добры молодцы, — её голос был похож на перезвон хрустальных колокольчиков, на шёпот листвы под летним ветерком. От него по коже Игоря бежали мурашки. — Ай, ли вы за мной?

Мавка улыбнулась, и в этой улыбке была такая пронзительная, хрупкая надежда, что у Игоря сжалось сердце. Она была похожа на заблудившегося ребёнка, а не на чудовище.

— Смотри, — Она протянула руку. На ладони расцвёл крошечный цветок из света и росы. — Я почти...

Пальцы Романа впились в плечо Игоря. В сознании прошелестел ледяной мысленный голос: «Не ведись».

Игорь грубо дёрнулся, сбрасывая хватку. — Ты слепой?! — прошипел он, не отрывая глаз от цветка. — Она возвращается! Верни ей жизнь, чёрт возьми! Игорь до сих пор не мог себе простить той своей фразы: «Действуй». После которого, казалось, прозвучал выстрел, и он боялся повторить эти простые слова ещё раз.

Стригой сузил глаза, смотря на напарника. — Тогда ты иди первым, — процедил он. Раз уж Игорь не усвоил первого урока, он предоставит второй. И если нужно — третий.

Богатырь презрительно фыркнул и направился к девушке. Он медленно протянул ей руку. — Давай выйдем из этого болота? — Игорь улыбался, пытаясь показать своё дружелюбие.

Мавка склонила голову и улыбнулась в ответ, щуря глаза. И... её улыбка становилась всё шире и шире, и вот уголки её губ достигли висков, пасть распахнулась и с чавкающим звуком вонзилась в протянутую руку.

Рывок.

И Игорь скрылся под толщей мутной стоячей воды. К счастью для богатыря, он оказался для неё слишком тяжёлым, а воды было не так уж и много. Парень вынырнул, пошатываясь, и встал на ноги, ощущая жуткую боль в руке.

Мавка не собиралась отцепляться. Она, подобно пиявке, присосалась к ране так сильно, что, когда Игорь поднял руку, магическая тварь буквально повисла на ней, извиваясь подобно миноге. Кожа девушки стала землисто-серой, а глаза, неестественно распахнутые, смотрели на парня полные ненависти и жажды крови. Казалось, эту жажду не сможет утолить даже вся кровь богатыря.

— А я предупреждал, — тихо произнёс Роман. — Трудно было с вами, Яру? Наверное, так же не слушали своего эмпата. — Стригой ядовито улыбнулся, демонстрируя небольшие клыки. — Может, именно из‑за этого наш лучший эмпат теперь гниёт на Заставе в Мокве?

— Ты... — прошипел Игорь, пытаясь оторвать от себя извивающуюся тварь. — Делай свою работу!

Пока он говорил, Мавка, свисая с его руки, уже старалась дотянуться до его шеи длинными, покрытыми серой кожей пальцами.

— Ну, ты сам хотел её спасти. Вот и терпи, пока я буду решать твою проблему, — ответил эмпат, сделав особое ударение на «твоей проблеме».

Сказав это, Роман закрыл глаза и замер. Он уже не слышал шипения Мавки и ругани Игоря. Эмпат коснулся спутанного «Дурой» и горем сознания. Он не стал распутывать этот клубок боли — он скользнул по нитям памяти, отыскивая то, что породило «Дуру», что стало причиной ЭИ-скачка.

Эта девушка пришла сюда в надежде отыскать что-нибудь полезное, рассчитывая, что полузатопленные помещения станут препятствием для людей. А нашла… золотое обручальное колечко. Никому не нужное в этом мире, золото потускнело за два года в воде. И эта крохотная деталь стала спусковым крючком. Она простая девушка, сумевшая пережить цепной выброс «Дур» зимой две тысячи двенадцатого года, сумевшая выжить в этом безумном мире… сломалась от такой мелочи. Кольцо — точно такое же, какое ей подарил её избранник.

Она была счастлива, но недолго. Мир рухнул. Им пришлось забыть о свадьбе, перейти в режим выживания. Пока в один из дней он просто… не заболел. Он умер. От простуды… от такой дурацкой и простой болезни, которую раньше лечили за три дня. Он сгорел в лихорадке. И даже после этого она нашла в себе силы жить дальше. До того дня, пока не нашла этот проклятый кусочек золота, напомнивший ей обо всём, что она потеряла. Своё будущее. Свою надежду. Свою жизнь… Стригой не стал пытаться угомонить эту боль, достучаться до её сознания. Он с педантичной точностью скользнул по нитям памяти и просто, как хирург, обрезал одну — ту самую, что связывала её с кольцом, с потерей, с болью. Разрушил её связь с тем, кого она любила. Навсегда…

Тело Мавки внезапно обмякло, пасть разжалась, и Игорь едва успел подхватить девушку, чтобы та не рухнула в мутную воду. С неё медленно сползал облик мифической твари, показывая миру простую, исхудавшую девушку в потрёпанной одежде.

— Всё, — произнёс Роман. — Задание выполнено. Сказав это, он повернулся и направился к карете скорой помощи.

И всё бы, казалось, обошлось. Подумаешь, несколько уколов от столбняка и швов на руке. Но ровно до тех пор, пока Игорь не увидел спасённую. Что-то было не так в ней. После пробуждения от сна Яра люди были потерянные, даже испуганные, искали своих. Но она… она была какой-то пустой и отрешённой.

«Это временно», — отмахивались медработники. «Такое бывает», — говорили они. И только один признался: «Просто со временем приспособится жить как новая личность, потеряв себя.»

А Игорь? Что он мог предъявить Роману? Тот сделал своё дело — чётко и верно, самым быстрым и безопасным методом для команды. Не взирая на чужую пустоту.

— Яр, — Игорь поднялся со стула.

Несмотря на выходной, богатырь сидел в своей комнатушке, как отшельник. В голове пронеслась навязчивая мысль: «Роман сказал, что он на Заставе в Мокве. Я должен навестить друга... обязан.»

***

— Хлюп… хлюп… — ленивый, сонный звук сопровождал каждый шаг Ярослава. Полуденное солнце припекало спину, вода в заводи была тёплой, почти парной. Густой ил неприятно лип к ногам, пуская пузыри. Воздух был пропитан запахом нагретой воды со сладковатым душком гниющих у берега водорослей.

«Тишина», — устало проплыла мысль. Не утренняя, свежая, а полуденная, сонная. Как вата. «В городе в это время»… Он резко оборвал себя. «Не надо о городе…»

— Фыырф…! — фырканье прозвучало громко.

Волька, с мокрым от воды брюхом, замер в стойке. Его мех казался почти белым на солнце. Уши, обычно торчком, сейчас обвисли от жары, но розовый нос всё так же предательски подрагивал.

«Спал бы себе, а не в воде шаркал», — с раздражением мелькнуло у Яра в голове. — Иду… иду… — пробормотал он, подходя к большому, нагретому камню.

Он запустил руку в тёплую, мутную воду. Пальцы нащупали на дне долгожданную добычу. — Тьфу, мелочь… — с отвращением выдохнул он, вытаскивая на свет крошечного рачка.

«Нашёл чем заняться в единственный выходной», — мысленно покачал он головой. — Не пойдёт, — твёрдо произнёс он, бросая рака обратно. — Пусть растёт.

Уговорил его на это безумие, конечно, Волька. Выспался каким-то чудом с восьми утра до двенадцати дня после смены и будто заново родился — прыгал вокруг.

«Яр, ну что ты один в доме делать будешь? С потолком беседы вести? Знакомых-то у тебя, кроме нас, и нет!» — не унимался он. — «А раки! Я тебе говорю, с укропом — объедение! Я в огороде зонтиков натырил!»

«Объедение»… — Яр с тоской посмотрел на воду. «После ночных кошмаров и чужих страхов ловить раков. Лучше, чем слушать тишину в четырёх стенах. Наверное.»

В этот момент Волька с довольным видом прошёл мимо Ярослава, сжимая в зубах за хвост краснопёрку. Волкодлак с немым триумфом опустил добычу в ведро, где она шлёпалась о дно.

— И рыбачить ещё успевает, — фыркнул Яр, запуская руку под очередной камень.

На этот раз добыча оказалась солиднее. Клешни рака с силой упёрлись в его пальцы, но эмпат лишь усмехнулся, отправляя борца к несчастной рыбине. Добычи было немного. Теперь охотников на лесные — да и речные — дары стало куда больше, чем прежде. В пищу шло всё, что можно было хоть как-то переварить. Вот и сейчас ведро наполняли два карася чуть больше ладони, краснопёрка, три рака и десяток пресноводных мидий. И если взять в расчёт, что это была, как Волька высказался, «моя тайная заводь», для мест общего доступа это вообще недостижимая добыча.

— Опа! — внезапно раздался грубый голос, нарушая идиллию лесного покоя.

На берегу запруды стояло двое. В форме бойцов с нашивками отряда волкодлаков. — Это ж наш мышеед, — продолжил тот же голос, криво усмехнувшись.

Услышав это, Волька замер на трёх лапах, поджав хвост. Яр же медленно поднялся во весь рост и окинул незваных гостей оценивающим взглядом. Высокие, мускулистые парни. Их позы были расслаблены, но Яр видел — в них скрывается немалая звериная сила, готовая к высвобождению. Волька прижал уши и тихо, почти беззвучно, заворчал.

— Оставь его, Борь, — произнёс второй, чуть более спокойный. — Не всем же матёрыми волкодлаками быть.

— Хах, да кому-то и псиной сутулой на КПП лошадиные задницы нюхать, — гыгыкнул первый, явно довольный своей «остротой».

Наступила короткая пауза, которую нарушил тихий, но чёткий голос Яра.

— Матёрым? — Яр криво усмехнулся. — Ну и где твоя стая, матёрый? Что ж ты на задворках у запруды щенка гоняешь? Альфа недоделанная?

— А ты ещё кто такой? — Борька наконец поднял глаза на Яра, до этого делая вид, что вообще не замечает эмпата. Его взгляд стал тяжёлым и изучающим.

— Пошли… — тихо прошипел второй, дёргая того за рукав, но Борька резко дёрнул рукой, отмахиваясь.

— Да будет мне тут пустой человечек наставления читать. — Он фыркнул. — Я таких, как ты, перекусить могу, как соломинку.

Сказав это, Борька сделал шаг вперёд, заслоняя собой солнце.

— Грррррр! — ощетинившись, зарычал Волька, демонстрируя клыки и морща розовый нос.

— Угрожаешь? Убийством? — Яр не сдвинулся с места. — Ооо, давай! Узнаем, кто быстрее... ты перекинешься... или моя мысль? — Его голос был тихим и острым, как лезвие. — Посмотришь, какой я пустой.

В этот момент Борис замер. -Хм… - «А на вид — почти такой же чахлик, как и Волька-мышеед.»

— Дай-ка я на тебя погляжу, — тихо, с ласковой угрозой, произнёс Яр.

Он слегка пробежался по сознанию Бориса, словно коснувшись кончиками пальцев. — Оооо, так это ты тот матёрый зверь, от которого законный паёк удрал? С петухом не совладал? — тихо хихикнул Яр.

Лицо Бориса побагровело. Теперь даже его спутник смотрел на него с нескрываемым шоком. Волька в изумлении выпрямил свои два несуразных уха.

— Что?! Откуда ты... Неважно! — почти зарычал мужчина, двинувшись ещё ближе. — Я паёк из тебя сделаю!

Его глаза сверкнули нехорошим светом. Ярослав откровенно нарывался. Перед ним стоял нестабильный волкодлак, и эмпату был нужен малейший предлог, чтобы действовать.

Глаза Яра вспыхнули. Человеческие зрачки сузились до кошачьих щелей. — Ты пойдёшь к своему начальнику части и донесёшь о своей нестабильности, боец. Иначе это за тебя сделаю я — после того как на сутки превращу тебя в мелкую, скулящую дворнягу, что будет бояться собственного хвоста! — буквально прошипел Яр.

Хоть это было и неочевидно, но сражение уже шло. Одного прикосновения к сознанию Бориса хватило, чтобы вскрыть его истинное состояние. Этот не будет договариваться по-человечески. Он уже почти в тупом сознании зверя, который делит мир только на альфу и добычу. И добычей Яр не собирался становиться. Борис сжал кулаки, его челюсть с хрустом начала менять форму. Волька вдруг замер и уставился на Яра — в его глазах застыл благоговейный ужас. Он, как чуткий зверь, почувствовал эхо чудовищного удара, который Яр только что нанёс в подсознание Бориса.

Сам Ярослав не менялся. Всё тот же худой, сутулый мужчина стоял напротив. Но Борис больше не видел его. В его собственном сознании вспыхнул навязанный образ: два огромных, горящих изумрудным холодным огнём глаза в темноте. Взгляд самой пустоты, обещавшей смерть, забвение и потерю себя.

Борис почувствовал, как ледяные стальные когти впились в его разум. Вспышка — и вот он уже не волк, гонящий добычу. Он — нечто маленькое, дрожащее и испуганное. Он — добыча. И от этого Хищника ему не убежать.

Испуганный вопль, короткий и сорванный, вырвался из глотки Бориса, так и не успев перерасти в волчий рык. Его ноги подкосились, и он тяжело рухнул задом на сырую землю. Глаза, застланные животным ужасом, не отрывались от Яра. Боец начал отползать, пятясь, словно краб, не в силах отвернуться от хищника. Грязь налипала на форму, но он не замечал ничего, кроме двух изумрудных точек, прожигающих его насквозь. Из его горла вырывался жалкий, похожий на скулёж, звук, тот самый, который он сам надеялся когда-нибудь выжать из Вольки.

— Ты сам это выбрал, — совершенно спокойно произнёс Яр, проводя прохладной мокрой ладонью по собственному лбу, стараясь унять нарастающую пульсацию.

— И поверь, то, что я сейчас сделал, — это просто лёгкое прикосновение.

Сказав это, Ярослав перевёл взгляд на второго волкодлака. — Как эмпат заявляю: твой сослуживец нестабилен. Отведи его в лазарет и доложи о случившемся. Если спросят, кто поставил диагноз, назови имя: Ярослав Тиховодов. Я явлюсь для подтверждения. Поверь, это куда лучший исход, чем если бы он кого-нибудь задрал.

Второй волкодлак ничего не ответил. Он молча, с каменным лицом, подхватил под локоть своего коллегу, который всё ещё скулил и пытался вырваться, и потащил его прочь от запруды.

— Вот же… — буркнул Яр, закрывая глаза. Его кошачьи зрачки медленно возвращались к привычному виду. — Почему, как только я иду отдыхать, всегда нарываюсь на нестабильное зверьё.

Пока Яр приводил свои мысли в порядок, к нему подбежал Волька, уже в человеческом облике — в мокрых штанах и футболке, надетой задом наперёд, и босыми ногами.

— Ярик, ты что! — волновался парнишка. — Не надо было так из-за меня. Я же привык.

— Это не из-за тебя, дурень, — резко осек его Яр. — Я же сказал — он нестабилен. Если бы он на простого человека в лесу нарвался, не на мага? Представь, что было бы? Ты в облике зверя имеешь шанс убежать. А нераскрытый? Он будет думать, что перед ним защитник, а не угроза…

— Это же почти Дура? — удивился Волька.

— Нет, это не Дура, — Яр отрицательно покачал головой. — Это просто голод зверя. Увы, у волкодлаков такое бывает, как и у берендеев. Этот недоумок просто испытывал стыд, что его "паёк" сбежал. Признать это он не смог, поэтому другой паёк не получил. Свой голод он не утолил.-

Тут Яр посмотрел на Вольку с внезапным пониманием. — А на кой я это тебе рассказываю? Ты же сам волкодлак, должен это знать... и свой паёк наверняка получаешь.

— Не получаю... — тихо ответил парень, отводя взгляд. — Я не боец. Я просто нюхач на КПП.

— То есть... ты реально что, мышей душишь? — в голосе Яра прозвучало изумление.

— Будто у меня есть выбор? — в голосе Вольки впервые прозвучала горькая, сдавленная обида. — Знаешь, как это сложно, когда в тебе играют инстинкты? Они зудят под кожей... Достойной добычи в лесу нет — все звери после "Дур" подальше держатся. Мыши лишь никуда не ушли, ибо им с человеком рядом, даже с "Дурой", и хлебно, и безопасно... Даже кошки и то ушли...

Сейчас Ярослав взглянул на этого мальчишку с совершенно по-новому.

— Ладно…- Тихо продолжал бурчать Волька. - Хватит с меня охоты на раков и рыбу… пойдём домой, а Яр?-

Солнце преодолело свой зенит и медленно начало клониться к горизонту. Ярослав и Волька добрались до КПП, чтобы зайти на Заставу. Местный дежурный скользнул взглядом по лицам, слегка задержавшись на Яре.

— Тут это... двое бойцов пробегали... один другого волок. Признавайся, Тиховодов, твоего ума дело? — задал вопрос дежурный. Прошли всего сутки, но уже каждый на Заставе знал, кто такой Яр.

— Борис нам угрожал и уже оборачиваться начал! — вклинился Волька так быстро, что Яр даже рта не успел открыть. Эмпат посмотрел на юнца, и парень смутился под этим взглядом.

— Тот волкодлак был нестабильным. И как эмпат на службе я имел полное право пресечь его, — коротко объяснил Яр. Он специально перебил тираду Вольки, чтобы парнишка не звучал так, будто оправдывается.

— Ясное дело, — кивнул мужчина и потянулся открывать ворота.

Пока дежурный возился с засовом, Ярослав медленно повернулся в сторону дороги. Там, в облаке пыли, поднимаемом обозом из города, показался до боли знакомый высокий силуэт, отделившийся от основной группы.

Яр узнал его сразу — слишком часто видел за эти два года в салоне «Люси», в бою, в редкие минуты затишья. — Ну, здравствуй... Игорь... — тихо произнёс Тиховодов.

Глава 12 Передышка в тени

– Вот, значит, оно как... – тихо произнес Ярослав, его голос почти утонул в потрескивании тлеющих углей. Он не отрывал взгляда от костра, рядом с которым вовсю хозяйничал Волька.

Воздух пах вкусно. В небольшой кастрюле, почерневшей от копоти, булькала и шипела вода, выдавая на-гора душистый пар, в котором готовились раки и пресноводные мидии. Щедрая охапка укропа покрывала их, словно зелёное одеяло. Рядом, на самодельных шампурах из ошкуренных веток, подрумянивалась почищенная рыба. Жир с неё капал на угли, с каждым разом вспыхивая коротким веером искр и наполняя пространство умопомрачительным ароматом. А в самом пепле костра пеклись несколько крупных картофелин, их шкурки уже лопались, обещая мякоть, тающую во рту.

– Мне прискорбно это слышать, – Ярослав повёл плечом. – Однако сам знаешь... ничем не могу помочь. Не по своей я тут воле. – Он бросил взгляд в сторону темнеющего леса. – Друцэ – опытный эмпат. Золин вам не новичка послал. Да, работает жестко, но в «Скорой» все к этому давно привыкли.

– Да я понимаю, Яр... – Игорь сгорбился, его широкие плечи стали казаться обвисшими и тяжелыми. Он уставился в землю у своих ног. – Просто... выговориться захотелось. И на тебя посмотреть. Без тебя всё как-то не так... совсем.

Тишина между ними повисла плотная, звенящая, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Ярослав ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Он медленно повернул голову и встретился глазами с Волькой. Тот не отводил своего изучающего взора.

– Понимаю, – тихо ответил Яр, возвращаясь к разговору. – Однако Роман – профи своего дела. Его характер и методы... просто так не изменишь. Но... – Он сделал паузу, следя за движениями волкодлака. Тот ловко обломанной веткой извлёк из пепла обугленный картофель и отложил его в сторону, на пучок свежей травы. – Ему на человечность давить смысла нет, Игорь. Он стригой. – Ярослав выдохнул. – Ты хоть представляешь, каково это – быть стригоем? Ему для жизни нужна кровь. И самое страшное... в его ситуации то, что когда он умрёт, угаснет только его разум. А это тело, пропитанное магией, будет функционировать ещё некоторое время, слепо следуя своей природе.

Волька, услышав это, замер. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно повернул голову к Ярославу. В его глазах – глубокая и бездонная печаль и... понимание. Он не произнёс ни звука, лишь втянул голову в плечи, будто от внезапного холода, став на мгновение меньше, беззащитнее. В этом жесте было столько молчаливой боли.

– И из-за этого... он не пытается достучаться? — Игорь говорил уже почти шёпотом.

– Не знаю наверняка. Но... да, — Яр не сводил глаз с Вольки. — Сложно рисковать, зная, что твоё тело после смерти превратится в безмозглую машину для убийств. Пока магия не кончится... или пока тебя не прикончат.

Игорь застыл. Его широкое, открытое лицо стало серым, будто из него начисто вымели все чувства. Он медленно, с трудом отвел взгляд от Ярослава и уставился в тлеющие угли костра. Его пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались, сминая грубую ткань штанов. Казалось, он вглядывается в тот самый жуткий посмертный путь, который только что описал Яр.

– Тут это... – тихо-тихо, почти неслышно, вмешался в разговор волкодлак. Его голос был хриплым. Он не смотрел на них, уставившись в костёр. – Всё готово.

***

– Ай! Аккуратнее там! – прорычал от боли Коргоруша. – Тебя даже в ветклинику не взяли бы, разве что полы мыть! – ругался Сергей, пока Василиса освобождала хрупкие крылья магического создания от липких слоёв скотча.

– Да я в медицину и не стремилась, знаешь ли, ни в каком её виде. – огрызнулась девушка, стараясь отлепить очередной кусок, не потянув за перья. – Я фольклор изучала, до всего этого помешательства… – сказав это, она отлепила особенно коварную полосу.

– Так стянули сильно, жжёт просто… как бы некроз не случился. – заметил Коргоруша, с надеждой разглядывая освобождённое крыло.

– А ты, полагаю, работал в медицине? – поинтересовалась Василиса, резко меняя тему в тщетной попытке отвлечь своего странного друга от боли.

– Да… Помощником хирурга. А как «Дуру» словил… вот и этим стал. – в его голосе прозвучала привычная, горькая усмешка.

– То есть ты в обычном мире помощником был, и после «Дуры» опять в него же… уфф, жестоко. – в её словах прозвучало неподдельное сочувствие.

– АЙ! – визгнул пернато-мохнатый, подпрыгнув на месте от нового приступа боли. – Да… Пока все вокруг колдуют, в зверей обращаются, я вот это… – он безнадёжно махнул когтистой лапкой в сторону своих перемотанных крыльев.

– Нуу… – девушка задумалась, ей отчаянно хотелось поддержать своего товарища по несчастью. – Знаешь, мы с тобой хотя бы живы, что в наших реалиях вроде как почти считается выигрышем.

– Живы-то да, – кивнул Сергей, скептически оглядывая свои помятые перья. – Вот только не простит нам погрома Лихо. Ох, не простит.

– Ясное дело, – девушка с облегчением отлепила последний липкий лоскут. – Искать нас будет, наверное.

– Не «наверное»… – Коргоруша вздохнул и осторожно взмахнул крыльями, чувствуя, как по онемевшим мышцам бежит мучительное покалывание. – Точно будет. Я этого урода одноглазого знаю. Он за обиду мстить будет, пока не добьёт. Или пока его самого не добьют.

– Я думаю, нам с тобой надо засесть временно в каком-нибудь городе. С хорошей защитой, – задумчиво проговорила Василиса, осматривая их временное убежище.

Старый деревянный дом казался пристанищем тишины и пыли. Маленький и какой-то печальный, он всё ещё хранил целые, но замутнённые потеками грязи окна, сквозь которые косо падал вечерний свет.

– Ну, ближайший — это Курск. Там, вроде, люди неплохо всё наладили. Но… – Коргоруша многозначительно посмотрел на её велосипед, прислонённый к стене. – Ещё добраться до него надо. А твой велик — транспорт весьма заметный и сомнительный за пределами городов. Да и ты тоже… В наше время мало кто путешествует в одиночку. Выделяешься.

Он замолчал, давая ей понять всю шаткость их положения. Дорога была не меньше ловушкой, чем это заброшенное жилище.

– Стоит попробовать подождать обоз на главной дороге? – задумчиво произнесла Василиса.

– Ага, ты сразу тогда встань на обочине и подыми транспарант: «Лихо, я тут! Та самая, что раздолбала твоё убежище!» – тихо фыркнул Коргоруша, качая головой. – Идея отличная, враг сам к нам в лапы придёт.

– Ну так мы замаскируемся! – не сдавалась она.

– Что?! – жёлтые глаза создания от удивления расширились до невероятных размеров, и его перья дыбом встали.

– В бабку! – девушка уже с азартом в голосе отыскала взглядом свой рюкзак. – Превратимся в самую страшную и нищую бабку с горбом! Никто и не заподозрит.

Коргоруша несколько секунд молча смотрел на неё, пытаясь понять, серьёзно ли она.

– И где мы горб возьмём? У меня, может, крылья и не летают, но на горб не тянут... – пробурчал он, скептически оглядывая себя.

– Так рюкзак горбом и будет! – воскликнула Василиса. – Там мои немногие вещи, что не растащили мародёры, да и ты сам поместишься. А кому какое дело до горбатой, стрёмной старухи, у которой даже сумы нет?

– Да обозу тоже дело есть! Ему платить надо! – не сдавался Коргоруша. – В таком виде, маши не маши, все мимо проедут. Кто старуху без гроша в кармане подбирать будет?

– Слушай! — Василиса присела перед ним, схватив первую попавшуюся ветку, начала рисовать на земле. – План такой. Сейчас мы в Быково. Добираемся до трассы Е38, до перекрёстка на Курск-Воронеж. Там прячемся и ждём. Лихо сейчас зол, но я не думаю, что он погонится за нами сразу – после таких-то разрушений. Ждём обоз. А заплатим мы... велосипедом!

Она торжествующе посмотрела на свой велик.

– На кой бабке с горбом велосипед, коль она даже ехать на нём не сможет? А для них – это всё же транспорт! Логично?

– Логика-то есть, – не сдавался Коргоруша, – а если Лихо соберётся на твои поиски раньше, чем обоз подъедет? Он не дурак, чтобы сидеть сложа руки.

– Лихо знает, что у меня есть велосипед, – парировала Василиса. – И будет думать, что я стараюсь уехать как можно дальше от его логова. Искать станут вдоль трассы, но вдалеке, а не прямо под носом!

– Дурацкая у тебя логика, Василиса! Ты на авось надеешься! – его перья снова взъерошились от возмущения. – Вот возьмёт и прикажет он эмпату своему просканировать окрестные деревни. Он нас быстро найдёт, хоть в лошадь, хоть в псину переоденься!

– А мы не в деревне будем! – настаивала девушка. – Там, на перекрёстке, поля кругом да лесополосы. Вот там и схоронимся. Не будет же твой Лихо эмпатом каждый куст прочёсывать?

– Ага, а если ждать долго? День, два, неделю? Под кустом сидеть будешь? – язвительно поинтересовался он.

– Ну, сейчас ночи тёплые, – пожала плечами Василиса. – Так что и посидеть без огня можно. Переждём.

– Тебе надо сейчас вскочить на своего коня и ехать в Курск! – настойчиво прошипел Коргоруша. – Тут, на деле, не так уж и далеко до него.

– Ага, ты думаешь, у меня сил хватит педали крутить? – фыркнула она. – По такой убитой трассе, без отдыха, это часов девять, не меньше! А скоро ночь. Или ты забыл, что ночью всякие дикие магические твари шабуршат вокруг, только и ждут, чтобы на одинокого путника напасть?

– Да и знаешь ли, люди, что прибывают с обозом, вызывают куда меньше подозрений, чем одиночка, – продолжала настаивать Василиса, чувствуя, что зацепилась за верную нить. – Или ты думаешь, нам будут рады в Курске, если мы явимся вот так?

Она горько усмехнулась, рисуя в воображении красноречивую картину. – Здравствуйте, куряне! Мы те самые, кто раздолбал логово опасного рецидивиста, что зол на нас аки тыща чертей! Выпустили Индрика, который теперь бродит где-то рядом, сметая всё на своём пути. А можно мы с вами поживём, пока всё это как-нибудь само не устаканится?

Василиса посмотрела на Коргорушу, в её глазах читалась усталая решимость. – Нас либо пристрелят на месте, как самых опасных провокаторов, либо сдадут Лихо в обмен на обещание больше не подходить к их стенам. Единственный шанс – влиться в толпу, стать никем. А для этого нужен обоз.

– Ладно… Ладно… – Коргоруша вскинул лапки в знак капитуляции. – Убедила. Будь по-твоему. Прячемся и ждём обоза.

– Однако! – внезапно произнёс Сергей, выставив вперёд свой когтистый указательный палец. – Нам ещё следует продумать и другие пути отступления. На тот случай, если обоз не прибудет. А нам, вообще-то, надо что-то есть и пить, это как минимум.

– Если обоз не приедет через три дня, то пойдём до Курска длинным путём, – после паузы ответила Василиса. – Окольными дорогами, через поля. Это, правда, затянется надолго… И опасно. Но всё же какой-то выход.

В её голосе прозвучала неуверенность, но присутствовала и решимость. Они оба понимали: ждать вечно они не смогут. Голод, жажда и та же магическая фауна в конце концов выкурят их из укрытия. Три дня – это тот самый разумный предел, где надежда на спасение сталкивается с суровой необходимостью выживать.

Глава 13 Два сознания, один горб.

Ехать было мучительно неудобно. Василиса и её странный спутник, Коргоруша, дождались обоза через двое суток, вот только свободных мест в крытой пассажирской телеге не нашлось. Пришлось девушке согласиться на предложение разместиться в одной из грузовых — заставленной до потолка ящиками с загадочным металлическим лязгом и пыльными, пахнущими ветошью и стариной мешками. В тесноте, пропахшей дёгтем, старым деревом и пылью, у самой задней стенки им с грехом пополам выделили угол — в обмен на Василисин велосипед.

Одна радость — ехать предстояло относительно недолго, и, наконец, оставшись без посторонних глаз, девушка могла выпрямить затекшую спину и на мгновение забыть о нелепой роли. Так что сейчас Василиса оперлась спиной о собственный рюкзак, а её спутник дремал, свернувшись мохнатым клубком у её ног.

Она закрыла глаза, вдыхая спёртый, пыльный воздух, от которого першило в горле. Глаза сами собой прикрылись, и сознание отступило, уплывая в недавнее, но уже казавшееся вечностью прошлое.

— Э-э-э, мать! Как же это тебя сюда занесло? — раздался у самой повозки хриплый голос начальника обоза. Мужчина скептически оглядывал тщедушную, горбатую старушонку, которая, словно призрак, выросла посреди дороги и теперь бесцеремонно перекрывала каравану путь. Охранники сразу насторожились; руки сами собой потянулись к оружию. Разбойники частенько использовали в качестве приманки как раз таких вот «беззащитных» путников.

— Да из Быкова я, милок, — заверещала старушка тонким, словно ржавая пила, голосом. — Это ж совсем рядышком, рукой подать. — Она жалобно поникла головой. — Вот одна-одинешенька осталась, страшно помирать в пустой хате. Решила уж, на лесопедике своем попробую до Курска добраться. Да куда уж мне, старой да хворой… — принялась она свои старушечьи причитания, и в голосе её задрожали подобранные с идеальной точностью слёзы.

— Да куда ж мне, с горбом-то моим… Подбросьте ась, в счёт леспеда-то, — начала канючить девушка, изображая немощь и надеясь, что дрожь в коленях сочтут за старческую слабость, а не за страх разоблачения.

И это, чёрт побери, сработало. Теперь она и её Коргоруша вместе с обозом направлялись в Курск. В этот момент Сергей потянулся совсем по-кошачьи, щёлкнул клювом и посмотрел на девушку заспанными совиными глазами.

— Долго я спал? — поинтересовался магический зверь, потирая глаза пушистыми лапками.

— Нет, — Василиса покачала головой. Его пробуждение вернуло её к реальности, такой же серой и пыльной, как и воздух в телеге. — Кстати, ты думал, что теперь будешь делать?

— Ну, нас с тобой теперь связывает контракт, — тихо произнёс Коргоруша, уставившись в деревянные половицы. — А так… В мои планы входило просто выжить.

— Выжить… — девушка горько усмехнулась. — А я вот думаю… Мы, когда с тобой удирали, такой хаос устроили. И там же было много людей. Что теперь с ними стало?..

Адреналин растаял в крови, отступившая паника освободила место для тяжёлых, давящих мыслей. Она снова видела вспышки заклинаний, слышала крики. — Там же дура за дурой разворачивалась, — прошептала она, сжимая складки намотанных на себя лохмотьев. — Теперь не посёлок городского типа, а зона аномалии…

— Поверь, то, что они начали «дуреть», — у них куда больше шансов выжить, чем если бы Лихо доставил их к заказчику, — пробормотал Сергей, отводя глаза в сторону. Он явно пытался скрыть свой взгляд, и в этой неестественной скованности крылось что-то тревожное.

Василиса почувствовала, как у неё похолодело внутри. Она пристально посмотрела на своего спутника. — Ты знаешь, что бы с нами было? — тихо, но твёрдо спросила она.

Сергей замер на мгновение, его плечи слегка поникли. — Да… — коротко и сдавленно ответил он. — Я был в той же шкуре, Василиса. Они пользовались моими услугами хирурга. Не по моей воле. Меня, как и тебя, выловили и просто поставили перед фактом.

— Я там был на птичьих правах, — продолжал Коргоруша, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Но я слышал, что есть некто в Москве, кто скупает у таких вот банд выловленных «раскрытых». Для чего — не знаю, но оттуда не возвращаются. — Он посмотрел на Василису своими круглыми глазами, в которых плескалась бездонная тоска. — Москва — богатый город, Василиса. Там много ресурсов, и бандиты с радостью выменивают их за живой товар.

Василиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Её собственное недавнее пленение заиграло новыми, куда более страшными красками. — То есть... тебя тоже хотели продать? — тихо спросила она, почти боясь услышать ответ.

— Да, — коротко кивнул Сергей, и его пернатые плечи сгорбились под тяжестью воспоминаний. — После того как я... стал этим, они поняли, что из меня больше никудышный хирург. А значит, меня можно было просто сбыть с рук.

Телегу внезапно тряхнуло, заставив ящики зловеще лязгнуть, а извозчик с руганью дёрнул вожжи. Где-то впереди, сквозь шум колёс и ржание лошадей, донёсся крик, передаваемый по цепочке: — Внимание на заставе! Вокруг города придётся объезжать! Голос приближался, и вскоре к их телеге подошёл один из обозных, с тяжёлой поступью обходя колонну. — На КПП — очередь на три часа! — выкрикивал он, обращаясь ко всем и к никому в частности. — Нас перенаправляют! Следующая остановка — застава в деревне Моква!

Пока он говорил, Василиса лихорадочно набросила на плечи шаль, вжалась в углубление между мешками, а Коргоруша бесшумно нырнул в полуоткрытый рюкзак, скрывая перья и блеск глаз. Сердце её колотилось где-то в горле, но, поняв, что это просто рутинное перераспределение обозов, а не погоня или проверка, она позволила себе выдохнуть. Выдох получился неровным, сбитым — адреналин ещё пульсировал в висках.

***

Застава «Моква-1»

Работы сегодня было невпроворот. Беженцы... Их было так много, что, казалось, этот поток никогда не кончится. Они шли нескончаемой, измождённой вереницей — кто на телегах, кто пешком, с тем, что успели унести на своих плечах. Люди были притихшие и напуганные, они перешёптывались, словно боялись спугнуть собственную удачу, позволившую им добраться досюда.

А ещё было много тех, кто был на грани — буквально. Они молчали, уставившись в одну точку, но Яр чувствовал их сознание кожей — испуганное, надломленное, пронизанное до самого дна обречённостью. Оно витало в воздухе, густое, как смог, и давило на виски. Пока он проходил мимо очередной шеренги измученных лиц, в памяти сами собой всплыли обрывочные разговоры из столовой, тревожные и недосказанные. «Вот они... Беженцы из Москвы», — с тоской подумал Яр. Он уже отправил семерых в самый дальний барак, на отшибе — пусть там попытаются прийти в себя. Может, хоть завтра у них получится собраться с духом и пройти через КПП.

— Ууууууу! — пронзительный сигнал Вольки взметнулся над шумом заставы. На его зов тут же поспешили Митрофан и пара охранников.

Вдалеке послышалось отдалённое ржание и мерный топот копыт — к заставе приближался новый обоз. Как по команде, люди на дороге тут же сбились в тесную шеренгу по правую сторону, прижимаясь друг к другу, чтобы уступить дорогу и не угодить под колёса.

Увы, это означало лишь одно: теперь беженцам предстоит долгое ожидание. Пока КПП не пропустит прибывший караван, их собственные надежды на скорый проход рухнули. По неписаным, но железным договорённостям между городами, обозы всегда имели приоритет перед бродягами, ичущими пристанища.

— Всем пассажирам и работникам каравана — выйти и построиться в шеренгу! — разнёсся над толпой громкий, отчеканивающий каждый слог голос Ольги. — Вас проверит эмпат!

Телега со скрипом остановилась. Сквозь брезент пробивался приглушённый свет и доносились голоса. Василиса, уже в образе старухи, сидела, сжимая в трясущихся пальцах края платка. Из полуоткрытого рюкзака доносилось ровное, нарочито спокойное дыхание Коргоруши.

— Чёрт... Эмпат... — прошипела Василиса, вжимаясь в ящики. — Он же сразу почувствует, что мы не те, за кого себя выдаём!

— Тише! — отозвался из рюкзака приглушённый шёпот Коргоруши. — Это формальность. Они ищут паникёров, буйных или тех, у кого на уме нечто явно преступное. Не выделяйся. Думай о том, о чём все.

— О чём все? — растерянно прошептала она.

— О дороге. О том, как болят ноги. О том, что хочется есть и спать. О страхе, что не пустят в город. Обычный, бытовой ужас беженца — наша лучшая маскировка. Главное — никаких намёков на магию, побеги и моё существование. Думай о грядках, о внуках, о покое. Я... я постараюсь вообще ни о чём не думать.

В этот момент полог телеги отдернули, впустив внутрь полосу серого света.

— Прибыли, бабушка. На проверку надо, — бесстрастно произнёс работник обоза.

Опираясь на посох, Василиса выбралась из телеги и, сгорбившись, присоединилась к шеренге таких же уставших и испуганных людей. И сейчас она впервые разглядела его — эмпата.

Мужчина был достаточно молод, но с очень усталым взглядом. Худой и сутулый, он двигался к их шеренге не как хозяин жизни, обладающий властью, а скорее как... носильщик, на плечи которого взвалены все чужие боли. Его взъерошенный и измождённый облик странным образом роднил его не с охраной, а с теми, кого он проверял.

Эмпат застывал напротив каждого человека и внимательно всматривался? Нет. Это было нечто другое — более глубокое, более личное. Он впитывал. И Василиса видела, как под его незримым воздействием люди буквально замирали на месте, втягивали головы в плечи, прятали глаза, бессознательно пытаясь спрятаться от этого пронзительного чувства, которое проникало в самые потаённые уголки их душ.

И вот он остановился напротив неё.

Его взгляд, усталый и тяжёлый, скользнул по её лицу. Василиса почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Грядки... варенье... безобидная старуха... — лихорадочно твердила она про себя, но под этим наспех возведённым фасадом клокотала буря — дикий страх разоблачения, память о бегстве, образ Сергея в рюкзаке.

Ярослав не шевелился. Его глаза сузились на мгновение. Он чувствовал два страха. Один — знакомый, бытовой, сливающийся с общим фоном толпы. А другой... острый, молодой, яростно спрятанный под слоем фальшивой покорности, словно раскалённый нож, завёрнутый в вату.

— Из Быкова? — спросил он, и его голос был тихим, убаюкивающим.

— Да, милок... — проскрипела она, чувствуя, как предательская дрожь поднимается изнутри.

Он не отводил взгляда. Тишина затягивалась. Он знал. Он не знал, что именно, но он чувствовал диссонанс, чудовищное несоответствие между обликом и внутренним содержанием и отголоском ещё одного разума. Ярослав склонил голову набок, прислушиваясь к странному отголоску. «Меня дурят», — подумал он, и в этот миг глаза эмпата покрыла лёгкая дымка.

«Всё!» — истерично забилась мысль в голове Василисы.

— Не пройдём... не пройдём... все погибнем... — молодая женщина осела на землю, заламывала руки, её шёпот быстро перерастал в неконтролируемые рыдания.

— Оно и сюда дойдёт... я видела, как оно доходит... — в её глазах плескалась бездна паники, которую уже невозможно было сдержать.

— Мам! Ну мам! — девочка лет десяти дёргала мать за локоть, но та не реагировала, погружаясь в пучину истерики.

Внезапно, почти не отдавая себе отчёта, Василиса опустилась рядом с обезумевшей женщиной. — Эй, милочка, держитесь... — её собственный голос прозвучал неожиданно мягко. — Вы в Курске, тут вам будет безопасно. Всё хорошо.

— Васька! Ты что творишь! — раздался из рюкзака возмущённый и испуганный шёпот Сергея. — Нам надо бежать! Это же... это Дура! Сейчас начнётся!

Шеренга тут же попятилась от женщины, из которой вот-вот должна была вырваться её Дура. Заметив инцидент, охрана направилась к эпицентру паники.

Но вдруг Ярослав взмахнул рукой в останавливающем жесте, и охрана замерла. Он резко обернулся, и вся его усталость мгновенно сменилась концентрацией. Его взгляд скользнул по Василисе, прижавшей к себе чужую плачущую дочь, и на секунду задержался. Он почувствовал её страх — острый, живой, но теперь приглушённый всплеском искреннего сострадания и порыва помочь. Этот страх был уместен. Он был частью хаоса, а не его причиной. И тогда он полностью переключился на настоящую угрозу.

Эмпат опустился на колени напротив женщины, в дорожную пыль, ни капли не беспокоясь о чистоте своей формы. Он аккуратно накрыл её трясущиеся руки своими ладонями, мягко поднял её голову и встретился с ней взглядом.

Глаза Яра были уже не усталыми — они сузились в две блестящие щели, словно у зверя, и горели странным зелёным светом. Женщине хватило одного мгновения, и её сознание буквально провалилось в эту темноту. Её тело обмякло, рыдания прекратились, сменившись тихим, прерывистым дыханием.

В наступившей тишине был слышен только сдавленный шёпот Сергея из рюкзака: — Ведьмина западня... Всем своим существом он её поглотил. Беги сейчас, пока он занят! — Нет… это не поглощение… — тихо, с внезапным пониманием возразила Василиса, не отрывая глаз от работы эмпата. — Он… видит.

Охрана, не решаясь подойти ближе, образовала полукольцо, давая эмпату работать. В этот момент Ярослав был похож на громоотвод, принимающий на себя всю бурю чужого безумия.

Яр видел. Яр чувствовал. Он пропускал сквозь себя страх и ужас, от которого она бежала. Вспышки памяти, обжигающие, как огонь. Москва, изуродованная, покрытая странными черновато-синими, пульсирующими наростами. И они росли, шевелящаяся и чужая, поглощающая дом за домом, улицу за улицей. Это была болезнь. И она расползалась.

Но он видел и другое. Не только болезнь города, но и болезнь её души. Ту самую Дуру, что клубилась в глубине, испуганную и агрессивную, готовую разорвать её изнутри. — Тихо-тихо... — его голос внезапно изменился. Он стал низким, глубоким и невероятно бархатным, словно доносился из самой древности. В нём не было ни капли прежней усталости, только бесконечная, убаюкивающая мощь. — Никто не тронет. Ничто не придёт.

В этот момент кожа на спине пациентки треснула, окрашивая ткань в ярко-алые разводы. Два тонких, перепончатых крыла, похожих на крылья гигантской стрекозы, вырвались наружу, бессильно бьющиеся о пыльную землю. Покрытые дорожной пылью волосы внезапно ожили, становясь длиннее и ярче, переливаясь неестественным перламутром.

Звериные глаза Яра, светящиеся зелёным, не мигали. Казалось, в их глубине колышется гипнотический узор. Он не боролся с Чудовищем. Он не пытался его задавить, а выпускал нарочито медленно, постепенно.

— Спи, — это было не приказание, а обещание. Обещание покоя и безопасности.

И Дура... отступила. Крылья медленно сложились и словно растаяли в воздухе, волосы потускнели, вернувшись к своему обычному состоянию. Облик мистического создания, что начала принимать женщина, померк, однако он не испарился полностью. Оно свернулось глубоко внутри, убаюканное этим голосом, усыплённое этим взглядом. Ярослав медленно опустил обмякшее тело на землю.

— Получилось... — тихо произнёс он, коснувшись собственного носа. Несколько алых капель крови уже успели выступить из его ноздрей, яркими точками алея на пыльной коже. — Её — в лазарет... потом на тестирование. У нас раскрытый.

Сделав шаг по направлению к своей следующей «пациентке», его тело качнулось, будто от порыва ветра. Он был пустой раковиной, в которой звенела тишина после бури. И в этой звенящей пустоте эхом отзывалось единственное чужое чувство, которое Яр зацепил краем сознания до погружения — странная, двойная вибрация, исходившая от старухи. Не угроза, нет. Но... несоответствие. Аномалия.

Он поднял взгляд на Василису. Его лицо было серым от изнеможения, но глаза, уже потухшие, всё ещё держали её на прицеле. — А эту бабушку... и её горб... в изолятор. На допрос.

Ярослав медленно выпрямился, и в его движениях вновь появилась прежняя усталость, но теперь она казалась вдесятеро тяжелее. Он принял в себя не только страх женщины, но и её безумную Дуру, и теперь носил этот сон в себе, как кот, проглотивший птицу.

Глава 14 Под прицелом правды

– Весь план коту под хвост, – бухтел Сергей, безнадёжно свесив мохнатые лапы с края стола. Его перья были безвольно взъерошены, а огромные жёлтые глаза смотрели в пустоту с таким унынием, что на него было больно смотреть.

Василиса молча смотрела на свой скарб, разложенный на столешнице. Всё её имущество умещалось в жалкую кучку: потрёпанный свитер, пара совсем не новых, но тёплых носков, бликующий на свету дождевик-сидушка, закопчённая кружка из нержавейки и пара посыпанных солью сухарей, которые выглядели как последнее прибежище голодного путника. Рядом лежала её самая ценная, хоть и никому не нужная вещь – толстая тетрадь в потрёпанном переплёте, явно дополненная разнокалиберными листами, и пара простых карандашей.

Горькая усмешка сама собой сорвалась с её губ. Ещё недавно её рюкзак был значительно тяжелее. Мародёры, обыскивая её, побрезговали этими сухарями и тряпьём. «Но с другой стороны, может, оно и к лучшему?» – мелькнула в голове странная, отчаянная мысль. Они забрали походный нож, консервы и лекарства – ту самую половину пластины пенициллина, треть бутылька с йодом и стерильные бинты. «Нож могли бы сейчас посчитать оружием... В моей ситуации это сочли бы за подготовку к чему-то плохому».

– И что будем делать? – тихо спросил Коргоруша, разбитым голосом.

Василиса сжала в кулак свитер, чувствуя, как подкатывает знакомая волна отчаяния. Но тут же выпрямила спину. Сдаваться было нельзя.

– Ничего, – выдохнула она, больше убеждая себя, чем его. – Мы в изоляторе, ждем допроса… – Она еще раз окинула взглядом свой скарб, который ей позволили оставить, так как посчитали его безопасным.

Сергей лишь горько фыркнул в ответ, безнадёжно махнув лапкой.

– Хотя, ты же магическое существо, сбежать, наверное, можешь, – криво усмехнулась девушка. – А я просто человек.

– Я тебя умоляю… Думаешь, они настолько тупые? – Коргоруша обвёл лапкой всю камеру. – Тут все стены исписаны рунами и защитными знаками. Ведуны и ведьмы этой заставы не зря едят свой хлеб. Тут не то что я – кто угодно не сможет колдовать без специального знака.

Василиса осмотрелась вокруг на этот раз уже с каким-то любопытством.

– Но я тут ничего не вижу… – задумчиво произнесла она.

– Их не видеть надо, а чувствовать. Ты у нас не раскрытая, вот для тебя это просто стены. А еще… – Когтистый палец Коргоруши показал на узкую щель под потолком. – Видишь? Знаешь, что это?

– Нет, – девушка отрицательно покачала головой.

– Это, дорогуша, вентиляция, по которой для особо буйных пустят усыпляющий газ. Так что мы с тобой попали по полной.

– Нуу, тогда на кой ты спрашивал «что будем делать», если сам прекрасно всё видишь и чувствуешь? – насупилась Василиса. – Придётся ждать допроса и надеяться, что у них хорошее настроение.

Внезапно дверь открылась, и в проёме показался женский силуэт. Красивый, точеный и подтянутый — даже мешковатая униформа не могла скрыть всех очертаний этого облика. Но было в нём что-то не так. Её движения были странными, волнообразными и скользящими. В униформу была облачена только верхняя, человеческая часть, а ниже пояса по полу волочился самый настоящий змеиный хвост, покрытый переливающимися золотистыми чешуйками.

Следом за странной особой в проём протиснулось ещё одно существо — низкорослое, покрытое бурой шерстью, с парой коротких рожек на голове. Оно нервно похрюкивало и бережно нёсло в мохнатых лапках внушительную кипу бумаг.

– Вужалка и хухлик... – на выдохе произнесла Василиса, застывая на месте. Если хухлики как болотные бесы встречались в их новом мире довольно часто, то вужалка — это было весьма редкое и могущественное создание.

– О-о-о, значит, вы осведомлены, – заметила девушка-змея, обаятельно улыбнувшись. В это время её змеиное тело, шурша чешуйками, плавно свивалось кольцом на полу. – Хотя, я ознакомилась с вашими записями. Итак... как мне к вам следует обращаться? – продолжила незнакомка, пока её помощник-хухлик уже начинал раскладывать на столе бумаги с важным видом.

– Можно просто Василиса, – представилась девушка. Её руки нервно смяли края потрёпанной шали, которая всё ещё была накинута на её плечи.

– А вы? – Два глаза, подобные изумрудам с вкраплениями светлого золота, устремились на Коргорушу.

– Сергей Афанасьевич, – представился Коргоруша, выпрямляясь во весь свой невысокий рост. – Однако не понимаю, почему нас задержали. Мы ничего плохого не сделали. Вон даже наши вещи – просто хлам.

– Совершенно верно, – ласково ухмыльнулась девушка-змея. – Подумаешь, попытались несанкционированно пробраться в наш город. Обмануть наших доблестных служителей на КПП. С одним маленьким нюансом — вашего пернатого друга пришлось бы либо прятать, либо объяснять, откуда у старухи говорящий зверь. А это, знаете ли, уже сознательный обман. Однако я не понимаю, зачем?

Василиса судорожно соображала. Вужалки не имеют ментальных способностей. Однако ведь эта особа просто так не получила бы такую должность. Они проницательны и легко располагают к себе людей. «Думай... Говори аккуратно. Полуправду», – крутилось в голове у Василисы.

– У нас был только один велосипед в качестве платы. И мы боялись, что за двоих с нас попросят больше, – ухватилась за первую ниточку, что пришла ей в голову, Василиса. – А старухой я переоделась в целях самозащиты. Вы же сами видите – ни оружия, ни чего-то ценного у нас нет. И, как вы думаете, что глава обоза мог попросить в качестве платы с одинокой девушки? Стать неприметной горбатой старухой в тот момент было для нас самым простым и безопасным решением.

– Звучит логично, – Вужалка улыбнулась и склонила голову набок. – Если бы не одно «но»: этого оправдания вполне хватило бы.

Она сделала многозначительную паузу и протянула руку к Хухлику. Тот тут же вложил в её ладонь один из листов.

– По словам главы обоза, вас, Василиса и Сергей Афанасьевич, подобрали недалеко от Быково. А это – буквально рукой подать от Горшечного. Наши следящие совсем недавно через спутники засекли там огромный выброс.

Сказав это, она положила перед пленниками распечатанное фото, сделанное со спутника. На месте посёлка городского типа теперь зияло странное тёмное пятно. Зона аномалии.

– Мы отправили туда своих людей и обнаружили на месте следы лагеря мародёров.

– Вы думаете, мы… мародёры? – Круглые глаза Коргоруши стали ещё больше.

– Это мы и пытаемся выяснить. Кто вы, – не сказала, а отрезала девушка-змея.

Внешне она казалась такой же приветливой, глаза лучились странным теплом, но почему-то от неё теперь пробегали мурашки.

– А вот как мы это выясним – уже решать вам. Расскажете сейчас, или стоит прибегнуть к помощи эмпата? – продолжила она.

– Да что бы мы ни сказали, вы по любому будете проверять нас эмпатом на ложь, – Сергей нахохлил перья и сложил лапки перед собой.

– Верно, – произнесла Вужалка. – Но вот как именно мы это будем делать, полностью зависит от вас. Просканируем сверху на ложь или вывернем всю вашу душу наизнанку. – Она сузила свои прекрасные глаза. – Вы же видели, как работают наши эмпаты на КПП?

– Мы не мародёры, – выдохнула Василиса. – Я и Сергей – их пленники. Мародёры… как их, Лихо, в главных… на какой-то лад собрали в старом ангаре целую кучу магических существ и нераскрытых людей. Не знаю для чего, но вдруг кто-то словил Дуру, а дальше… дальше вы видите, к чему это привело. В этом хаосе бежали все, кто мог, и мы с Сергеем тоже.

– Банда Лихо Одноглазого… так близко к Курску… – тихо, не для пленников, а для себя самой, пронесла Вужалка. Между её идеальных бровей пролегла небольшая складка. – Фёдор, выйди на связь с Золиным. Сообщи.

– А что теперь будет с нами? – поинтересовался Коргоруша.

– Вы будете здесь до выяснения обстоятельств. Раз уж тут замешан Лихо, то уж простите, но просто поверхностного сканирования не будет. – Сказав это, Вужалка выпрямилась, явно готовая покинуть помещение.

– Подождите… – вдруг вмешалась Василиса. – Раз в моих мозгах будут копаться… то могу ли я выбрать эмпата?

Услышав это, брови девушки-змеи поползли вверх.

– Я бы хотела, чтобы нас просканировал тот эмпат с КПП. Я много путешествовала по городам. И видела… видела, как порой тех, кто словил Дуру, успокаивали просто выстрелом в голову… или после влияния эмпата они становились другими… странными… пустыми. А я бы хотела остаться при своём уме. А тот эмпат…

– Я поняла, – прервала тираду Василисы Вужалка. – Постараюсь сделать всё, что в моих силах. – Сказав это, девушка-змея с нечеловеческой грацией покинула изолятор вместе со своим помощником.

– Васька, ты что, совсем спятила? – зашипел Сергей. – Ты же видела, что он творил с той женщиной на КПП! Он же всё наше нутро вытрясет!

– Именно что я видела. Он спас совершенно постороннюю для него женщину, – возразила девушка. – Она была для него никем, ещё одним посетителем на конвейере, даже не горожанкой.

– Ты говорила, что боишься стать пустой после эмпата! Ты не видела, что стало с той женщиной! Как ты можешь ему доверять? – продолжал упорствовать Коргоруша.

– Лучше довериться тому, чью работу я видела, – сказав это, девушка отвернулась от собеседника, тем самым показывая, что разговор окончен.

Сергей явно хотел сказать что-то ещё, но дверь вдруг распахнулась, и в неё вошли двое громил.

– Пройдёмте в вашу камеру, – произнёс один из них.

Глава 15 Протокол и понимание

Ярослав Тиховодов лежал на кровати, глядя в потолок и пытаясь привести свои мысли в порядок. Всего на секунду, на одну единственную секунду, ему показалось, что работа на КПП куда спокойнее, чем на «Скорой». Но вчерашний день ясно показал обратное. Люди, которые несли свою боль, — и их было много... Самое страшное заключалось в том, что это было только начало. Он пропускал сквозь себя весь их ужас и отчаяние, и теперь они жили в нем тяжелым, неподъемным грузом.

Москва, некогда прекрасный город-столица, теперь стала странным узлом из Дуры. И эта Дура была живой, чужой. Она росла дальше и дальше, безостановочно. Остановится ли она на границе города? Или поползет дальше, поглощая город за городом, вытесняя и без того измученных и пострадавших людей из тех убежищ, что они с таким трудом восстанавливали?

Эмпат медленно поднялся и зажмурился от навязчивого гула в голове. Чужие эмоции все еще отдавались эхом в его сознании, словно призраки в пустом зале. «Откат» этой ночью был поистине чудовищным.

Как бы ни раскалывалась голова, Яру пришлось найти в себе силы, чтобы подняться. Прием казенной пищи — вот те крохи, что нельзя было пропускать в этом мире. Даже если эта похлебка была безвкусной и малопитательной, это был вопрос выживания.

Столовая на этот раз сильно удивила Яра. Женщина на раздаче выдала совершенно другой рацион. В миске дымился аппетитный суп с домашней лапшой и золотистым, наваристым бульоном. Но больше всего эмпата поразило отварное куриное яйцо, аккуратно разрезанное на две половинки. На второе были тушеные овощи с фасолью, а из стакана приятно тянуло ароматом меда и ромашки.

Ярослав вопросительно посмотрел на повариху — его рацион разительно отличался от того, что получали другие. Она лишь показательно развела руками и ткнула пальцем в потолок. «Приказ свыше».

Поняв, что на раздаче ничего не знают, Ярослав принял свой обед и направился к свободному столу. «Меня подкармливают? Нет, вряд ли это из-за работы на КПП. По идее, это обычные обязанности эмпата… Значит, меня к чему-то готовят?» — закрутились в голове Тиховодова тягостные мысли. Он не верил в доброту начальства. Да, Афоня был не Золин, но все же...

Как только Ярослав устроился на лавке, к нему подсел Митрофан. — Тьфу ты, я тебе, в натуре, махал-махал! Звал за свой стол, а ты как в воду опущенный, — произнес он, тяжело опускаясь на скамью. — Нет ничего лучше, чем обедать в компании коллеги. — Не заметил, — не стал оправдываться Яр, беря в руки ложку. В этот миг взгляд Митрофана быстро пробежался по содержимому его тарелки. — О-о-о-о, брат, кого-то ждут сверхурочные! Видать, Афоне понадобились твои способности. Жди весточки после обеда, — заметил мужчина. — Так и знал, что это не просто так, — выдохнул Ярослав, закрывая глаза. — А я-то думал, что это меня решили подкормить. — Нууу… — протянул Митрофан, почесывая щетинистую щеку. — Мяса нет. Значит, дело хоть и требует много сил, но не опасное.

Тут Митрофан оказался прав: едва Ярослав закончил с пищей, как к их столу приблизился Петруха. — Четверг-рыбный день. Пройдемте к начальству для раздачи лещей, — произнес он со странным блеском в глазах. — Лещей? — мрачно пошутил Яр, внимательно глядя на парня. Петруха всегда выглядел странно, но сейчас его вид был куда более потерянным. — Ой, Яр, да просто иди. Он еще тот лихоман, порой такую чушь несет, — вмешался Митрофан, махнув рукой. — Лихоман — не Лихо. Лихо под забором крутится, вода мутится. Зверя ручного с пути сбивает да на своих же хозяев натравливает… — продолжал Петруха, начав перекатываться с пятки на носок. Взгляд его стал совсем мутным, словно парня и не было вовсе тут.

В этот момент Ярослав положил ему руку на плечо, потянулся к его сознанию и рывком выдернул его на поверхность — точь-в-точь как рыбак подсекает клюющую плотву. Только вместо серебристой рыбки на крючке оказалось сознание Петрухи. Парень замер, прекратив раскачиваться. Взгляд его стал осознанным, он пристально посмотрел на Яра. — Спасибо, — коротко кивнул он. — Удачи… — искренне пожелал Митрофан своему коллеге.

Петруха вел Яра мимо здания администрации к изолятору. Именно туда эмпат направил ту самую странную старуху с живым горбом. — Петр, — позвал Яр Икотку. Парень не отреагировал. — Петрух? — повторил он. На это имя он уже отреагировал: остановился и посмотрел на Яра, ожидая продолжения. — И часто у тебя так? Я про поток слов, — внезапно поинтересовался Ярослав. — Э-э-э… — произнес он, махнув рукой. — Частенько бывает. В этот момент я своему языку не хозяин. Мелю что ни попадя. Икотка, одним словом. — Ясно, — коротко ответил Яр.

Вот так иногда странно проявляется в этом мире магия. Никогда не угадаешь, какая сила откроется в тебе и останется с тобой навсегда. Будь это что-то реально полезное или несвязный бред, как у Петрухи. «Икотка... Название дурацкое, а суть страшная. Маленький бес, что сидит в горле и выкрикивает пророчества обрывками, или просто сломанный передатчик, ловящий помехи из мира?» — думал Яр, смотря на своего проводника. — Да не жалей ты меня, — внезапно произнес парень. — Я, может, силой особой и не обладаю, зато безопасный. Подумаешь, бред несу иногда, — криво улыбнулся он. — Работать не мешает, и ладно.

Оказавшись на приеме у начальства, Ярослав был неприятно удивлен. В кабинете находились не только Афоня, но и, к его изумлению, сам Золин, а также Ольга и незнакомая красивая девушка со змеиным хвостом. — Вызывали? — без каких-либо прелюдий произнес Яр, оглядывая странную компанию. — Вызывали, вызывали, — отозвался Афоня, не вставая со стула.

Золин не двигался. Его взгляд, холодный и обезличенный, был прикован к Ярославу, словно тот был образцом под микроскопом, представляющим умеренный научный интерес. — Работа для тебя внеплановая есть, — произнесла Ольга. — Находка твоя, как эмпата, тебя выбрала.

Золин, наконец, нарушил молчание. Его голос был ровным, без тени раздражения, отчего звучал ещё весомее. — Предоставление выбора объекту повышенного риска противоречит протоколам содержания и транспортировки. — Со всем моим уважением, Золин, — неожиданно подал голос Афоня, — застава — это не чистая зона. Тут немного иные правила. Нравится тебе это или нет, — вдруг твердо произнес он. — Правила существуют для минимизации потерь, — парировал Золин, его глаза медленно перевели взгляд с Афони на Ольгу. — Отступления от них статистически ведут к угрозе жизни. — Нарушитель согласен с нами сотрудничать, — вмешалась девушка-змея. — И у нас есть шанс получить ценного союзника с информацией.

Золин скептически выгнул бровь, окинув взглядом присутствующих. — Вероятность получения ценной информации не высока. Если в этом деле замешано Лихо, то каждый час на счету. Ставить под угрозу операцию из-за статистического шума — нерационально. — Если каждый час на счету, — тихо, но весомо парировал Афоня, — то нерационально отказываться от помощи лучшего эмпата в Курске, когда он уже здесь. — Его взгляд встретился с ледяным взором Золина, и в воздухе повисло напряженное молчание. — Тем более, Ярослав Тиховодов теперь находится под моей юрисдикцией.

Сказав это, Афоня, казавшийся с их последней встречи еще более округлым и мягким, едва заметно подмигнул Яру. Этот простой, почти дружеский жест в обрамлении стальных формулировок был точным ударом ниже пояса по безупречной логике Золина.

Поняв, что в этой небольшой дуэли победил Афоня, Вужалка обратилась к Яру. — Нарушителя двое, но они связаны. Это девушка и её спутник-Коргоруша. Девушка не намерена ничего скрывать, но протокол требует провести глубокое сканирование, дабы избежать любой опасности, раз уж она связана с Лихо и развернувшейся аномалией в Горшечном. — Понимаю, — вздохнул Ярослав. «Вот и мои сверхурочные», — промелькнуло у него в голове. — Пройдемте, пожалуйста, в комнату допроса, — дружелюбно, и даже как-то ласково произнесла Вужалка, словно звала его не на допрос, а на свидание.

Камера открылась. Василиса сидела за столом, но по ней было видно, что девушка нервничает: спина была напряжена и вытянута в струнку. Сергей сидел на столе, свесив свои лапки со столешницы, и беззаботно болтал ими. — Дальше я сам, — тихо сказал Яр Вужалке, заходя в помещение. — Одну минуту, — вдруг остановила его девушка-змея, вкладывая в руку круглый камень на верёвочке с дыркой по центру. На камне был вырезан незнакомый знак. — В камере блокируются все способности, а этот артефакт позволит вам использовать ваши силы.

Когда она убирала свою ладонь, коготь на большом пальце быстрым и точным движением оставил на руке эмпата тонкую царапину. Яр не вздрогнул, но вопросительно посмотрел на Вужалку. — Это необходимо для активации. Знак одноразовый. На тот случай, если пленник решит отобрать его, чтобы вернуть себе силы... он не сработает, так как настроен на вас. — Понял, — коротко ответил Яр, заходя внутрь.

Он сел на стул напротив Василисы и внимательно посмотрел на девушку — худая, испуганная, измученная долгой дорогой. Яр шумно вздохнул. — Итак, почему ваш выбор пал на меня? — поинтересовался Тиховодов. — Я просто видела, как вы работаете, и... именно вы меня сюда и направили, раскусив наш план, — тихо ответила Василиса. — Ярослав Тиховодов. Начинайте процедуру, — раздался голос Золина из громкоговорителя, отчего Василиса вздрогнула и втянула голову в плечи. — Не волнуйся, — произнес Яр, неожиданно перейдя с «вы» на «ты». — Они наблюдают, но не увидят твоих мыслей. Там будем только ты и я. — Будто от этого легче, — фыркнул Коргоруша. — Пускать в своё сознание незнакомого мужика... — Будто у вас есть выбор, — парировал Яр. — Либо проверка и возможность договориться, либо насильное внедрение в разум, а после — ваша ссылка из Курска. А вы ну очень хотели сюда попасть.

Тут Яр сделал паузу и хитро прищурился. — Хотя... почему это «ваша»? Девушка идет на контакт и готова запустить «незнакомого мужика» в свой разум. Так что всё перечисленное касается лично тебя. — Эй, вообще-то у нас контракт! — возмутился Сергей. — Нас нельзя разлучать просто так! — Любой контракт, даже магический, можно разорвать... гибелью одного из участников договора, — продолжил наседать Яр на зверька. Сергей щелкнул клювом и нахохлил перья, но весь его боевой настрой угас в больших совиных глазах. — Вот и хорошо, — ответил Яр. — Не мешай процедуре, и тебя, возможно, это не коснется. Коргоруши-помощники, тем более если заключили договор. Вот и будь хорошим помощником своему магу, а не усугубляй ситуацию. — Ярослав, мне надо что-то делать?.. Ну, чтобы у меня не закипели мозги... — спросила Василиса.

Тиховодов перевёл взгляд на собеседницу, оставив Сергея в покое. — Просто не сопротивляйся. Это главное. Тогда мне не придётся проламывать твой разум. Так будет проще и тебе, и мне. Готова? — Нет… вообще не готова. — Ну, это нормально, — тихо усмехнулся Яр и подался вперёд, закрывая глаза.

А дальше случилось странное. Василиса, видимо, исходя из того, что видела на КПП, вдруг ткнулась своим лбом в лоб эмпата, при этом сильно зажмурилась, будто готовилась к удару. Это удивило и даже позабавило Яра. Собственно, ему не нужен был физический контакт вообще, но отстраняться он не стал. Раз уж так пациенту спокойнее, тому и быть.

Ярослав погрузился в её сознание, ожидая найти баррикады лжи, подложные воспоминания или хаос. Но вместо этого его накрыло волной свежего, не успевшего остыть ужаса.

Он ощутил пыль. Едкую, горькую пыль, которая прямо сейчас забивает нос и горло. Услышал оглушительный грохот ломающейся стены, от которого до сих пор звенело в ушах. Увидел, как на него надвигается исполинская, пронизанная светом трещин фигура, и почувствовал тот самый животный, парализующий страх, что сжимал сердце четыре дня назад. Это была открытая, кровоточащая рана.

И сквозь этот грохочущий ад, как спасательные круги, всплывали другие образы — то, за что она цеплялась, чтобы не сойти с ума.

Вспышка: заснеженный двор в Новосибирске. Лицо младшей сестры, ещё детское, доверчивое. «Возвращайся скорее!» — слышится голос матери. Именно он стал её мантрой, когда она мчалась на велосипеде прочь от горящего элеватора.

Вспышка: конспект по фольклористике, выпавший из рюкзака и унесённый ветром во время побега. Обрывок старой, нормальной жизни, который уже не имел значения перед лицом проснувшегося Индрика.

И самое острое — тишина в эфире, которую она проверяла вечерами после того, как зимой, в 2019 году Дура принялась рвать мир на части. Всего одна мысль: «А что, если все? Что, если я теперь одна навсегда? Новосибирск так далеко... домой теперь не добраться».

Понимание ударило Ярослава, как тупая боль. Этот кошмар в Горшечном… Потрясение, которое ещё не кончилось. Она всё еще бежит. Всё еще не может прийти в себя. И главная боль — это пережитый ужас и зияющая пустота разлуки, которая стала такой острой именно сейчас, после того как она едва не лишилась свободы и жизни.

Он почувствовал, как её разум, обожжённый этим пожаром, инстинктивно отшатывается от любого вторжения. Это была свежая психологическая повязка, которую она пыталась наложить на саму себя.

И сквозь всю эту боль он уловил тонкую, но прочную нить — связь с Коргорушей. Она не была магом — у неё не было сил. Это была связь тех, кто оказался рядом, товарищей по несчастью. Вспышка: острый клюв, прокалывающий кожу. Отчаянная, сиюминутная сделка, цена которой ещё не до конца осознана.

Ярослав медленно открыл глаза. Он смотрел на бледную, испуганную девушку, которая чудом вырвалась из западни и теперь, не успев перевести дух, вынуждена снова довериться незнакомцу.

— Всё... уже? — тихо выдохнула Василиса, не открывая глаз. В её голосе слышалось физическое истощение после пережитого наяву кошмара.

— Нет, — так же тихо ответил Яр, и его голос звучал приглушённо. — Но самую тяжёлую часть мы прошли. Дальше... будет легче дышать.

Глава 16 Никаких сделок!

Ярослав с тихим вздохом приподнял голову Василисы, его пальцы на мгновение задержались на её виске, почувствовав пульсацию, а затем так же медленно и аккуратно опустил её на прохладную столешницу. Тело девушки обмякло, словно у неё внезапно перерезали все ниточки.

— Эй! Ты что с ней сделал, гад?! — Сергей взметнулся с места, как ошпаренный. Его лапки беспомощно заскользили по грязным волосам Василисы, пытаясь нащупать признаки жизни. В его голосе звенела неподдельная паника, смешанная с яростью.

Ярослав, не удостоив его взглядом, отступил на шаг, потирая переносицу. Усталость, тяжёлая и липкая, накатывала волной. — Не шуми, — его голос прозвучал приглушённо, будто из соседней комнаты. — Я просто ввёл её в сон.

Он наконец посмотрел на взъерошенного зверька, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — После сканирования пациент всегда чувствует себя... разбитым. Головная боль, словно тебя целый день таскали за шиворот; ощущение спутанного сознания, будто в голове кто-то перетасовал все карты памяти. А ещё... отголоски чужих мыслей. Чувство, что ты не один в собственной черепной коробке. Это ад. Он провёл рукой по лицу, смывая с себя остатки концентрации.

— Так она просто проспит несколько часов. А когда проснётся, спишет всё на странный сон. Очень странный сон. Ярослав не лгал. Он, как профессионал, давно привык к этим откатам и призрачным ощущениям, ставшим частью работы. Но где-то в глубине, за слоями цинизма, жила старая жалость к каждому такому «неподготовленному разуму», для которого глубокое сканирование было сродни психологической пытке.

Выпрямившись, он резко повернулся к тёмному глазку камеры наблюдения, и его осанка мгновенно изменилась — в ней появилась официальная жесткость. — Мой вердикт, — голос прозвучал громко и чётко, отчеканивая каждое слово для невидимых слушателей. — Она чиста. Просто жертва Лихо. Затем тон его стал чуть более личным, взгляд смягчился, в нём появилась тень любопытства. — Но кое-какую интересную информацию я всё же отыскал... И ещё я думаю... она из класса «Безопасных». Пережила столько, а Дуру так и не вызвала.

— Спасибо за работу, Ярослав Тиховодов, — раздался голос Афони из громкоговорителя. — Прошу, пройдите в кабинет для дальнейшего разговора. В это время дверь в комнату допроса открылась, и двое служащих аккуратно переложили девушку на каталку и увезли. Коргоруша успел прыгнуть со стола на каталку, устроившись в ногах у девушки; он не собирался оставлять её одну.

— Что будет с ней? — внезапно поинтересовался Яр, глядя в безжизненный глазок камеры наблюдения. — Сейчас мы её отправим в палату, — на этот раз ответил голос Золина. — Далее, если ваши наблюдения подтвердятся, мы выпустим её. Останется она в Курске или покинет его — решать уже ей самой.

Ярослав кивнул. «Палата, а не камера». Значит, их уже вычеркнули из списка опасных преступников. Теперь они — просто пострадавшие от банды мародёров. Просто те, кто ищет убежища.

После рассказа Ярослава в кабинете воцарилась тишина. Каждый из присутствующих погрузился в тягучие и тревожные раздумья. Взгляд Золина был тяжёлым и острым; его пальцы нервно и ритмично барабанили по столешнице. Афоня, казалось, превратился из добродушного толстяка в глыбу гранита — его мягкие черты заострились. А в глазах Ольги читалась откровенная тревога.

«Индрик... Зверь где-то бродит совсем рядом. Это сверхмощное создание. Оно, конечно, не агрессивно, но если ему вздумается пройти сквозь Курск, ничто его не остановит». Но было в докладе Ярослава ещё кое-что, куда более тревожное...

Никто из присутствующих не успел произнести и слова, как вдруг дверь в кабинет буквально распахнулась без стука. На пороге стоял запыхавшийся служака в потрёпанной форме. Он замер на секунду под перекрёстным взглядом начальства, пытаясь отдышаться.

— Тут это… Лихо и его банда у КПП… аудиенции просят, — выпалил он наконец.

— Вовремя… — произнёс Золин. Он медленно сузил глаза, и его взгляд стал таким острым и тяжёлым, что, казалось, мог прошибить стену.

— Поговорим. — Коротко бросил он, поднимаясь с места.

КПП ЗАСТАВА «МОКВА-1»

Лихо и остатки его банды не были желанными гостями, поэтому их и не пригласили в кабинет. Всё их «сообщество» кучковалось на пыльной дороге. Они стояли неестественно тихо, и в этой тишине чувствовалась угроза. Ближе к поселению им ступать не дозволялось.

Сейчас на группу был устремлён пристальный взгляд не одного десятка глаз. Волкодлаки и берендеи — огромные, разумные звери — скалили клыки. «Дай только повод», — читалось в их звериных глазах. Но атаковать первыми никто не решался.

Лихо Одноглазое — страшное создание из фольклора, воплотившееся в реальность. Существо, способное излучать ауру, что приносит несчастья всему окружающему. Оно может искажать саму вероятность, вызывая неудачи и провалы, — и никто не желал почувствовать это на собственной шкуре. Да, его способности не безграничны. Как и любое магическое создание, используя свою силу, он ощущает её цену. Однако до того, как клыки зверей сомкнутся на его хрупкой, на вид, шее, он наверняка успеет применить свою способность. К тому же этот одноглазый обладал и эмпатическим даром. Он старался не применять своих сил. По странному стечению обстоятельств, чем мощнее способности ты получаешь и используешь, тем сильнее бьёт тебя по лбу отдача — и тем выше цена силы.

Ждать им пришлось недолго. На дороге показались Золин и Афоня; Ольгу и Яра они взяли с собой. Несколько бойцов сопровождали группу, создавая живую стену. «Почему Ольга? — метались мысли Яра. — Ладно, меня уже втянули в это болото, но почему она?»

И тут его накрыло волной эмоций. Глухое, сдавленное негодование, жажда мести и его полного унижения и уничтожения. Эмпату не потребовалось много времени, чтобы найти источник.

Один из черновато-бурых громадных волкодлаков буквально сверлил его взглядом. В глазах зверя пылала немая ярость. «Борис», — мелькнуло в голове Ярослава, всплыла картинка у запруды.

Борис действительно выделялся на фоне других бойцов. Все взгляды магических зверей были прикованы к Лихо. Только он один смотрел на Яра.

— Ну, здраве будь, Золин, — произнёс Лихо и театрально поклонился. — Как вижу, Курск стоит, не бедствует.

— Сразу к делу, — вместо приветствия парировал начальник. Его голос был чётким и твёрдым, а взгляд — неподвижным.

— Всё просто. У нас пропажа, и они, скорее всего, у вас. Девушка и мелкий коргоруша. Отдайте их нам, и мы уйдём восвояси, — улыбнулся Лихо, довольно щуря свой единственный глаз. — Всем же удобно будет: вы избавитесь от лишних ртов и уберёжете свой прелестный городок. А мы получим своё. Неужто будешь рисковать целым городом ради девчонки и зверька?

— Не буду, — отрезал Золин, без тени сомнения.

От этого на него уставились все: Яр, Афоня и Ольга — со страхом, а одноглазый — с нескрываемым удивлением.

— Именно поэтому девушку тебе и не отдам, — продолжил Золин, сузив глаза.

— Что ж... Я был о тебе более высокого мнения, Змиулан, — хмыкнул Лихо, передёрнув плечами. — Где твоя хвалёная логика и острый ум?

— Лихо, создание может, и сильное, — начал Золин, не повышая голоса. — И банда у тебя большая, из разных магов. Однако... — он сделал небольшую паузу. — Сам бы ты никогда не обуздал Индрика. Это сверхсущество, на много уровней выше тебя и всей твоей шайки вместе взятой. Тебе помогли. Услышав это, одноглазый поморщился, будто почувствовал неприятный запах.

— Да плевать мне на эту каменную скотину! Я отомстить хочу! Этой мелкой поганке, что у тебя прячется!

— Ложь, — холодно оборвал его Золин. — Индрик — не тебе нужен. А тому, кто тебе помог. Дай угадаю: твой заказчик в ярости, что ты упустил добычу? И, зная тебя, если бы ты мог, то уже побежал бы ловить сбежавшую скотину. Но ты здесь, просишь о таком низменном желании, как простая месть девчонке и её питомцу.

— Мы уже всё знаем, одноглазый. О поставке в Москву и о твоём промысле, — продолжал Золин, не отводя взгляда. — Думаешь, мы не просканировали их? Может, я до сих пор и не понял, для чего тебе неодарённая девчонка, но, видя, как ты ради неё стараешься, понимаю — отдавать её тебе нельзя.

В этот миг голос Золина стал ниже и приобрёл металлическую, неумолимую твёрдость. Его глаза сузились до острых, как бритва, щелочек, в которых вспыхнул жёлтый, змеиный огонёк.

— Ты прекрасно знаешь, кто я. И если будет надо, я прибегну к своим способностям, невзирая на отдачу. Город устоит. А вот ты и твоя шайка — вряд ли.

Золин медленно скрестил руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, скользнул по Лихо и его банде. — Ваше предложение отклонено. Никаких сделок с мародёрами и террористами мы не ведём. Убирайтесь с нашей земли. Пока вы не причинили вреда, мы даём вам уйти. Следующая встреча будет последней.

Лихо не стал спорить. Вместо этого его единственный глаз сузился, а на губах расползлась широкая улыбка, полная невысказанного знания. Позади него банда замерла в неестественной, зловещей тишине — ни смешка, ни выкрика, лишь десятки пар глаз, упёршихся в защитников Заставы с немым обещанием расправы.

Яр, стоя чуть позади, почувствовал странную пустоту. Его внутренний «радар», обычно улавливающий вихри чужих эмоций, наткнулся на абсолютный вакуум. От Лихо не исходило ничего — ни страха, ни гнева, ни высокомерия. Лишь холодная, непробиваемая стена. «Эмпат...» — с внезапной острой догадкой мелькнуло у него в голове. «Или нечто, что умеет так же хорошо блокироваться». Он не мог просто так заглянуть в его разум, чтобы раскрыть план.

— Как скажешь, хозяин, — почти сладким голосом прошипел Лихо, делая театральный поклон. — Мы уходим. Он медленно отступил на шаг, но его взгляд на мгновение задержался не на Золине, а скользнул дальше, в сторону Заставы.

И в этот миг Яр почувствовал нечто. Не намерения Лихо, а легчайшую, ядовитую насмешку — тонкой струйкой, направленной лично ему. Это было послание: «Ты слеп, мальчик. Ты не видишь, куда я смотрю».

Он развернулся и, не оборачиваясь, поплёлся прочь. Банда отхлынула за ним молчаливым, зловещим потоком. Казалось, он потерпел поражение. Но по его спине, по его расслабленной походке, было ясно — он чувствовал себя победителем.

Сам же Яр теперь задумался о Василисе и её Коргоруше. Нет, теперь их не отпустят из Курска. Они стали пленниками обстоятельств. «Хотя быть пленниками Золина, наверное, куда как лучше, чем оказаться в руках Лихо и его банды», — с горькой иронией подумалось ему.

Он сам видел, в каких условиях мародёры держали свой «живой товар». Помнил ощущения девушки как свои собственные — грязь, холод, всепроникающий страх. И тот ужас, что разверзся в том посёлке, навсегда остался в нём шрамом. Золин, при всей своей бесстрастной жестокости, был предсказуемым игроком, следующим правилам. Лихо же был самой сутью беспринципного хаоса. И на фоне этого хаоса строгий порядок Заставы казался если не спасением, то меньшим из зол.

Ясно было только одно: Золин на секунду показал своё магическое «Я». Это говорило о многом. Он понимал цену и риски, взвесил и рассчитал их с точностью холодного компьютера.

И тут Яра осенило. Он догнал ход мыслей своего начальника. — Мне есть о чём рассказать, — произнёс он, заставив Змиулана Золина замереть. Тот не задавал вопросов, лишь устремил на собеседника тяжёлый, ожидающий взгляд.

— Я работал на КПП. Беженцы из Москвы. Одинаковые видения, один страх. Я думаю, дело в аномалии, что заметили наблюдатели через спутники примерно неделю назад.

— Жду твоего полного отчёта, — произнёс Змиулан.

И тут он сделал нечто, чего Яр никогда не ожидал от этого человека. Начальник коротко хлопнул его по плечу. Жест был скупым, почти механическим, но в нём была несвойственная Золину тяжесть признания.

Глава 17 Цена доверия

Последним, что она ощутила в яви, были пальцы Ярослава на висках и странный приказ, прозвучавший где-то в голове: «А теперь — спи!». Затем — вспышка зелёных глаз и темнота, глухая и чёрная. А ещё — присутствие. Чужое сознание, просочившееся в её собственное, как ледяная вода в губку. Оно не ломало двери. Оно просто игнорировало их существование.

Её мысли, её страхи, её самые потаённые уголки — всё это было разложено перед бесстрастным внутренним взором. Он работал. И в этой методичности, в этой полной, безжалостной объективности было нечто ужасающее.

Она лежала, уставившись в белый больничный потолок, пытаясь собрать себя по кусочкам. В висках слабо пульсировало эхо того самого страшного — ощущения полной проницаемости.

— Серёжа? — сипло прошептала она, и её собственный голос прозвучал чужим.

Пушистый комочек у её ног встрепенулся. Коргоруша подбежал к изголовью, его огромные глаза внимательно изучали её.

— Дыши глубже. Медленно, — прозвучал его голос, на удивление собранный. — Как самочувствие? Ориентируешься в пространстве?

— Что... что это было? — она с трудом приподнялась, и комната поплыла перед глазами. — Он... он был у меня в голове. Всюду. И я не могла... я не могла его выгнать.

Коргоруша — Сергей — нахохлился от крайнего раздражения. — Я предупреждал тебя, что он — не лучший выбор. — У нас не было выбора… — тихо ответила девушка. — Да и ты не спешил занять моё место.

Сергей нахохлился ещё сильнее, его перья взъерошились. — Диагноз — грубое психическое вторжение, — прошипел он, скептически косясь на дверь. — А вот прогноз... неутешительный. Пока ты была в отключке, тут был переполох. Крики, беготня, потом пришли двое в форме — перевели нас в эту «палату». С решёткой на окне и часовым за дверью. — Он многозначительно посмотрел на Василису. — Значит, мы снова в клетке? — её голос дрогнул. — Да. И я понятия не имею, как из такой выбираться. Тут всё намного серьёзнее... нет той безалаберности, что в том сарае. — Коргоруша развёл лапками. — Да и магических сил в тебе ноль. С тех пор как удалось растолкать Индрика, ты до сих пор пуста.

Василиса не ответила. Она повернулась на бок и свернулась калачиком, укутываясь в байковое одеяло в бледно-голубую клетку. Ткань впитывала слёзы, которые она даже не почувствовала.

— Эй, ну ты чего!? — Сергей дёрнул лапкой за край одеяла. — Отстань... Не хочу ничего... Вообще. Ни планировать, ни думать. Хочешь — беги сам. Ты маленький, пролезешь…

Сергей Афанасьевич сидел на краю кровати, свесив мохнатые лапки. Сейчас он по полной осознал свою беспомощность. Он никогда не чувствовал себя так. Даже находясь в том тесном ящике со стянутыми скотчем крыльями, теплилась хоть и призрачная надежда на побег. Но не сейчас.

«Почему именно это тело?» — мысленно спросил он, обращаясь к равнодушному и сумасшедшему миру. «Такое маленькое. Такое бесполезное…»

Он бы криво усмехнулся, если бы мог. Но теперь у него не было губ, а лишь крючковатый клюв.

«Потому что ты всегда был помощником. Несмотря на все твои знания и навыки в хирургии, ты вечно был на подхвате. Вот и сейчас — ты просто помощник, Коргоруша. Мелкое, жалкое создание, что не может даже колдовать самостоятельно… И ты заключил сделку с безопасной, не обременённой магией девчонкой.»

Резкий щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Василиса инстинктивно сжалась в комок, сильнее втянув голову в одеяло, пахнущее стерильной чистотой. Она просто лежала в полной тишине, прислушиваясь к собственному прерывистому дыханию и пытаясь загнать обратно, в самый тёмный угол сознания, ощущение чужих пальцев на своих мыслях.

— Вам всё ещё мало? — прошипел Сергей, его перья взъерошились от возмущения, превращая его в колючий шарик. — Пациенту требуется покой, а не визиты!

В просвете двери, заливаемой светом из коридора, возникла невысокая, круглая тень Афони. — Мне нужно с вами поговорить, — его голос был тихим, даже нарочито ласковым, но в этой ласковости чувствовалась стальная пружина. Отказа он не принимал.

Начальник неспешно вошёл, притворил дверь и тяжело уселся на стул напротив кровати. — Поговорили уже, — заворочался Коргоруша, но Афоня мягко, но неукоснительно пресёк его, обратившись к скомканному одеялу. — Она спит? Одеяло шевельнулось. — Нет… не сплю, — голос Василисы прозвучал приглушённо, из глубины её убежища. Она не собиралась вылезать из своего кокона. Каждая щель в нём была для неё брешью в последней обороне. — Что вам ещё от меня нужно?

— Лихо Одноглазый приходил к стенам Курска. — Начальник выдохнул эту фразу так, будто выкладывал на стол окровавленный нож. — Он требовал выдать тебя и твоего… Коргоушу.

Девушка на кровати медленно пошевелилась. — Сергей, — тихо, но чётко прозвучал её голос. Она приподнялась, и байковое одеяло сползло с её плеч. — Коргорушу зовут Сергеем. — Она посмотрела прямо на Афоню, и в её красных, воспалённых глазах стояли слёзы, которые просто текли сами, будто немой, усталый протест против того, что натворили с её разумом. — Он не зверёк. Он был человеком.

Мужчина не стал спорить, лишь кивнул, принимая поправку. — Тебя и Сергея, — поправился он. — Мы не выдадим вас. Курск не ведёт переговоров с мародёрами. — Он откинулся на спинку стула. — Но это значит, что мы и отпустить вас не можем.

Василиса медленно повернула к нему голову. В её глазах читалось недоверие. — И что? Теперь я ваша заложница? Награда за доблесть? — Ты — причина, по которой могущественное и опасное существо рискнуло подойти к нашим стенам, — поправил её Афоня. Его голос был спокоен, но в нём появилась стальная твердь. — Мы не знаем, зачем ты ему нужна. Но пока эта загадка не решена, выпустить тебя — значит подписать тебе смертный приговор. И, возможно, обречь на гибель других.

Он посмотрел на неё прямо. — Поэтому выбор у тебя такой. Первый — оставаться здесь, в этой палате, под замком. Как объект повышенной опасности и интереса. — Афоня сделал паузу, давая Василисе взвесить все за и против. — Второй — получить статус «временно перемещённого лица». Жить на заставе, среди людей. Но под нашим присмотром и нашей защитой. Пока не прояснится ситуация с Лихо.

Сергей, слушавший молча, едко фыркнул: — То есть выбор между тюрьмой и тюрьмой с лучшим видом? — Выбор между изоляцией и шансом, — не смутился Афоня. — Мы не ваши враги, Василиса. Мы — враги Лихо. И сейчас наши интересы совпадают: мы, как и ты, хотим, чтобы он до тебя не добрался. Давай начнём с этого.

Он встал, его массивная фигура заслонила дверной проём. — Подумай. Но не долго. Решай к вечеру.

Дверь закрылась, и в палате воцарилась тягучая тишина. Василиса сжала кулаки, её плечи напряглись от бессильной ярости. — Тюрьма. Опять тюрьма, — прошептала она, глядя в стену пустым взглядом.

Сергей неуклюже подошёл к ней, его перебинтованные крылья беспомощно обвисли. — Послушай меня, Василиса. Хорошенько послушай, — его голос потерял привычную иронию и стал усталым и серьёзным. — Мы с тобой бежали сюда. В Курск. Потому что знали — тут стены, тут порядок, тут есть шанс не сдохнуть в первую же ночь. Мы искали убежища. Ну так вот, поздравляю, мы его нашли.

Он тыкнул клювом в сторону двери. — Оно оказалось с решётками на окнах. Сюрприз? Нет. Это и есть цена за эти стены. Цена за то, чтобы завтра утром тебя не нашли в канаве с перерезанным горлом. Они предлагают тебе не цепь, а правила. Да, жёсткие. Да, несправедливые. Но это правила выживания, а не игры.

Сергей замолчал, дав ей вдохнуть. — Мы пытались действовать по своему плану. Посмотри, к чему это привело. Давай для начала просто попробуем остаться в живых. Примем их условия. Побудем «гостями». Живыми гостями.

***

— Руку.

Вужалка достала из ящика фигурку змейки из тёмного, отливающего зелёным металла. Странная змейка будто бы смотрела на Василису.

Девушка заворожённо протянула руку. Странное украшение резко ожило и плавно обвило запястье, вцепившись себе в хвост. По телу Василисы пробежал холодок. — Змей-стражник. Чует границы лучше иного берендея. И чует ложь. Не обманывай его, а то укусит. Не смертельно... но запомнишь надолго.

Сергей мрачно глядел на свой новый ошейник в виде тонкого змеиного кольца. — Тьфу, ощущение, будто тебя удав обнял... Вежливо, но с угрозой удушить. — Коргоруша нервно дёрнул перьями. — Ну, уж простите. Может, вас и считают не опасными, но вы Лихо нужны. Без контроля вам никто не позволит передвигаться по Заставе. — Это... вы сделали? — внезапно поинтересовалась Василиса, всё ещё разглядывая странный браслет. — Я читала про вужалок, вы и украшения вроде как связаны. — Ну... не совсем я. Я помогла с зачарованием. А так это работа нашего Золина. — Девушка-змея улыбнулась. Может, она и не разработала данный артефакт полностью, но то, что сама приложила руку к его созданию, явно позволяло гордиться собой. — Золин... этот холодный, странный… — задумчиво начала Василиса. — Ага, холодный странный тип, — перебила её Вужалка. — Однако именно он не позволяет всем тут развалиться. Да, он страшный, расчётливый сухарь. Его многие считают бюрократическим злом, что считает проценты успеха и провалов. Но он — необходимое зло в нашем мире.

— Кстати, о бюрократии и вообще... Я так полагаю, в Курске нас не будут кормить просто так? — девушка заинтересованно посмотрела на собеседницу. — Вы из «Безопасных». И учились на фольклориста, — задумчиво протянула Вужалка. — Какие у вас есть ещё навыки? Фольклор, конечно, вроде как крайне нужен сейчас. Но у вас есть более... приземлённые умения? — То есть, мои знания не подходят для вас? — в голосе Василисы послышалась обида. — Просто я, пока путешествовала, многое записывала. Вы же читали мои записи. Там... — Там действительно есть много интересного, — Вужалка мягко, но твёрдо прервала её. — Не только заметки по сказкам до Катастрофы, но и их новое проявление. Однако это — дело исследователей в команде Золина. А вас туда, как нового и не совсем надёжного человека, не пустят.

Она посмотрела на Василису прямо, сбивая с неё всю спесь. — Нет, дорога туда не закрыта. Однако, чтобы добраться до неё, вам придётся обзавестись самой ценной валютой. — Валютой? — удивилась Василиса. — Это доверие, — улыбнулась девушка-змея. — И пока у вас нет ни копейки этой драгоценной валюты.

Сказав это, она указала на запястье девушки, где обвился Змей-стражник.

— Я до того, как стать этим, был помощником хирурга, — внезапно подал голос Сергей, щёлкнув клювом. — Я, конечно, не смогу сейчас заниматься операциями... — Он продемонстрировал свои короткие лапки. — Но мои знания могут пригодиться. — Что ж... Неплохо, Сергей Афанасьевич. Думаю, мы найдём применение вашим навыкам, — кивнула Вужалка, и в её голосе впервые прозвучало неподдельное уважение. В мире, где любая царапина может загноиться и убить, даже теоретик-хирург — это стратегический актив.

Наблюдая за этим, Василиса горько вздохнула. «Приземлённые навыки... Готовить, стирать, мыть полы... Какая ирония.» Всё её образование, все её исследования оказались пылью на весах выживания, в то время как знания её спутника, даже в его новом теле, сразу обрели ценность.

— Нууу... Помощники на кухне всегда нужны, Василиса, — Вужалка повернулась к ней, и её взгляд снова стал деловым и безжалостным. — Думаю, вам следует начать с этого. — И когда мне приступать? — обречённо поинтересовалась Василиса. — Завтра. Повара приступают к работе в четыре утра. Но так как вы помощник и новенькая, то думаю, можете прийти к семи, на завтрак, и там вам всё объяснят. — Поняла… — кивнула девушка.

— А сегодня вечером у нас небольшое мероприятие. Полнолуние. Советую посетить. Наш Афоня в самой круглой фазе. — Улыбнулась Вужалка, щуря свои змеиные глаза. — В круглой фазе? Он… луна? — Василиса округлила глаза, но лишь на мгновение. В её разуме пронеслась сотня записей и исследований. Фольклорные, астрономические термины, архетипы, метафоры… — Нет… — сама себе ответила вдруг Василиса, и её взгляд стал острым, исследовательским. — Он… Колобок? Серьёзно? — Да, — тихо рассмеялась Вужалка. — Наш Афоня, глава Заставы «Моква-1» — самый настоящий колобок. Но не хлебобулочное изделие, а его небесное проявление. — Она с явным удовольствием наблюдала за реакцией новичка. — Однако вы сейчас действительно проявили себя как специалист фольклористики. Быстро догадались. Моё почтение.

Глава 18 Праздник Полнолунья

Ярослав стоял в тени ворот, наблюдая, как формируется разведгруппа. Бойцы проверяли снаряжение, в воздухе висела знакомая, тягучая тревога перед вылазкой. Всё это крутилось вокруг его доклада, вокруг той нити, что он вытянул из хаоса. А он сам был теперь не нужен. Его часть работы — окончена. Эмпат развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Он толкнул дверь, и его встретил оклик. — А, наш страдалец вернулся! — раздался знакомый сиплый голос.

Волька восседал на лавке, разливая по кружкам что-то мутное из глиняного кувшина. Напротив сидел задумчивый Митрофан. Они оба подняли на Яра взгляды — один насмешливый, другой — спокойный и внимательный.

— Ну что, герой, — Волька пододвинул в его сторону третью кружку и продолжил разливать. — Рассказывай, как там наверху, среди начальства? В чужих головах копался?

Яр скептически глянул на напиток, прищурив один глаз. — Пей, это квас, — тихо усмехнулся Митрофан. — Простой квас, да, не тёмный. Но из местного хлеба.

Тиховодов сделал глоток. Квас оказался терпким и на удивление живительным. — Я так полагаю, вы за свежими сплетнями? Ну что ж… — наконец выдохнул он, и впервые за день напряжение начало по-настоящему отпускать его плечи.

— Вот оно как... — медленно, растягивая слова, произнёс Митрофан. Его широкое лицо, обычно невозмутимое, было хмурым. Он переводил тяжёлый, задумчивый взгляд с Вольки на уставшего Яра, будто взвешивая их молчание. — Ну, Афоня наш праздник не отменил.

Мужчина отвёл глаза к оконцу, где сгущались синие сумерки. Где-то там, меж приземистых крыш, уже робко мигали и подрагивали первые языки пламени большого костра — общего огня, вокруг которого скоро соберётся весь скучающий по обычной жизни люд.

— Он и не мог отменить, — Волька фыркнул, но в его голосе не было привычного зубоскальства. — Чтобы лишний раз не дёргать людей. Только я вам скажу, братцы... — Он понизил голос, став вдруг серьёзным. — С сегодняшнего дня каждый куст за частоколом будет шевелиться не от ветра, а от наших бойцов. Так что забудьте о тихой охоте за грибами-ягодами. Теперь за каждой лесной податью — отчёт и досмотр.

— Тоже верно, — Митрофан тяжело вздохнул. — Лихо... опасное существо. — Я слышал... — задумчиво произнёс Волька. — Слышал, он мороки такие напускает, что... что человек потом сам в них верит. Месяцами избавиться не может. — Он беспомощно пожал плечами, словно извиняясь за собственные слова. — Хотя... может, это просто байки.

— Байки или нет, — тихо, но чётко вставил Яр, не отрывая взгляда от кружки, — но Лихо — эмпат. Это я на себе прочувствовал. От него... пустота. Полная, глухая. Как будто смотришь в чёрный колодец и не видишь дна. — Он поёжился, и по его спине пробежала незримая дрожь.

— Ладно! — Внезапно, с резким скрипом стула, поднялся Митрофан. Его тень заколебалась на бревенчатой стене, поглощая полкомнаты. — Хватит киснуть. Пойдёмте, развеемся, пока ещё есть возможность. И ты, Ярик, — его палец ткнул в сторону Яра, — бросай свою кружку. Идёшь с нами. Надо тебе голову проветрить, а то на смену завтра с утра, а тебя в законный выходной запрягли. Так работа до усрачки заест.

***

Праздник. Как странно было слышать это слово после того, как мир сошёл с ума, после того, как почти все блага цивилизации обратились в прах. Однако этот праздник — словно упрямый и неугомонный крик: «Мы живы! Мы выжили! И мы будем жить дальше!» — несмотря на проявления Дур, разбитые города и израненную реальность.

Вот и сейчас на небольшой площади, прямо посредине, был сложен большой костёр, аккуратно обложенный камнями. Он был светом и теплом в сгущающихся сумерках. Чуть в отдалении, на очагах поменьше, пекли картошку. Рядом стояла открытая бочка с солёными огурцами и большой медный самовар, отполированный до солнечного блеска, из которого валил густой пар. Каждый мог подойти, выбрать себе покрытый сажей клубень картофеля или похрустеть огурцом.

На брёвнах сидели музыканты. Ну, как музыканты... Кто на что горазд. У кого-то был баян, кто-то был вооружён старой шестиструнной гитарой. Тут даже нашлось место угловатому подростку с самодельной жалейкой, от которой исходил тонкий, писклявый звук. Люди не танцевали, а просто ходили, переговаривались друг с другом. Мероприятие ещё не было в разгаре, народ только собирался.

И вот сюда-то Волька и Митрофан приволокли Яра. Эмпат не особо сопротивлялся. Возможно, потому, что этой странной, почти доисторической общности — в Чистой Зоне не было. Это упрямое веселье целиком и полностью принадлежало Афоне. Мероприятие проходило в полнолуние и только для тех, чей законный выходной выпадал на эту ночь. То есть все пункты дежурства не пустовали — сегодня стерегут одни, а в следующий раз стеречь их покой будут другие.

— Непривычно мне всё это, — тихо заметила Василиса, с опаской разглядывая людей, что потихоньку собирались на площади. — Нас официально пригласили и даже настояли на этом, — заметил Коргоруша, он бежал чуть впереди девушки. — Влиться в коллектив — это стратегия выживания! — гордо заявил он, оттопырив указательный палец с острым коготком.

И тут же ему пришлось юркнуть в сторону, так как на него чуть не наступил здоровенный мужчина, несший очередной бочонок. — Ну, как влился? — скептически протянула Василиса, глядя на Сергея, который пытался отдышаться.

Затем он собрался с духом, поправил взъерошенные перья, встрепенулся и продолжил с тем же важным тоном: — Адаптация — дело не быстрое!

— О! — внезапно воскликнул он. Круглые совиные глаза Сергея заметили деревянный круглый стол, на котором собралась мелкая нечисть. Видимо, это место они облюбовали давно, так как чувствовали себя там полными хозяевами.

Там сидел бородатый домовой — настолько мохнатый, что его глаза скрывались под кустистыми бровями; пара мелких бесов, один с красноватой, другой с синеватой кожей; и уже знакомый им хухлик, что сопровождал тогда Вужалку на допросе.

Коргоруша ловко добрался до стола и залез на столешницу к своим низкорослым «собратьям по несчастью». Они тут же принялись хлопать друг друга по плечам и хватать за руки — так обычно здороваются рабочие мужики, но сейчас, со стороны, это смотрелось забавно и даже комично.

Время шло, народу становилось всё больше, и вот на самодельном помосте показался Афоня. Он поднял руку, и все вокруг сразу стихли. — Итак, как у нас заведено, — начал он, — поздравляем всех именинников, что встретили свой день рождения в этом месяце, а также тех, кто упустил свой шанс на поздравление из-за дежурства!

После чего он принялся вызывать всех по списку. Ярослав заметил, как Волька замер, навострил уши и вытянулся, не отрывая взгляда от начальника. — У него что, днюха? — заметил Яр, обернувшись к Митрофану. — В прошлом месяце была, но мы тогда дежурили, — ответил мужчина.

И тут прозвучало знакомое имя, отчего Волька, будто ошпаренный, помчался на помост к Афоне — за подарком.

Подарки были небогатые. Кто-то получил банку с помидорами, кто-то холщовый мешочек с сушёными яблоками. Однако даже такие дары в столь непростое время искренне радовали местных.

— Ну, Волкодлак, — произнёс Афоня. — Мясо я тебе, увы, выдать не могу. Дефицит, понимаешь? Но! Вот тебе хоть такой белок.

Сказав это, Афоня протянул Вольке куриное яйцо. Тот взял его с каким-то особым трепетом. — Это от тёть Галиных курочек? — внезапно поинтересовался парень. — От них, конечно, — удивлённо ответил Афоня. — Хорошо! Спасибо! — довольно крикнул Волька и пулей слетел с помоста.

— Ну так себе подарочек, — заметил Митрофан. — Сушёные яблоки и то лучше. — Покачал он головой. — Ну что, именинник? Пожаришь, аль сырьём выпьешь? — Нет… — сказал Волька, прижимая яйцо к груди, словно сокровище. Ярослав удивлённо смотрел на паренька. — Я... курицу хочу вырастить.

От такого признания наступила секунда ошеломлённой тишины. — МО-ЛО-ДЕЦ! — Митрофан грохнул себя ладонью по колену. — Ты что, будешь его ВЫСИЖИВАТЬ? Ты ж вроде волкодлак, а не курица-наседка! — Он разразился оглушительным хохотом. — Я Ольгу попрошу, — смущённо буркнул Волька. — А-а-ха-ха-ха! Будем смотреть, как наша Птица жар будет цыплёнка высиживать! — не унимался тот.

Волька поморщился, поглаживая яйцо. — Нет... Я у неё перо тёплое попрошу. Буду за него пайком платить, если надо. — Вот это по-нашему, по-заставному! — рассмеялся Митрофан. — Цыплёнок в кредит! — И ладно! Будет курица — яйца нести мне будет. А если петух... петуха я съем! — с деловой уверенностью заявил Волька.

От такого старательного планирования даже Яр не удержался и улыбнулся. Уж очень комично было представить, как Волька в течение двадцати одного дня сидит на этом яйце.

Василиса добралась до полевой кухни. После всего, что с ней произошло, девушке отчаянно хотелось просто поесть. И, как она поняла, картошка, огурцы да чай сегодня были за счёт заведения.

Однако девушку удивило то, что люди не ломились, не старались набрать еды больше нормы. Тут она заметила и того мужчину, что чуть было не раздавил Сергея. Он открыл бочонок, в котором в рассоле с соломой плавали мочёные яблоки.

Мужик посмотрел на Василису, его глаза скользнули по запястью со Змеем-стражником. Он усмехнулся, извлёк из бочонка внушительное яблоко и протянул Василисе. — Вот, держи, гостья. Это курская антоновка! Местный сорт. Самое оно!

Девушка с благодарностью приняла угощение, откусила кусок, чувствуя кисловато-сладкий вкус яблока. Она ещё раз окинула взглядом площадь, где собрались люди. «Однако тут не так уж и плохо», — подумала Василиса. «Люди тут не одичали, людьми остались…» Тут её взгляд упал на стол, где Коргоруша что-то воодушевлённо рассказывал местным мелким магическим существам, количество которых прибавилось. «Да, людьми остались… Хоть и некоторые облик свой поменяли…» — мысленно кивнула девушка.

Она, будучи неприкаянным странником, видела, во что иногда превращались люди. И порой ей приходилось бежать без оглядки, лишь бы скрыться от одичалых. Где-то чужаков вообще не принимали. Торговать — да, но вот так просто пустить на свой праздник… Нет.

Тут по спине Василисы пробежали мурашки. К столам приближались трое. Двое громко между собой что-то обсуждали, третий скромно шёл рядом. Но именно этот третий и вызвал у девушки леденящий страх.

Ярослав. Тот самый эмпат, что ковырялся у неё в голове. Взглянув на него, Василиса нервно проглотила кусок яблока. Хорошо, что это была мякоть, ибо если бы яблоко было не мочёным, она бы наверняка подавилась.

Эмпат остановился, поднял голову и посмотрел прямо на неё. От этого взгляда, спокойного и всевидящего, девушка инстинктивно втянула голову в плечи и вся сжалась, будто пытаясь стать меньше.

В этот момент двое других — совсем молодой парнишка и усатый дядька — разом прекратили спор. Они замолчали, как по команде, смотря то на Яра, то на Василису.

Ярослав склонил голову набок, будто прислушиваясь, и это смутило её ещё больше. — Вы… сейчас сканируете меня? — дрожащим голосом спросила девушка. — Нет, — спокойно ответил Яр. — Я прислушиваюсь. Это не одно и то же. — Не надо так делать… — сказав это, Василиса чуть отстранилась от эмпата. — Не могу. Эмоции — они как дыхание. Чтобы я вас не слышал, вам надо не думать и не чувствовать. Или уметь ставить блоки, как другие эмпаты, — совершенно спокойно ответил Тиховодов на возражение девушки.

Она не нашла, что ответить на это, только несколько раз хлопнула глазами. «То есть он... всегда улавливает чужие мысли и эмоции? Чёрт... что же у него в голове творится, тут же полно народу?»

— Я хочу заметить, — так же спокойно продолжил Ярослав, — ваше состояние... Таким быть не должно после пробуждения. — Опять вы про работу! — вдруг вклинился Волька. — Надоело! И так завтра нюхать и нюхать. Отдыхать давайте! Волька пробился к столу и подтянул к себе печёный картофель, чёрный от золы.

— Верно он заметил, — внезапно раздался голос Ольги, приближающейся к шумной компании. — Сейчас время отдыхать. Взгляд женщины скользнул по Митрофану, Яру и Василисе. Волкодлак же в это время встрепенулся, подскочил к Жар-Птице и начал воодушевлённо рассказывать о своём плане, демонстрируя куриное яйцо под раскатистый хохот Митрофана.

— Не стоит беспокоиться... я переживу, — тихо ответила девушка, возвращаясь к разговору с эмпатом. — Я бы настоял на проверке, — продолжил Ярослав, но, заметив, как Василиса ещё сильнее напряглась, он прервался и налил себе в кружку травяного чая из общего самовара. — Однако настаивать не буду. Хотя, с точки зрения врачебной этики, вы же, по факту, мой пациент. — Насколько я знаю, вы работаете на КПП. А не в санчасти, — фыркнула Василиса, взяв пример с собеседника и так же налив себе чаю.

На самом деле ей хотелось уйти, скрыться прочь. Но сейчас она понимала: если отступит и попытается убежать, это будет её поражением. Нет, не перед Яром — перед её собственным страхом.

Тут она замерла, видя, как на стол к Коргоруше и его мелким приятелям забралась чёрная рука. Она угрожающе надвигалась на всю честную компанию, отчего девушка замолчала, округлив глаза. — Это что... её рука там? Ольги? — тихо прошептала Василиса, глядя на конечность, которая показывала компании «козу». — Ага... Две правых, — тихо усмехнулся в чашку Яр. — По этой аномалии мало данных, — в разговор встрял Митрофан. — Так как мы от неё получаем больше звездюлей, чем информации. — Да кто-то Дуру втихую словил, небось, и даже не понял, что это воплотил, — заметила Ольга. — А вот кто — мы так и не выяснили.

В это время на столе разыгрывалась настоящая война. Мелкие магические твари посыпали руку отборным матом, а та в ответ показывала им один неприличный жест за другим.

А в это время, в лесу, за частоколом…

Ноздри волкодлака Бориса, огромные, влажные и чувствительные, вздрагивали, вылавливая из тёмного ветра крошечные крупицы запаха. Запаха жизни. Дым костра, дух печёной картошки — всё это долетало из-за частокола и жгло ему нутро, будто раскалённой иглой.

«Пируют, сволочи, — мысленно рычал он, и каждый клык в его пасти ныл от бессильной злобы. — Животы набивают, а мы тут… мы тут каждый куст прочёсываем, словно вшивые… И этот мышоед… и его кошак там, у огня, греются…»

От этой мысли волкодлак злобно щёлкнул зубами, и густая слюна брызнула на мох. Эмпат. Тот самый тщедушный червь, каким-то шептанием в мозгах унизил его, втоптал его волчью гордость в грязь. А сверху — выговор, позорный, как клеймо, за «умалчивание состояния».

Живот Бориса болезненно сжался от голода. Тот стакан свёрнувшейся, вонючей звериной крови, что ему выдали, лишь раздразнил нутро. Нового пайка — живого, тёплого, с трепетом и криком — ему не дали.

«Не положено, — бурчали ему. — Куры, даже петухи, нынче ценные. Если не подействует — приходи за успокоительным.»

«Успокоительным.» Гадкая, горькая трава, которую приходилось жевать. Она и рядом не стояла со вкусом нежной, трепещущей плоти, с хрустом тонких костей и с тем, как по горлу разливается тёплая, живая кровь…

— Эй… — кто-то типо окликнул Бориса. Волкодлак повернул свою кудластую голову. Рядом с дубом стоял громадный берендей. — Предложение есть. Мы с братанами поговорили… и понимаем твою боль. Ты ж наш боец. Вот и решили помочь, — произнёс косолапый.

Ярко-жёлтые глаза Бориса вопросительно сузились. Он потянул носом воздух, но не уловил ничего, что заставило бы его насторожиться. — Идём, — кивнул медведь. И Борис пошёл следом.

То, что он увидел, заставило слюну бурно хлынуть из его пасти. К обрубку берёзы был привязан за верёвку телёнок с карими пятнами вокруг глаз. Такой красивый. Такой живой. Такой вкусный. — Хочешь его? — прозвучал вкрадчивый голос прямо над звериным ухом.

Борис поднял голову и увидел, что на поляне они не одни. Среди деревьев виднелись тени других волкодлаков и берендеев. Они все смотрели на него с молчаливым одобрением. — Нашли его в заброшенной деревне. И решили тебе отдать. Ты же наш. А сильным — своё, — продолжал увещевать голос. — А они там пируют, даже не зная, как ты тут страдаешь. Разве это честно? Ты же так хорошо охранял свой дом… а они? Они налили тебе гадкой, свернувшейся крови? — Пойди и возьми то, что тебе по праву, боец! — Голос зазвучал выше, с металлической, приказной ноткой. — Мууууу! — жалостно и беззащитно заголосил телёнок.

И это стало спусковым крючком. Громадное волчье тело метнулось вперёд и вонзило клыки в тёплую, трепещущую плоть. Голод, долго сковывавший его волю, разомкнулся яростной, слепой силой. Вокруг заструился густой, медный дух, от которого перехватывало дыхание.

Борис уже не просто ел. Он возвращал себе отнятое достоинство, вгрызаясь в плоть с таким сокрушительным хрустом, от которого по спине бежали мурашки. Тёплые брызги летели во тьму, а его могучая шея работала, безжалостно разрывая и поглощая. Он слышал лишь булькающие звуки и учащённое, восторженное сопение своих сородичей, что тесным кругом наблюдали за этим кровавым таинством. Это был акт мести — всему Курску, Яру, всем тем, кто посмел поставить его на цепь и налить в миску холодной, мёртвой крови. С каждым куском, с каждым глотком он стирал это унижение, чувствуя, как сила и ярость заливают его изнутри, как раскалённый металл.

— Хрум... — что-то твёрдое и маленькое скрипнуло на зубу. Волкодлак, уже утоливший жгучую жажду, сплюнул предмет на окровавленный мох. На тёмной земле белел нательный крестик — простой, жестяной, теперь безнадёжно испачканный.

И в этот миг с его сознания спала пелена. Он смотрел на окровавленную шерсть на своих лапах, на тёмные пятна на мху, и его пронзила догадка, от которой застыла кровь. — Отлично, боец... — прозвучало прямо над ухом. Тяжёлая ладонь легла на его холку, властно вплетая пальцы в свалявшуюся шерсть. — Теперь ты наш. Ибо после этого... кому ты в Курске теперь нужен?

Голос принадлежал Лихо. Борис застыл, с ужасом и нарастающим отвращением взирая на последствия собственного голода и ярости. Берендеи не умеют говорить в облике зверя... Команда Лихо Одноглазого никогда не имела ни коров, ни телят... Никогда…

Глава 19. Ход Лиха Одноглазого.

Где-то в одном из подвалов Курска

— Кап… кап… кап…

Сознание возвращалось обрывками, прилипало к мокрому, назойливому звуку. Он не понимал, где он, не помнил, что случилось. Только грубая ткань, душившая дыхание, да тьма — густая, липкая, пропахшая сырой землёй и мышами.

Холодный влажный бетон обжог ладони. Он дёрнулся, запутался в собственных ногах, сердце заколотилось где-то в горле. Где он? В памяти всплыли обрывки: мамин крик, железная хватка на шее, тряска в тёмном фургоне, укол — и мир, уходящий из-под ног.

Он сорвал мешок, судорожно, жадно глотая воздух, от которого сводило легкие. Пустота давила со всех сторон. Тишину разрывало лишь одно — то самое, зловещее капанье.

— Мама? — вырвался надтреснутый, испуганный шёпот.

Мальчик лет восьми поднялся на ноги, пошатываясь, и окинул взглядом помещение… и замер, словно лёд пронзил его с ног до головы, сковав каждую мышцу.

— Ма-а-ма? — голос стал тихим, сдавленным, полным неподдельного, всепоглощающего ужаса.

И звук. Тот самый звук. Кап… кап… кап… Ледяная тишина обрушилась на него всей своей тяжестью, и в ней, как осколок, родился тихий, бессильный детский стон. Стон, от которого тьма в подвале зашевелилась, отозвалась сухим шелестом крыльев и зловещим треском ломающихся перьев.

— Мама… — тихо всхлипнул мальчик, окончательно понимая, что она ему никогда не ответит. Никогда.

Он обхватил себя руками, и в этот миг они развернулись подобием белых, массивных крыльев, пытаясь закрыть, спрятать его от ужасного, невыносимого зрелища.

— Га! — отозвалась темнота, и в её голосе слышался птичий зов. — Га-га! — вторили ей тени, подхватывая странный, искажённый крик, наполняя им всё пространство подвала.

— Ужас какой-то… — произнёс Игорь, грузно опускаясь на сиденье старой «скорой». — Третий вызов за четыре часа… и все, все пациенты — дети. Эпидемия, иначе не скажешь.

— И это только если наших считать, — ответил Николай, крутя ручку радио.

В кабине царила мрачная и тревожная атмосфера. Всё трио мужчин казалось вымотанным. Хрупкий пациент лежал на каталке в полном бессознательном состоянии. Стригой устало массировал свои виски.

— Нам нужно доложить Золину… — внезапно произнёс он. На этот раз голос Романа не был полон холодного расчёта. — Каждый пациент… они все просыпаются плюс-минус в одно время и видят своего убитого родственника. — Глаза эмпата покраснели от напряжения. Роман никогда не погружался в кошмары пациентов глубоко. Он был словно стерильный скальпель, но за три случая подряд даже он затупился.

— У нас прорыв… — констатировал сухой и страшный факт Николай. — Едем.

Но он даже не успел завести двигатель. Из свинцовой мути неба перед капотом рухнула тень. Это была птица — громадная, ослепляющая своей белизной. Её шея, длинная и гибкая, изогнулась змеиным движением, а клюв, черный и блестящий, как обсидиан, раскрылся.

— Га! Га! — крик прозвучал хриплый и многослойный, словно его издавала не одна птица, а целая стая, заключенная в одном теле. Создание было жуткой пародией, нечто среднее между гусём и лебедем — неестественно крупное, с крыльями, слишком длинными для тела, которые волочились по земле.

— Га! Га! — отозвалось сверху, и Игорь, выскочивший из машины, поднял голову. Небо между высотками кишело движением. Огромная стая двигалась сплошной, клокочущей массой, затмевая тусклый свет. Гогот был оглушительным — не живой птичий гомон, а механический, настойчивый скрежет. Хлопки их крыльев сливались в сплошной гул, а с перьев сыпалась мелкая, похожая на известь, пыль.

— Николай, сообщай! — прокричал Игорь, едва перекрывая шум. — Ещё одна Дура! Стая летит на северо-запад! — Взгляд его скользнул по птичьей массе, и он замер, заметив нечто. На спине у одной из птиц, в самой гуще стаи, примостилась странная, изломанная фигура. Существо было скрючено в неестественной позе, его очертания мелькали между взмахов крыльев — не то человек, не то птица, слепленная воедино страданием. Рой, как единый разум, явно искал место для гнездования.

— Кшшшш… Внимание! Всем командам!… Кшшшш… Протокол!… — радио в кабине внезапно зашипело, захрипело. Голос оператора, прерываемый помехами, пытался докричаться до команд скорой помощи, его слова тонули в нарастающем птичьем гаме.

— Просыпаются наши красавцы, — довольно ощерился Шуликун, наблюдая, как над Курском вздымается огромная стая белых птиц. Их крылья сливались в единое полотно.

— Этого еще недостаточно, — произнес Одноглазый. Его единственный глаз изменился, стал больше и выступал из орбиты. Веки, ставшие мясистыми, располагались вертикально, а зрачок, узкий и неподвижный, был прикован к городу, будто высчитывал каждую трещину в его обороне. — Ждем, когда проснутся все. Или кто-то... очень талантливый.

Он не успел договорить, как город ответил. Сперва — низкий, нарастающий гул, будто проснулся и задышал исполинский зверь, столетиями спавший под фундаментом. Затем, одна за другой, на высотках вспыхнули тревожные костры. Пламя, алчное и яростное, било в небо, отбрасывая на стены домов гигантские, пляшущие тени.

Послышался звук сирен. Сперва одна, срываясь на хрип, потом другая, подхватывая жуткую какофонию. Они просыпались по очереди, будто тяжелобольные, и хрипели, выплёвывая скопившуюся за эти годы молчания пыль и ржавчину. Их вой, то пронзительно-резкий, то переходящий в булькающий, предсмертный хрип, разрывал воздух, сплетаясь с птичьим гамом в единую симфонию пробуждающегося кошмара.

Тишину старого вокзала Курска нарушил одинокий скрип. Он шёл от памятника — паровоза на заросшем бурьяном постаменте. Сперва дрогнула гигантская сцепка, с сухим щелчком сорвавшись с ржавых упоров. Затем чёрное, покрытое шелушащейся краской тело паровоза содрогнулось и с оглушительным рыком рвущегося металла рухнуло с постамента на заросшие травой пути.

Решётка-намордник воздухозаборника исказилась, превратившись в оскаленную стальную пасть. Она распахнулась, медленно опустилась, слизнув с потрескавшегося асфальта хрупкое тело, сжавшееся в комок. Чудовище спрятало своего создателя под прочными листами стали, укрыв его в самой сердцевине.

Искажённый паровоз пополз, с клацаньем расходящихся суставов и скрежетом стали по щебню, оставляя за собой глубокую борозду в асфальте. Его путь лежал через разрушенное депо.

Первым делом он поглотил цистерну. Ржавый бак с шипением лопнул по швам, и чёрная, как смоль, жидкость обволокла его, скрепив в единое целое с новым телом. КЛАНГ-К-К-К-К-ЛАНГ! — грохот разнёсся по округе.

Современный локомотив, стоявший в отстойнике, стал следующей жертвой. Паровоз врезался в него, и обтекаемый нос новичка был смят. Стекло кабины треснуло, и оттуда вырвался пронзительный, яростный вой — ВВВВВВИИИИИИИИИИИИ-СКВИИ! — звук разгоняющейся до немыслимых оборотов турбины, формируя вторую голову.

Чудовище росло. К нему прилипали обломки вагонов, куски рельс, обшивка. Оно тащило за собой целый хвост из металлолома, который с грохотом и скрипом спрессовывался в мощный торс.

Третья голова поднялась из-под обвалившейся крыши вокзала — это был старый локомотив времён СССР. Слившись с основной массой, он издавал нарастающий, монотонный рёв, словно где-то в его нутре заработал дизель-генератор, на котором сорвало все регуляторы.

И вот он, собранный из обломков эпох, стоял во весь рост. Три головы — три голоса: хриплый рёв паровика, пронзительный визг современности и гул советской мощи — сплелись в оглушительную симфонию разрушения. Он повернулся к городу, и три пары мёртвых глаз-фар полыхнули багровым светом. Центральная голова старинного паровоза-Змея распахнула свою громадную пасть, извергая алые языки пламени.

— А вот это уже интересно, — тихо, с шипением, произнес Лихо, видя, как на крышу многоэтажки взбирается чудовище, сплетённое из локомотивов. Оно расправляло свои металлические крылья, тщетно пытаясь взлететь, но зверь был слишком тяжёлым и не мог поднять своё искажённое тело.

— Пора, — сказал Лихо, дёрнув за верёвку.

Скакун, на котором он восседал, был громадный черновато-бурый волкодлак, Борис. Его некогда гордая голова теперь была понуро опущена, а в мутных, остекленевших глазах не осталось ни искры прежней ярости — лишь пустота и покорность. Густая, тягучая слюна непрерывно капала из оскаленной пасти. Шерсть на могучих боках была сваляна, в некоторых местах вырвана клоками. От него исходил тяжёлый запах звериной шкуры и крови.

Лапы волка, большие, с тусклыми когтями, послушно понесли тело вперёд. Каждый шаг давался ему с видимым усилием, будто на него взвалили невыносимую тяжесть, но ослушаться он не смел. В кудлатый хвост волка вцепился, словно клещ, Шуликун. Банда Лихо, не переговариваясь, тронулась следом за своим вожаком, направляясь к городу.

Глава 20 Стальные челюсти

Воздух пах гарью. Слабый, едва уловимый запах, но он висел в неподвижной тишине, как намёк на далёкий пожар.

— Тихо сегодня, — заметила Ольга, её голос лёг на тишину. Она смотрела на пустую дорогу, убегающую в свинцовый сумрак леса. — Даже странно. В прошлый раз столько беженцев было. Не ожидала, что поток так быстро иссякнет.

Яр, прислонившись лбом к прохладной стене будки, не ответил. Мысли текли медленно, вязко, как густой сироп.

— Не люблю такие моменты… они зловеще тихие… как затишье перед бурей, — ответил Митрофан, не отрываясь от методичной чистки затвора. Скребущий звук протираемого металла был единственным, что нарушал тишину. — Зная этого мерзавца и его банду, он же… — Мужчина не договорил, его оборвал возглас Ольги.

— Волька? — позвала она, и в её голосе прозвучала тревога.

Тощий волкодлак замер подобно несуразной статуе, во всём теле читалось напряжение. Он смотрел в сторону города. Его уши сейчас стояли торчком, а розовый нос в бежевую крапинку тревожно подёргивался.

— Вууу… — заворчал волчок. Его звериные уши улавливали звуки сирен, которые человеческий слух ещё не мог распознать.

Ветер проснулся. Поток горячего воздуха, пахнущий гарью, раскалённым металлом и чем-то сладковато-приторным, прилетел откуда-то со стороны города, и в этот миг Волька задрал голову и завыл. Это был скорбный и тревожный звук; даже не зная звериных сигналов, этот горестный вой заставил сжаться сердце Яра. И тут Вольке ответили — ответили из-за периметра другие волкодлаки.

«Быть беде, быть беде». Именно так звучал этот манифест конца их спокойной жизни.

А после, с хрипом и кашлем, заголосили сирены — видимо, не все провода были оборваны, оставили только самое важное, чтобы в случае чего город знал: пришла беда.

— Ворота! — коротко отдала команду Ольга.

Но Митрофан не успел. Из леса чёрными тенями потянулась вереница волкодлаков и берендеев. Поджарые, громадные звери мчались, вздымая дорожную пыль лапами. Тут возле Ольги плюхнулся здоровенный медведь; миг — и он обратился мужчиной средних лет. Несмотря на свою наготу, он произнёс, задыхаясь, с хрипотцой в голосе:

— Враг внутри. Наш взвод вызывают на подмогу.

Сказав это, вояка опять принял облик громадного зверя и помчался следом за своей стаей.

Яр провожал разношёрстный звериный взвод взглядом, эмпат хмурил брови. В груди билась тревога. Но он не мог просто так покинуть свой пост без приказа.

«Без Приказа?..» — в подсознании Яра мелькнули яркие глаза.

«Они кричат. Ты же слышишь?» — голос изнутри был шипящим, как раскалённый металл в воде. — «Твой город разрывают на куски. Открой клетку. Дай мне ЗАТКНУТЬ этот крик. Хотя бы на секунду».

Но Яр знал. Оно не упокоит, не решит проблему по-человечески — оно поглотит. Превратит всё вокруг в безмолвный, вечный сон, пожрёт всех. И начнёт с него самого.

Эмпат молчал, стиснув зубы, чувствуя, как тёмная, пушистая громада обращается к нему. Но сегодня его иная сущность набралась смелости и обратилась в яви, в момент когда город кричал от боли.

— Ярик!? Ярик!? — испуганный голос Митрофана донёсся до Тиховодова словно сквозь туманную марлю. Он мотнул головой, откидывая наваждение, и сфокусировал зрение на мужчине.

— Что ты замер, в натуре? Отходим. Нас теперь бойцы заменяют. Пришёл официальный приказ на закрытие всех КПП — они переходят под силовые структуры.

Митрофан говорил правду. Окинув взглядом то, что творилось вокруг, Яр заметил группу вооруженных людей в форме — и не совсем людей. Один из них, с бледным лицом и слишком чёрными глазами, облизнулся, поймав взгляд Вольки. Волкодлак отпрянул и глухо зарычал. Военные уже занимали места. Ведуны, входившие в состав группы, принялись за усиление ворот. Теперь никто не должен был прорваться в Курск. И никто — выйти из него.

К группе бывших дежурных направился командир отряда — если судить по нашивкам.

— Эй, вы, — бросил он, обращаясь в пространство между Яром и Ольгой. Голос был жёсткий, без эмоций, как у автомата. — С КПП?

— Да, — коротко ответила Ольга, и Яр почувствовал, как по её спине пробежала волна раздражения.

Командир на секунду остановил взгляд на Ольге.

— В главный корпус. К начальству. Бегом.

Тем временем в Курске

— Да что б тебя! — рявкнул Игорь. Огромный кулак богатыря встретил упругий, костистый птичий киль, покрытый белым пером. Тварь с хриплым «Га!» отлетела в стену, но другие не остановились. Огромные чёрные клювы щёлкали по металлу «Люси». Их длинные, змеиные шеи изгибались, а перепончатые лапы с цепкими когтями шлёпали по асфальту.

— Бах! — Раздался выстрел. Это Роман прострелил одну из птичьих голов. Перья взметнулись, брызнула тёмная жидкость, но тварь лишь тряхнула шеей и продолжила своё дело, будто пуля была лишь назойливым жалом. — Это Дура, рассеяла в себе разум пациента, — произнёс Стригой, перезаряжая оружие. — Но я никак не могу понять, где основное тело и разум, что воплотил этих «лебедей».

Пока он это говорил, несколько птиц, двигаясь со странной, слаженной целеустремлённостью, облепили фонарный столб. Клювами и когтями они рвали провода, выдёргивали крюки. Одна, с неестественно вывернутым крылом, ухватила добычу — кусок пластиковой рамы — и поплелась прочь. Они тащили хлам к центру площади. Кое-как, нелепо, но несли. Туда, где уже начинало формироваться огромное, бесформенное гнездо, сплетённое из обрывков баннеров, колючей проволоки, клочьев одежды и городского мусора.

— Они строят… нет… — мрачно заметил Николай, в ужасе наблюдая за процессом. — Они вьют гнездо.

— Значит, наш пациент будет в центре этого, — произнёс Стригой.

— Гхрррррр!

Дикий рев разорвал воздух. Огромная металлическая туша пробила девятиэтажку насквозь. От вида барахтающегося гигантского трёхглавого змея в цементной пыли и арматуре вся команда «Люси» замерла. Металлическое чудовище ревело, стряхивая со своей плоти облепивших его птиц, они пытались оторвать от тела змея материал для своего гнезда.

— Это… мать вашу… — прошептал Николай, глядя на кувыркающееся чудовище.

— Змей… — подхватил Игорь.

— Мать его, Горыныч! — не сдержав своего обычного ледяного тона, крикнул Стригой, стараясь перекричать грохот и лязг.

Воздух загудел, от тела металлического дракона повеяло жаром. Центральная голова паровоза раскалилась докрасна, и из распахнутого зева вырвался огненный столб, испепеляя десятки белых, судорожно бьющихся тел.

— Мы... не справимся с этим, — произнёс Игорь, глядя на развернувшуюся перед ним битву между двумя воплощениями боли. Дура схлестнулась с Дурой.

ХРЯСТЬ!

С грохотом и треском захлопнулась пасть тепловоза времён СССР, плюща птичье тело. А затем чудовище, со стоном металла и грозным рыком, рванулось вперёд — прямо в центр гнезда.

— Сквиии… пгхх… — Остроносая голова из современного локомотива с пронзительным визгом вошла в груду металла и хлама. Она действовала, как хищный змей, вгрызаясь в основу, разбрасывая в стороны обугленные перья. Центральная же голова паровоза снова начала раскаляться, готовя следующий залп.

— Игорь! Оно! Оно хочет убить пациента! — закричал Николай, поняв стратегию чудовища.

Но никто… Никто ничего не успел сделать.

Пламя из центральной головы вырвалось из жерла паровоза с оглушительным грохотом и рёвом. Оно било с такой испепеляющей силой, что обломки, шлак и тучи опалённых белых перьев взметнулись в небо, а оттуда посыпались обратно серые, уродливые комочки ещё горячего, оплавленного металла и… серого пепла, воняющего горелыми перьями.

Звуки пропали. Мир словно замер в ужасе. То, что осталось от гнезда и птиц, от чьей-то Дуры, рассыпалось, смешиваясь с пеплом и шлаком, что всё ещё продолжало падать на расколенный, потрескавшийся асфальт.

— Игорь! — крикнул Роман. Голос его, обычно ровный и холодный, сорвался на хрип. Его кулак, непривычный к удару, жёстко обрушился на скулу богатыря. По руке Стригоя, будто по оголённому нерву, ударила волна чужого шока, отчаяния и животной усталости.

Роман охнул, отшатнулся и судорожно сжал свою дрогнувшую руку, будто пытаясь унять боль, которая была где-то глубоко внутри, в самой сути его дара.

Но это подействовало. Туман в глазах богатыря рассеялся, уступив место сначала боли, а потом — осознанию.

— Чёрт тебя подери... — прохрипел Игорь, касаясь скулы. Его взгляд упал на бледное, искажённое гримасой лицо эмпата.

Роман лишь кивнул, стиснув зубы, чтобы не стонать. Каждое биение сердца отдавалось в его травмированной руке эхом чужой ярости.

— Действуй, — выдавил он. — А я... я проведу операцию на пациенте. Или хотя бы задержу его…

— Коль. Садись в «Люсю» и отгони её. — Игорь, сказав это, одним резким движением выдрал из асфальта длинный прут арматуры. — Если всё будет слишком хреново — вали отсюда.

В руках Игоря запульсировала сила. Но не та, привычная, богатырская. Она была другой. Отчаянной. Какой-то неправильной, искажённой — но единственно возможной в этом мраке.

Арматура со свистом рассекла воздух, оставляя за собой алый, разорванный след.

Прут вонзился в багровое око-фару центральной головы. БАХ! — Стекло лопнуло, осыпавшись сотнями осколков. Свет чудовищного глаза погас, затопленный клубящейся тьмой. Из развороченной глазницы хлынул поток густой, искрящейся сажи и чего-то чёрного и вязкого.

Головы Змея взметнулись к небу в едином, судорожном порыве. Его рёв изменился — из ярости перешёл в протяжный, металлический стон, в котором сквозила агония.

А затем, как по команде, все три головы повернулись в сторону Игоря. Шеи изогнулись, пасти распахнулись. Пять горящих глаз и одна — тёмная, дымящаяся воронка — уставились на него. На человека с пустыми руками, который только что сделал больно.

Тишина натянулась, как тетива. Было слышно только шипение раскалённого металла и тяжёлое, свистящее дыхание чудовища.

«Дура всегда… пытается защитить своего создателя… Создатель ведь где-то внутри тебя, верно?»

Мысленный вопрос повис в воздухе. Игорь не шевелился, глядя прямо в глаза чужой боли и страха, что пульсировали в этом создании. Он видел отчаянье, одетое в сталь.

Пластины на теле дракона с оглушительным лязгом ощетинились, как шерсть на спине зверя. Голова, созданная из тепловоза времен СССР, потянулась к раненой центральной морде дракона. Её стальные челюсти, похожие на сцепку, впились в торчащий прут, сжали его с титаническим скрежетом и вырвали из глазницы. А затем — хрум-крум-скрежет — зубы буквально перемололи толстую арматуру, как спичку.

Центральная голова неестественно заломилась назад, испуская хриплый, захлёбывающийся гудок паровоза. А две другие головы, советская и современная, синхронно рванулись вперёд.

Челюсти тепловоза, только что перемоловшие сталь, разжались, чтобы схватить и смять. Они двигались с грузной, неумолимой силой парового молота.

Остроносая «морда» современного локомотива, все эти обтекаемые панели, вдруг расщепилась, открыв пасть, утыканную вращающимися штырями-зубами. Она неслась с пронзительным визгом сорвавшейся с цепи турбины.

С двух сторон, замыкая Игоря в стальной капкан, сметая на пути остатки развороченного асфальта и обломки. От их движений сотрясалась земля, а воздух наполнился воем металла, свистом и запахом раскалённого масла.

Стальные клещи сошлись.

Игорь рванулся навстречу — под низкий, размашистый удар челюстей тепловоза. Его кулаки, обёрнутые алым маревом искажённой силы, встретили стальную щеку как таран.

БА-ДУМ!

Удар отозвался глухим гулом по всему корпусу чудовища. Плита вмялась. Голова тепловоза дёрнулась в сторону, сбивая прицел. Игорь уже катился по земле, уворачиваясь от пронзительного визга и вращающихся зубов современного локомотива. Стальные зубы тянулись следом за ним, превращая асфальт в крошку, оставляя за собой борозду.

Он вскочил. Не отступая. Дыша тяжко, как кузнечные мехи. Его руки горели.

— НА! — рявкнул он, срывая с земли обломок рельсы и швырнув его в пасть «современности».

Тот отвлёкся на секунду, сцапав кусок металла и начав его молотить. Этой секунды хватило.

Центральная голова паровоза, до этого хрипевшая в агонии, вдруг замерла. Её жерло, чёрное и бездонное, снова начало наливаться багровым жаром. Она целилась. Прямо в Игоря.

В тот же миг на Игоря обрушилась челюсть дизельного тепловоза. Богатырь прыгнул вверх. Его пальцы, способные дробить стены, впились в корпус стальной шеи, в щели между пластинами. Мускулы вздулись, жилы налились свинцом. С рыком, в котором не было ничего человеческого, он дёрнул.

Многотонная голова, с лязгом и скрипом рвущихся креплений, подалась. Он развернул её боком между собой и центральной головой.

ПШШХ-БУУУМ!

Столб пламени ударил в боковую броню «советского брата». Сталь вспучилась, зашипела, потекли ручьи расплавленного металла. Невыносимый жар опалил Игорю спину, руки, лицо. Кожа затрещала, запахло палёным. Он закричал — и от боли, и от усилия, продолжая висеть на раскалённой шее.

Раненая голова тепловоза взвыла. Она рванулась, пытаясь сбросить с себя эту досадную, мелкую тварь. Мощный рывок оторвал Игоря от металла и подкинул вверх, к самым зубам.

Он пролетел, перевернулся в воздухе и рухнул прямо в открытую пасть современной головы. В самую чашу челюстей, утыканную вращающимися штырями-мясорубками.

Сталь сомкнулась вокруг него с обещанием перемолоть в фарш.

И в этот миг, пока всё внимание чудовища было приковано к Игорю, зажатому в одной пасти и опаляемому жаром от другой, по спине дракона, цепляясь за выступы и пластины, как по скале, карабкалась тёмная фигура.

Роман. Лицо его было белым от концентрации, из носа струйкой текла кровь. Он видел только путь — по хребту из шлака и металла — к центру. К тому месту, где в раскалённом котле центральной головы тлело искажённое сознание. К пациенту.

Его пальцы, обожжённые и дрожащие, нашли щель — люк. Стригой приложил ладонь к горячему металлу, закрыл глаза и всей силой своего дара нырнул внутрь, сквозь боль машины, сквозь рёв пламени, на поиски тихого, детского шёпота.

Внизу, в пасти «современности», Игорь упёрся руками и ногами в стальную пасть, сдерживая смертельное сжатие. И тут дракон изменил тактику…

Игорь осознал: давление ослабло.

Он опустил глаза вниз.

«Вот и всё?» — мелькнула в голове навязчивая и отчаянная мысль.

Прямо под собой он увидел распахнутое жерло паровозной топки — раскалённый, пылающий ад. Челюсти современного локомотива вот-вот разомкнутся. И он ухнет прямо в пламя.

— Нашёл! — крикнул Роман.

И тут же замер. Оплавленная морда дизельного тепловоза времён СССР сфокусировала на нём яркий алый свет своего единственного глаза. Второй глаз лопнул и вытек расплавленным стеклом от жара собственного собрата.

— Слишком… — начал Стригой, нащупывая сжавшееся в комочек сознание ребёнка, спрятанное в металлической броне чудовища. — Ты слишком поздно меня заметил…

Острый, отточенный, хоть и уставший разум эмпата коснулся сознания. Быстро, с хирургической точностью, пытаясь найти нить боли и обрезать. Одно точное, чёткое движение… и…

Змей-Горыныч замер, чувствуя вторжение в своё я.

ХРЯСЬ!

Острые звериные зубы вонзились в плечо эмпата. Удар был такой силы, что Роман кубарем покатился со спины дракона, увлекаемый тяжёлой волчьей тушей.

Глава 21 Поводья страха

Боль пришла не сразу. Роман почувствовал удар — тупой, проникающий, как будто полено обрушилось на мешок с песком.

Затем — хруст.

Отвратительный, влажный, слишком громкий в тишине его собственного черепа. Он понял мгновенно, с холодной ясностью хирурга, ставящего диагноз: это трещали его рёбра, ломались под напором лохматой туши, воняющей кровью и мокрой шерстью.

И лишь после, когда чудовищный вес оторвался от него, пришла боль.

Роман наблюдал за ней со стороны, как за клиническим случаем. Вот боль заполняет грудную клетку, густеет в лёгких, делает каждый вдох хрипящим и мокрым… Отдаёт в ключицу, тянет за собой шлейф тошноты…

«Интересно. Переломы, вероятно, множественные. Угроза внутреннего кровотечения. Шок ещё не наступил, но близок».

Он мысленно составлял список повреждений, и эта мысль была единственным щитом от животного ужаса, который висел в воздухе вместе со звериным запахом и хриплым рычанием.

Роман втянул воздух и приподнялся на трясущихся руках.

Волк. Огромный, со свалявшейся чёрно-бурой шерстью, стоял напротив. По окровавленным клыкам скатывалась слюна. А глаза… глаза зверя были пустыми.

«Волкодлак?» — мелькнул вопрос.

Эмпат коснулся сознания зверя… и мысленно отшатнулся. Нет. Тупая тварь, которой дали команду «взять!».

Его человеческое «я» было растоптано, загнано в самый тёмный угол, а после методично, с наслаждением вырвано с корнем.

Роман прекрасно понимал, как провести подобную операцию с разумом. Он сам был в этом виртуозом. Но то, что было перед ним, было даже в его прагматичном и холодном мире кощунством.

Стригой считал себя хирургом. Он удалял боль, воспоминание о ней — одним точным надрезом. Чисто, стерильно, без лишних страданий.

А тут… тут кто-то действовал как мясник. Нет, не мясник. Садист. Тот, кто получает удовольствие от самого процесса разрывания живой ткани души.

— Кхе… кхе… — Роман не смог сдержать кашель, прикрыв рот рукой. Ладонь сразу стала липкой и тёплой. Кровь.

Он ненавидел её вкус. Отдающий железом привкус. Он ненавидел его потому, что каждый раз напоминал о том, кем он станет после. После… Этого чёртова «после», что неумолимо приближалось сейчас. Когда он испустит последний вздох, его тело захватят инстинкты — такие же тупые и животные, как у этого выскобленного волкодлака. Если только он…

«Чёрт», — мысленно выругался Роман, чувствуя, как в его собственном рту зубам становится слишком мало места. Десны заныли, клыки — те самые, что он всегда держал под контролем, — начали медленно, неумолимо наползать на губы, удлиняясь, заостряясь, требуя места.

Волкодлак зарычал и прыгнул, надеясь выполнить приказ своего хозяина.

«Вот и всё…» — мысленно ответил сам себе Игорь, ощущая, как его ладони, уже покрытые пузырями, скользят по металлу. Там, внизу, единственный алый глаз горел жадностью. Дракон желал наказать того, кто сделал больно. Наказать так, чтобы тот никогда больше не смог причинить боли…

Но тут металлическое тело дрогнуло. Свет в глазах померк на секунду. Центральная голова-паровоз захлопнула свою раскалённую топку, а современный локомотив просто разжал челюсти. Игорь, потеряв какую-либо опору, тряпичной куклой рухнул вниз.

В тёмном углу детского разума, где прятался испуганный мальчик, вдруг возникла строгая фигура. Учительница. Такая знакомая, такая привычная, такая правильная.

— Смотри, — сказала она, указывая на паровозы. — Они такие непослушные, верно? Твоё задание — взять их под контроль.

Ребёнок замер, ошеломлённый. Мои игрушки просто заступились за меня. Мне было страшно. Нужно всё исправить… Но едва хрупкие плечи расслабились, как вдруг…

— Хлоп!

Резкий, оглушительный удар деревянной линейкой по парте.

— Хватит тянуть! Выполняй задание! Живо! — раздался раздражённый, ледяной голос.

Лихо знал, куда и как давить. Особенно на неокрепший разум. Он должен бояться. Он должен нервничать, чтобы удерживать Дуру в облике дракона. И, главное, он должен подчиняться.

— Вот другое дело. Мой размерчик, — тихо усмехнулся Лихо, похлопав по металлическому корпусу своего нового скакуна.

Три головы, три локомотива разных эпох повернулись по команде своего машиниста в сторону Чистой зоны.

— Ну что, Золин? Стоило оно того? Ради девчонки-то? А?! — с ехидством произнёс Лихо.

В этот миг у его ног юркой кошкой показался Шуликун. Он вцепился в голенище сапога Одноглазого.

— Будет твоему Кощею Индрик-зверь на прокорм его Иглы, и не только он. Ибо твой хозяин со мной не расплатится за всю свою бессмертную жизнь, — прорычал Лихо Одноглазый и мысленно подхлестнул Змея-Горыныча, торопя его к цели.

Рот был полон тёплой, липкой грязи. Роман отплевался, звук вышел хриплым, полусдавленным. Он вытер лицо рукавом, ткань стала тяжёлой и мокрой.

Рядом хрипело что-то большое и тёплое. Волкодлак. Он лежал на боку, и его могучий бок судорожно вздымался. Из пасти текла пенная кровь, но в пустых глазах уже не было ярости — только предсмертная пустота и, странным образом, облегчение. Миссия выполнена. Цепь команд разорвана. Стригой не знал, убил ли он его, но зверь был уже не опасен.

Роман услышал тяжёлые, шаркающие шаги. Хриплый, знакомый голос, пробивающийся сквозь грохот где-то вдали:

— Ну и… видок у тебя, Стригой… — Игорь, опираясь на обломок балки, шатаясь, пробирался сквозь груды искорёженного металла. Половина его лица была покрыта сажей, одежда дымилась. — Похоже, тебе тоже… досталось.

Они смотрели друг на друга — вампир, выживший ценой падения в зверство, и богатырь, вырвавшийся из стальных челюстей. Двое в эпицентре бури, которая только набирала силу.

Старая пожарная машина неслась по пустым улицам прямо, воем разрывая неестественную тишину.

— Уффф… Твою мать! — ругнулся от напряжения Митрофан, судорожно выворачивая руль. Махину жёстко занесло на повороте, колёса завизжали по асфальту.

— Чёрт тебя дери, Митроф! — взвизгнула Ольга, всем телом придавив Вольку к холодной стенке кабины. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты же божился, что умеешь водить!

— Да я за баранкой уже года три как не был! — огрызнулся он, с бешеной силой цепляясь за руль, будто пытаясь его задавить. — Мне ещё за год до катастрофы права аннулировали, я тебе говорил!

— О-о-о, оно и видно, чёрт возьми! — буркнул Волька, с трудом выдёргивая себя из-под её тяжёлого бока. В глазах помутилось от резкого толчка.

Яр же сидел, как отстранённый островок тишины посреди этого хаоса. Взгляд его был устремлён внутрь себя, на то странное, ледяное и одновременно обжигающее шестое чувство, что поднималось из самого нутра. Когда на город обрушилась беда, подняли всех — даже списанных, даже тех, кто давно отвык от выездов. Их в спешке, буквально затолкали в первую попавшуюся колымагу на ходу — вот эту разваливающуюся пожарную машину с болтающимися дверьми. По штату команда — трое. Но когда Волька, бледный и решительный, в последний момент втиснулся в салон, на него просто махнули рукой. Слишком хил для берендеев и волколаков. В этот час всеобщей паники на такое самовольство просто закрыли глаза.

— Нам надо успеть быстрее Золина. В самый эпицентр, — голос Митрофана прозвучал хрипло и натянуто, как струна, готовая лопнуть. — И в идеале… помочь разрулить. Я бы не хотел… — Он резко замолчал, сжав челюсти так, что выступили желваки. Глотательный рефлекс сработал нервно. — У меня только от одного вида его поджилки трясутся… А если он прибегнет к своей силе… Там уже ничего не останется. Ничего.

Пожарная машина, скрипя всеми своими дряхлыми тормозами, развернулась боком, едва не опрокинувшись, и замерла в двух десятках метров от груды обломков и двух фигур.

Яр вывалился из кабины первым, и его тут же ударило в лицо волной жара и запахом раскалённого металла. В дыму происходящего хаоса угадывались два до боли знакомых силуэта. Стригоя сильно потрепало. Он сидел, подогнув под себя одну ногу, опираясь локтем на колено. Другая рука, окровавленная, прижимала к боку клочья разорванной куртки. Его черты заострились, скулы выступили резче, а в уголках рта, где он стиснул зубы, проглядывала неестественная бледность. И глаза… глаза были слишком яркими, слишком осознанными на этом измождённом лице.

— Живы? — хрипло бросил Митрофан, выбираясь из кабины, его руки всё ещё дрожали от напряжения.

— Пока что, — отозвался Игорь, не открывая глаз. — А вот надолго ли — вопрос. Там… — Он мотнул головой в сторону грохота. — Там…

Яр подошёл ближе, опустился на корточки перед Романом. Тот медленно перевёл на него свой неестественно-светлый взгляд.

— Дракон, — прошипел Роман, и его голос звучал чужим, с лёгким, шипящим придыханием. — Это ребёнок. Его загнали в угол, его боль… вывернули наизнанку. Им управляет Лихо.

— Как дотянуться до пациента? Шансы есть? — спросил Яр.

Роман усмехнулся, и на миг его улыбка оголила ряды чудовищно острых зубов.

— Ярик! — В разговор вклинился тревожный голос Николая. Из-за развалин показалась банда Лихо.

Они выплывали из теней разрушенных домов не спеша. Их было не то чтобы много, человек двадцать или около того… Это были отбросы нового мира, чья человечность истлела быстрее, чем штукатурка на стенах, те, кто не нашёл приюта за стенами остатка цивилизации. Кто-то ещё держал подобие человеческого облика, но с изломанными, слишком гибкими суставами и взглядом дикого хищника. У других черты лица поплыли, обрастая щетиной, чешуёй или складками грубой, как кора, кожи. Одежда — лохмотья, обрывки камуфляжа, украденная у тех, кто слабее.

Их глаза — мутные, покрасневшие от лопнувших сосудов — смотрели на свою новую цель с жадностью. С ухмылкой, в которой читалось простое уравнение: есть те, кто сильнее, есть те, кто слабее. И сейчас мы — сила… а вы — добыча.

Вдруг один из них, тощий, с длинными руками, словно паук, резво запрыгнул на покорёженную крышу того, что осталось от машины. Его тело пошло рябью, суставы хрустнули, мышцы вспухли, разрывая грязную ткань, и моментально покрылись густой, тёмной шерстью. Уши оттянулись вверх, превращаясь в острые треугольники. Изогнутая спина, руки, ставшие лапами с чёрными когтями…

— Чёрт… их побери… — сплюнул Игорь, оценивая ситуацию, и она ему решительно не нравилась. Он уже было ударил кулаком о кулак, чтобы призвать свою силу, как вдруг из-за поворота вырвался огромный медведь. Его густая шерсть отливала сединой, каждая мышца под ней перекатывалась, будто живая скала. Зверь поднялся на задние лапы, и его тень накрыла полуразрушенную улицу, а затем он заревел — глухо, раскатисто, с такой яростью, что эхо разнеслось по пустым проспектам, заглушая на миг даже отдалённый грохот.

— Наши! — крикнул Волька, и в его голосе прорвалось облегчение.

И тут же, следом за седым берендеем, явилась стая. Они вышли тяжёлой, уверенной поступью. Волколаки — крупнее, с вздыбленной шерстью и холодным блеском в глазах. Они встали живой стеной между бандой Лиха и потрёпанным экипажем, и в их молчании был ясный приговор: «Дальше — не пройдёте».

— Уходим! — скомандовал Яр, резко обрывая замершее противостояние. Его голос звучал жёстко, без права на обсуждение. — Это не наша битва.

Глава 22 Сердце бури

Бронированная скорая помощь «Люся» и старая, кашляющая пожарная машина неслись по улице. Сквозь рёв, грохот и вой сирен их двигатели звучали как предсмертные хрипы.

— Он ведёт его в Чистую Зону! — испуганно крикнул Волька, вцепившись в трясущуюся стойку.

Митрофан, снова оказавшийся за рулём этого хлама на колёсах, на секунду зажмурился.

— Мы… не успеем… не перехватим… — сквозь стиснутые зубы выдохнул он. Лихо вёл Дуру напрямик, снося всё на своём пути.

В кабине пожарной машины наступила тишина. Их миссия — защитить город.

И тут Яр, до этого молча смотревший в ту сторону, где стальной змей скрылся за дымной пеленой, резко обернулся.

— Нам придётся выжать из этого драндулета всё, — начал он, но, вопреки сказанному, Митрофан резко нажал на тормоз. Машина встала как вкопанная, а пассажиров рвануло вперёд.

Небо потемнело. Солнечный свет начали закрывать рыхлые белые облака. Потом их становилось всё больше — они толпились, теснились, подобно испуганному стаду пепельно-серых овец, пока очередной порыв ветра сбивал их в плотную, пёструю массу, тяжёлую, как мокрая вата. Формируя воронку. Слишком круглую, слишком идеальную, пугающую своей геометрической правильностью.

Края её были рваные, клочковатые, но каждый излом отливал холодной, сизой сталью. Воздух загудел, вздохнул тяжело, запахло озоном, раскалённым металлом и пылью, поднятой с пустых дорог. В небе над Курском формировался грозовой фронт, замешанный явно не на законах природы. И в эту ужасающую воронку словно всасывались все звуки.

Исчезал рёв Змея-Горыныча — будто гигантскую глотку заткнули тряпкой. Глох хриплый, надрывный вой старой пожарной машины. Стирался в ничто визгливый голос «Люси». Всё это затягивало в жерло беззвучия, прямиком в эпицентр.

А после — Кррррррр… — мир словно разошёлся по шву, рассечённый хищной молнией.

— Бах!

Стрела небесного огня ударила в обугленный и потрескавшийся асфальт. И вот там, куда только что ударила молния, расправляя свои кольца, раскрывался огромный крылатый зверь. С каждым движением его тела стоял шелест и звон металлической, отполированной до зеркального блеска чешуи. Изящные рога венчали узкую, острую морду змея. Змиулан был похож на отполированный скульптурный шедевр с крыльями, такими же идеально заточенными перьями, подобными лезвиям.

— Я же тебя, чешуйчатый урод, предупреждал! — прошипел Лихо. — Отдай девчонку! Слышишь?! Но нет… Ты, высокомерная тварь, не согласился. Не снизошёл.

Он замолчал, сделал тягучую, ядовитую паузу. Его единственный глаз полыхал.

— А теперь взгляни! — рука с растопыренными пальцами дёрнулась, указывая на дымящиеся руины. — Взгляни, во что ты превратил свой город! Их город! Они ползали перед тобой, верили в твою мудрость, в твою стальную защиту! А ты… — голос сорвался в хриплый, захлёбывающийся смешок, — ты сам подложил их под нож. Отдал мне на растерзание.

Ни один мускул на отполированной до зеркального блеска морде Змиулана не шелохнулся. Только глаза — раскалённые солнца — сузились, сверкнув нестерпимым золотом.

Но Лихо этого уже не видел. Адреналин и злорадство пенились в его жилах. Он вцепился в призрачные поводья — в хрупкое, испуганное сознание ребёнка, заточённое в самом сердце механического зверя. И дёрнул. Резко, грубо, с наслаждением, как дёргают за узду строптивого скакуна.

Центральная голова-паровоз судорожно вздрогнула, её раскалённая топка раскрылась с металлическим стоном.

— БВУУУУХХХХХХХ!

Столб ослепительно-алчного пламени, смешанного с клубами чёрного дыма, вырвался из пасти и обрушился на сверкающего змея огненной стеной, жаждущей поглотить, расплавить, стереть в пепел.

Воздух загудел на низкой частоте — глухой, инфразвуковой рокот, его было невозможно услышать, а только ощутить внутренностями. Эта разрывающая тишину вибрация поднималась от земли, вздрагивала в костях и отдавалась в челюстях металлическим привкусом статики.

Змиулан не дрогнул. Он лишь резко сомкнул перед собой гигантские крылья, закрываясь от огненного потока.

Но пламя не сожгло его. Его остановила и смяла невидимая стена — чудовищно уплотнённый воздух, сжатый силой воли дракона в непроницаемый барьер. Тот самый чуждый гул и был звуком этого сжатия — скрежетом реальности, удерживающей на себе адский натиск.

А потом барьер лопнул.

Сжатый до предела воздух выпустил пружину. Пламя, отражённое и развёрнутое волей серебряного дракона, вздыбилось, заревело от ярости — и, словно живое, ринулось обратно, оставляя за собой разрежённый, выжженный воздух. Ответный огненный столб обрушился на Горыныча.

Чудовище подставило под удар и без того искорёженную голову времён СССР. Дизельный локомотив взвыл горестным, металлическим криком. Его броня треснула, металл вспучился, покрываясь ожогами и окалиной.

И вдруг он совершил отчаянный выпад. Зубы — нет, целые путёвые костыли — с лязгом вцепились в грудную клетку Змиулана и рванули.

Во все стороны полетела чешуя, подобная зеркальным осколкам. Рывок был настолько мощным, что Змиулана откинуло на бок. Крылатый змей зашипел угрожающе, но отступать не собирался.

Пока дизельная голова, дымящаяся и повреждённая, терзала его плоть, центральная голова-паровоз, раскаляясь, готовила следующий огненный залп. Остроносая же морда современности с пронзительным визгом надвигалась, обещая перемолоть всё в своей стальной мясорубке.

На спине своего стального скакуна Лихо едва удержался. Отчаянный рывок Горыныча швырнул его в сторону. Одноглазый судорожно вцепился в выступ брони, пальцы скользили по раскалённому металлу. Рядом испуганно взвизгнул Шуликун и растворился клубком чёрного дыма.

В этот миг змеиная морда Змиулана метнулась вперёд, сверкнув, как молния. Острейшие клыки сомкнулись в сантиметре от ноги Лихо, вырвав из брони клок стали и искр.

Перед Одноглазым было два выхода: попасть в пасть или свалиться вниз. Он выбрал второе. Оттолкнувшись от корпуса, он кубарем полетел к земле, в клубы дыма и пыли. Но его жертва была не напрасна.

Змиулан взревел — на этот раз от яростной боли. Пока он атаковал Лихо, остроносая «морда» современного локомотива добралась-таки до его крыла. Вращающиеся штыри-зубы с оглушительным скрежетом впились в крыло, начали дробить и затягивать в свою стальную глотку.

— Всё… — беззвучно, одними губами, прошептал Митрофан, наблюдая за схваткой гигантов. — Теперь всё кончено…

В этот момент воздух загудел. По вывернутой арматуре, остовам машин и изуродованным столбам пробежали голубые змейки разрядов. Где-то замигала и лопнула последняя старая лампочка.

Грозовой фронт, идеально круглый и пугающий, начал сужаться. Воронка, медленно и неумолимо, стягивалась к эпицентру битвы, словно небесная ось мира вращалась вокруг двух драконов.

А затем небо разорвалось.

Первая молния ударила прямо в сверкающие рога Змиулана. Это был ослепительный взрыв белого света. Энергия единым импульсом влилась в тело крылатого змея.

Змиулан взметнулся в судороге, его тело стало живым проводником. Трёхглавого зверя отшвырнуло назад, все три головы были запрокинуты, искры забегали по его броне, выжигая цепи, плавя стыки.

Но это была лишь подзарядка.

Вторая молния родилась уже из раскрытой пасти Змиулана. Из глотки, где мгновением ранее клокотала боль и ярость, вырвался сгусток сконцентрированной энергии. Разряд прочертил в воздухе слепящую цепь и с сухим, хрустящим треском вонзился точно в разинутую пасть «современности», в самое нутро вращающегося механизма.

Раздался звук, похожий на взрыв трансформатора, — глухое, мощное «БА-ХУМ!». Из глазниц и стыков обтекаемой морды хлынули снопы искр, посыпались расплавленные капли металла. Вращающиеся зубы заклинило, затем с пронзительным визгом их вырвало из пасти и разбросало, как горячий град. Голова дёрнулась, будто в эпилептическом припадке, и безвольно опала на грудь чудовищу, окутанная дымом и запахом горелой изоляции.

— Гхрраааа!! — взревел Змиулан, взывая к стихии.

Его глаза, и без того полыхавшие, вспыхнули ослепительным белым светом, затмив даже отблески пожара. Он сам стал живым громоотводом и прицелом.

Небо ответило ему единым, раскатистым гулом.

И ударило.

Казалось, сам воздух рвётся от напряжения, высвобождая всю накопленную затишьем ярость. Первая молния прошила насквозь дымящуюся броню дизельной головы, вывернув наружу клубы искр и расплавленного шлака. Дизельный рёв превратился в хриплый, захлёбывающийся сип.

Но Змиулану было мало вывести из строя. Пока эхо первого удара ещё катилось по руинам, следующий залп был сфокусированной струёй чистой, сконцентрированной плазмы, вырвавшейся из его пасти. Небесный огонь, пропущенный через призму его воли. Он вонзился в ту же рану, плавя, прожигая, добивая.

Дизельная голова вздрогнула в последней судороге и обрушилась вниз, волоча за собой искорёженную шею. От неё осталась лишь догорающая груда металла.

Лихо в последний момент успел откатиться в канаву, распаханную телом гигантского серебряного змея. Грохот и жар пронеслись над ним. Именно это и спасло его от разряда.

— Хрен тебе, Золин… а не победа надо мной, — прошипел он, вытирая с губ грязь.

И тут же, цепко, как клещ, вонзился в податливое и без того испуганное сознание ребёнка.

Там, в тёмном классе, поплыли и растворились последние образы — парта, окно, силуэт учительницы. Осталась только пустота. И тишина, в которой стучало его собственное, перепуганное сердце. С каждым ударом плечи сами сжимались, дыхание сбивалось, а по спине медленно расползался липкий холод.

А сквозь этот стук — пробивался другой звук. Чёткий. Неумолимый.

Кап… кап… кап…

Когда этот простой звук стал таким всепоглощающе ужасным?

Кап… кап… кап…

Его отец сидел напротив. Неподвижный. Немой. Последние капли жизни падали с него на бетон, отсчитывая секунды до конца.

— Один… — прошептали посиневшие губы в этой новой, безвоздушной реальности.

Голос был еле слышен, но это был голос отца.

— Совсем один, — продолжил тот же голос, но в нём уже проскальзывала чужая, ядовитая нота. — Ни отца, ни матери. Никого. Осталась только боль. Твоя боль. И ты. Только обещание мертвеца…

Лихо виртуозно вплетался в последнее воспоминание, извращая его, превращая голос самого близкого человека в проводник отчаяния.

И тут Змей-Горыныч завыл — жалобно, резко. Это был плач, сплетённый из скрежета металла, хрипа паровозного гудка и отчаянного детского крика. Две искалеченные головы втянулись в общее тело, латая раны, закрывая их остатками металлической брони.

— Чёрт… — прошипел Яр, бросив взгляд на Романа.

Стригой ответил ему безнадёжным, остекленевшим взглядом, в котором читалось то же самое. Оба эмпата физически ощущали этот чудовищный выплеск чужой, детской боли — он висел в воздухе, едкий и густой, как гарь.

Но самое ужасное было не в этом.

Они чувствовали нечто иное, куда более страшное. Как в Золине, там, в эпицентре бури, угасает его человеческое «Я». Оно отступало, стиралось, растворялось, уступая место чему-то древнему, холодному и абсолютному. Допуская в эту реальность Змиулана, змея бури и грозы.

Яр не сказал ни слова. Не было слов для этого. Он просто ринулся вперёд — навстречу сходящимся волнам: детской боли, порыву ярости Лихо и нарастающему, бездушному холоду пробуждающейся стихии. Он чувствовал её — тонкую, трепещущую нить ужаса, которую вот-вот окончательно перережет ядовитый шёпот Лихо. И как только он перережет эту нить, ребёнок полностью растворится в Дуре, необратимо станет Змеем-Горынычем и утащит в это безумие за собой Золина и весь город!

— Яр! Стой! — хриплый окрик Романа прозвучал как удар хлыста.

Но Тиховодов его уже не слышал. За несколько мгновений он добрался до Лихо, встречаясь взглядом с его горящим, вертикальным зрачком.

— Ага, щас… — ядовито прошипел Одноглазый, и в тот же миг Яр почувствовал, как невидимая рука хватает его за сознание, сжимая, пытаясь вырвать с корнем.

Но тут её пальцы словно соскользнули, упуская добычу.

Роман буквально перехватил атаку Лихо, поставив свой разум щитом. Он стоял, бледный, с кровью на губах, но недвижимый. Глаза его стали слишком светлыми, пустыми, будто он смотрел не перед собой, а внутрь — на поле чужой ментальной битвы.

— Ребёнок… — проговорил он с трудом, но чётко, глядя сквозь Лихо. — У основания центральной головы… там люк… — Он сделал шаг в сторону, отвлекая на себя всё внимание Одноглазого. — А этим… займусь я.

— Понял, — коротко бросил Яр, не оглядываясь, и продолжил свой бег к Горынычу, к тому самому люку.

— Нет! Ну куда они?! Вы же видели! — вскрикнул Митрофан, в ужасе обернувшись к Игорю и Ольге. Его глаза метались от удаляющейся спины Яра к двум титанам, чья схватка сотрясала землю. — Что?! И вы?!

Игорь уже не стоял рядом. Он был в десяти метрах впереди, и каждый его шаг, казалось, вдавливал асфальт. Его плечи расправились, а в кулаках, сжатых до хруста, запульсировало багровое марево. Он шёл напрямик, не скрываясь — цель его была ясна: добраться до драконов.

И в этот миг на спину богатыря опустилась сияющая, огромная птица. Она была настолько велика, что её шикарный, переливающийся всеми цветами тепла хвост тащился по земле. Ольга изогнула свою изящную шею, заглянув богатырю в лицо. «Я буду твоим щитом от жара» — читалось в её глазах.

Для Яра мир сузился до туннеля. На одном конце — он сам, на другом — чёрный провал люка у груды металла. Всё остальное существовало лишь как давление на виски: грохот, который отдавал вибрацией в костях; вспышки, что резали глаза, но не освещали путь. Его ноги находили опору на трясущейся земле сами. Дыхание стало ровным и пустым.

— Золин! — рявкнул Игорь, и его голос, хриплый от дыма и напряжения, прорезал оглушительный грохот, как топор. — Очнись! Заканчивай!

Серебряный змей не ответил. Он лишь медленно повернул к ним свою морду. Его глаза, когда-то полные гнева и боли, теперь были пусты, как два обледеневших озера, в которых не отражалось ничего, кроме надвигающегося уничтожения.

— Я… Мы не дадим тебе это сделать! — Игорь сделал шаг вперёд, его голос сорвался, в нём впервые зазвучала отчаянная мольба. — Посмотри на себя! Ты же не чудовище! Ты становишься… становишься такой же тварью, как они! Почти Дурой!

Он не договорил. Воздух взвыл, и из чёрной пасти Горыныча вырвался неконтролируемый залп пламени. Богатырь не отпрянул. Он вжал голову в плечи, приняв удар всей спиной, как скала принимает прибой.

Над ним вспыхнуло солнце. Ольга.

Она взметнулась с его плеч, коротким, отчаянным толчком. Её единственное крыло распахнулось во всю ширь и стало щитом — живым, пылающим, сотканным из золота и багрянца. Она приняла залп на себя.

Раздался звук, похожий на то, как рвут струны гитары. Игорь почувствовал, как на его голову и плечи осыпается дождь из горячего пепла и обугленных, хрупких перьев. Воздух наполнился едкой, горькой вонью горелого пера.

И потом — тихий, почти невесомый удар. Птичьи лапы, теперь уже дрожащие, вновь опустились ему на плечи, нашли хватку. Ольга не издала ни звука. Но Игорь чувствовал всю её боль — как дрожат её мышцы, как тлеет каждое оставшееся перо на её спине. Её сияющее оперение почернело, покрылось сажей.

Она всё ещё сияла, но теперь это был тусклый свет раскалённого угля, готового вот-вот рассыпаться.

Игорь стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. Облегчение от того, что она жива, смешалось с леденящим ужасом. Сколько ещё таких ударов выдержит полусожжённая и без того искалеченная птица? И сколько времени осталось у него, чтобы достучаться до Золина, пока тот не стал навсегда чудовищем?

— Ярослав Тиховодов! Вышел за пациентом! — отчаянно, сквозь скрежет металла, крикнул Игорь.

Он на миг зажмурился, всем телом чувствуя, как за его спиной огромная масса стали и боли приходит в движение — Горыныч готовится к новому удару.

В этот миг серебряный змей сделал выпад. Его острые, как лезвия, клыки впились в паровозную морду дракона, словно пытаясь заткнуть сам источник пламени. Металл завизжал.

Игорь открыл глаза. Змиулан, истекая светящейся жижей из грудной клетки, со сломанным крылом, пытался обвить стального зверя своими кольцами, вцепиться, связать — ценой собственного тела.

— Понял! — рявкнул Игорь, отбрасывая все сомнения.

Он рванул с места, как выпущенная торпеда. Его цель — огромный, тяжёлый хвост Горыныча, который уже занёсся, чтобы ударить Змиулана. Богатырь подскочил и вцепился в эту движущуюся гору металла руками, всей своей искажённой силой, пытаясь отклонить удар.

У Романа шла кровь из носа. Сражаться с пустым волком было проще, чем с опытным эмпатом, который пытается проломить твоё «Я».

Стригой улыбнулся, демонстрируя свои зубы. Он видел, как Яр подбирался всё ближе и ближе к своей цели.

Ярослав упёрся в тёплую, покрытую окалиной броню Горыныча. Под пальцами металл ныл и дышал. Где-то в его глубине, под слоями стали, страха и чужой воли, трепетала та нить, что он искал.

Яр втянул воздух, пахнущий расплавленной изоляцией, и шагнул в чёрный провал чужого сознания.

Глава 23 Расплетая нить

Тишина и пустота. Пока в него не дохнуло горячим воздухом раскалённого лета. Запах клея и пластика. Знакомый голос, что терзал самое сердце.

Он — маленький, неуклюжий — с максимальной аккуратностью пытается извлечь пластиковую детальку модели поезда.

— Это Миша, поезд времён СССР. Твой прадед на таком служил. Страну защищал!

А затем звук блёкнет, и сквозь него:

Кап.

Кап.

Кап.

Он шёл на него. Ноги проваливались во что-то холодное и скользкое — обрывки испуганных мыслей, смешанные с рёвом моторов и скрежетом металла.

И вдруг — свет, дрожащий отблеск от лужи на бетоне. В её мутном зеркале сидел мальчик. Обхватив колени, уткнувшись в них лицом. Его маленькая спина судорожно вздрагивала.

«— Мы доберёмся до мамы и бабушки! Представляешь? И будем жить там, на рыбалку ходить, и в лес за грибами и ягодами…»

Но теперь напротив него стояла лавка, а на ней — в неестественной позе — лежал его отец. И это страшное:

Кап. Кап. Кап.

Из ужасной раны на шее.

Испуганные глаза ребёнка метнулись выше — и увидели Его. Огромный, чёрный паровоз, давным-давно поставленный на постамент как памятник.

— Помоги мне… — тихо прошептали детские губы. — Ты же можешь защищать… целую страну… а я просто маленький. Тебе будет не сложно.

Да, это была совсем иная модель локомотива из другой эпохи. Но для испуганного, маленького и одинокого сознания ребёнка это не имело значения.

Митрофан остался на выжженной земле, со сжавшимся у ног Волькой. Его руки бессильно опустились. Он наблюдал, как все, кого он считал хоть немного благоразумными, один за другим бросаются в пекло.

В этот момент на его плечо опустилась тяжёлая рука Николая.

— Вот она, судьба безопасных, Митроша, — голос был глух, без злости, только усталость. — Стоять и смотреть, как наш мир сходит с ума. А нам осталось только смотреть. И надеяться.

Ветер переменился, унося запах раскалённого металла и гари. В этот момент Волька напрягся. По его спине прошла судорога. Парень резко рванулся вперёд, сделал кувырок, обратившись тонконогим зверем, и понесся в самое пекло.

— Воль! Безумец! Ты-то куда?! — завопил Митрофан. — Тебя же там раздавят!

Но волкодлак уже не слышал криков позади. Он чуял. Чуял запах старой человеческой крови, ярости и злобы, перемешанный с животным, вонючим духом. Он знал этот запах. Слишком хорошо.

Яр теперь ясно видел хрупкое сознание ребёнка, из которого уродливым драконом из металлолома и гари росла Дура. Огромное механическое чудовище обвилось вокруг мальчика, срастаясь с ним через хрупкое плечо и ключицу.

Тиховодов скользнул взглядом по тому ужасному симбиозу, остановился на стыке плоти и металла. Было бы на деле несложно перерезать эту связь. Просто спеть песню Кота-Баюна. Или просто отсечь память про отца, поезда, жаркий летний вечер.

Ох, нет…

Каждый жаркий летний вечер, каждое слово отца — часть личности ребёнка. А ещё он почувствовал, как его собственный Кот-Баюн шелохнулся, приподнял голову, ощущая привкус добычи.

Оба выхода — такие простые. Такие быстрые. И такое чудовищное решение.

И в этот момент кот улыбнулся, демонстрируя свои клыки, как бы предлагая: «Корми. Дай мне это сознание, оставив только пустую оболочку, что уже не будет знать страданий».

Эмпат опустился на корточки в двух шагах от мальчика, не нарушая его пространства.

— Слышишь? — очень тихо спросил Яр. Его голос был чужеродным в этой законсервированной реальности. — Твой отец был хорошим человеком. И он любил тебя.

Мальчик не шелохнулся. Только плечи дёрнулись сильнее.

— Отец… — выдавил он в колени, голосок тонкий, надломленный.

Кап. Кап. Кап.

Звук не прекращался. Но теперь в нём, сквозь ужас, Яр уловил кое-что ещё. Это был ритм. Ровный, навязчивый. Как тиканье часов в пустой квартире. Как отсчёт перед уходом детского сознания в Дуру. Окончательно и бесповоротно.

Снаружи. Эхо ударов, грохот, стон Золина, что изо всех сил стискивал кольцами тело Горыныча, крик Ольги, ругань Игоря и там — отголоски ментальной битвы Лихо и Романа. Всё это проваливалось в эту тишину, как удары кувалды по стеклу. У него не было времени на сказки, на уговоры, на медленное распутывание узлов боли.

Его друзья дрались. Прямо сейчас. Ценой своей крови и боли они покупали ему эти секунды.

Кот-Баюн сладко щурился, предлагая быстрый выход. И в каждом из них он будет сыт: надкусить или сожрать полностью — решать только Яру. И решать надо сейчас.

Чёрно-бурый волкодлак шёл медленно. Он потерял много крови — Стригой буквально вскрыл ему глотку. Но волкодлака не так-то легко убить. В новых реалиях не требовалось ни серебра, ни другой чуши — просто тело оборотня было слишком выносливым и живучим.

Он почуял его запах уже давно. И, ведомый им, всё это время шёл за своей законной добычей.

«Добыча! Моя добыча!»

Борис потерял уже человеческий разум. Лихо выскоблил его сразу после того, как оборотень показал слабые места обороны, чтобы пронести в город живые бомбы.

Глаза зверя увидели знакомый силуэт, склонившийся над люком. И в этот миг его захлестнула ярость. Ничего, кроме ярости.

Мышцы налились силой, и зверь рванулся на свою добычу!

Борис рванулся к склонившемуся над люком силуэту. Его прыжок был точен, как удар топора.

Волька врезался в него сбоку, в последний миг, отчаянным броском. Удар пришёлся им обоим в грудь. Воздух вышел из лёгких Вольки со стоном, его отбросило, он кувыркнулся по земле, но вскочил на лапы, заслоняя собой вошедшего в транс Яра. В боку горело огнём, будто его ударили ломом.

Перед ним теперь был Борис. Огромный, воняющий человеческой кровью, с мутными глазами, в которых не было мысли — только ярость на помеху.

«Нет, — мысленно прохрипел Волька, переводя дух. — Через меня».

Борис не стал медлить. Он атаковал. Волька — тощий щенок по сравнению с матёрым хищником — не пытался пересилить его. Он нырнул, пропуская чудовищную тяжесть над собой, и вцепился зубами ему в бок и рванул.

Борис даже не дрогнул от этого укуса, он пер напролом с дикой животной яростью. Его огромная пасть работала как капкан, пытаясь схватить, сломать мелкое недоразумение, что считали волкодлаком. Зубы смыкались с лязгом, несколько раз это было настолько близко, что Волька буквально чувствовал жар из этой распахнутой звериной пасти.

Вольке было страшно. От этих неосмысленных выпадов, от того, что ничего человеческого не сдерживало Бориса. И вот ещё один рывок мощной волчьей шеи — и клыки сомкнулись на его передней лапе.

Хруст собственных костей, и боль была оглушительной. Его сердце заколотилось где-то в глотке, норовя выскользнуть, покинуть это несуразное, не закалённое в боях тельце.

Ответный удар пришёлся сверху. Огромная лапа с глухим стуком шлёпнула волчка по спине, вдавив в землю. Волька захрипел, мир поплыл перед глазами. Борис, фыркнув, разжал хватку, чтобы добить, перекусить глотку и пройти дальше.

Но в этот момент Волька откатился вбок и снова поднялся. Он стоял, пошатываясь, на трёх лапах. Его взгляд, полный животной боли, был непоколебим.

Он не рычал. Он просто стоял на пути. И этого оказалось достаточно. Ярость Бориса, слепая и прямолинейная, полностью переключилась на эту дерзкую, хилую помеху.

Мальчик замер. Слёзы текли по его щекам, но он больше не всхлипывал. Он вслушивался уже в тишину между каплями, и в той тишине скрывался шёпот его безумия.

— Слушай меня, — голос Яра стал другим. Он стал острейшим лезвием, вонзающимся в самую сердцевину кошмара. Он встал на колени, схватил мальчика за ледяные руки. — Твой отец… Да, его забрали у тебя. Но даже так он не хотел бы, чтобы ты становился этим.

Мальчик замер, сфокусировал взгляд на Яре. В нём проскользнуло осмысление. Тонкая, хрупкая надежда. Неужели получится достучаться? Сейчас, сейчас я просто… Яр уже коснулся его сознания, аккуратно потянулся к узлу боли.

И тут раздался вопль.

До ужаса знакомый. Это вопил Волька. Его испуганное сознание металось и искало: «Яр! Ярик! Где ты!? Брат!»

И в этот миг, когда Тиховодов отвлёкся, Дура шелохнулась, глубже прорастая в сознание пациента.

— Чёрт… Прости! — мысленно метался Яр.

И он выбрал. Ему пришлось выбрать.

Кот-Баюн поднял голову. Его зелёные глаза сверкнули жадным огоньком. Он был готов спеть песню. Но Яр не позволил. Чёрная громадина возмутилась, но согласилась.

Острый коготь, подобно утончённому скальпелю, рванул ту самую нить, что связывала испуганное сознание с воспоминаниями об отце. И память начала разлетаться, как расплетается пряжа старого свитера.

На миг всё внутри Яра похолодело — так холодеет рука, когда понимаешь, что назад дороги уже нет.

Одна ниточка. Один человек, что в жизни ребёнка держал на себе всю его личность.

Пропали отцовские уроки. Стирались воспоминания тёплых вечеров. Тлела новогодняя ёлка и подарки под одобрительные слова отца.

Это было чистое, самое жестокое и самое необходимое стирание — операция над самой болью, чтобы спасти того, кто в ней застрял.

Мальчик взвыл от ужаса быть вырванным из единственной реальности, которую он знал.

А снаружи, в мире стали и огня, Горыныч, потерявший связь со своим водителем, дрогнул и ослаб. На миг замер.

И этого мига хватило.

Хватило, чтобы Ярослав выдернул обмякшее тело ребёнка из-под нависшей груды металла, до того как Змей-Горыныч начал рассыпаться, превращаясь в кучу хлама.

Глава 24. Быть человеком в шкуре волка

Яр устало опустился на колени рядом с горой металлолома. Его взгляд был пуст и тяжёл. Для него такая операция всегда была равносильна протоколу ликвидации.

— Гррр…

Тихий, мокрый рык донёсся совсем рядом.

Когда Яр поднял голову, он увидел.

Перед ним стоял Лихо. Помятый, закопчённый, но живой. И рядом с ним — Борис, сжимающий в пасти обмякшее, безвольное тело Вольки.

Горящий вертикальный зрачок Лихо холодно скользнул по Яру, по ребёнку у него на руках. На и без того искажённом лице расползлась кривая, торжествующая ухмылка.

Он не сказал ни слова.

Он лишь мысленно дёрнул за последние, окровавленные ниточки воли, что ещё связывали его с Борисом, подхлестнув в пустую тушу одно-единственное, простое желание: «Месть. Тому, кто сделал больно. Сейчас».

Борис швырнул свою тощую добычу в сторону и рванулся. Как живой снаряд, нацеленный в одну точку. В Яра.

Тиховодов инстинктивно попытался перехватить управление, встрять в это грубое сознание, отвести удар. Но его разум, измотанный до дна, соскользнул. В этой груде мышц и инстинктов не осталось ничего, кроме звериной ярости, направленной лично на него.

И в этот самый миг из-за груды хлама показался Игорь. Рядом с ним, придерживая себя за грудную клетку, стоял Золин — уже не змей, а человек, бледный и истекающий светящейся жижей из ран. Они с Ольгой буквально опирались друг на друга, едва держась на ногах.

В этот миг мир для Яра замер.

Он не видел летящего на него волкодлака. Не видел торжествующей ухмылки Лихо.

Он смотрел на Игоря. Прямо в глаза. И видел, как в них, поверх усталости и ярости, нарастает чистый, животный страх…

«Холодно… очень холодно, братец. Видишь? Облако при дыхании. И это у нас в квартире… Ты тут? Почему молчишь?»

Воспоминания и реальность сплелись в единый, колючий клубок. Жар от раскалённого асфальта и холод остывшей квартиры. Боль в сломанной лапе и память о колючем, покрытом инеем одеяле, что касалось щеки.

Волька распахнул свои жёлтые звериные глаза.

И увидел его. Лихо. Совсем рядом. Лапы казались непослушными, тело — разбитой куклой. Но его ещё не видели.

И в этот миг он сделал рывок. Порыв загнанного зверька, нашедшего в себе последние силы, чтобы защитить нору.

Лихо его заметил. Слишком поздно. Он быстро, почти рефлекторно, перехватил его разум, запустил в спутанное сознание свои стальные пальцы, чтобы сломать, раздавить эту последнюю помеху…

И увидел.

Увидел себя. Точнее, то, как этот жалкий, тощий волчонок его видит.

Не титана. Не грозного Одноглазого. Не хозяина боли нового сумасшедшего мира.

Мышь.

Паразита, что принёс в его дом чуму. Обгадил не запасы зерна, а чужие души. Да, большую. Да, опасную. Но мышь.

А у Вольки-мышееда, нюхача с КПП, с мышами — только один разговор.

«Я… не могу взять… контроль…» — скользнула в голове Лихо отчаянная, леденящая мысль. Не потому, что волк силён. А потому, что там нечего ломать. Там нет страха перед ним.

— Хруст.

Клыки Вольки — мелкие, острые, не предназначенные для убийства таких, как он — сошлись на его глотке с тихим, влажным звуком.

В этот момент, оглушённый болью собственного хозяина, замер и Борис. Растерянное создание металось в невидимой удавке. Одна часть вопила «Убей добычу!», другая, более древняя, выла «Беги!».

И этого замешательства хватило.

Хватило Игорю, чтобы добежать до сумасшедшего зверя и сделать то, что делал всегда. Десятки, сотни раз.

Удар богатыря — тяжёлый, точный, как удар кузнечного молота — обрушился на голову волкодлака. Борис рухнул набок, больше не шевелясь.

А дальше был хаос.

Ярослав, почти не глядя, передал свою ношу подоспевшему Николаю или Митрофану? Он сам не понял кому — просто пихнул бессознательное тело в ближайшие руки — и ринулся.

К Вольке и Лихо.

Тело зверька, уже обмякшее, лежало на земле. А бандит… бандит медленно оседал на землю, судорожно прижимая ладонь к шее, из которой сочилась его жизнь. Тщетно пытаясь заткнуть то, что уже не удержать.

Яр подхватил на руки тело дурацкого, смешного, тощего волчонка. Его раны были ужасны. Светлый бок стал бордовым, липким, горячим. Волька был ещё в сознании, но оно утекало — это было видно по его глазам, которые теряли фокус.

И тут облик зверя начал сползать. Как маска, смытая кровью. Остался просто Волька. Хрупкий и бледный.

— Яр… Ярик… Братец… — тихо, с хрипотцой, прошептал он.

Ярославу не было сил отвечать, не было сил сказать «не говори, береги силы». Он просто прижал ладонь к его рту. Но Волька нашёл в себе силы, чтобы слабо отвести его руку.

— Я рад, Ярик, — внезапно, чётко сказал он. — Я рад, что в этот раз… тот, кого уже начал считать братом… выжил…

Он оборвался, чтобы с трудом вдохнуть воздух.

— А ещё я рад… рад, что не смог убить его одним ударом. Это значит… Яр, это значит, что когда я схватил Дуру… той проклятой зимой… мой волк был настолько слаб, что… что точно никого не смог убить…

Глаза его наполнились леденящим страхом.

— Но мне всё ещё страшно, Яр. На мне… ужасный грех…

Он замолчал, собираясь с силами для последнего, самого страшного признания. Яр замер, предчувствуя.

— Тогда… в конце декабря… весь город разрывала Дура за Дурой. Было много погибших… И я… я боюсь, что все эти три месяца… ел… мой дурацкий волк…

Это был тихий, исповедальный шёпот, в котором помещался весь ужас его личного ада от незнания — каким зверем он был.

— На носилки его! Живо! — скомандовал Николай.

И Яр подчинился, передавая тело Вольки.

— Ты… — прохрипел Лихо, но уже не мог совладать со своим собственным языком. Звуки выходили мокрыми, пузырящимися. — Кощей… придёт… для Иглы…

«Ты… вы не победили…»

Одноглазый связался мыслью с мелким бесом, что из чёрной дымки материализовался рядом с ним.

— Хозяин. Курск. Индрик. Девчонка. Всё здесь. Берите.

Шуликун, вцепившийся в голенище, взвизгнул, принимая приказ, и растворился чёрным дымом — ушёл по ниточке туда, где ждала Игла.

Яр перехватил этот импульс. Не специально. Просто не успел закрыться. И его накрыло:

Карта. Линия от Курска к Москве. И по этой линии уже движется оно. Потребность. Голод Иглы, направленный сюда. Потому что здесь теперь есть очаг невероятной силы: Индрик, ослабленный Змиулан и он, Кот-Баюн.

Все вы — очень-очень питательные.

Вы нужны его драгоценной Игле.

А следом, сквозь разорванный канал, хлынуло другое. То, что Лихо не собирался отдавать. То, что прокручивал в голове в последнюю секунду, сам уже почти не соображая. Одноглазый дёрнулся сознанием. С судорогой тонущего, который хватается за соломинку и тянет за собой спасателя.

Вспышка: Москва-Сити. Он в дорогом костюме, улыбается с экрана, продаёт «успех». А вокруг — пустота, звонкая, как хрусталь. «Аркадий, — шепчет кто-то. — Мы сделали их счастливыми?» — «Мы сделали их платёжеспособными», — отвечает его собственный, молодой голос.

Вспышка: Успешный коуч Аркадий смотрит в зеркало и видит… пустые глаза. Иллюзия счастья, которую он продавал, сожрала его самого. Он стал Дурой ещё до того, как мир сошёл с ума.

Боль и стыд. Ужас быть лузером в собственной игре. Это чувство сгустилось, материализовалось, и в момент скачка вырвало ему глаз — как клеймо, как плату за обман, показывая миру, что он всегда был причиной чужой боли, чужих кредитов, чужих разбитых надежд.

Новый мир. Он — Лихо. Одного взгляда на него достаточно, чтобы люди захлопнули перед ним ворота своих маленьких убежищ-городков. Никто не хочет пускать к себе таких, как он.

«Прячьтесь по своим городкам. Мне же будет подвластен весь остальной безумный и уродливый мир, как я».

И в этом мире его главный талант — делать из людей инструменты. Борис, выскобленный до зверя. Ребёнок, превращённый в дракона. А излишки этих инструментов он с готовностью продавал.

Игла. Умирающая дочка нового хозяина Москвы, чья боль растёт, как опухоль. Кощей — мой клиент. В отцовском отчаянии посылает таких, как я, в мир — гонцов за кормом. Сильные магические существа, целые очаги боли, сгустки искажённой реальности. Вливает их силу в Иглу. В надежде отсрочить гибель.

Пустота… так близка… совсем рядом… вот… уже…

Последняя попытка вздоха. Сейчас даже расколотый, отравленный дымом воздух кажется драгоценностью.

Но он передал эстафету долга Кощею. Он отметил Курск на карте Хозяина как место, где остался невыполненный заказ и где теперь есть чем поживиться.

Щупальце сознания оборвалось. Лихо захрипел в последний раз и затих, его единственный глаз, наконец, потух.

А Яр остался сидеть в пыли, с мёртвым врагом у ног, с новой, леденящей истиной, вросшей в самое нутро:

Они только что убили сборщика. А теперь к ним едет хозяин заказа — забирать товар и наказывать за порчу имущества.

— Дерьмо, — тихо, без всякой интонации, выдохнул рядом знакомый голос.

Яр поднял голову. Роман стоял, пошатываясь, прислонившись к груде кирпича. Лицо — серое, как пепел, в глазах — усталость человека, который только что заставил себя дышать и двигаться.

— Прости, — Роман провёл ладонью по лицу, оставляя грязную полосу. — В конце… чёрт. Сознание потерял. На пару секунд. И этот… — он кивнул на тело Лихо, — сразу на тебя переключился. Но… мы же выстояли. Вроде.

Его голос сорвался на последнем слове, запнувшись о собственную неуверенность.

Яр долго смотрел на него, на такого же измотанного, оборванного человека, который ищет точку опоры в «победе».

— Мы ничего не выстояли, Ром, — тихо сказал Яр. — Мы выиграли время. Не больше. И теперь это время — всё, что у нас есть.

Он снова посмотрел в землю, туда, где пыль впитывала кровь Лихо.

Глава 25. Хаос со вкусом антисептика

Про неё забыли. Забыли ровно в тот момент, когда заперли в этой комнате. Опять заточение? — первое, что пришло в осознание, когда она увидела на кухне застывших в угрюмом молчании людей. Её выдернули оттуда прямо так, в фартуке, с картофелиной в руке. Но, как оказалось, это было не пленение. Её прятали. Враг уже в городе. Идёт за ней и за Сергеем.

Перевозили на уродливой, покрытой стальными листами машине. Василиса могла видеть, что творится с Курском, через узкую амбразуру. И того, что она увидела, ей с лихвой хватило.

Город, и без того израненный прошлой катастрофой, буквально стонал. Дома дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью. Воздух гудел, наливаясь тяжестью. А в небе, над всем этим, клубился, нависал, пульсировал чудовищный и при этом пустой глаз грозового фронта.

И вот сейчас она уже в Чистой зоне, дверь в её комнату не заперта, и в коридорах воцарилась та самая звенящая тишина «после»… она поняла. Всё кончилось.

Но тишина эта казалась угрожающей. Она давила на барабанные перепонки, вытесняя воздух из лёгких. Затишье после бури всегда страшнее самой бури.

— Кажется, закончилось, — тихо произнёс Коргоруша с её плеча.

Она не ответила. Банально не знала, что сказать. Закончилось что? Бой? Или просто первая волна, за которой последует вторая?

Василиса прошла пустой и длинный коридор. Шаги отдавались гулким эхом, как будто она идёт по пустому черепу. Рука сама потянулась к ручке тяжёлой двери, ведущей в главный холл.

Она замерла на пороге.

Воздух ударил в лицо — густой, тёплый, пропитанный запахом крови и химии.

— Етюшки-воробушки… — прошептал Коргоруша, и его голос дрогнул от чистого, немого ужаса.

Холл здания, когда-то бывший скучным административным помещением, буквально превратился в приёмный покой. Повсюду, куда хватало глаз, лежали люди. На носилках, на одеялах, прямо на холодном кафеле. Белые простыни уже не были белыми. Стоны, хрипы, тихий плач — всё это слилось в один непрерывный, живой гул боли.

И над этим морем страдания, прислонившись к стене с закрытыми глазами, стоял Яр. Не помогая, не командуя. Просто стоял, белый как мел, впитывая в себя этот ад через кожу. И в его позе читалось то же самое, что сдавило сейчас горло Василисе: леденящее понимание цены и предчувствие нового, большего счёта к оплате.

— Сюда! — хрипло, надрываясь, кричал Митрофан. Он и Николай, спотыкаясь, волокли носилки с Волькой. Полотнище под телом уже пропиталось тёмным, липким пятном, растущим с каждым шагом. Их лица были искажены яростью беспомощности — они несли своего, и несли слишком медленно.

За ними, подобно теням в задымленном воздухе, шли Роман и Ольга. Молча. В их молчании было больше отчаяния, чем в крике Митрофана. Игорь, придерживая за плечо бледного, истекающего светящейся жижей Золина, замыкал шествие.

Один из врачей — молодой, в халате, запачканном кровью — метнулся к носилкам, едва они коснулись пола. Его пальцы, быстрые и точные, пробежались по краям ран, отодвинули окровавленную ткань. Он просто замер, а потом горестно, бессильно покачал опущенной головой.

— Оперировать надо сейчас… — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до Николая. Врач поднял на него глаза. — А у нас все хирурги заняты. И кровь… крови донорской надо…

— Мою берите! — зарычал Митрофан. — У меня первая отрицательная! Она всем подходит! Хоть до капли выкачайте, но его спасти надо! Он мне уже как родной!

Но врач лишь бессильно качнул головой: кровь была нужна, но это не решало главного.

Ярослав же только сильнее стиснул зубы. В глазах стояла картина, которая жгла мозг: Волька, мелкий, ушастый волчок, противостоял сведённому с ума хищнику, что был втрое больше и опытнее его. И проиграл. Не из-за трусости. Из-за того, что был человечнее в этом проклятом мире.

— Хирургов не хватает. Все на операциях, — продолжил обречённо врач всё тем же бесцветным голосом.

— Есть… — вдруг раздался голос — тонкий и немного скрипучий.

Все взгляды упали на Коргорушу. Существо сидело на плече Василисы, его совиные глаза, огромные, смотрели куда-то внутрь себя, в глубь памяти.

— Я сейчас вот это, — он махнул лапкой. — Но у меня есть опыт. Ещё из той жизни. Когда руки были другими, а скальпель не казался таким огромным.

Тишина, повисшая после его слов. Она вобрала в себя все стоны вокруг, весь гул паники и сконцентрировала её в одной точке — в хрупком теле на носилках, чьё время истекало быстрее, чем успевал капать из капельницы физраствор в соседней импровизированной палате. В этой тишине висел один невысказанный вопрос: можно ли доверить жизнь тому, чьи руки — уже не руки?

Но выбора не было.

— Я… я… — глаза врача заметались, пытаясь найти выход, а его просто не было — нужно принять решение, которое может стоить ему всего. Протоколы, приказы, клятва — всё это рассыпалось в пыль под ногами. И тут его взгляд упал на бледного Золина.

Начальник стоял, держась за косяк, его лицо было маской. Но в глазах, когда он поймал растерянный взгляд врача, была ясность. Он кивнул. Один раз. Коротко, твёрдо. Без колебаний.

Этого хватило. Если уж начальство берёт грех на душу — ему, исполнителю, не стоит медлить.

— Я подготовлю всё, — сказал он уже ровным, профессиональным голосом. — Несите его туда. — Он резко указал на дверь в сторону малой операционной.

Дверь в малую операционную захлопнулась за ними, отсекая причитания Митрофана и сдержанные команды врача.

А Яр, провожая их взглядом, чувствовал, как к нему приходит холодное понимание. На город надвигается катастрофа. Медпункт не справится — не будет ни хирургов, ни крови. Людям некуда бежать.

Он обернулся, и его взгляд, как предсказуемая стрелка компаса, нашёл Василису. Она стояла всё там же, на пороге в ад общего холла, сжимая в руках край поварского фартука. Их глаза встретились. Не было ни удивления, ни вопроса. Яр едва заметно мотнул головой в сторону выхода — служебной двери, ведущей в подсобку, а оттуда — во внутренний дворик, заваленный ящиками и тенями.

Василиса кивнула. Они двинулись почти одновременно, не глядя друг на друга, растворяясь в полутьме коридора. Дверь в подсобку захлопнулась, отсекая гул. И наступила новая тишина. Тишина, в которой, наконец, можно было услышать собственные мысли. И высказать их.

Яр облокотился о груду пустых ящиков, закрыл глаза на секунду, собирая в кулак последние силы.

Эмпат не смотрел на Василису. Он чувствовал тихое, рациональное принятие собственной вины как факта. Она винила себя за каждый стон в холле. За каждый дом, что дрожал во время боя. За то, что её существование стало мишенью, нарисованной на карте города. Он дышал этим — этим липким, холодным чувством, которое исходило от неё, как радиация. И самое ужасное было в том, что он не мог с ним спорить. Потому что в её вине была доля правды.

— Он придёт сюда, — наконец сказал Яр, ломая тишину. Голос был низким, без интонаций. — С… голодом. И он сожрёт всё это. — Он махнул рукой в сторону стены, за которой лежал город. — Потому что здесь теперь есть на что аппетит разжечь.

Он наконец поднял на неё взгляд. И увидел в её глазах то, что она уже мысленно смирилась с безысходностью. Это читалось в каждом сведённом мускуле её лица, в том, как она сжимала край фартука, будто это верёвка, на которой её поведут.

В этот момент любой диалог о вине стал бы оскорблением. Они оба уже всё поняли. Оставалось только озвучить стратегию самоубийственного спасения.

— Я не могу им управлять, — голос Василисы прозвучал как констатация факта, сухого и безжалостного. — Индриком… У меня нет магии. Я вообще не знаю, как нам с Коргорушей удалось заключить договор. Он просто… случился. Как болезнь.

Она сделала паузу, втягивая пыльный воздух, и её взгляд стал остекленевшим, обращённым внутрь, в попытке нащупать отклик чужой воли.

— Но… — она медленно подняла на Яра глаза, и в них не было надежды. — Если я не могу, то, может… ты сможешь? Через меня?

Вопрос повис в воздухе. Для Ярослава то было: «Можешь ли ты использовать меня как интерфейс? Как живой кабель. Влезь в мою голову и попробуй дотянуться до того зверя, которого я не могу контролировать. Перехвати управление».

Яр замер. Мысль была чудовищной. После того как он наглотался чужих кошмаров, после Лихо… Влезть в сознание человека, который и так на грани? Сделав её проводником, буквально инструментом в своих руках.

Это был следующий шаг вниз по той лестнице, с которой он уже сорвался тогда, когда перерезал нить воспоминаний мальчишки внутри Змея-Горыныча.

Но она смотрела на него без тени сомнения. Она уже взвесила риски и согласилась на худшее. Потому что худшее для неё — это позволить Курску со всеми его обитателями сгореть из-за неё.

Яр понял, что его ответ будет не «да» или «нет». Его ответ будет молчаливым принятием её жертвы и собственного падения. Он кивнул.

— Ладно, — прохрипел он. — Покажи… покажи мне эту связь. Но держись. Я… я не знаю, как это будет.

Глава 26. Стань передо мной…

— Я думаю, это место подойдет, — тихо сказала Василиса, осматривая стадион, что раньше принадлежал местной школе. Полоса беговых дорожек поросла трещинами и бурьяном, ворота были повалены. Она нервно сглотнула, выдохнула и закрыла глаза. — Начинай… Яр…

Он стоял рядом, не глядя на неё. Смотрел на свои руки. Они не дрожали. Это было хуже — они были чужими.

— Ты уверена? — его голос прозвучал хрипло. Последняя формальность. Они оба знали ответ.

Она кивнула, не открывая глаз.

Яр медленно поднял руку. К пространству между ними, где висел невидимый поводок, тянущийся от её сердца к чудовищу. Он не знал, как это сделать правильно. Значит, сделает как может.

Он вдохнул — и шагнул внутрь.

В её сознание, нащупывая связь. Это было похоже на то, как опустить руку в кипяток, который одновременно был ледяным… как кипящий азот. Его сознание наткнулось на чужой разум — так натыкаются на гранитную скалу в до того казавшейся рыхлой почве. Индрик.

«Не дергай, — пронеслось где-то на грани мысли, не его, не её, а общей. — Не управляй. Направь».

Яр схватился за эту нить — и послал по ней образ. Тот самый, что жёг его изнутри. Карту из памяти Лихо. Чёрное солнце Москвы. Линию, тянущуюся к Курску. И чувство — острое, животное, неумолимое — «ОНО ИДЁТ СЮДА! ЗА ТОБОЙ! ЗА НАМИ!»

На другом конце нити что-то дрогнуло и замерло. В голове у Яра, забитой чужими кошмарами, вдруг всплыли строчки, прочитанные в другом веке, в другой жизни, у бабушкиной печки.

— Сивка-бурка… вещая каурка. Стань передо мной, как лист перед травой…

Он прошептал это заклинание из старых сказок, сам себе не веря. Да, Индрик-зверь — не волшебный конь. Он — катастрофа на копытах. Но только эти, выученные наизусть строки и пришли в голову в данный момент.

И, о чудо, — сработало. Не магия слов, а что-то иное. Может, тон, может, сама попытка позвать, не приказывая.

На окраине Курска, где Индрик пережёвывал обломки старого здания, выдирая из стен арматуру, как стебли сочной травы, зверь замер. Его звериный ум, спутанный связью, и этот тихий, настойчивый зов не давали покоя.

Зверь хрипло вздохнул, выпуская пар из ноздрей. Ударил копытом, покачал рогатой головой, будто стряхивая наваждение. А затем задрал свою массивную голову и заревел. Глухим рёвом, подобно боевому горну, разносящимся над руинами. Он ответил. Ответил на призыв, на угрозу и принял вызов. Как соучастник в этом безумном плане.

И он рванул. К ним…

На стадионе Василиса вскрикнула — коротко, беззвучно — и упала бы, если бы Яр не поймал её. Он сам едва держался на ногах. В ушах стоял рёв. Земля под ногами задрожала.

— Он… идёт, — выдавила она, цепляясь за его куртку.

Через пять минут они увидели, как за ближайшими домами поднимается что-то огромное. Индрик шёл на зов.

Яр посмотрел на это надвигающееся бедствие, потом на бледное лицо Василисы. Следующий шаг был самым безумным. Им предстояло оседлать стихию.

Каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом, от которого в груди холодело. Он просто проходил сквозь полуразрушенные здания, оставляя за собой груду битого кирпича и торчащих балок. Его рогатая голова, похожая на помесь зубра и каменного идола, скользнула над крышами, отыскивая их.

— Он не остановится, — прошептала Василиса. В её голосе не было страха, только усталая констатация. — Он дойдёт до нас и… растопчет. Не со зла. Он просто не помещается в этом мире.

Яр знал, что она права. Подчинить такого зверя было невозможно.

Индрик был уже в ста метрах. Он опустил голову, его маленькие, горящие яростью глаза нашли их среди развалин трибун.

Василиса зажмурилась. Яр почувствовал, как её пальцы впиваются в его руку. Она делала свою часть — открывая канал связи, становясь яркой, неотразимой точкой на его внутренней карте.

Яр крикнул всей своей израненной эмпатией, всем ужасом перед Иглой, всей яростью за Вольку, за город, за эту искалеченную жизнь. Он направил зверя одним-единственным, чудовищно простым зовом: «СЮДА!»

Индрик вздрогнул всем своим массивным телом. Он издал короткий, недоуменный рёв. И — что было самым невероятным — замедлился. Не остановился. Его движение превратилось в тяжёлую, неуклюжую поступь, которая вынесла его на поле стадиона, круша бетонные ограждения. Зверь опустил свою рогатую голову так низко, что почти начал вспахивать беговую дорожку.

Это был их шанс. Единственный.

— За мной! — крикнул Яр, хватая Василису за руку.

Они бросились навстречу зверю. Когда Индрик по инерции проносился мимо, Яр вскочил на груду обломков и, оттолкнувшись, ухватился за его рог. Василиса — следом, её подбросило в воздух от удара копыта о землю рядом. Она вцепилась в шкуру зверя, и Яр втянул её наверх. Зверь всхлипнул, резко поднимая голову.

Он инстинктивно дёрнулся, желая скинуть всадников. Но связь, которую они держали, была крючком в его сознании. Он не мог избавиться от них, не мог разорвать её одним рывком.

— Держись! — закричал Яр, впиваясь пальцами в каменные наросты.

Василиса, прижавшись лицом к его сталактитообразному рогу, снова закрыла глаза. Желание убежать подальше от Курска, от этой давящей боли, от ответственности, которая их тут приковала. И Индрик, поймав это желание, смешанное с яростным импульсом Яра, рванул с места.

Он развернулся, выкорчёвывая асфальт, и рванул на север. В сторону чёрного солнца Москвы. Они оседлали стихию. Теперь им предстояло направить его прямо в эпицентр бури.

Каменный исполин внимал просьбам своих седоков и мчался по заброшенным проезжим частям к трассе М-2 «Крым».

— Впереди… застава на посту ГИБДД Московского направления… — поздно опомнился Яр.

— Он её раздавит! — испуганно осознала Василиса.

А Индрик нёсся вперёд, лишь набирая скорость. Вот впереди показались первые заборы заставы. И тут Яр и Василиса почувствовали это одновременно: как напряглось тело исполина, как он всхрапнул и сжался, будто пружина. Они обменялись взглядом и сильнее вцепились в его рога.

И он прыгнул.

Это вызвало самое настоящее землетрясение. Мощные копыта зверя оттолкнулись от земли, буквально запустив в воздух живую гору. На мгновение всё замерло — а затем он перелетел через заборы и постройки, обрушившись на землю по ту сторону с ударом, подобным громовому раскату, от которого задрожали уцелевшие стёкла за пять километров.

«Мы сделали это, — подумал Яр. — Мы правда… увели его».

Но мысли не приносили облегчения. Позади оставался Курск. Впереди — Москва. Между ними — только этот бесконечный бег, пыль в лицо и тяжёлое, размеренное дыхание живой стихии.

Индрик мчался, не сбавляя шаг. Казалось, это создание не знало усталости. Руки Яра уже онемели от напряжения, пальцы, впившиеся в шершавую, каменную кожу, разжимались против воли. Сквозь гул ветра и грохот копыт в голове стучала одна мысль: срочно нужно было что-то решать, иначе они просто не удержатся.

Но Индрик, кажется, не собирался останавливаться. И ни капли не реагировал на попытки мысленно притормозить, увести к обочине. Он нёсся вперёд, словно пущенная с горы каменная глыба, и они были лишь жалкими соринками, прилипшими к ней.

Ярослав уже заметил краем глаза, как из последних сил за соседний выступ рога цепляется Василиса. Её пальцы побелели, тело с каждой минутой всё сильнее обвисало, съезжая вниз. Ещё один мощный толчок, ещё одна кочка — и её сорвёт.

— Вася! — закричал он, но ветер унёс звук. Он попытался дотянуться до неё, перехватить руку, но его собственное тело отказалось слушаться. Они сдохнут тут, даже не добежав до середины пути. Глупо. По-идиотски.

Именно в этот момент, когда отчаяние стало густым и физически ощутимым, Индрик сам резко свернул. В лесополосу, ломая молодые сосны, как спички. Он что-то учуял. Или кого-то.

Яр едва успел втянуть голову в плечи, уворачиваясь от летящих щепок. Они пронеслись сквозь чащу — и вынеслись на берег небольшой речушки Гастомки.

И тут, наконец, Индрик остановился. Он упёрся всеми четырьмя копытами в сырую землю, подняв фонтан брызг и грязи, и опустил свою морду к воде. С жадным, хлюпающим звуком, похожим на работу мощного насоса, он начал пить, втягивая воду. Василиса же разжала руки и буквально бултыхнулась с головы зверя в воду.

Яр съехал со спины, почти не чувствуя ног, и пополз к Василисе. Она нашла в себе силы выбраться из воды сама и лежала на сыром песке, судорожно хватая воздух.

— Ты… жива?

— Пока… — она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Далеко ещё?

Яр поднял голову, огляделся. Знакомых ориентиров не было. Только лес, речка и разбитая дорога вдалеке.

— Не знаю. Но это только начало.

Они отползли подальше от брызг, падавших от жадно пьющего Индрика, и нашли силы встать. Руки тряслись, в мышцах гудела боль. Но худшее — ощущение беспомощности — прошло. Они ещё были живы.

— Надо… надо привязать нас к рогу… — тихо, сквозь хрип, проговорила Василиса, глядя на свои покрасневшие, почти без чувств ладони. — Иначе так, на одних руках, мы не выдержим. Я… я точно не выдержу.

Яр кивнул, оглядываясь. Из снаряжения — только их собственная одежда.

— Дай сюда фартук, — сказал он Василисе, сам же стянул с себя пояс и рабочую куртку КПП.

Яр быстрыми, резкими движениями разрезал крепкую ткань на длинные полосы, помогая себе подобранной острой железякой и зубами. Потом сплёл два примитивных, но надёжных пояса-упряжи. Один набросил себе на плечи и под мышками, другой — Василисе.

— Привязывайся к выступу, — показал он, обматывая свой пояс вокруг основания рога и затягивая морским узлом, который не развяжется даже от тряски. — Не за руки. За корпус. Чтобы вес распределялся.

Василиса, подражая ему, кое-как справилась со своей упряжью. Они выглядели жалко и нелепо, привязанные, как альпинисты-самоубийцы, к рогу каменного исполина. Но когда Индрик, наполнив бочкообразное брюхо, фыркнул, поднял голову и потряс гривой, сбрасывая воду, они не упали. Упряжь впилась в тело, но взяла на себя главную нагрузку.

Он снова был готов бежать. И они — тоже. Потому что выбора не было.

Через десять минут они снова мчались на север, уже не впиваясь в шкуру зверя до побеления костяшек, а приняв его бег как данность, как качку на огромном, неумолимом корабле. Дорога только начиналась. Впереди были сотни километров выжженной земли, руин и тишины, в которой таилось нечто, медленно точившее реальность на подступах к Москве.

Усталость стала их вторым «я». Она ела, пила и дышала за них. Они уже не чувствовали боли в руках — только глухое, давящее онемение. Мир превратился в монотонную ленту: серая трасса, скелеты машин, изредка — тёмные прямоугольники заброшенных деревень.

Именно поэтому это ударило с такой силой.

Сначала Яр подумал, что у него двоится в глазах от усталости. Горизонт впереди, чуть левее трассы, плыл. Нет, не плыл. Он был неправильным. Полоса леса у кромки неба казалась будто её разрезали ножницами, а потом склеили криво, сдвинув верхушку на несколько градусов в сторону. Воздух над этим местом мерцал, как над асфальтом в жару, только цвета были не прозрачными, а фиолетовыми, цвета свежего синяка.

— Вася, — хрипло позвал он, тыча пальцем в сторону. — Смотри. Это же…

Она медленно, будто против огромного сопротивления, повернула голову. Смотрела долго. Потом её губы беззвучно сложились в слово, которое Яр и сам уже ловил на краю сознания: «Аномалия».

Это была не Дура в привычном понимании — вспышка боли, исказившая пятачок земли. Масштабное. Растущее. Как плесень или грибница на чашке Петри, только чашкой была реальность, а плесенью — сбой. Масса, похожая на опухоль, колыхалась, как живая, и самое страшное, что она тянулась, точа и пожирая всё на своём пути к Курску.

Индрик почуял это раньше них. Он захрипел, сбил шаг, и его бег стал нервным, отрывистым. Он не хотел туда. Каждый его инстинкт вопил «прочь». Но они, привязанные к нему, вели его прямо навстречу.

— Это ведь… Тула… — прошептала Василиса, и в её голосе была ледяная боль осознания. Яр был прав. Кощей шёл в Курск. За ней. За Индриком.

Воздух стал другим. Он был густым, сладковатым и вязким, как сироп из разложившихся плодов. Даже Индрик, этот каменный исполин, зафыркал, замотал головой, и его бег замедлился, стал осторожным, крадущимся.

Тула открылась им не сразу. Сначала из утреннего марева выползли неровные контуры. Острые силуэты домов, смазанные, будто город кто-то нарисовал на мокрой бумаге и провёл по рисунку ладонью. Крыши сползали вниз по стенам, как растаявший воск. Окна были похожи на слепые, белёсые глаза, затянутые мутной плёнкой.

— Смотри… — прошептала Василиса, и её голос был полон страха. — Он же… течёт.

Она была права. Город стекал с холмов, медленно, неумолимо, превращая улицы в каменные потоки, застывшие в момент падения. Башни, когда-то строгие и зубчатые, теперь напоминали оплывшие свечи, а от их вершин в выцветшее, неестественно малиново-фиолетовое небо тянулся неподвижный, плотный столб света. От этого столба во все стороны, точно корни чудовищного гриба, расходились прожилки. Полосы искажённого пространства, где асфальт закручивался в спирали, а фонарные столбы росли из земли под немыслимыми углами, образуя уродливые на вид рощи.

Ни звука. Ни ветра. Только это давящее, сладковатое безмолвие и ощущение, что смотришь на открытый разрез больного тела мира. Здесь не воевали. Здесь заболели. И болезнь была заразной.

Индрик, фыркнув в последний раз, остановился, упираясь копытами в ещё твёрдую землю на холме.

Именно тут, на этой последней границе перед текучим кошмаром, они и разглядели внизу, у кромки ещё здорового леса, слабый, дрожащий огонёк костра и тёмный силуэт разбитой машины. Как последний форпост здравомыслия у врат сумасшедшего дома.

Глава 27. Вирус искажённой любви

— Северная застава сообщила, что Индрик-зверь покинул Курск, — доложил Афоня Золину.

Змиулан был ещё в палате, с перебинтованной грудью и рукой в гипсе.

— Кто? — тихо, словно сквозь сон, переспросил Золин.

— Ну, как же, Индрик…

— Ты не понял. Кто ещё покинул Курск?

— Ярослав Тиховодов и Василиса, — ответил Афоня.

— Ясно.

Ответ был коротким, но в глазах Змиулана мелькнул недобрый жёлтый огонёк.

— Мы тут ради того, чтобы Индрик-зверь не достался фиг пойми кому, полгорода положили, а они так просто взяли и… повели его прямо к нему… Пустоголовые идиоты.

— Люди, — поправил Афоня. — Они поступили как люди, Золин.

Помолчав, он продолжил:

— Сегодня Инга из наблюдателей принесла снимки со спутника. Аномалия из Москвы идёт на Курск.

Золин молчал, глядел в потолок. Его лицо, обычно непроницаемое, на миг стало просто усталым — усталым от ран, от этой бесконечной войны с безумием, от людей, которые даже в конце света умудрялись совершать непредсказуемые, глупые и почему-то правильные поступки.

— Прикажете отправлять группу? — осторожно спросил Афоня.

Он замер, ожидая приказа. Любой приказ. Вызвать оставшихся, поднять резерв, что-то делать.

— Нет, — отрезал Золин, и в его голосе снова появилась сталь. — Группы — нет. Все группы ранены или на изломе. У нас просто нет лишних людей.

Он перевёл взгляд на Афоню.

— Нам придётся забыть про них. И готовиться к обороне.

В это время за тонкой ширмой затаился Игорь. Он не пострадал сильно, но его оставили тут на сутки, чтобы проследить за состоянием и обработать ожоги.

«Бросить Яра? Опять, как тогда? Когда он был на пределе, когда ему нужна была поддержка и отдых, а его отправили на КПП?» — мелькнула в голове богатыря тревожная, настырная мысль.

«Нет… Нет и ещё раз нет…»

Когда Афоня ушёл, Игорь поднялся с койки и прошёл мимо Золина, который лежал с закрытыми глазами. Он шёл не таясь, так, будто бы просто решил посетить туалет.

И когда за его широкой спиной закрылась дверь в палату, Золин повернулся на менее пострадавший бок и произнёс, обращаясь в пустоту:

— Ещё один… идиот…

— Кх… кхе… хе-хе… — тихо произнёс Роман со своей койки. Из-за большого количества раненых все палаты были общими, и их разделяли только тонкие ширмы. — Заразно оно, это ваше милосердие… И не лечится.

Золин не ответил. Он просто лежал, глядя в потолок, слушая, как за окном ветер гоняет по пустым улицам осколки их сломанного мира. В тишине палаты было слышно, как по коридору удаляются тяжёлые, уверенные шаги Игоря. Шаги человека, который идёт спасать того, кого приказано забыть.

Земля начала вздрагивать. Сначала редко, глухо — будто где-то далеко работал копёр, забивающий сваи в землю. Потом чаще. Ритмичнее.

У костра встрепенулись. Тот, кто сидел ближе к огню, поднял голову, вслушиваясь в темноту.

— Там… кто-то идёт? — голос сорвался на шёпот.

Второй, с автоматом на перевязи, медленно поднялся, вглядываясь в чёрную стену леса.

— Не «кто-то», — выдохнул он. — Что-то…

Удары стали громче. С каждой секундой — ближе, тяжелее. Вода в жестяной кружке у костра пошла мелкой рябью, а затем подпрыгнула и опрокинулась на бок.

Тишину разорвал треск и грохот.

— Кто здесь?! — раздался тревожный голос от огня.

Человек вскинул оружие, целясь в темноту, — и замер.

Свет пламени выхватил из мрака гору.

Живую, дышащую, с рогами, что ломали сосны, и копытами, которые только что перепахали землю от самой опушки.

Индрик-зверь остановился. От его дыхания в воздух взметнулись тучи пыли.

— Стой! Не стреляй! — крикнул Яр, сползая по склону бока Индрика. Его ноги подкосились, он едва удержался на ногах. — Мы из Курска!

— Из Курска? — голос прозвучал недоверчиво, сдавленно. — Это… свои тут?

На свет вышли ещё двое. Эти люди выглядели как призраки. Лица впалые, глаза огромные, горящие лихорадочным блеском. Один — тот, что с оружием, — держал автомат на перевязи, его правая рука была туго перевязана грязным бинтом. Второй, помоложе, с перемотанной головой. Третий, самый старший, с седой щетиной и глубокими морщинами вокруг глаз, прищурился, разглядывая Яра и Василису.

Девушка, спустившись следом за эмпатом, прислонилась к каменной ноге Индрика, пытаясь отдышаться.

— Вы… из того отряда? Что ушли на разведку к Москве? — спросил Яр.

Старший кивнул, медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Из того. Только мы не дошли… — Он махнул рукой в сторону тёмного, перекошенного силуэта Тулы на горизонте. — Из-за этого. Оно… растёт. И тянется к Курску. Как корень к воде.

Яр почувствовал, как у него холодеет внутри. Его худшие догадки подтверждались.

— Вы видели… того, кто это направляет? Кощея?

На этот раз отозвался тот, что с автоматом. Его голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте:

— Видели? Он везде! Он в самом воздухе! Он в земле! Он вылезает из теней и… — он замолчал, судорожно сглотнув.

Старший положил ему руку на плечо, заставив умолкнуть.

— Он охотится. Только на раскрытых, — сказал старик ровно. — Собирает сильных — тех, в ком магия, — и тащит их туда, к центру. Он уже забрал всех наших, в которых была хотя бы капля способностей… когда мы попытались прорваться. — Он посмотрел прямо на Яра. — А вы… вы нарочно ведёте к нему такого зверя. Вы приманка или самоубийцы?

— Мы — отвлекающий манёвр, — тихо сказала Василиса. — Чтобы это «оно» развернулось от Курска и пошло за нами.

Взгляд старика стал тяжёлым, понимающим.

И в этот момент земля под ногами слабо дрогнула. Глухой удар, будто где-то очень далеко, в самой сердцевине искажённого города, что-то тяжко шевельнулось. Индрик издал низкий, предупреждающий рёв и ударил копытом о землю.

— Он… он чует его. И вас. И придёт сюда, — произнёс старик.

— Значит, нам пора, — проговорил Яр, направляясь к Индрику-зверю.

— Погоди, — старик поднял руку, останавливая его. — Ну, приведёте вы в Москву зверя. Он его сожрёт. А дальше что? Пойдёт снова на Курск. Или на других. Таких мощных не сыщешь, а голод-то не уймётся. Пока не переварит весь мир.

Яр замер. Потом медленно обернулся и посмотрел на старика. В его глазах не было вопроса — только принятие чудовищной логики.

— Не знаешь сказок, старый? — тихо спросил Яр. — Смерть Кощея — на конце Иглы. Мы должны добраться до неё.

Старик смотрел на него молча, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на скорбное уважение. Он кивнул, всего один раз, будто ставя печать на смертном приговоре.

Индрик, ведомый волей Яра, рванул вдоль границы искажённой зоны, оставив Тулу по левую руку. Они чувствовали город — давящее присутствие, тянущееся за ними магнитной тенью.

Василиса обернулась — и увидела. Аномалия шевелилась. Она тянулась за ними, как амёба, медленно вытягивая щупальце искажённой реальности по их следу. Они стали её новой целью.

— Получается… — хрипло выдохнул Яр, впиваясь в упряжь. — Гонка началась.

— Давай! — вскрикнула Василиса, подгоняя Индрика-зверя.

Он ответил, всхрапнув, и его огромные копыта заработали сильнее. И в это же время преследующая их аномалия набрала ход.

12.06.2018 г. Москва. Онкоцентр.

Заключение консилиума № 447-К

Пациент: Ирина, 7 лет.

Диагноз: Глиобластома ствола головного мозга, inoperable.

Прогноз: 8–14 месяцев.

Рекомендации: Паллиативная терапия. Максимальное качество оставшейся жизни.

— Вот, Ира. Я тебе новую книжку принёс. Давай почитаем вместе? — произнёс высокий худощавый мужчина, садясь на больничную койку. Он казался каким-то истлевшим, и только его светло-зелёные глаза всё ещё были живыми. Но за зеркалом этих глаз таилась глубокая печаль.

— Сказки? — радостным голоском произнесла Ирина. Тонкая и хрупкая девочка привстала на кровати.

— Сказки. Смотри. — Отец продемонстрировал ей книгу — красивую, с золотыми буквами, на обложке Иван верхом на огромном волке.

14.11.2018 г.

Отец (Костин А. К.) отказывается от дальнейшего паллиатива. Требует продолжения лечения. Угрожает судом. В истории болезни появляется первая пометка: «Реакция отрицания. Рекомендована консультация психолога».

— Папа, а как это — Кощей бессмертный? Это значит он никогда-никогда не умрёт?

Она смотрела на него своими большими глазами, они казались огромными в исхудавшем, почти прозрачном лице. И самое страшное — она уже знала, что её ждёт впереди. И это осознание терзало душу, рвало и выворачивало наизнанку.

10.12.2019 г.

Первое зафиксированное спонтанное проявление ВАЛП у пациента И. Неизвестный штамм.

Материализация: временная ремиссия опухоли (12 часов).

Побочный эффект: локальное искажение пространства в палате (застывшие капли воды в воздухе, обратный ход настенных часов).

— Папа! Я поняла! Чтобы стать бессмертным, нам нужна игла! Тебе и мне! И тогда я и ты будем вместе! Всегда! — радостно произнесла Ирина.

— Да, вместе… навсегда вместе, — ответил потухшим голосом отец.

27.12.2019 г.

Пациент изолирован. Отец отказывается от передачи в карантинную зону. Похищает дочь из медучреждения.

Запись обрывается…

Здесь не было ни пола, ни стен. Было состояние — густая, пульсирующая боль, собранная в шар. И внутри этого шара — он.

«Слышишь, доченька?» — его голос был вибрацией в самой ткани реальности. «Папа принёс тебе новую… игрушку. Очень сильную. Она убегает, но мы её догоним. И тогда тебе станет теплее. Хочешь быть тёплой?»

Игла не отвечала. Она лишь пульсировала — и с каждым всплеском из её формы вытягивались нити-щупальца, которые Кощей ловил и вплетал в себя, расширяя границы своей аномалии.

Он почувствовал мощный толчок на окраине своего сознания-тумана. Тот самый зверь. И два ярких, полных решимости и страха огонька рядом с ним.

«Вот они… Видишь? Большие, сильные. Они тебя подлечат. Папа обещает».

И тогда Кощей начал двигаться. Его форма — эта гигантская, склеенная из горя и фиолетовой болезненной плоти опухоль — поползла сквозь искажённое пространство, искривляя его перед собой. Он плыл, как пятно, расширяясь, направляя всю массу аномалии за бегущей приманкой.

Цель: Курск был забыт. Теперь была только добыча. И отец, который шёл, чтобы добыть для дочки лекарство, продлить её жизнь, спасти…

Бах! Бах! Бах!

Огромные копыта Индрика-зверя выбивали искры из бетона, проламывая его. Массивный зверь мчался в темноте, разрывая её своим гигантским телом. Из его ноздрей валил пар, на губах выступила пена. Но он не останавливался, летел дальше. А за ним, подобно урагану, шла стена из фиолетовой плоти, сметая, сдавливая и искажая всё на своём пути.

И вдруг перед ними выросла новая стена — из колышущейся фиолетовой массы. Кощей всё это время гнал их прямо в ловушку, сжимая кольцо вокруг жертвы.

— Чёрт! — крикнул Яр.

— Он нас поймает! — вскрикнула Василиса.

А Индрик-зверь заревел.

Его огромные рога вспыхнули внутренним светом, словно самоцветы, пылающие в глубине породы. Его тело начало накаляться, запахло горячей землёй и кремнием.

— Он… держись, Вася! — крикнул Яр и успел перехватить девушку, прижать к себе, спрятавшись за холку зверя.

Кррра-а-ах!

С чудовищным треском разорвалась плоть аномалии. Огромный рог пропорол её, как охотничий нож — добычу. А после он заревел. Это был клич. Он давно уже принял бой.

Индрик-зверь. Глава и владыка звериного царства. Ходит он по поднебесью. Когда Индрик-зверь разыграется, его ничто не может остановить! От его чудодейных копыт произошли на земле все овраги, котловины и пади, которые потом заполнились водою… Он не собирался становиться добычей Кощея добровольно. Он разрушал ловушку, разрывая шевелящуюся плоть, оставляя за собой шрам на самом теле аномалии.

Глава 28. Оставайся человеком, Кот Баюн

1:25. Ночь. Москва.

Москва, когда-то прекрасная, огромная и необъятная, возвышалась впереди. Шпили Москва-Сити тянулись в небо, но теперь не было света, не было огней. Останки небоскрёбов изгибались неестественными дугами, будто гигантская рука сжала их, а потом отпустила. Дороги не вели никуда. Они обрывались, уходя в вертикальные стены, или закручивались в бессмысленные петли, где тень от брошенной машины могла опередить саму машину на десять метров.

Город выглядел как открытый орган на теле мира, поражённый чудовищной, светящейся гнилью. «Кожа» асфальта отслаивалась, обнажая под собой фиолетовую, полупрозрачную плоть, в которой что-то медленно перетекало. Фонарные столбы врастали в неё, как капельницы, а из разрывов в «коже» сочился тот самый розовый свет — гной искажённой реальности. Самое жуткое — ритм. Медленный, тяжёлый пульс, исходивший из центра. Как будто город находился под наркозом бесконечной, мучительной операции, а хирург где-то там, в самом сердце, продолжал своё чудовищное дело.

Индрик неожиданно заложил круг, повернулся в сторону аномалии, что надвигалась на них, и опустил голову. Могучие копыта ударили о землю. Всё. Он не будет бежать дальше. Он решил принять бой здесь.

— Яр… — тихо сказала Василиса.

— Что? — удивился эмпат.

— Тебе надо идти туда.

— Что?

— У нас нет такой защиты, как у тебя. Ментальной брони. Я не смогу пройти… и он тоже. Нам отсюда не видно Иглы, мы её не чувствуем. Ты — чувствуешь. А наше место — здесь. Мы займём его.

— Но это… это же…

— Безумие? — Василиса перевела на него пустой, выгоревший взгляд. — Безумием это было с самого начала. В момент, когда мы решили увести аномалию. Безумие началось проклятой зимой 2019 года. Это — его продолжение. И только ты можешь его остановить. Наверное…

Она обернулась к Индрику, прижалась лбом к его каменной коже. Шёпот был так тих, что его едва уловил даже Яр:

— Оставайся человеком, Кот Баюн… Ради нас.

— Ты видела его, Вася? Кота?

— Видела. Мы с тобой держали связь долго, от Курска до Москвы, все эти дни… и я его видела, — ответила девушка.

Индрик вздрогнул всем телом. Из его горла вырвался рёв — звук ломающейся скалы, звук согласия.

Яр посмотрел на них: на девушку без капли магии и на зверя-гору, вставших плечом к плечу против надвигающегося сгустка искажённого мира.

Он кивнул. Потом развернулся и шагнул вперёд — туда, где кончалась земля и начиналась пульсирующая плоть Москвы.

Первый же шаг в аномалию был как удар током. Воздух сгустился до состояния воды, затем — желе. Давление на барабанные перепонки, на виски. Фиолетовый свет проникал под кожу, выжигал изнутри память о солнечном свете.

Оставайся человеком.

Позади раздался рёв Индрика — боевой клич, сотрясающий искажённую реальность.

Яр шёл не оглядываясь. Сквозь улицы-раны, мимо зданий-шрамов. Вокруг него пространство дышало, жило своей чуждой, враждебной жизнью. Тени тянулись к его пяткам, асфальт под ногами то твердел, то прогибался, как кожа. Он шёл на стон Иглы — чувствуя тупую, навязчивую боль в самой глубине сознания. Компасом теперь была только она.

Фиолетовая плоть разошлась, раскрылась подобно странному уродливому цветку, и из него сделал шаг мужчина. Высокий и худой, впалые глаза смотрели на Индрика и Василису. Под ногами у Кощея сгустилось тёмное облако: мелкий бес Шуликун явился к своему хозяину.

— Хозяин говорит, девочка, что тебе это всё не нужно. Ему нужен только Индрик-зверь, — начал Шуликун. Кощей же стоял и не моргая смотрел на Василису. — Передай ему аркан добровольно. И он тебя отпустит. Ты ему не интересна, ты пуста.

Василиса молчала, лишь сильнее вцепилась в зверя. Она смотрела на эту тощую, почти прозрачную фигуру и не отвечала. Индрик-зверь ждал, прял ушами, переминался на своих копытах, но ждал.

— Этот… — вдруг произнёс Кощей. — Нужен моей доченьке. Его магия, его сила, его энергия даст жизнь. Жизнь за жизнь. Это честно.

— Честно? — вдруг произнесла девушка. — А дальше что? Что будет после? Когда его магия иссякнет, твоей дочери понадобится другая… магическая кислородная подушка? Скольких и кого ты уже поглотил, а?

Индрик глухо заурчал. Звук был похож на перекатывание валунов в глубине пещеры — древний, полный угрозы.

Кощей не шелохнулся. Только тонкие, почти бескровные губы чуть дрогнули, показывая что-то вроде болезненной судороги вместо улыбки.

— Много, — ответил он своим голосом. Он был сухим и шелестящим, словно страницы старой книги, которые вот-вот рассыплются в прах. — Слишком много, чтобы считать. И слишком мало, чтобы это имело значение. Ты говоришь о будущем. А я живу в «сейчас». В «сейчас» моя дочь угасает. В «сейчас» его сила — лекарство. Что будет после «сейчас»… увидим.

Шуликун, болтавшийся у его ног, хихикнул.

— Хозяин прав! После — это потом! Сначала надо «сейчас» пережить, а то потом и не будет вовсе!

Кощей медленно, как марионетка на невидимых нитях, поднял руку, указывая длинным пальцем на Индрика.

— Ты защищаешь зверя. Понимаешь ли ты, что защищаешь кусок камня? Чужое горе, выброс чуждой, неконтролируемой эмоции, что оживило осколок сказки? У него нет души. Даже если она была, даже если он когда-то был человеком, он уже полностью утратил своё «я», став Индриком-зверем. Только функция. Сила. Я предлагаю обмен: его функцию — на жизнь. Настоящую жизнь. Разве это не честно?

Василиса вдруг почувствовала, как по её спине, прямо сквозь одежду, пробежала волна тепла от Индрика. Он помнил. И это было куда больше, чем просто «функция».

— А есть разница? По-моему, ты такая же съехавшая с ума Дура, как и он. Это не честное решение. А удобное. Для тебя.

Пустые глаза Кощея сузились. Воздух вокруг него стал гуще, холоднее.

— Тогда, — прошелестел он, — мы возьмём его нечестно.

Он сделал шаг назад и с влажным звуком втянулся в фиолетовую плоть.

Тишину наполнило зловещее бульканье. Аномалия начала отступать, огибая Индрика и Василису, создавая кольцо.

Василиса всем телом прижалась к сияющему, тёплому рогу, от которого шла пульсация, отдававшаяся в самые кости.

— Ну… я надеюсь, что мы поступаем правильно? — тихо обратилась к зверю девушка. И заметила, что исполин скосил глаз на неё. — Ты ведь с самого начала всё понял, так? Если бы не понимал, что мы делаем, ты бы не согласился зайти с нами так далеко… Индрик-зверь.

Создание стихии и сказки глухо, почти неслышно фыркнуло. Струйка тёплого пара, пахнущая каменной пылью, древней сыростью пещер, вырвалась из его ноздрей и окутала на мгновение её лицо.

Индрик снова повернул массивную голову к пульсирующей живой массе. Его каменные мускулы напряглись, готовясь к удару.

Василиса закрыла глаза на долю секунды, впитывая последние капли тепла и силы от его рога.

— Держись. Дадим Яру шанс…

И в этот момент из фиолетовой массы выстрелило что-то чёрное, длинное и быстрое. Змей! Он отделился от общей массы и атаковал молниеносно, целясь в голову Индрика-зверя.

Каменный исполин встал на дыбы, мотнул массивной головой, уберегая девушку от прямой атаки, и два мощных копыта ударили по чёрному, покрытому чешуёй, извивающемуся телу.

Раздался оглушительный хруст — ужасный; казалось, от этого удара должны разлететься все кости в змеином теле. Но костей у этой змеи не было. Была только фиолетовая масса. Хрустел и крошился под могучими копытами асфальт и бетон, а «тело» змея лишь вздыбилось волной, расплескалось и с шипящим звуком начало стекать обратно в общую пульсирующую плоть, чтобы через мгновение собраться в новую форму.

Он рассыпался чёрно-фиолетовым дождём, но капли не упали. Они повисли в воздухе, сгустились, сплелись в новый ужас. Там, где секунду назад извивалось длинное тело, теперь взметнулись крылья. Огромные, рваные, сотканные из тени и болезненного света. Из центра этой мглы вытянулся крючковатый клюв, а вместо глаз зажглись две холодные точки — Коршун.

Он расправил крылья, и с их краёв, словно хвосты комет, посыпались острые, тонкие осколки тьмы. Дождь отравленных шипов зашипел в воздухе, нацелившись на каменный бок исполина и на хрупкую фигурку, что цеплялась за из его рогов.

Индрик не стал уворачиваться. Он подставил бок, опустил голову и издал тихое гудение. И земля ответила.

Прямо перед ним, с грохотом рвущегося пласта, из асфальта и подстилающих пород вздыбилась стена из жатого щебня и песка. Шипы впивались в неё с противным свистом, оставляя дымящиеся язвы. Пока щит держал удар, зверь вздыбился на задних ногах и обрушил передние копыта на землю. Казалось, он бьёт в пустоту. Но это был призыв. Из земли, с рёвом вырвавшегося на волю давления, вырвались осколки бордюров и плит. Они понеслись на молчаливого Коршуна по прямой, словно выпущенные из невидимых катапульт, со свистом рассекая воздух.

Коршун дрогнул. Он не мог парировать. Он рассыпался, чтобы пропустить каменный шквал. И тогда Кощей принял третье решение. Коршун не стал собираться снова. Бесформенная масса раздробилась. На потрескавшейся земле, среди обломков и щебня, зашевелились тени. Их было много. Они делились: шесть, восемь, десять. Тени вытянули конечности, подняли головы с горящими угольками глаз, формируя стаю волков, таких же чёрно-фиолетовых. Они молча тронулись с места, каждый со своей стороны, движимые единой, холодной волей.

Земля содрогнулась под ногами — где-то далеко позади Индрик вложил всю свою мощь в удар.

«Москва такая огромная. Сколько продержится его странная команда в битве против этого?» — думал Яр, пробираясь по искажённому Дурой городу.

Город давил на него. Давил своей беззвучной пульсацией где-то в висках. Казалось, будто кто-то аккуратно, но назойливо точит его собственный череп, прорезая дырку к сознанию.

А ещё приходило понимание: если он будет двигаться так, то ни за что не успеет. Даже если побежит — не успеет. Его воля, его «я» — всё, что ещё держало в форме «Яра Тиховодова», — растворится в этом шуме раньше, чем он увидит Иглу.

И тут об него кто-то потёрся… Не в физическом плане — в ментальном. Кот Баюн тёрся об его сознание. Голос был тихим, липким, будто из глубин собственного черепа:

Не успеешь. Растворишься. Но у тебя же есть я. А ты… твоя защита такая тонкая, вся в трещинах. Не пройдёшь без меня. Они прорвут тебя. Распылят. И от твоего «я» останется лишь тихий фон для их боли. Ведь дальше давление на сознание станет только сильнее. Оно сотрёт тебя. Перемелет в сырую, бесформенную массу чужих воспоминаний. И ты станешь не частью Дуры. Ты станешь её сырьём.

Яр остановился и мотнул головой, стараясь стряхнуть наваждение. Но Кот Баюн продолжал, и его голос теперь обволакивал сознание со всех сторон:

Ты всегда боялся, что я выйду из-под контроля. Там, в Курске. Но здесь нет людей. Только Игла… ты… и я. Давай сожрём её. Это ведь так просто. И решит все наши проблемы.

И в этот миг перед внутренним взором Ярослава распахнулись два ярких зелёных глаза — без морды, без тела, просто два пятна в темноте.

Мы остановим Иглу Кощея. Курск будет в безопасности! Все будут в безопасности! — наседал Кот, чуя слабину в сознании эмпата. — Просто дозволь мне сожрать её. Только её.

…Давай же! — шипел Кот, и зелёные глаза заполнили всё мысленное пространство.

Яр застонал всем своим существом. Он больше не мог. Не мог идти против этого давления, точившего его изнутри. Не мог тащить на себе груз всего Курска, Вольки, всех их. А Кот… Кот был прав.

И Баюн схватился за эту нить и вытянул из сознания Яра ярчайшие воспоминания:

Обмякшее тело Вольки в зубах огромного волкодлака. Игорь, весь в ожогах, стонущий город под ударами молний Змиулана и залпами ужасного Змея-Горыныча. И его собственное решение — решение стереть воспоминания отца в сознании ребёнка. И Василиса, что осталась там, за его спиной, против Кощея в компании почти неуправляемого зверя…

Ведь это и правда было просто. И страшно логично. Зачем спасать Иглу, если можно её уничтожить? Одна большая, страшная боль, пожирающая другие боли. Разве это не справедливо? Разве не этого он хотел с самого начала — чтобы боль прекратилась, неважно какой ценой?

И в ответ раздалось мурлыканье Кота, и его собственная, глубокая, запрятанная мысль, которую он никогда не признавал:

Да. С самого начала.

«Я… не справлюсь… один…» — пронеслось в уставшем, истерзанном сознании. И это была мысленная капитуляция.

Зелёные глаза Кота вспыхнули триумфально.

Ты не один. Мы вместе. Всегда были. Просто теперь… не будем прятаться.

Яр медленно выдохнул. И в этом выдохе ушло последнее сопротивление. Он ощутил, как внутри что-то сдвигается, освобождая место для новой, чудовищной, простой истины.

Яр больше не думал. Не сомневался. Принятое решение сожгло последние внутренние преграды.

Он просто… отпустил ту хлипкую перегородку, что отделяла его «я» от глухого рёва, спавшего в глубинах его души. Боль вырвалась изнутри — из каждой трещины его измотанной психики, из каждого тёмного угла памяти, куда он когда-то прятал чужую боль. Она сгустилась вокруг него в клубящийся, непрозрачный вихрь. Боль, выходя из него, обволакивала как кокон, сгущаясь в секунды. Реальность вокруг плавилась и перестраивалась, повинуясь чудовищной эмпатии, наконец-то развернувшейся на полную мощь.

Тьма и боль создавали густую, впитывающую свет шкуру. Когти — заострённые сгустки отчаяния — вытягивались из его пальцев, впиваясь в асфальт. Он чувствовал, как его собственная агония становится мышцами этой твари, его ярость — её клыками, его усталость — тяжестью её костей.

Внутри этого быстро растущего чёрного тела, в его самой сердцевине, оставался Яр — сжатый, парализованный, но видящий.

Когда вихрь рассеялся, на месте Яра стоял Кот.

Не тот ухмыляющийся дух из сознания. Плоть и кровь, разлитая в форме древнего кошмара. Чёрный, как провал в реальности, огромный, как годовалый бык. Только глаза горели тем же ядовито-зелёным пламенем, что и у искусителя. Но теперь в них не было намёка на разум Яра. Лишь всепоглощающая, простая цель.

Кот Баюн тряхнул массивной головой, втянул воздух, полный запаха боли и болезни, — и рванул с места.

Чёрное тело неслось по искажённым улицам. Фиолетовые выступы пульсирующей плоти он разрывал на ходу, как гнилую ткань.

Он чуял Иглу. Её стон теперь был зовом добычи. И он мчался на этот зов по прямой, сокращая расстояние чудовищными прыжками, с каждым мгновением набирая скорость.

Город-рана содрогнулся, встречая нового хищника, что пришёл пожрать его сердце.

Глава 29. Только человек…

Огромный чёрный зверь запрыгнул на крышу мини-автобуса, вмятую в асфальт, как алюминиевую банку. Под его тяжестью металл скрипел и опадал внутрь. Вокруг лежало кладбище машин — они спеклись в единую массу ржавого металла и лопнувшего стекла, прошитую фиолетовыми прожилками. Плоть на прожилках пульсировала в такт далёкому, тяжёлому стуку, что шёл из самого центра города.

Кот задрал морду. Он прикрыл глаза и жадно втянул воздух, полный запаха чужого отчаяния и концентрированного страха, что висел здесь, как туман. Этот запах вёл за собой.

«Смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и тот дуб Кощей как свой глаз бережёт…» — промурлыкал Кот Баюн строки из сказки.

Кот не скрывал своего присутствия. Он бежал резво и нагло, его чёрные когти цокали по битому стеклу и вспарывали студенистые наросты на асфальте.

Он упёрся взглядом в цель. В башню, ту, что скручивалась в небо гигантской, неестественной спиралью. Когда-то её называли «Эволюцией». Теперь она походила на перекрученный ствол древнего дуба, разрываемого изнутри чёрной дрожью. Её спираль была туго обвита толстыми, пульсирующими лианами фиолетовой плоти — они тянулись к башне со всего города, как вены к сердцу.

На самой её вершине, в месте, где спираль закручивалась в тугой узел, из него росла громада банковского комплекса. Его стеклянные стены были покрыты паутиной трещин, но неоновые вывески с логотипом банка всё ещё мерцали призрачным зелёным светом, отрицая логику и физику.

Кот Баюн сгруппировался, мышцы на его боках вздулись буграми, и он рванул напрямик — к месту, где лианы аномалии врастали в камень, к самой крупной, пульсирующей «артерии». По ней он принялся карабкаться вверх по отвесной стене башни «Эволюция», глубоко впивая свои когти в фиолетовую пульсирующую плоть Дуры.

Клац… трррр… клац… трррр… — звучала повреждённая вывеска, мигая зелёным светом. Но этот свет казался тусклым в сравнении с горящими глазами Кота Баюна, что уже чувствовал вкус добычи. Стеклянный фасад банка не стал даже намёком на препятствие. Чёрная туша кота врезалась в него, превратив зеркальную поверхность в хрустальный вихрь…

Внутри царила неестественная тишина и стерильный холод. Воздух пах тленом и пустотой, как в заброшенной медицинской палате. Кот шагнул глубже внутрь. Мраморные полы, колонны, опустевшие стойки операционистов. Всё идеально, кроме абсолютной пустоты. Ни людей, ни хаоса. Пустые сейфы с распахнутыми дверями, будто всё ценное уже давно вынесено.

В центре главного зала — то, ради чего это всё существует. Гигантская, уродливая конструкция, похожая на сплетение корней и медицинского оборудования. Это «насос» или «реактор»? От него отходят пустые, обвисшие трубопроводы из той же фиолетовой плоти. Именно сюда и вели те самые артерии, но тут они были полупрозрачными, хотя и продолжали сокращаться, гоняя по своим венам пустоту.

Кот потянул воздух носом: острое, знакомое чувство панического, животного голода. Голод этого места, голод аппарата, который умоляет его наполнить чужой магией, чужим ужасом… чужой болью.

Кот Баюн фыркнул, раздражённый этой пустотой и тихим, но навязчивым чувством голода, что висело в воздухе. Здесь не было добычи, здесь было лишь свидетельство того, что добыча уже съедена. Его звериное чутьё, смешанное с остатками эмпатии Ярослава, рванулось дальше — вглубь здания. Он почуял слабый поток воздуха из-за глухой стены и рванул на неё, рассыпав в пыль фальшивый мрамор и гипсокартон. За стеной зиял бесконечный, тёмный провал, и он нырнул в него.

Пространство сжалось, несколько секунд свободного полёта — и Кот Баюн приземлился на все четыре лапы и нервно дёрнул хвостом.

По обеим сторонам, от пола до самого потолка, стояли гигантские стеллажи из чёрного металла. Они были забиты томами в одинаковых кожаных переплётах. Но, приглядевшись, можно было заметить: корешки многих книг истлели, были испещрены непонятными плесневыми узорами или стянуты чем-то, похожим на хитиновые нити. На некоторых мерцали блёклые золотые тиснения латинских названий болезней, но буквы, казалось, шевелились, пытаясь сложиться в новые, незнакомые слова.

Тихо. Даже его собственные шаги поглощались мягким, ворсистым покрытием пола. Единственным звуком был лёгкий, почти неощутимый шелест — будто тысячи страниц за его спиной одновременно перелистывались невидимым ветром. Ни окон, ни дверей, ни поворотов коридора. Только этот тоннель, терявшийся в смутной дымке, где-то впереди виднелась одна единственная дверь.

Он рванул с места, его чёрное тело слилось со тьмой коридора. Но чем быстрее он мчался, тем стремительнее растягивалось пространство перед ним. Стены, пол, стеллажи — всё плыло, как в дурном сне. Дверь оставалась такой же недостижимой.

«Заяц», — прошипел Кот про себя, и его зелёные глаза сузились от злости.

Он остановился. Бесполезно.

«Сила не работает, — пробормотал он. — Значит, нужен ключ. Ищем…»

В сознание Кота прорывался Яр. Баюн дал слабину, позволяя человеческому, более изобретательному сознанию проявить себя.

Кот повернул голову к ближайшему стеллажу. Без раздумий он выдернул с полки толстый том. Кожа переплёта была липкой и тёплой, как живая. Книга сама раскрылась на середине.

И тишину разорвал крик.

Волна панического, детского ужаса перед уколом, перед запахом больницы, перед темнотой процедурного кабинета. Кот дёрнулся, шерсть на его загривке встала дыбом. Инстинкт велел швырнуть книгу, разорвать её в клочья.

«Нет, — с усилием проговорил Яр изнутри. — Не рвать. Услышать. Это… её цена».

Кот, с рычанием, но уже с меньшей яростью, положил лапу на открытую страницу. На смену крику пришёл шёпот. Обрывки слов… «Папа…» Картинка: солнечный зайчик на стене палаты. Последнее яркое пятно перед тем, как всё поглотила фиолетовая муть.

Книга под его лапой затихла. Буквы на корешке, которые до этого корчились, пытаясь сложиться в «метастаз», замерли и превратились в одно простое, ясное слово: «СОЛНЦЕ».

И в тот же миг дверь в конце коридора приблизилась на два шага. Она всё ещё была далеко, но расстояние сократилось.

Кот Баюн медленно перевёл взгляд на бесконечные ряды стеллажей. Он понял правила этой игры. Чтобы дойти до двери, нужно было вспоминать.

«Глупость, — заворчал он. — На это уйдёт вечность».

«У нас её нет, — мысленно парировал Яр. — Но у нас есть я. Я знаю, как это делать. Дай мне… доступ».

Кот Баюн, проигравший в спринте, принял другую тактику. Он больше не носился по коридору. Он шёл медленно, останавливаясь у полок, легко касаясь корешков своей лапой. И каждый раз, при прикосновении, через него проносилась волна чужого чувства: гнев, тоска, тихая покорность…

И с каждой успокоенной книгой, с каждым принятым обрывком чужой жизни, дверь становилась ближе. Пространство сжималось.

Наконец он стоял перед дверью. Она была обычной, деревянной, с простой ручкой. На ней не было таблички.

«Утка», — прошептал Кот. Гнездо.

Он толкнул дверь.

Это была маленькая, но уютная квартирка со слегка выцветшими обоями. Однако потолки в комнатах были высокие — такие были в сталинках. Под ногами тихо поскрипывал старенький деревянный паркет, который, судя по всему, шлифовался носками и домашними тапочками.

И что-то было не так.

Воздух был застоявшимся, пахнущим сладковатым лекарственным сиропом и пылью, которую давно не вытирали. Но сквозь этот запах пробивался другой — тонкий, едкий шлейф озона и статики, исходящий от стен. Обои с незамысловатым цветочным узором только на первый взгляд казались обычными. Присмотревшись, можно было увидеть, что рисунок медленно шевелился, лепестки сжимались и разжимались, как крошечные лёгкие.

На кухонном столе стояла тарелка с идеально круглым, каменным яблоком. На плите — чайник, из носика которого струился тусклый, фиолетовый свет, застывая сосульками на эмали. В углу гостиной тихо покачивалось пустое кресло-качалка, будто кто-то только что встал с него. Его движение было механически-ровным, без скрипа, как работающий метроном.

Это была тщательно воссозданная декорация. Диорама «дома», собранная из обрывков памяти Кощея и его мании. Каждый предмет кричал об одном: здесь пытались жить. Здесь пытались быть нормальными. И не получилось.

Кот Баюн прошёл вглубь. Его чёрная шерсть здесь казалась инородным, грязным пятном в этом вылизанном помещении.

Дверь в детскую была приоткрыта. Оттуда почти не доносилось звуков. Только тихий, ровный гул, похожий на работу медицинского аппарата, и тот самый сладковатый запах боли — здесь был сильнее всего.

Он толкнул дверь носом.

Комната.

Стены были голубыми, с потускневшими наклейками-звёздами. На кровати, застеленной простынёй с рисунком пони, лежала кукла с оторванной рукой. И в центре комнаты, подвешенное к потолку тонкими, пульсирующими фиолетовыми нитями, висело оно.

Яйцо.

Огромный, полупрозрачный амниотический пузырь. Его оболочка медленно переливалась перламутрово-белым и болезненно-фиолетовым светом. Внутри угадывалась скрюченная фигурка маленькой девочки. К её руке, груди, виску тянулись те самые нити-трубки, по которым когда-то качалась украденная магия. Теперь они были тонкими, как паутина, и пустыми.

Это и была Игла. Сердце аномалии, девочка в защитном коконе, который не давал умереть.

Кот Баюн замер на пороге. Его зелёные глаза, полные голода, расширились. Добыча.

Но из самых глубин этого чёрного тела, сквозь рёв инстинкта, пробился тихий, разбитый внутренний голос. Голос Яра:

«Смотри… Она же… одна. Совсем одна».

Кот сделал шаг, ещё один, выпустил из лапы острый коготь и одним движением вскрыл податливую мембрану. Из разреза сразу же с шипением вышел воздух.

И в этот момент глаза девочки за мутной оболочкой открылись. Они были огромными, тёмными и абсолютно осознающими. Она смотрела сквозь Кота. Прямо на Яра, спрятанного внутри.

— Привет. Вы доктор? Пришли за анализами моей крови?

Голос был тихим, хриплым, но в нём не было страха. Была усталая, выученная покорность. Сказав это, она привычно потянула руку туда, где в вену впился ещё один фиолетовый жгут.

Кот Баюн застыл.

Его звериный разум, готовый к борьбе, к воплям ужаса, дал сбой. Эта реакция не вписывалась ни в один сценарий хищника. В его зелёных глазах мелькнуло непонимание, а затем — вспышка ярости от этой беспомощности. Вкус добычи на его языке вдруг стал привкусом больничной стерильности и детской покорности.

— Глупая… — заворчал он, но в его рычании уже не было прежней силы. — Я не доктор…

И тут изнутри, сквозь чёрную шерсть и каменные мышцы, рванулось наружу то, что не мог сдержать даже Кот.

Спазм, судорожный, человеческий вздох. Из горла чудовища вырвался сдавленный, надтреснутый звук, похожий на стон.

Это застонал Яр.

Всё его существо, сжатое в тёмном ядре внутри Кота, содрогнулось от эмпатии, острой как скальпель. Ярослав Тиховодов увидел девочку, которая так долго жила в боли, что даже чудовище приняла за часть своего обычного, кошмарного быта.

Кот почувствовал его сопротивление и набросился на Яра изнутри:

«Видишь? Она уже не человек! Она — симптом! Её не спасти, её можно только прекратить! Дай мне это сделать! Протокол ликвидации! ШТАММ РЕАЛЬНОСТИ: КОД ДУРА!»

Но он упирался. Он всегда упирался. Золину? Нет. Системе? Нет… А этому чёртовому, изуродованному чужой болью миру! И он будет противиться так же, как и Волька — тот дурацкий, мелкий волк с невинно-розовым носом в бежевую крапинку. Человек, что не принял волка. Человек, что нёс в себе знание о великом грехе и радовался тому, что не смог убить врага с одного удара! Человек, что, возможно, уже умер на операционном столе, но нашёл в себе силы и не дал тогда ему, Яру, погибнуть.

И он, Яр, будет таким же безнадёжно упрямым. Даже когда будет испуганным, как Василиса, что сейчас с Индриком отвлекает Кощея, — та, что согласилась стать инструментом в его руках добровольно, чтобы увести беду от всего города. Такой же стойкой, как Ольга, что приняла на себя огненный залп Змея-Горыныча лишь для того, чтобы дать один грёбаный миг Игорю, чтобы он смог докричаться до Золина. И главное — как Николай и Митрофан, простые мужики… Судьба безопасных — стоять и смотреть, как наш мир сходит с ума? Нет! Их судьба — держать и поднимать этот чёртов мир, когда он спотыкается!

Его сознание, как клин, вбивалось в волю Кота. Чёрная лапа, уже занесённая для удара, задрожала и опустилась. Когти, способные вспороть сталь, мягко, почти неловко, коснулись протянутой детской руки.

И тогда Яр заговорил. Он проецировал прямо в сознание девочки, сквозь тело Кота, образ, чувство, мысль. Образ такого же измождённого, испуганного парня в грязной куртке. И слова:

«Нет. Я не доктор. Я… Я тоже устал».

В воздухе повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением. Девочка смотрела на своё отражение в зелёных глазах кота.

«Тогда… зачем вы пришли?»

И тут Кот Баюн, почуяв последний шанс, вложил в этот контакт свой ответ. Он вбросил в её сознание вспышку — инстинкт. Простую, чудовищную логику хищника:

«ЧТОБЫ СЪЕСТЬ БОЛЬ. ЧТОБЫ ЗАКОНЧИТЬ. ЧТОБЫ БЫЛО ТИХО».

Девочка отвела взгляд от Яра к тому, что было вокруг, — к пульсирующим стенам, к жгутам в её руках, к призрачной квартире-ловушке. В её огромных глазах что-то пробежало — глубокое, безнадёжное понимание.

«Папа… тоже хочет, чтобы было тихо, — её мысль была полна бесконечной печали. — Он всё съедает, чтобы мне стало тихо. Но тихо не становится. Только… темнее… и больнее. Я знаю, кого он ест… каждого… из них…»

И в этот момент она дала ему ключ. Просто её сознание на секунду расслабилось и показало ему то, что прятала. Последний, самый стойкий образ, который она берегла как сокровище в этом аду.

Кусочек синего неба в разрыве туч за мутным больничным окном. Вся её оставшаяся тоска по миру. Чистая, неискажённая, детская тоска по чему-то настоящему.

«Я могу сделать тихо… ненадолго, — спроецировал он. — И я могу показать тебе небо. Настоящее. Ты же помнишь, какого оно цвета?»

Кот Баюн внутри него взревел от ярости и ужаса. Он понял замысел.

«ТЫ СУМАСШЕДШИЙ! Ты хочешь ВЗЯТЬ ЭТО НА СЕБЯ?! Это же ОКЕАН! Он разорвёт тебя, как бумажный пакет! Дай мне СЪЕСТЬ её — и всё ЗАКОНЧИТЬ!»

Яр слушал девочку. И видел её слабый, почти неуловимый мысленный кивок. Да. Она помнила.

И тогда Яр совершил то, на что был способен только безумец. Он раскрылся, сделал из своей и без того израненной эмпатии воронку, живой шлюз. И направил её на приём.

Он взял её руку — ту, что была пронизана жгутом, — и через это физическое прикосновение, через тончайшую нить контакта начал забирать. Её боль. Всю ту фиолетовую, липкую, невыносимую массу страха, одиночества и чужих агоний, что годами копилась в её коконе, что разъедала реальность и кормила её отца-чудовище. Он втягивал её в себя.

Сначала это было похоже на лёгкое головокружение. Потом — на обжигающий холод, заливающий каждую клетку. Потом — на рёв. Рёв тысяч голосов, тысячи запертых в ней душ, которые теперь хлынули в Яра, как вода в тонущий корабль.

Чёрная шерсть встала дыбом, из пасти вырвался человеческий крик. В глазах зверя зелёное пламя померкло, на миг вспыхнули знакомые, полные ужаса и решимости человеческие глаза Ярослава. Его тело — тело Кота — затрепетало, рассыпаясь чёрным пеплом и бледными зелёными искрами.

Фиолетовые жгуты, впившиеся в неё, истощились и отпали, рассыпаясь. Она сделала первый за много лет свободный, глубокий вдох. Не через трубки. Сама.

Она посмотрела на дёргающееся в муках чудовище, которое держало её за руку, и увидела — не Кота, а Яра, того самого испуганного парня, который сейчас сознательно топился в океане её кошмара, чтобы дать ей глоток воздуха.

«Яр… — её мысль была тише шёпота. — Мне… легче. А тебе… больно?»

Эмпат только кивнул. Он был переполнен. Боль, которую он забрал, теперь бушевала в нём, и Кот Баюн внутри захлёбывался, бился и слабел одновременно, не в силах её переварить.

Но он держал. Потому что так должен. Потому что на это была способна только упрямая, безумная человечность. Потому что он дал обещание.

Собрав последние силы своего сознания, он прошептал — уже вслух:

— Теперь… я покажу тебе небо. Держись.

И поднял её тонкое, худое тельце на руки и пошёл прочь из этой бутафории уюта.

Чёрный, громадный медведь замер, поднявшись на задние лапы, и в тот же миг эту чёрную массу пронзил рог Индрика-зверя. Но медведь даже не вздрогнул, не посмотрел на того, кто калечит его оболочку. Его пустые глазницы были устремлены туда, на север, в самую сердцевину своей аномалии.

— Нет… — рыкнул эфирный зверь. Его голос был грохотом обвала.

— НЕЕЕТ! — рёв перешёл из рыка в человеческий вопль. В нём была паническая тоска отца, который в один миг почувствовал, как обрывается последняя ниточка, державшая его ребёнка в этом мире.

И тогда всё рухнуло.

Вся масса фиолетовой плоти отхлынула от Индрика и Василисы, как прилив, и устремилась в Москву, к крыше старой сталинки. Она бежала. Спасать. Догнать. Успеть.

Василиса, вся в пыли, прислонилась к тёплому боку Индрика. Он уже не был нужен Кощею. Вся его сила, вся его ярость теперь сконцентрировалась на одной цели — дочке.

На крыше облупившегося дома, где когда-то гнездились голуби и громко чирикали воробьи, стоял Ярослав, держа на руках Ирину. Девочку, что когда-то была Иглой. Она тянула к первому лучу свою тонкую, почти прозрачную руку. Эмпат, пропускавший через себя боль умирающего ребёнка, ощущал, как тяжело бьётся сердце, как гудит и раскалывается голова. Но вот Ира улыбалась — ведь впервые за четыре года она не чувствовала боли.

А там, за несколько километров от этой крыши, фиолетовая масса, уже накрывшая окраины Серпухова, вдруг замерла.

Она ещё дёргалась, пульсировала — инерция чудовищной воли, потерявшей цель. Ещё тянула щупальца вперёд, туда, где билось живое, тёплое сердце дочери.

Щупальца опали.

Кощей стоял посреди разорванной трассы. Его аномалия — эта гигантская, слепленная из горя плоть — всё ещё клубилась вокруг него. Она ждала приказа. А приказа не было.

Он смотрел на север. Туда, где сейчас на холодной крыше сидел чужой, грязный, обессиленный человек и держал в руках его дочь.

Ира не кричала.

Ира не звала.

Ире… не было больно.

Кощей закрыл глаза.

Впервые за четыре года он не слышал её стона. Только тишину. Чистую, как то самое майское небо за окном палаты, которое он так и не смог ей подарить.

Он выдохнул. Фиолетовый свет угасал, и в нём, как в затухающем костре, ещё долго теплился одинокий, тёмный силуэт, что медленно рассыпался, подобно перегоревшему углю.

Наверху, в мутно-фиолетовом небе над Москвой, над скрученной башней, начался финальный акт. Аномалия, как гигантская медуза, сворачивалась вокруг своего сердца, всасывая в себя остатки искажённой реальности. Воздух наполнился треском рвущегося пространства и горьким запахом полыни, смешанным с озоном.

Василиса, стоя там, на окраине, видела, как рассыпается аномалия, как появился лёгкий ветер с первыми лучами восходящего солнца. Она знала, что там, в эпицентре, был Яр.

И в этот момент связь с Индриком — аркан тихо лопнул и испарился, словно его никогда и не было. Индрик-зверь глухо вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде ясности и глубокой усталости. Он медленно развернулся и, не глядя на Василису, зашагал прочь, растворяясь в утренних сумерках, уходя в те леса, из которых когда-то был призван. Он был свободен.

На окраине рушащегося кошмара, пробиваясь сквозь завалы с диким рёвом мотора, неслась «Люся».

Василиса опустилась на холодный асфальт и расцепила пальцы, всё ещё сжимая обрывок перевязи из фартука и старой куртки. Аркан лопнул. Связь, которой никогда не должно было быть, исчезла, даже не оставив следа. Индрик ушёл.

Она сидела и смотрела на свои руки. Те же самые руки, что трое суток назад чистили картошку на кухне на заставе Моква-1.

— Ты как? — спросил Николай.

— Нормально, — ответила она. И тут же нахмурилась, мотнула головой и добавила: — Нет, не нормально. Легче. Намного легче.

Василиса посмотрела на свои пустые ладони и улыбнулась — слабо, но впервые по-настоящему.

Николай кивнул. Больше ничего не спросил.

Она ушла тихо. Просто закрыла глаза и сделала один долгий выдох.

И с этим последним вздохом ушла её боль. А в Ярославе Тиховодове осталось другое. Горький, вяжущий вкус полыни на губах. В сознании — вечная, выжженная клеймом память о боли, которую он пропустил через себя.

Обессиленно опустившись на колени, он наконец-то смог заплакать.

— Идёт? — спросил Николай, щуря глаза.

— Идёт! — крикнул Игорь.

Василиса молчала. Просто не было сил. Она лишь подошла и встала рядом с командой «скорой», что ждала своего эмпата.

Яр шёл медленно, сгорбившись. Во взгляде Тиховодова была бескрайняя усталость. Сам он был весь в пыли, а руки по локоть — в грязи и ссадинах.

И вот он подошёл к «Люсе», устало пробежал глазами по таким знакомым лицам и сел в машину.

— Ну, всё… — тихо произнёс Николай.

— Пора домой. В Курск, — подхватил Игорь.

А на заднем сиденье Ярослав устало опустил голову на плечо Василисе и закрыл глаза. Девушка аккуратно сжала его грязную ладонь в своей тёплой руке.

Эпилог

Курск. Чистая Зона. Лазарет.

В палате, где лежали самые тяжёлые, теперь царил сонный покой. Золин, бледный, но уже без аппаратов, сидел на койке, изучая бумаги, что ему принесли прямо в палату.

Дверь скрипнула. В помещение, прихрамывая, вошёл Митрофан. В руках он осторожно нёс что-то, прикрытое тряпицей.

— Волька, — хрипло окликнул он. — Смотри-ка, твоё проклюнулось.

Волька, весь в бинтах, медленно повернул голову. Митрофан протянул ему тряпицу. Внутри, на мягкой подстилке, лежало яйцо. В скорлупе зияла трещина, и из неё упрямо высовывался крошечный, мокрый клювик.

Измученный парень взял яйцо осторожно. Посмотрел на крошечное существо, которое боролось за свой первый вдох.

— Я, конечно, рос в городе, — тихо, сквозь хрип, проговорил он. — Но даже такой городской оболтус, как я, знает, что цыплята не выводятся за пять дней.

— Это — другое яйцо, — не смущаясь, ответил Митрофан. — То, увы, разбилось. А это — от бабушки Зои. Говорит, живое, а не золотое, впервые за год. На удачу.

В этот момент Золин, не отрываясь от бумаг, проворчал в пространство:

— Нарушаете режим. Время посещений. И вообще, какого чёрта вы животное в палату тащите? Здесь не птичник.

С соседней койки раздался слабый, но ядовитый смешок.

— Да пошёл ты на хрен, Золин, — прошипел он. — Человечнее надо быть. Иногда. — произнёс Роман.

Золин даже бровью не повёл, будто не услышал. Но в уголке его глаза, на долю секунды, дрогнула какая-то твёрдая, непривычная складочка. Может, от усталости. А может — от чего-то другого.

И тут дверь распахнулась снова. В палату влетела Инга, запыхавшаяся, с распечаткой в руках.

— Золин! Смотри! Аномалии — нет! Москва чистая! — Она почти кричала, и её голос дрожал от невероятного, дикого облегчения.

В палате воцарилась тишина. Даже цыплёнок замер в своей скорлупе.

Все смотрели на Золина. Он медленно поднял голову от снимков, посмотрел на Ингу, на Вольку с яйцом в руках, на Митрофана. Его взгляд был тяжёлым, как всегда. Но в нём не было привычного холода.

Он просто кивнул. Один раз. Коротко. И снова опустил глаза к бумагам.

Дело было сделано. Жизнь — продолжалась.

За окном лазарета, на пыльной улице выстоявшего Курска, старая «буханка» с поцарапанными боками тихо завела мотор, готовясь к новому вызову.

Конец.

Служебный словарь мира «Штамма Реальности»

Для служебного пользования сотрудниками Службы контроля аномалий «Чистая Зона»

ВАЛП («Штамм Реальности») Вирус Активации Латентного Пси-потенциала. Антропогенный патоген, не наделяющий силой, а снимающий естественные блокировки мозга. Позволяет глубинным страхам, травмам и эмоциям носителя материализоваться в физическом мире.

«Дура» Сленговое название устойчивой ментально-физической аномалии, порождённой ЭИ-скачком. Проявляется в виде кошмарных сущностей, пространственных искажений или атмосферных явлений, обладающих автономной активностью.

ЭИ-скачок (Эмоционально-Имажинативный скачок) Мгновенный лавинообразный выброс пси-энергии, спровоцированный ВАЛП в состоянии пикового стресса. Сознание носителя на короткий промежуток времени становится проводником, «отпечатывая» доминирующий мыслеобраз на реальности.

МПК (Мозговой Приёмный Контур) Гипотетическая нейронная структура, ответственная за обработку интенсивных эмоций и архетипических образов. ВАЛП избирательно гипер-активирует МПК, используя её как платформу для материализации.

Когнитивный иммунитет Врождённая или приобретённая устойчивость психики к гипер-активации МПК. Объясняет, почему значительный процент носителей ВАЛП не порождает аномалий даже в условиях экстремального стресса.

Ретро-инфекция Профессиональный риск для операторов-эмпатов. Проявляется как спонтанная активация собственного латентного ВАЛП в результате продолжительного или интенсивного контакта с чужой аномалией.

«Код Дуры» Кодовое обозначение вызова высшей категории сложности. Присваивается при регистрации агрессивной, быстроразвивающейся или территориально-экспансивной аномалии, представляющей прямую угрозу жизни и инфраструктуре.

СПАП (Служба Психо-Аномального Патрулирования) она же«Скорая» СПАП является мобильным оперативным звеном Службы «Чистая Зона», предназначенным для первичного реагирования, оценки и купирования инцидентов, связанных с активированными носителями ВАЛП и аномалиями класса «Дура».

ЛВК Ликвидация Высшей Категории. Санкционированное уничтожение аномалии класса «Дура» вместе с её носителем-источником. Является крайней мерой, применяемой в случаях, когда реабилитация признана невозможной, а существование аномалии представляет непосредственную и необратимую угрозу.

БИОЛОГИЯ МАГИИ МИРА ШТАММА РЕАЛЬНОСТИ: КОД «ДУРА»

Справочный материал для служебного пользования сотрудниками СК «Чистая Зона»

1. ЭТИОЛОГИЯ И ПАТОГЕНЕЗ

Возбудитель: Вирус Активации Латентного Пси-потенциала (ВАЛП), он же «Штамм Реальности». Происхождение: Антропогенный патоген. Механизм действия: ВАЛП избирательно разрушает нейронный барьер между областью мозга, ответственной за восприятие объективной реальности (МПК), и зоной, где хранятся архетипические образы Коллективного бессознательного (фольклор, мифология, сказки, базовые страхи и сценарии).

ВАЛП не создаёт «магию». Он включает режим «метафорического мышления», при котором внутренний мир человека, опирающийся на культурные коды, становится буквальным.

2. КЛИНИЧЕСКАЯ КАРТИНА (ПАТОГЕНЕЗ АНОМАЛИИ)

Фаза 1 (Латентная): Носительство ВАЛП. Фаза 2 (Триггеринг): Пиковое эмоциональное потрясение. Сознание, ища защиту или выражение, инстинктивно обращается к готовым архетипическим сценариям. Фаза 3 (ЭИ-скачок): Гиперактивированный МПК проецирует выбранный архетип в реальность. Происходит первичная материализация. Фаза 4 (Стабилизация/«Дура»): Материализованный архетип обретает устойчивость, подпитываясь энергией пациента до его успокоения или ликвидации.

3. КЛАССИФИКАЦИЯ ПРОДУКТОВ ЭИ-СКАЧКА («ДУР»)

Мифологические сущности: Воплощения конкретных существ из фольклора (Баба-Яга, Леший, Индрик-Зверь, Коргоруша). Сказочные сценарии: Локации или явления, воспроизводящие сюжеты сказок. Искажённые архетипы: Классические образы, перекрученные личной травмой носителя.

СЛУЖЕБНАЯ ИНСТРУКЦИЯ СК «ЧИСТАЯ ЗОНА» ПРОТОКОЛ ЛВК

1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ

1.1. Протокол вступает в силу при идентификации объекта класса «Дура» (устойчивая ментально-физическая аномалия). 1.2. Цель Протокола — минимизация операционных рисков и необратимых потерь среди личного состава. 1.3. Решение о применении ЛВК принимается старшим оператором на месте с последующим обязательным утверждением Комитетом по этике (Форма ЛВК/э).

2. КРИТЕРИИ ПРИМЕНЕНИЯ

Объект подлежит ликвидации при совпадении одного или более критериев:

Критерий «А»: Утрата контроля и идентичности А.1. Неспособность осознавать свои действия или сохранять самоидентификацию. А.2. Неконтролируемое использование способностей, приводящее к причинению вреда. А.3. Полная утрата возможности коммуникации (включая невербальные и магические способы).

Примечание: Внешняя форма (нечеловеческая, гибридная и т.п.) не является основанием для ЛВК, если объект сохраняет разум и контроль.

Критерий «Б»: Утрата личностной идентичности Б.1. Отказ от собственного имени или присвоение имени мифологического/фольклорного персонажа. Б.2. Неспособность ответить на базовые вопросы автобиографии. Б.3. Самоидентификация исключительно через архетип.

Критерий «В»: Необратимое пространственное искажение В.1. Создание автономных зон с изменёнными законами физики. В.2. Активная территориальная экспансия аномалии.

3. КРИТЕРИИ ПРИОРИТЕТНОГО ПРИМЕНЕНИЯ

Критерий «Г»: Агрессивная автономия Г.1. Целенаправленная враждебность без попытки коммуникации. Г.2. Поглощение/трансформация органической материи для поддержания стабильности.

4. ЗАПРЕТ НА ПРИМЕНЕНИЕ

ЛВК не применяется к объектам, сохранившим: Способность к коммуникации (вербальной, невербальной, магической). Чёткую автобиографическую память. Контроль над порождённой аномалией.

Экипаж Специальной Психо-Аномальной Помощи (СПАП) «Чистой Зоны» Сленговое название: «Скорая»

1. Водитель (Навигатор-Логист)

Профиль: Бывшие таксисты, курьеры, дальнобойщики, сотрудники служб доставки. Ключевой навык: Пространственная память и логистика. Они не просто знают улицы – они держат в уме живую, изменяющуюся карту города, включая зоны влияния аномалий, маршруты смещений и «слепые» пятна, где может появиться «Дура». Роль в команде: Это мозг операции по достижению цели. Он довозит группу, но и прокладывает путь внутри аномальной зоны, находя «слабые» места в искаженной логике «Дуры». Он чувствует город, как живой организм.

2. Боец (Оператор Физического Контроля)

Профессионалы: Бывшие сотрудники силовых структур, военные, спортсмены, прошедшие специализированную подготовку «Чистой Зоны». «Пробудившиеся»: Лица, у которых ЭИ-скачок привел к неконтролируемой внутренней физической трансформации, выражающейся в аномальном усилении физических кондиций.

Ключевые задачи: Физическое прикрытие экипажа и создание безопасного периметра для работы Эмпата. Нейтрализация материальных проявлений аномалии («Дуры»). Проведение силовых операций, включая протокол ЛВК. Примечание: Кандидаты из категории «Пробудившиеся» проходят усиленный курс психологической стабилизации в связи с повышенными рисками эмоциональной нестабильности. Ключевой навык: Абсолютная устойчивость и тактическое применение силы. Их задача – создать физический периметр, за которым могут работать другие. Они не просто «стреляют», они оценивают угрозу и применяют ровно тот уровень воздействия, который необходим для нейтрализации физического проявления «Дуры». Роль в команде: Щит и меч. Они принимают на себя первый удар, давая Эмпату время и пространство для работы. Их главная битва – против материализованных форм, в то время как Эмпат сражается с их источником.

3. Оператор Пси-Контакта («Эмпат»)

Профессионалы: Лица с профильным образованием (психология, психиатрия) и подтвержденной эмпатической устойчивостью.

«Пробудившиеся»: Лица, у которых ЭИ-скачок привел к спонтанному усилению ментальных способностей, проявляющемуся как естественная резистентность к пси-воздействию и/или способность к проецируемому ментальному контакту.

Ключевые задачи: Установление первичного контакта с носителем ВАЛП и/или аномалией. Пси-сдерживание («Усмирение») аномалии для снижения её агрессии. Проведение операции «Вытягивание» – попытка установления контакта с сохранной личностью носителя. Примечание: «Пробудившиеся» операторы представляют высшую операционную ценность, но также и наивысший риск. Их способности не являются полностью контролируемым навыком, а зависят от текущего ментального состояния. Постоянный мониторинг на признаки ретро-инфекции и личностной диссоциации является для них обязательным.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Дорогой друг!

Спасибо, что подарил мне самое ценное, что есть у любого человека — своё время.

Эта книга была написана для участия в конкурсе. Я не знаю, где ты её прочёл — в моём свободном доступе или где-то ещё, — но я в любом случае благодарна тебе.

Моя история может показаться странной. В ней нет привычной магии как явления природы. Я хотела показать иной взгляд на магию и сказку. Каждое песня, сказка и история были рождены фантазией человека. Именно оттуда они вышли, а не зародились сами по себе.

И мне захотелось задать вопрос: а что, если сказка станет реальностью? Что, если простые люди — такие, как ты, я, твой сосед, — вдруг получат магию и способность создавать чудо? Но это будет не «ура-магия», а нечто совсем иное. Привычный мир со всеми его проблемами пошатнётся, если не треснет, и людям придётся приспосабливаться к его новым, изменившимся правилам. Правилам, которые они сами выпустили на волю из своей же фантазии.

Чушь? Ну, не думаю. Ведь даже сейчас, не имея магии, мы влияем на мир и постоянно переписываем его правила.

Сказочные образы в этой истории могут показаться не совсем достоверными. И да, я не фольклорист — я не штудировала научные труды и не изучала талмуды знаний о мировом фольклоре. Магия не является силой природы. Она — порождение человеческого сознания.

Легенды, мифы, сказки — это не просто выдумки. Это первый, исконный акт творения. Веками люди не просто «сочиняли» — они формировали архетипы, вкладывая в них коллективную веру, страх и надежду. Эти образы, выкованные миллионами умов, стали своего рода чертежами.

И когда портал между вымыслом и реальностью открылся, пройти через него смогло только то, что уже существовало в нас. Магия обрела форму не по законам физики, а по готовым лекалам, которые для нее подготовило человечество. Кикиморы, домовые, индрики — все они родились не сами по себе. Их создали мы. Нашим страхом, нашей тоской, нашей памятью.

Магия пришла в мир не через разломы в пространстве. Она просочилась сквозь душу человечества, как вода сквозь песок, приняв те причудливые формы, которые мы сами для нее когда-то придумали.

"В этом безумном мире «Штамм Реальности. Код Дура» нет ни единого человека без своей трагедии, собственно как в нашем."

Я искренне надеюсь, что ты, дорогой читатель, нашёл в этой истории что-то интересное, что-то такое, что зацепится за душу. Что эти часы чтения не прошли для тебя зря.

Но решать — тебе, и только тебе. Спасибо ещё раз за твоё время и внимание!

С величайшей любовью и уважением, Кристина (Sayvaris)