Штабс-ротмистр Романов

Глава 1

Игорь Градов

ШТАБС-РОТМИСТР РОМАНОВ

Часть первая

«Эх, Сибирь, страна родная, за тебя мы постоим…»

Глава первая

Дмитрий стоял у открытого окна пульмановского вагона и курил. Затягивался с наслаждением – как долго он не видел хороших папирос! Когда служил у полковника Вакулевского, дымил в основном дешевой «Ниной» (более дорогих - не достать), потом, в плену у японцев, приходилось пользоваться их слабыми, вонючими сигаретами «Токио» и «Рассвет над Фудзи» (иных просто не имелось), и вот теперь он, наконец, затягивается настоящей «Северной Пальмирой» – лучшими российскими папиросами. Их в России с удовольствием курили все – от солдата (если есть возможность купить - дороговаты все-таки) и до генералов.

Курил и иногда тихо, вполголоса затягивал ставший опять весьма популярным «Марш сибирских стрелков» на слова писателя Владимира Гиляровского: «Из тайги, тайги дремучей, от Амура от реки, молчаливой, тёмной тучей шли на бой сибиряки. Нас сурово воспитала молчаливая тайга, бури грозного Байкала и сибирские снега...» В той, другой своей действительности он знал эту песню под иным названием – «Марш приамурских партизан», и начиналась она так: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье, белой армии оплот», а заканчивалась: «Разгромили атаманов, разогнали воевод, и на Тихом океане свой закончили поход».

«Тридцать с лишним лет прошло после создания «Марша сибирских стрелков», - думал Дмитрий, - тогда было другое время и другая война, а вот, смотри-ка, опять он стал очень популярным. Да, хорошие песни никогда не умирают и никогда не стареют. Времена меняются, слова могут стать другими (хотя и говорят, что из песни слова не выкинешь!), но смысл по-прежнему всем близок и понятен. Вот потому и поют».

Он услышал этот марш (в старом, исконном своем варианте, разумеется) совсем недавно на одной из небольших станций, когда их пассажирский экспресс остановился напротив воинского эшелона. В теплушках сидели солдаты - их везли в сторону границы с Маньчжурией, на новую войну. Обычные русские парни и мужики, самая соль земли, пехота, царица полей. Сидели, тоже курили и ждали, когда эшелон отправят дальше, и пели эту песню, причем так искренне и проникновенно, что брало за душу.

Дима смотрел на них из окна купе-салона и думал, что им очень скоро придется столкнуться с крайне опасным и очень сильным противником, японцами, и наверняка многих из них убьют, ранят или искалечат (бои шли жестокие, жаркие, кровавые)¸ но ни печали, ни уныния на лицах он не увидел. Наоборот, была написана суровая решительность: все были настроены серьезно - надо дать, наконец, этим наглым самураям по голове, чтобы больше не лезли никуда, ни к нам, ни к монголам….

А то вон чего затеяли – захотели захватить чужую землю! Сначала оттяпают кусок у наших друзей-союзников, монголов, а потом что, к нам полезут? В нашу Сибирь, на наш Дальний Восток? Как это было совсем недавно всего пару десятилетий назад, во время безумной и кровавой Гражданской войны? С трудом тогда от них избавились, прогнали прочь на их острова…

…Конечно, мы, россияне, люди не жадные, если надо, можем выделить на каждого их солдата и офицера два аршина в длину и один в глубин… В крайнем случае даже прибавим еще по пол-аршина на каждого – от щедрот своих. Берите, пользуйтесь¸ не жалко! Пусть вам будет удобно лежать в нашей сибирской земле! Но для начала мы постараемся закопать вас в монгольской – сухой, жаркой и безводной…

…За окном уже стояла глубокая ночь, ничего не видно. Впрочем, на что там глядеть-то? Сопки, реки, распадки, бесконечная тайга и очень редко – маленькие станции и полустаночки. Насмотрелся он уже на них, что называется, досыта. Как верно заметил Косу Дзиро – деревья, деревья, деревья, деревья… Это, конечно, лучше, чем буро-серая, крайне однообразная монгольская степь (барханы, зыбучие пески, солончаки и колючие кустарники), но тоже со временем надоедает.

Экспресс мчал его домой: сначала он доедет по КВДЖ до Читы, потом, по Транссибирской магистрали, - до Иркутска, а там пересядет в пассажирский самолет и полетит в Петербург. «Сикорский-109», новый российский лайнер, берет на борт более шестидесяти человек и совершает дальние перелеты – до полутора тысяч верст без посадки! Он с большим комфортом доставит его в Казань, а после дозаправки возьмет курс уже на Петербург, на столицу, где его давно и с нетерпением ждут: и отец, Михаил Михайлович, и брат Георгий, и другие родственники, а еще - многочисленные друзья, приятели, знакомые...

Впрочем, тут же поправил себя Дмитрий, они ждут Митю Романова, в чьем теле он неожиданно для себя оказался, и даже не подозревают, что это теперь совершенно другой человек. С другим характером, взглядами и жизненными принципами. И ему¸ судя по всему, придется долго играть эту роль – наверное, всю жизнь, иначе он рискует оказаться (если вдруг начнет говорить правду) в каком-нибудь тихом загородном пансионате, где за ним будут круглосуточно присматривать доктора и санитары. А ему это надо? «Нет, - ответил сам себе Дима, - это нам совсем ни к чему. Слишком еще много незаконченных дел, чтобы тратить время на что-то другое и кому-то что-то доказывать. И уж тем более не хочется прослыть сумасшедшим и провести долгие годы в качестве пациента психбольницы».

Во-первых, он должен как можно скорее встретиться с государем-императором и военным министром графом Милютиным, рассказать им то, что удалось узнать в японском плену (это крайне важно!), во-вторых, он хочет вернуться в действующую армию и снова попасть в Маньчжурию, где сейчас наши войска готовятся к генеральному наступление (он же боевой офицер, в конце концов!), и, в-третьих, надо кое с кем рассчитаться за то, что ему пришлось пережить у японцев. Долг, как известно, платежом красен.

Россия воюет с Японией (формально – с империей Маньчжоу-го, что, по сути, одно и то же), и он должен быть на передовой, среди своих боевых товарищей. Хотелось бы, конечно, попасть опять в Первую механизированную бригаду генерал-майора графа Бобрянского (к «бобрятам», как их называют в армии), возглавить танковый батальон, но, в принципе, он готов служить и в любом другом месте, лишь бы это была боевая часть, а не тыл. И не штаб армии где-нибудь в тридцати верстах от фронта…

В дверь купе вежливо постучались, вошел Дзиро Косу – его личный переводчик, секретарь, денщик и слуга (всё в одном лице). После побега из японского плена они теперь связаны одной судьбой… Дзиро низко поклонился, спросил, не нужно ли чего его высочеству, не приготовить ли чаю, не принести ли закусок? Японец говорил по-русски очень хорошо, бегло, понятно. Конечно, вместо «л» он еще иногда произносил «р», вместо «ч» - «ц», но, в принципе, это нисколько не мешало. Главное, он был очень услужлив, расторопен, аккуратен, внимателен и предан Дмитрию Романову. И еще, как почти все японцы, чрезвычайно трудолюбив, честен и работоспособен.

Дима махнул рукой – нет, ничего не нужно, иди спать. А сам решил еще немного посидеть и покурить. Усталости и сна не было ни в одном глазу, ложиться спать совсем не хотелось – хватит, отдохнул уже на долгие годы вперед. Дзиро снова вежливо, низко поклонился, пожелал «его высочеству» спокойной ночи и пошел в свое купе, которое он делил с капитаном Петром Дымовым, сопровождавшим экспресс «Харбин-Чита» в пути. Петр Аркадьевич был непростым человеком, служил в военной контрразведке, и его главной задачей было, как догадывался Дмитрий, следить за его новым окружением окружению, китайским и японским. А заодно - смотреть, чтобы с ним по дороге опять чего-нибудь не случилось.

Соседнее купе-салон, с левой стороны от Диминого, занимала Джу Цзи (вместе со своей верной служанкой Мэй Ли). Это была его хризантемка (так переводится с китайского имя Джу), его красавица, его… кто? Любовница, жена? С этим вопросом еще предстояло разобраться. И разговор по поводу Джу с государем-императором Михаилом Михайловичем, как предчувствовал Дима, предстоял весьма серьезный.

Михаил Третий отличался крутым нравом и вспыльчивым характером, если что – не пожалеет ни своих, ни чужих, но в то же время он был человеком умный, опытным и дальновидным: по-настоящему мудрый государственный деятель, правитель, который всегда ставит интересы государства выше своих собственных. И даже интересов своей семьи. Вот на это и рассчитывал Дима: услышит Михаил Михайлович рассказ о его приключениях в японском плену и обстоятельствах побега из него, поговорит с Джу и сам все поймет. Россия для Михаила Третьего (как и для самого Димы) всегда была, есть и будет на первом месте, а всё прочее (в том числе – и матримониально-монархические традиции и условности) – уже на втором.

Глава 2

Глава вторая

Вопрос с Джу Цзи был сложным, политическим, и тут крайне важно было не ошибиться. От его решения зависели судьбы сразу нескольких соседних государств: Маньчжурии, Китая и России. И в определенной мере – Японии.

Михаил Михайлович не мог этого не знать, поэтому, наверное, он и не стал горячиться, рубить, как говорится, с плеча, как только проблема Джу Цзи стала для всех совершенно очевидной, нет, он поступил очень мудро, как истинный царь и умелый дипломат: пригласил принцессу Джу посетить Россию и познакомится с ним лично и его семьей. Вроде как визит одного императорского дома (Цин) к другому (Романовых).

Почему бы и нет? У нас с Китаем давние и прочные связи, особенно коммерческие, дети богатых китайских торговцев и чиновников учатся в наших университетах и военных заведениях, взаимные визиты и дипломатические контакты проходят регулярно и на самом высоком уровне... Конечно, после того, как Япония вторглась в Китай и оттяпала у него значительную часть (четыре северо-восточные провинции, ставшие марионеточным государством Маньчжоу-го), они значительно ослабли, но сейчас Российская империя снова активно их налаживает. Мы поддерживаем маршала Чан Кайши и помогаем ему техникой, оружием, финансами и специалистами в борьбе против японских захватчиков.

Дмитрий отошел от окна, посмотрел на себя в большое зеркало, висящее над мягким кожаным диваном: новый мундир (с погонами штабс-ротмистра, само собой) сидел просто идеально, ни одной складочки, ни единой морщиночки. На груди – маленький георгиевский крестик («Святой Георгий» 4-й степени), второй орден, Святой Анны (тоже 4-й степени) был прикреплен к его офицерской сабле в виде круглого красного значка («клюква»»), причем с мечами, за боевые заслуги. Саблю украшали еще гравировка «За храбрость» и темляк цвета георгиевской ленты, что было тоже и заслуженно, и приятно. Разумеется, в поезде Дмитрий саблю не носил (ни к чему, пустое бахвальство), но иногда брал ее с багажной полки, вынимал клинок из ножен и любовался безупречной красотой и зеркальным блеском отличной русской стали.

Дима еще немного посидел на мягком диване, затем опять подошел к открытому окну (ночь была очень летней, теплой) и достал из пачки очередную папиросу. Чиркнул спичкой, закурил, затянулся и стал вспоминать всё, что случилось с ним в японском плену. А вспомнить действительно было что…

…Первые воспоминания были очень неприятными: страшно болела голова (третья по счету контузия!), перед глазами - сплошной густо-красный туман, все тело – одна непрекращающаяся боль. Как только очнулся, чуть пришел в себя, попытался разлепить залитые кровью глаза и посмотреть, что происходит. Но не вышло: из-за мути в глазах ничего не видно... Однако догадался, что его куда-то везут на лошади (это ощущалось по характерным толчкам и мерному покачиванию). Он лежал на животе, головой вниз, и из-за этого на него время от времени накатывали приступы тошноты. Попытался было пошевелить руками и ногами, тоже не получилось – они были крепко связанны. Потом сбоку послышалась резкая, крикливая речь...

Так, понятно, его захватили в плен японцы. Машину взорвали, казаков, надо полагать, всех перестреляли, а его взяли в плен, чтобы допросить. А что с его денщиком Прохором и водителем-унтером, их тоже убили? Скорее всего, да. Если это диверсионная японская группа (судя по всему, так оно и есть), то тут всё очевидно: в живых они никого не оставляют. Но его, похоже, посчитали важной добычей, которую обязательно нужно доставить живьем полковнику Ямагата.

Их логика была понятна: увидели, что он едет на штабной машине и что его охраняет целый отряд казаков, значит, это не простой армейский штабс-ротмистр, а кто-то более значимый и важный. А такой человек всегда знает гораздо больше, чем обычный офицер. И всё им расскажет… Вот только фиг они чего-то от него услышат или чего-то добьются!

…Интересно, диверсанты уже поняли, что он сын российского государя-императора? Судя по тому, как с ним обращаются, еще нет. У подданных микадо в крови сидит уважение к титулованным особам, особенно – членам императорской фамилии (неважно какой – пусть даже российской), узнай они, кто он такой, наверняка бы стали обращаться совсем по-другому. Ладно, не будем им в этом помогать, путь считают, что он – просто однофамилец государя-императора. Мало ли в России Романовых, в самом деле? И наверняка среди них достаточно молодых Дмитриев Михайловичей.

Дима громко застонал – очень хотелось пить, и хорошо бы еще умыться: глаза залиты кровью, совсем ничего не видно. Может, они остановятся, снимут его с лошади, протрут лицо и тогда станет понятно, сколько их человек и каков состав группы. После этого уже можно думать о побеге. Однако останавливаться японцы не стали – наоборот, пришпорили лошадей, поскакали еще быстрее. Видно, решил Романов, они хотят скорее убраться с места нападения, затеряться, скрыться в степи. Это тоже понятно: японцы очень боятся наших казачьих разъездов и монгольских дозорных. Страшнее «косакку» и «монгору» для них нет…

А что, если ему покричать? Может, кто-то услышит и придет на помощь? Попробовал, однако из пересохшего горла вырывался один только сдавленный хрип. Ладно, придется отложить это на потом.

Ехали долго, сколько точно – он не понял. Он еще два раза терял сознание, и тогда диверсанты останавливались на короткое время, стаскивали его с лошади, вливали в горло немного воды, приводили в чувство. Слава богу, обтерли мокрой тряпкой лицо, и теперь он мог видеть всё намного лучше. И понимать, то происходит. Японцев оказалось около двадцати человек, все на лошадях, и командовал ими молодой лейтенант, который, по-видимому, очень хорошо знал свое дело – вел отряд через степь уверенно, не теряя направления.

Скоро совсем стемнело, на степь опустилась ночь, но японцы, вопреки ожиданиям Дмитрия, не остановились – продолжали ехать на восток. Видимо, они так боялись встречи с казаками и монголами, что предпочитали двигаться без задержки. Хотя было заметно, что многие диверсанты уже устали. Сыны Ямато – неважные всадники, они плохо держатся в седле, не привыкли к долгим конным переходам. Тем не менее, они мужественно терпели все неудобства и молча преодолевали усталость: никто не хотел показать свою слабость перед командиром...

Лейтенант скакал впереди всех, показывая путь, он, как понял Дима, определял направление по компасу – иных ориентиров в ночной степи не было. Вскоре подул холодный ночной ветер, небо затянули серые тучи, ехать стало еще труднее. Лошади уже шли еле-еле – тоже выбились из сил. Наконец лейтенант сделал знак – остановка! Для ночевки он выбрал небольшую ложбинку за пологим песчаным барханом. Хорошее место – прикрыто от ветра и есть сухой кустарник.

Глава 3

Глава третья

Диму стащили с седла, положили на песок – лежи, отдыхай. Солдаты между тем занялись разбивкой лагеря: набрали сухих веток, развели костер, поставили на огонь вместительный котелок - что-то готовить на ужин, расседлали, стреножили лошадей, дали им отдохнуть, а затем напоили – с собой имелись кожаные бурдюки. Часть людей встала в дозор, остальные просто лежали на песке и ждали, когда сварится еда.

Лейтенант подошел к Диме, присел рядом на корточки, спросил, с трудом подбирая русские слова:

- Ты… пить… хотеть?

Дима кивнул – да. Пить и правда очень хотелось, а еще есть – но с этим можно было пока подождать. Лейтенант сделал знак, подошли два диверсанта: один приподнял его голову, второй поднес к губам небольшую жестяную фляжку с водой. Дима сделал несколько глотков, и японец тут же убрал емкость обратно (воду, похоже, сильно экономили).

- Развяжите руки, затекли сильно, - попросил Дима.

Лейтенант вопросительно посмотрел на него, тогда Романов пошевелил сзади за спиной руками, показал, что так лежать очень неудобно.

- Ты… думать… бежать? – выдавил из себя лейтенант.

Диме очень хотелось сказать правду – да, сбегу при первой же возможности, но он лишь улыбнулся и отрицательно покачал головой. Лейтенант сказал несколько слов своим подчиненным, те развязали Диме руки, но тут же веревками привязали его к себе (или себя – к нему). Он оказался как бы на поводке между двумя конвоирами.

Скоро ужин был готов – в котелке сварился рис. Японцы достали по маленькой деревянной мисочке, по паре палочек, и каждый получил свою порцию. Если тут же, сидя на песке. Диму тоже покормили: ему всунули в руки такую же мисочку с горсткой риса, но палочек не дали – видимо, боялись, что он может воспользоваться ими как оружием. Или просто хотели поиздеваться – пусть ест руками, как обезьяна! Ладно, решил Дмитрий, мы люди не гордые, съедим и так: запрокинул голову, запрокинул миску и одним пальцем быстро выгреб все ее содержимое в рот. Мало, конечно, но лучше, чем вообще ничего.

Затем проверил свой мундир и карманы: документы и оружие (револьвер и саблю) японцы, само собой, отобрали, но спички и папиросы оставили. Хорошо, можно покурить. Чем он и занялся: достал из пачки папиросу, чиркнул спичкой, затянулся. И стал думать, как быть дальше. Разумеется, сидеть и просто ждать он не собирался, следовало искать возможности сбежать. Но с этим – большие проблемы: во-первых, его ноги по-прежнему крепко связаны, во-вторых, самое главное, с ним непрерывно находятся два конвоира. Они ели, не отходя от него ни на шаг, потом сидели рядом и тоже курили (какие-то свои маленькие, вонючие сигаретки).

Если кому-то из них требовалось отойти по нужде, его место тут же занимал другой солдат. Значит, понял Дима, его будут караулить так всю ночь – не менее двух человек, меняясь по очереди. Это плохо: с одним он еще сумел бы справиться – оглушить неожиданным ударом (сложно, но при удаче может получиться), но вот сразу с обоими… Второй тут же поднимет крик, а японцы спят все вместе, буквально в двух шагах. И лейтенант – тоже рядом. Убежать по-тихому не получится.

Дима прикидывал так и этак, но ничего придумать не мог. За ним следили внимательно, бдительно. Даже когда ему тоже понадобилось отойти по нужде, солдаты пошли с ним: ноги развязали, но веревки-поводки крепко держали в руках. Попробовал было сделать пару шагов в сторону - сразу же натянули, сильно дернули, залопотали по-своему: нельзя! Ладно, делать нечего, придется временно смириться с обстоятельствами. Дима лег на песок, закрыл глаза и вскоре уснул – сказались дневные переживания, сильная усталость и общее слабое состояние после очередной контузии.

Проснулся он от холода: за ночь песок остыл, лежать стало неприятно. Встал, кое-как попытался согреться – помахал руками и ногами. Конвоиры не мешали, но очень внимательно за ним наблюдали. Лагерь уже проснулся, солдаты седлали коней. Завтрака, как понял Дмитрий, не будет – они все еще хотят поскорее уйти с опасной территории. Ему снова связали руки, посадили на коня (на сей раз – нормально, как положено, чтобы он сам мог держаться), по бокам пристроились на лошадях те же два конвоира. Лейтенант дал команду, и отряд тронулся в путь.

Начался очередной жаркий день, опять потянулись солончаки, пески, холмы и невысокие барханы с колючими кустарниками. Общее направление было прежнее – на восток. Они ехали, не останавливаясь, пока солнце не поднялось совсем уж высоко и стало сильно припекать, тогда лейтенант разрешил сделать привал. Судя по тому, как он и его солдаты стали себя вести с ним (более спокойно, расслаблено), они уже достаточно далеко ушли от места нападения, затерялись в бескрайней степи. Здесь можно было не опасаться встречи со страшными «косакку» или дикими «монгору».

Снова спешились, устроили небольшой отдых: солдаты быстро, умело развели костер и приготовили еду – все тот же пустой рис. Черт с ними, подумал Дмитрий, выбирать не приходится, а питаться ему нужно обязательно – иначе совсем не будет сил. Как тогда он сбежит?

После еды ему дали немного попить – опять несколько глотков, затем посадили на коня и повезли дальше. Привал был короткий, но он дал Диме возможность более внимательно изучить своих похитителей. Это, несомненно, были не просто солдаты-пехотинцы, бывшие крестьяне и ремесленники, и не армейские кавалеристы, выходцы из самурайских семей, а хорошо обученные, специально подготовленные люди, лазутчики, диверсанты. Они слушались своего лейтенанта беспрекословно и, судя по всему, целиком и полностью ему доверяли. Все верно: авторитет командира в таких операциях значит всё. Каждый диверсант сильно рискует жизнью, но понимает свою ответственность и, судя по всему, готов умереть ради общего дела.

Дима попытался разговорить своих конвоиров (может, что-то удастся выведать?), но те упорно молчали – или вообще не знали русского языка, или просто делали вид, что не знают. Лейтенант вел с себя с ним корректно – не кричал, не угрожал, не допускал насилия. Он, несомненно, понимал русский язык, но в разговор принципиально с ним не вступал – когда подъезжал, отдавал лишь короткие, резкие команды своим людям. Как понял Дима, приказывал смотреть за ним в оба, не спускать глаз.

Ехали опять целый день, и уже поздно веером, по сути – ночью, устроились на отдых под прикрытием очередного бархана. Снова рис (ничего другого, кажется, у них уже не осталось), несколько глотков воды – и спать. А утром – новая скачка по степи-полупустыне. Но теперь Дима уже видел, куда его везут: далеко впереди показался большой, высокий бархан, у подножия которого находились главные японские позиции.

…И на вершине которого он в свое время очень удачно раздавил на своем легком «Добрыне» не меньше полувзвода неприятельских солдат. А затем разгромил две японские батареи – 75-мм орудий и 105-мм тяжелых гаубиц. Воспоминания об этом были очень приятными, и Дмитрий чуть улыбнулся: неплохо все-таки он повоевал, если что, умирать будет совсем не страшно – долг перед Родиной он выполнил полностью и честно.

А если прибавить к этому еще несколько разбитых, вмятых в землю (вместе с расчетами) 37-мм японских противотанковых орудий, взорванный склад с боеприпасами и сожженные грузовики, то на душе становилось совсем уже хорошо и спокойно. «Но жизнь еще не кончена, - решил Дима, - можно побороться. И нанести этим наглым, самоуверенным самураям еще больший урон».

Глава 4

Глава четвертая

Ближе к вечеру переправились по броду через реку Халкин-гол и уже через час оказались у подножия высокого бархана, так хорошо знакомого Дмитрию. Его стащили с лошади и отвели в просторный блиндаж, где было насколько офицеров, в том числе – какой-то майор (две полосы и одна звезда), очевидно, командир пехотного батальона, в расположении которого они оказались. Посадили на деревянный табурет, на всякий случай связали сзади руки. «Будут допрашивать», - понял Романов.

И не ошибся: позвали переводчика (прибежал низенький, щупленький капрал в круглых железных очочках), приступили к допросу. Его проводил все тот же лейтенант, командир диверсионной группы. Это было несколько необычно: старшим в блиндаже являлся майор, именно он, по идее, и должен был задавать вопросы пленнику, но пехотный офицер, с уставшим, мрачным лицом, но ясными, внимательными глазами, посмотрел на Диму, задумчиво покачал головой и уступил это право лейтенанту. Мол, вы его взяли, вам его и допрашивать.

Лейтенант сразу же взял с места в карьер – сделал страшное лицо, выпучил глаза, зарычал, а потом и закричал на Диму, хотел, наверное, запугать и подавить волю. Стал задавать вопросы, маленький капрал старательно переводил (русский язык он знал весьма неплохо), Дима молчал. Через несколько минут лейтенант понял, что так от пленника ничего не добиться, и решил перейти к более жесткой и действенной форме допроса: схватил Диму за грудки, приподнял со стула, а потом резко ударил ладонью по щеке.

Пощечина была очень обидной, и Романов среагировал мгновенно – напрягся, выпрямился, как мог, и головой ударил обидчика в лицо (благо, лейтенант, как почти все японцы, был небольшого роста). Попал очень удачно – именно туда, куда метил, в нос, точно и сильно. Лейтенант мгновенно отскочил, из разбитого носа обильно потекла кровь, заливая мундир. Диму повалили на пол, стали избивать ногами, но он молча терпел. Впрочем, не совсем молча – страшно матерился и еще пытался лягаться. Кажется, в кого-то даже пару раз попал - сбоку раздался болезненный вскрик.

Желание у него было только одно – чтобы скорее потерять сознание, и тогда все это прекратится. Хотя бы на время. Получилось – вокруг всё опять поплыло, мир стал багрово-красным, и он провалился в забытье.

Очнулся Дима от того, что ему плескали воду в разбитое лицо – оказалось, его уже подняли, снова усадили на табурет, но теперь руки и ноги связали надежно, чтобы он не мог ни пошевелиться, ни тем более вскочить. Рядом стоял очень бледный переводчик держался за низ живота – вот в кого он, оказывается, попал. Бедного капрала было даже немного жалко – пострадал ни за что, случайно попал под замес.

Лейтенант зло сверкал на него глазами и держался за разбитый нос, весь мундир был залит кровью. Майор молча наблюдал за этой сценой, но не вмешивался: он знал, что именно так всё и будет. Лейтенант Якамура Йоши – хороший офицер, старательный, дисциплинированный, умелый разведчик, провел несколько опасных операций, не раз притаскивал пленных, но в русских, похоже, совсем не разбирается, иначе бы сразу понял, что от этого штабс-ротмистра он ничего не добьется – достаточно было посмотреть ему в глаза. Таких людей можно убить, но не сломать. Он сам это сразу понял, потому и отошел в сторону. Впрочем, допрос - вообще не его дело, пусть лучше другие этим занимаются.

Лейтенант Якамура уже хотел задать следующий вопрос, но в это время в блиндаж вошел еще один человек – немолодой полковник с маленькими, холеными усиками. При его появлении все разом вскочили, вытянулись в струнку (пострадавший капрал тоже попытался разогнуться, хотя и с большим трудом).

Дмитрий понял, что это Ямагата Такемицу, командующий японскими частями, вторгшимися в Монголию, очень опытный, умный и честолюбивый военачальник. И еще - весьма изобретательный и хитрый противник, чьи противотанковые ловушки и засады доставили броневому батальону Романова немало неприятностей.

Полковник одним кивком поздоровался с офицерами, бросил быстрый взгляд на лейтенанта, зажимающего разбитый нос, обратил внимание на его окровавленный мундир, мельком посмотрел на бледного капрала и очень внимательно – на самого Дмитрия. Коротко переговорил с Якамурой, протянул руку в белой перчатке, и капрал тут же с поклоном протянул ему документы Романова. Раскрыл, прочитал, еще раз посмотрел на Диму. Маленький переводчик быстро залопотал что-то, кивая на Романова.

Полковник удивленно поднял брови, что-то еще сказал, ему принесли керосиновую лампу. Поднял ее повыше, пару минут молча рассматривал пленника. Дмитрий косился на него единственным видящим правым глазом – левый уже безнадежно заплыл.

Полковник спросил что-то, капрал перевел:

- Вы сын императора Михаила Михайловича Романова?

Отпираться смысла не имело – похоже, его все-таки узнали. Ладно, попытаемся использовать это обстоятельство к собственной выгоде.

- Да, это я, - кивнул Дима, - а ты, косоглазая макака, оказался в таком дерьме, из которого тебе уже не выбраться. Ты хоть понимаешь, что твой лейтенант наделал? Спровоцировал войну, вот что! А тебе за него головой отвечать! Тебя же твои собственные начальники за такое самоуправство на ремни порежут. Беги скорей, делай свое харакири, пока еще можно умереть достойно, как самурай. Позже тебе этого не дадут, пристрелят, как бешеного пса.

Маленький капрал, запинаясь, стал переводить, полковник слушал с бесстрастным лицом, лишь немного поморщился на словосочетании «косоглазая макака». Затем он несколько минут ходил по блиндажу и о чем-то напряженно думал. Наконец, придя к какому-то решению, отдал приказ: Диму подхватили под руки, снова куда-то потащили. Оказалось, в соседний блиндаж. Сопровождавший его майор выгнал оттуда всех подчиненных и тоже отдал несколько команд.

Диму развязали и оставили одного. Он осмотрелся: никакого оружия, разумеется, не было, японцы унесли с собой все, зато имелись три складные койки (плотная парусиновая ткань, натянутая на бамбуковую раму), пара таких же бамбуковых табуреток и низкий складной столик. По углам висят и освещают блиндаж две небольшие керосиновые лампы типа «летучая мышь». Всё было по-армейски просто, аскетично, но достаточно удобно и практично.

Вошел солдат, принес небольшую миску и кувшин с водой, с ним был все тот же маленький капрал-переводчик. Поклонился, сказал по-русски (хотя с небольшими ошибками, но достаточно грамотно):

- Господин полковник разрешает вам умыться и привести себя в порядок. Сейчас вам принесут мыло и полотенце.

- Как тебя зовут? – обратился к нему Дима.

- С вашего позволения, Косу Дзиро, - снова поклонился маленький капрал.

- Где научился так хорошо говорить по-нашему? – продолжил Дмитрий.

- Если позволите, в Харбине. Мой отец держал лавку, торговал чаем, и у него служил приказчик Иван, он меня и научил. В Харбине много русских, русский язык очень важен для торговли. А потом я учился три года в Токийском университете, на отделении славистики, изучал русский язык и литературу. Мне это очень нравилось.

- И теперь служишь в армии?

- С вашего позволения, это моя обязанность. Мен призвали полгода назад, сказали, что скоро нам понадобится много переводчиков с русского языка.

Дима кивнул: да, японцы очень умные, расчетливые и предусмотрительные. Когда готовились к вторжению в Монголию (значит, и к столкновению с российской армией), заранее запасли и подтянули поближе к будущему месту сражений не только боеприпасы, горючее, продовольствие и медикаменты, но позаботились и о том, чтобы было достаточно переводчиков. А вот у полковника Вакулевского, где он служи, ни одного человека, хорошо знающего японский, не имелось. И во всей механизированной бригаде генерал-майора Бобрянского – тоже не было. Приходилось, если что, звать переводчиков-монголов, знавших язык. И платить им.