Шрамы прошлого нас нагоняют

От автора

Все персонажи, события и диалоги в этой книге — вымысел. Совпадения с реальными людьми или конкретными ситуациями случайны и не являются умышленными. При этом текст затрагивает тяжёлые темы: насилие, включая сцену нападения с применением холодного оружия, психологическую травму и работу с ней в терапии, тюремное заключение, а также эмоциональный абьюз, манипуляции и созависимость в близких отношениях. Если что-то из этого может задеть ваш личный опыт — пожалуйста, учитывайте это перед чтением. Книга рекомендована лицам от 16 лет.

А теперь — то, что мне хочется сказать уже не как предупреждение, а как честный разговор.

Эта история родилась не из отвлечённой идеи. Она выросла из моего собственного опыта отношений с людьми — опыта, в котором я успела побывать на очень разных сторонах одной и той же боли. Была той, кого приближали ровно настолько, чтобы не дать уйти, но никогда — настолько, чтобы позволить почувствовать себя в безопасности. Была и той, кто сама, не всегда это осознавая, держала людей на расстоянии через холодность и контроль, потому что где-то давно усвоила простое правило: открытость — это уязвимость, а уязвимость обходится дорого. Была и просто рядом — свидетелем, который видит, что с близким человеком что-то не так, но упирается в собственное бессилие, не находя способа до него достучаться.

Мне хотелось написать о том, насколько сильно люди способны формировать друг друга, даже не желая зла напрямую, даже действуя из страха, а не из злого умысла. О том, что остаётся после нас в других людях, когда мы уже давно ушли из их жизни — или, наоборот, что остаётся в нас самих после того, как ушли из нашей. Это не исчезает просто потому, что прошло время. Оно живёт в теле, в рефлексах, в том, кого мы подпускаем близко и на каких условиях, в том, как мы интерпретируем чужую тишину или чужой уход. Непрожитая боль редко растворяется сама по себе — гораздо чаще она находит нового адресата, того, кто просто оказался ближе всех, пока мы не научились её замечать и останавливать в себе.

Мне кажется, это особенно актуальная тема именно сейчас, когда мы всё чаще говорим о границах, но всё ещё редко умеем их по-настоящему уважать — ни свои, ни чужие. Двуличность в мелочах, скрытый контроль, замаскированный под заботу, манипуляции ради собственного спокойствия, привычка держать людей на безопасной для себя дистанции и при этом требовать от них полной открытости, равнодушие, которое легко спутать с усталостью, и жестокость, которую легко списать на обстоятельства. Я видела всё это — и в себе тоже, не только в других. Проходила через это с обеих сторон, и как тот, кому причинили боль, и как тот, кто причинил её сам, порой даже не отдавая себе в этом отчёта в моменте.

Я не рассчитываю, что одна книга способна что-то радикально изменить. Но если после прочтения хотя бы один человек остановится и на секунду задумается о собственных незалеченных местах — о том, что ему когда-то оставили другие, и о том, что, возможно, оставляет теперь он сам, — я буду считать, что этот текст сделал ровно то, ради чего был написан. Потому что заметить в себе подобное — уже начало пути к тому, чтобы перестать нести это дальше и передавать по цепочке тем, кто рядом.

Глава 1

В аудитории пахнет мокрой курткой соседа и растворимым кофе из автомата за дверью — кто-то умудрился пронести стакан мимо охранника на входе. За окном моросит с обеда, стёкла запотели снизу, и город за ними похож на размытое жёлтое пятно, хотя на часах только четыре.

Дэвид Хартли — невысокий, в вельветовом пиджаке с протёртыми на локтях заплатками — третий раз за занятие стучит маркером по доске, обводит слово «императив» жирной чертой, будто от этого оно наконец станет понятнее аудитории.

— Категорический императив — это не совет. Это приказ, который вы отдаёте сами себе. Кто скажет, в чём разница между приказом и советом?

Тишина. На последних рядах кто-то щёлкает ручкой — раз, два, три, — а потом бросает это занятие, поймав взгляд преподавателя.

Айрис смотрит в тетрадь. Там нет конспекта — есть восемь параллельных линий, проведённых одна над другой с абсолютно одинаковым нажимом, будто она вычерчивает разметку для чего-то, чего никогда не построит. Скрип ручки о бумагу — единственный звук, который держит её здесь, в этом ряду третьего этажа, а не в той половине головы, куда она проваливается на подобных лекциях уже третий год подряд.

Кайл толкает её локтем — не грубо, привычным движением, будто перекладывает вещь с одной полки шкафа на другую, ничего не меняя по сути.

— Ты вообще здесь? — шепчет он, не поворачивая головы от доски.

— Физически — да.

— А остальное где?

— Дома забыла. Извини.

Он фыркает — тихо, чтобы не привлечь внимание Дэвида Хартли, — и утыкается обратно в ноутбук, где под открытым файлом конспекта прячется вкладка с расписанием сегодняшних матчей.

Айрис знает Кайла три года. Первая лекция первого курса: она опоздала на семь минут, вошла в аудиторию, когда все места у прохода были заняты, и единственное свободное оказалось рядом с рыжим парнем в клетчатой рубашке, который тут же, ничего не спрашивая, протянул ей свой запасной степлер — будто заранее знал, что он ей понадобится. Степлер, впрочем, не понадобился. Понадобился человек, который умеет заполнять пространство рядом с ней без давления, — и Кайл им оказался, сам того не планируя, просто оставшись поблизости достаточно долго, чтобы это стало привычкой для них обоих.

За три года у них выработался свой язык — не в смысле особых слов, а в смысле пауз, которые не нужно заполнять, взглядов, после которых не требуется объяснение. Иногда Айрис ловит себя на мысли, что Кайл знает её лучше, чем она знает себя сама. Дело не в его особой проницательности — просто он единственный, кто никогда не требовал от неё быть удобной, чтобы остаться рядом.

— Слушай, — говорит он, когда Дэвид Хартли отворачивается к доске выписывать цитату из Гегеля мелким убористым почерком. — Сегодня пятница.

— Я в курсе, какой сегодня день недели, Кайл, спасибо.

— К Максу все идут. В «Подвал». Пойдём с нами.

— Я устала.

— Ты вечно вымотана. — Он разворачивается к ней всем корпусом, и в голосе появляется то, чего обычно нет, — не упрёк, а тревога, аккуратно упакованная в шутливую интонацию, чтобы не звучать слишком серьёзно. — Айрис. Ты живёшь в общаге одна, ходишь на пары в одиночку, возвращаешься в общагу тоже одна. Я уже два месяца зову тебя куда-нибудь, и два месяца слышу одно и то же слово.

— Может, я правда устаю больше других людей.

— Может. А может, тебе просто страшно, что там будет шумно и придётся с кем-то заговорить первой.

Она не отвечает — потому что он прав, и оба это прекрасно знают без лишних слов.

— Час, — говорит она наконец, сдаваясь. — Один час, потом ухожу, и без драмы с твоей стороны.

— Полтора.

— Час пятнадцать, и это последнее предложение.

— Идёт.

Он улыбается так широко, будто выиграл главный приз в лотерею, и уголок её рта дёргается вверх против собственной воли — она давит эту улыбку, но недостаточно быстро, чтобы Кайл её не заметил.

Пара заканчивается без четверти шесть. Они выходят через главный вход, мимо доски объявлений с криво приклеенным флаером «Пропали ключи, звонить Свете», мимо курилки, забитой первокурсниками в одинаковых чёрных куртках, которые смеются слишком громко для того, что на самом деле смешно. Дождь уже кончился, но асфальт ещё блестит, лужи держат в себе перевёрнутые отражения вывесок — «Копицентр», «Продукты 24», жёлтый прямоугольник света из окна углового кафе.

— Ты вообще ешь что-нибудь, кроме тостов? — спрашивает Кайл, засунув руки глубоко в карманы куртки.

— Ем. Просто не при свидетелях.

— Это шутка про еду или намёк, что у тебя тайная личная жизнь?

— Про еду, Кайл. У меня нет личной жизни, чтобы шутить про неё хоть как-то.

— Вот именно поэтому мы идём в бар.

«Подвал» — маленькое заведение в цокольном этаже старого дома, вход через арку, самодельная табличка со стрелкой, нарисованная явно от руки маркером. Внутри пахнет пивом, жареной картошкой и чем-то сладковатым — судя по запаху, кто-то в дальнем углу курит кальян вопреки всем правилам заведения. Музыка играет негромко, но достаточно, чтобы разговор требовал определённых усилий и наклона друг к другу через стол.

Айрис садится за столик в углу, спиной к кирпичной стене, — так, чтобы видеть вход и весь зал сразу. Она не думает об этом специально, ноги сами несут её к такому расположению в любом новом пространстве, будто где-то в её теле навсегда прописан этот алгоритм: видеть все выходы, не поворачиваться спиной к залу.

Кайл возвращается с двумя кружками пива, ставит одну перед ней, садится напротив, разворачивает стул чуть боком — тоже привычка, но выработанная не из тревоги, а из желания, чтобы ей было удобнее видеть и его, и остальной зал одновременно.

Первый час проходит легко. Кайл рассказывает про препода по статистике, который на прошлой неделе перепутал слайды и полпары читал совершенно не ту лекцию, ни разу этого не заметив, — а студенты, разумеется, тоже промолчали, потому что так вышло даже интереснее. Айрис слушает вполуха, кивает в нужных местах, один раз смеётся коротко, но искренне.

— Что? — спрашивает она, заметив его взгляд.

— Ничего. Просто ты смеёшься примерно раз в квартал, я стараюсь запоминать даты для истории.

— Веди календарь, если так интересно.

— Уже веду. У меня целая таблица в заметках.

Она почти расслабляется — плечи опускаются, кружка в руке становится тёплой от ладоней, — когда Кайл вдруг машет кому-то через весь зал с той открытой радостью, с которой встречают старых знакомых после долгого перерыва.

— О, смотри-ка. Не думал их тут встретить сегодня.

Айрис поднимает взгляд от стола — и что-то внутри неё сжимается раньше, чем она успевает понять почему.

Глава 2

К их столику подходят трое — шумно, с явным запахом чужого алкоголя, будто пришли откуда-то ещё, уже успев отметить начало вечера в другом месте.

— Кайл! — Высокий парень протягивает руку, широко улыбаясь всем лицом сразу. — Ты же с Майклом с общаги первого курса, да? Итан.

— Точно, помню, — Кайл жмёт руку, явно радуясь встрече. — А это Айрис.

За Итаном подходит парень повыше, спокойнее — тот самый Майкл, о котором говорил Итан, — и следом девушка с ладонями, спрятанными в рукава куртки, взгляд слегка настороженный даже в общем весёлом гуле бара.

— Кейт, — говорит она, глядя сперва на Кайла, представляясь ему первому по естественному порядку знакомства.

Потом переводит взгляд на Айрис.

Заминка длится не больше полусекунды — никто из остальных не замечает, потому что Итан уже придвигает стулья к столу, а Майкл жестами подзывает бармена.

— Айрис, — отвечает Айрис ровным, ничего не выдающим голосом, будто видит этого человека впервые в жизни.

Компания рассаживается вокруг стола так естественно, будто места были забронированы заранее специально для них шестерых. Итан почти сразу берёт слово — рассказывает, как они уже успели обойти два бара за вечер, и в одном из них диджей поставил один и тот же трек три раза подряд, «то ли издевался специально, то ли реально не заметил повтора».

— Серьёзно, три раза, — подтверждает Майкл, приподняв брови. — Мы считали.

Кейт молчит больше остальных, сидит чуть боком к столу, не разворачиваясь полностью, — так садятся люди, ещё не до конца решившие, останутся они здесь надолго или нет.

Разговор течёт своим чередом — предстоящая сессия, снос дешёвого общежития через год, сериал, который начали смотреть все, но никто так и не дошёл до финала. Кайл, разгорячённый уже вторым пивом, вдруг щёлкает пальцами, будто вспомнив что-то важное.

— Погоди-ка. Кейт. Ты случайно не из Линкольн-хай?

Что-то мелькает в её лице — быстро, почти неуловимо, но Айрис ловит это движение так, как ловят знакомый звук в общем шуме толпы.

— Из Линкольн-хай, да, — отвечает Кейт, и голос звучит на полтона ровнее, чем требуется для обычного подтверждения совпадения.

— Не может быть! — Кайл поворачивается к Айрис с искренним восторгом человека, наткнувшегося на забавное совпадение маленького мира. — Мы там тоже учились, я и Айрис! Погоди... — Он хмурится, вспоминая детали. — Вы разве не пересекались тогда? Ты же тоже была там, пока не переехала в девятом классе куда-то далеко.

Пауза длится дольше, чем должна бы длиться пауза при простом воспоминании.

Айрис смотрит в свою кружку. Кейт смотрит в свою.

— Пересекались, — говорит наконец Айрис ровным тоном.

— Тесен мир, — Итан пожимает плечами, ничего не заметив в этой заминке, и продолжает историю про диджея с того самого места, где остановился минуту назад.

Кейт ничего не добавляет к сказанному. Просто разворачивается к Итану чуть внимательнее, будто эта история про повторяющийся трек внезапно стала для неё самым интересным событием вечера.

Вечер продолжается ещё около полутора часов. Компания заказывает картошку на всех сразу, кто-то предлагает сыграть в игру с вопросами без действия, «мы всё же не подростки уже», и Айрис отвечает на пару вопросов честно — впервые за весь вечер участвуя в общем разговоре не из вежливости, а по собственному желанию.

— Любимый фильм? — спрашивает Майкл, раскладывая остатки картошки по тарелкам.

— Не помню названия. Что-то про молчаливого человека, который живёт один на маяке.

— Это не считается ответом, — смеётся Итан. — Назови настоящий фильм.

— Я и назвала настоящий. Просто забыла его название.

За столом раздаётся общий смех, и Айрис замечает, что Кейт тоже улыбается — коротко, будто позволила себе на секунду забыть, кто именно сидит напротив неё за этим столом.

Ближе к полуночи все обмениваются номерами телефонов — привычный ритуал в конце подобных вечеров, когда никто толком не уверен, напишет ли кому-то в итоге хоть строчку. Айрис вбивает контакт Кейт в телефон, и рука на секунду замирает над полем с именем. Пальцы знают, что писать. Сомнение в другом — стоит ли вообще сохранять этот номер среди прочих.

Сохраняет.

На улице, когда компания расходится в разные стороны по домам, Кайл идёт рядом с Айрис, засунув руки глубоко в карманы, дыхание клубится паром в холодном ночном воздухе.

— Что это было? Там, с Кейт. Вы оба будто подавились чем-то одновременно.

— Ничего не было.

— Айрис.

— Правда, Кайл. Старая история, ещё школьная. Мы были детьми, потом я переехала. Такие вещи случаются постоянно, ничего особенного.

Он не переспрашивает дальше — пока. Но смотрит на неё чуть дольше обычного, прежде чем кивнуть и переключиться на вопрос, успеют ли они на последний автобус до общежития.

Глава 3

Дом Айрис с самого детства устроен по чётким, никогда не проговариваемым вслух правилам — и главное из них звучало бы примерно так: любовь измеряется тем, насколько ты соответствуешь чужим ожиданиям, а не тем, кто ты есть на самом деле, если убрать все ожидания в сторону.

Айрис двенадцать лет, когда происходит история с рисунками. Она готовится к школьной выставке весь месяц, рисует по вечерам вместо просмотра телевизора — море с неровным горизонтом, слишком большую чайку над крошечной лодкой, но именно такую, какой чайка кажется ей самой, если долго вглядываться в собственное воображение. Мать раскладывает готовые листы на кухонном столе, разглядывает их с тем особенным выражением, с каким обычно проверяет счета за коммунальные услуги.

— Это что вообще такое? — Она берёт верхний лист двумя пальцами, будто он испачкан чем-то неприятным.

— Море. Для выставки.

— Айрис, ты же умеешь рисовать значительно лучше этого. Помнишь, что ты нарисовала на восьмое марта прошлой весной? Вот это было по-настоящему красиво, аккуратно, со вкусом. А тут что происходит? Чайка размером с целый дом.

— Мне так самой захотелось нарисовать, мама. Так получилось интереснее.

— Захотелось. — Мать складывает рисунки в аккуратную стопку, выравнивает края о край стола, будто это официальные документы, а не то, во что дочь вкладывала вечера напролёт. — Я не пущу это в таком виде на общешкольную выставку. Люди подумают, что я тебя вообще ничему не учу дома.

— Это же рисунок не про тебя совсем.

Мать смотрит на неё долго, без единого слова, без всякого выражения на лице — и это молчание оказывается страшнее любого крика, потому что после него неизбежно наступает многодневная тишина, которую нужно будет как-то пережить. Потом мать молча уходит из комнаты, унося стопку рисунков с собой. Ящик комода в коридоре открывается со скрипом, закрывается с щелчком. Айрис не увидит эти конкретные рисунки больше никогда в жизни.

Через два месяца в доме появляется скрипка — подержанная, с трещиной вдоль деки, которую мать называет исключительно «характером инструмента», будто трещина придаёт вещи благородства. Уроки назначены на вторники и четверги, по часу каждый, у педагога по фамилии Крамер, чьи пальцы навсегда пропахли канифолью.

— Зачем мне вообще скрипка? — спрашивает Айрис однажды, натирая струны так яростно, что кончики пальцев начинает саднить.

— Потому что я в твоём возрасте мечтала научиться играть, а бабушка тогда не позволила из-за денег, — говорит мать, резко поправляя ей осанку ладонью между лопаток. — Я даю тебе то, чего в своё время не получила сама.

— Но я совершенно не хочу играть на скрипке.

— Захочешь со временем. Люди редко хотят с первого раза именно то, что им в итоге приносит настоящую пользу.

Айрис играет три долгих года. Ненавидит каждую гамму, каждый вторник, каждый четверг всей душой — но продолжает упорно, потому что единственная реальная альтернатива хуже открытого крика: та самая многодневная тишина, наступающая после любого отказа выполнить требуемое.

Есть ещё одна важная деталь того периода, деталь, которую Айрис поймёт в полной мере лишь спустя годы: мать никогда не била её и почти никогда не кричала по-настоящему громко. Инструментом служило нечто более тонкое и от этого более разрушительное — точная, безошибочная способность найти именно ту фразу, после которой любое сопротивление начинало казаться самой Айрис эгоизмом или откровенной неблагодарностью с её стороны.

Лив живёт в соседнем доме, ровно через двор, окно точно напротив окна, — если встать на подоконник, легко разглядеть, горит ли у неё свет по вечерам. Они дружат примерно с третьего класса начальной школы: вместе едят мороженое на скамейке у подъезда, вместе прогуливают уроки музыки, если время совпадает, вместе смотрят строго запрещённые фильмы ужасов и потом обе одинаково боятся спать с выключенным светом до самого утра.

— Она слишком много времени у тебя в последнее время отнимает, — говорит мать однажды за ужином, ни к кому конкретно вроде бы не обращаясь, но глядя прямо на Айрис. — Ты стала грубее с ней рядом. Постоянно огрызаешься на мои простые вопросы.

— Я вовсе не грублю, мама.

— Вчера ты повысила на меня голос за столом. Раньше подобного никогда не случалось до знакомства с этой девочкой.

Айрис совершенно не помнит, чтобы повышала голос, — но спорить с матерью бессмысленно в принципе, любой спор лишь продлевает то самое привычное молчание на неопределённый срок. Через месяц Лив постепенно перестаёт заходить в гости — сначала под предлогом занятости, потом уже просто не отвечает на стук в дверь, хотя дома точно есть, свет в её окне точно горит по вечерам. Айрис узнаёт позже, совершенно случайно, от одноклассницы за партой: мать Лив позвонила матери Айрис и без обиняков сказала, что их дружба «плохо влияет на девочек», без каких-либо уточнений, что конкретно имелось в виду под этими словами.

Айрис плачет одну-единственную ночь, уткнувшись лицом в подушку так, чтобы звук не проникал через тонкую стену в соседнюю комнату. Больше никогда не плачет из-за этой конкретной потери — ни разу, ни на годовщину дружбы, ни увидев случайно бывшую подругу через двор.

К четырнадцати годам Айрис уже совсем не пытается сопротивляться происходящему вообще ни в чём. Носит исключительно то, что выбирает мать в магазине, даже не спрашивая её мнения о цвете, фасоне или удобстве вещи. Слушает исключительно ту музыку, которую мать называет «настоящей» — преимущественно Шопена и Рахманинова, — вместо того, что играет у одноклассниц в наушниках на переменах. Дружит с теми, кого мать одобряет после единственной пятнадцатиминутной встречи за чаем на кухне, — а если не одобряет, потенциальная дружба попросту не успевает даже начаться, потому что Айрис уже давно научилась предугадывать материнскую реакцию заранее, экономя себе будущую боль ценой настоящей, уже привычной изоляции.

— Мы с тобой одинаковые, — говорит мать однажды вечером, расчёсывая ей волосы длинными размеренными движениями, хотя Айрис уже пятнадцать лет и она давно способна справиться с этим самостоятельно, но молчит, боясь разрушить редкий момент видимой близости между ними. — Ты — это я, только с реальным шансом сделать всё правильно в этот раз. Понимаешь меня?

— Понимаю, — говорит Айрис, хотя на самом деле совершенно не понимает смысла этой фразы целиком.

За несколько месяцев до её шестнадцатилетия в квартире начинают появляться коробки — сначала одна на антресолях, потом ещё три в спальне матери, аккуратно подписанные маркером. Айрис не решается спросить напрямую, боясь ответа сильнее, чем собственного неведения о происходящем.

— Я уезжаю от вас обоих, — говорит мать однажды утром за завтраком, размешивая сахар в чашке тем же самым движением, каким размешивала его вчера и позавчера, и всю предыдущую неделю тоже. — У меня теперь будет совершенно другая жизнь, своя собственная, отдельная. Ты справишься без меня. Я тебя достаточно хорошо подготовила именно для этого момента.

— Куда конкретно ты уезжаешь, мама?

— Это сейчас совершенно неважно, поверь мне.

— Мама, пожалуйста.

— Айрис, — мать наконец поднимает на неё взгляд, и в этом взгляде нет ни капли того, что Айрис отчаянно пытается найти, — ни сожаления, ни тени сомнения в принятом решении. — Ты сильная девочка. Я тебя специально такой воспитала все эти годы. Используй теперь эту силу по назначению.

Она уезжает через три дня после этого разговора, буднично, без единой сцены на прощание, — такси приезжает ровно в девять утра, чемоданы уже давно стоят у самой входной двери наготове. В дверях мать не оборачивается напоследок ни разу. Просто уходит — и звук захлопнувшейся за ней двери становится единственным, что остаётся от всего прощания целиком.

Айрис стоит неподвижно в опустевшей прихожей ещё долго после того, как звук отъезжающего такси стихает окончательно на улице внизу. Потом методично проходит по всей квартире и убирает из неё абсолютно всё, что напоминает о присутствии матери, — флакон духов «Chanel» с трюмо, семейные фотографии со стен, оставшиеся вещи из шкафа, — складывает всё это ровными аккуратными движениями в чёрные пакеты для мусора. Она не замечает в тот конкретный момент, насколько эти движения похожи на те самые, какими когда-то мать складывала со стола её детские рисунки перед школьной выставкой. Заметит это сходство гораздо позже, уже совсем взрослой, — и не сможет забыть однажды увиденное отражение самой себя в этом жесте.

Глава 4

Чтобы понять, кем была Айрис в школе, нужно сперва понять, каким было её место в этой школе задолго до появления там Кейт.

К четырнадцати годам Айрис научилась быть удобной настолько мастерски, что окружающие принимали эту удобность за настоящий характер. Она была из тех девочек, вокруг которых компания образуется сама собой, без усилий, — просто потому что все хотят находиться рядом с человеком, чьё одобрение так много значит. Её мнение о чужой новой стрижке становилось приговором на неделю вперёд. Её место за столом в столовой всегда оставалось свободным, даже если она опаздывала на десять минут. Учителя ставили её в пример, родители одноклассников спрашивали про неё с симпатией, а сама она внутри чувствовала себя примерно как хорошо ухоженная витрина магазина — привлекательная снаружи, совершенно пустая внутри, если заглянуть за стекло.

Кейт появляется в классе в середине октября — тихая, в длинных рукавах даже в тёплые дни, садится за предпоследнюю парту у окна и первые две недели не поднимает руку ни на одном уроке, даже точно зная правильный ответ.

Айрис замечает её не сразу. Замечает в библиотеке, после уроков, — та сидит одна за дальним столом, обхватив себя руками, хотя в помещении вовсе не холодно, смотрит в раскрытую книгу, не переворачивая страниц уже минут десять. Айрис садится напротив без спроса, ставит рюкзак на соседний стул.

— Ты не читаешь. Просто держишь книгу, чтобы никто не подошёл и не заговорил.

Кейт вскидывает взгляд — сначала испуганно, потом настороженно, изучающе.

— А тебе какое дело до этого?

— Никакого особого дела. Мне скучно, а ты единственный человек в этой школе, кто не улыбается мне через силу при встрече. Это освежает после стольких лет одинаковых улыбок.

Кейт фыркает — почти против собственной воли, будто смех вырвался наружу раньше, чем она успела его удержать внутри.

Так начинается — не с драмы, не с признаний, а с того, что Айрис начинает садиться рядом за обедом, потом провожать до автобусной остановки, потом писать по вечерам без особой причины, просто «как дела, что делаешь». Кейт оттаивает медленно, но верно: сначала отвечает односложно, короткими фразами, потом уже сама пишет первой, потом присылает длинные сообщения в три часа ночи, потому что не может уснуть, а рядом больше некому написать.

Про рукав Айрис узнаёт случайно, в раздевалке после урока физкультуры, — Кейт торопливо стягивает его вниз, но на долю секунды опаздывает.

— Давно? — спрашивает Айрис тихо, без осуждения в голосе, просто фиксируя факт.

Кейт замирает на месте, как будто её поймали на чём-то запрещённом.

— Год почти. Не делаю больше. Правда.

— Я не спрашивала, делаешь ли ты это сейчас.

— Все спрашивают именно это в первую очередь.

Айрис садится рядом на скамейку, ближе, чем требуется для обычного разговора между едва знакомыми людьми.

— Я не буду спрашивать про это снова. Просто скажи мне, если станет тяжело опять. Мне, а не кому-то другому.

Кейт смотрит долго — с недоверием пополам с осторожной надеждой, тем самым взглядом, каким смотрят на человека, предложившего слишком много слишком быстро, ещё не успев заслужить доверие делом.

— Почему тебе вообще есть до этого дело?

Айрис не отвечает прямо. Пожимает плечами, будто сама не знает точного ответа — хотя знает, просто пока не готова произнести его даже себе: потому что впервые в жизни видит человека, настолько ясно нуждающегося именно в ней, а не в том глянцевом образе, который она годами демонстрирует всей остальной школе.

Следующие месяцы Айрис становится для Кейт почти воздухом. Не единственной подругой в формальном смысле — они по-прежнему сидят с разными компаниями на переменах, каждая в своей привычной орбите, — но той, кому Кейт пишет глубокой ночью, когда не может уснуть; кому первой рассказывает про психотерапевта, к которому мама теперь записывает её каждый вторник «после того случая»; кому доверяет то, что больше не доверяет никому вокруг, даже собственным родителям.

Айрис умеет слушать так, что кажется, будто ты — единственный человек на всём белом свете в этот конкретный момент времени. Это не притворство целиком: часть её действительно тянется к Кейт — к её тихой иронии, к манере подмечать смешное в самых серьёзных вещах, к тому, как та внимательно слушает даже пустяковые истории. Но есть в этом сближении и другое, чему сама Айрис пока не подбирает названия: ей нравится ощущение собственной незаменимости настолько сильно, что она начинает проверять его границы, будто исследуя новую способность.

— Ты сегодня какая-то отстранённая, — говорит Кейт на перемене, когда Айрис два дня подряд отвечала односложно без видимой причины.

— Просто устала.

— Я тебя чем-то расстроила?

— Нет.

— Точно?

— Кейт. Я уже сказала — нет.

Кейт замолкает, явно уязвлённая этим тоном, и весь оставшийся день ходит подавленная, дважды переспрашивая у общих знакомых, не говорила ли Айрис что-то плохое про неё за спиной. Айрис видит это со стороны, прекрасно зная истинную причину своей холодности — а причины никакой особой и не было, просто ей стало любопытно понаблюдать за реакцией. На завтра она снова становится тёплой, снова пишет первой, снова та самая Айрис, ради которой стоило переживать бессонную ночь. Кейт расцветает моментально, будто где-то щёлкнули выключателем.

Айрис это нравится больше, чем она готова признать даже себе самой поздним вечером. Не потому что специально хочет причинить боль — а потому что впервые в жизни чувствует себя настолько нужной кому-то, что способна управлять этим ощущением, как обычным бытовым выключателем на стене. Она не думает об этом как о жестокости в чистом виде. Думает об этом как об игре, в которой, кажется, обе стороны получают желаемое: Кейт — постоянное внимание, Айрис — регулярное подтверждение собственной значимости.

Поздно ночью, лёжа в темноте своей комнаты, Айрис иногда ловит себя на неудобной мысли: она делает с Кейт ровно то же самое, что мать годами делает с ней — то приближает без предупреждения, то отталкивает без объяснения, оставляя гадать, в чём именно провинность на этот раз. Мысль эта проскальзывает где-то на краю сознания и тонет почти сразу — признавать её слишком неудобно, слишком похоже на признание в том, что становишься человеком, которого сама больше всего ненавидишь в мире.

К весне их близость становится настолько плотной, что Кейт практически не проводит ни единого вечера без сообщения от Айрис. Другие возможные подруги, пытавшиеся раньше сблизиться с ней, постепенно отходят на второй план сами собой. Айрис ничего для этого специально не делает — просто Кейт, кажется, больше вообще никто особо не нужен рядом.

Именно тогда Айрис узнаёт о предстоящем переезде.

— Отца переводят по работе, — говорит она за обедом в столовой буднично, между делом, будто речь идёт о смене расписания уроков, а не о конце всего, что между ними успело сложиться. — В конце лета. Другой город, довольно далеко.

Кейт роняет вилку на поднос — металлический звук выделяется на фоне общего шума столовой.

— Насколько другой город?

— Далеко. Восемь часов на машине примерно, если без остановок.

— И... что теперь будет с нами?

— Не знаю точно, — Айрис пожимает плечами, глядя в свой поднос, а не в глаза собеседницы. — Наверное, будем как-то переписываться друг с другом.

Она произносит это до странности легко, совершенно не замечая, как звучит эта лёгкость для человека, для которого она успела стать единственной опорой за прошедшие восемь месяцев их дружбы.

Всё лето Айрис занята сборами, прощаниями с прежней компанией одноклассников, предвкушением новой школы в новом городе. Пишет Кейт реже — не специально, просто дела, просто устаёт от бытовой суеты, просто забывает ответить вовремя. Не позволяет себе заметить, что сообщения от Кейт становятся всё длиннее, тревожнее, всё больше похожи на крик о помощи, который та так и не научилась облекать в прямые, понятные слова.

В последнюю неделю перед переездом они не видятся вовсе — Айрис занята упаковкой коробок, прощальным семейным ужином с приехавшей роднёй. В день самого отъезда — короткое сообщение с телефона, набранное второпях, уже сидя в машине: «Ну вот и всё. Пиши, если что». Без звонка. Без личной встречи напоследок. Без того самого разговора, которого Кейт явно ждала все эти месяцы, — разговора, способного расставить точки над «и» и объяснить, что произошло на самом деле и что будет дальше между ними.

Машина трогается с места. Айрис смотрит в окно на удаляющийся знакомый двор, где на скамейке у чужого подъезда осталась сидеть фигура, которую она не решается обернуться и разглядеть как следует.

В новом городе первые недели уходят на прозаические вещи: незнакомые коридоры чужой школы, лица, которые нужно торопливо запоминать, чтобы не остаться в одиночестве за обедом. Заводятся новые люди — не такие важные, каким когда-то была Кейт, но вполне достаточные, чтобы заполнить будни. Айрис пишет всё реже, потом отвечает через день, потом уже не отвечает вовсе — не из жестокости, а из того особого равнодушия, с которым откладывают тяжёлый разговор на потом, зная где-то внутри, что «потом» имеет свойство никогда не наступать. А спустя несколько месяцев в их новой квартире появляются те самые коробки — до тошноты знакомый ей ритуал, только на этот раз вещи собирает мать. Разговор с Кейт, который Айрис так и не решилась начать, окончательно тонет в куда более близком крушении: мать уезжает так же тихо и без объяснений, как когда-то сама Айрис уехала из Линкольн-хай. Ей будет не до чужой боли ещё очень долго — своей хватает с избытком.

Глава 5

28.08.

Уже прошло три дня. Она уехала и даже не позвонила напоследок. Написала «пиши, если что», будто мы просто случайные знакомые по кружку рисования, а не единственный человек, с которым я разговаривала по-настоящему честно почти целый год подряд.

Не знаю толком, зачем вообще завожу этот дневник сейчас. Наверное, потому что кричать в пустую квартиру нелепо, а записать это хоть куда-то — уже не так странно на первый взгляд.

02.09.

Мама нашла меня. Не буду описывать здесь подробности — не хочу, чтобы даже бумага знала их полностью, во всех деталях. Просто зафиксирую факт: то, что я держала под относительным контролем почти год, снова вырвалось наружу, причём на этот раз значительно хуже, чем в прошлый.

Врач в приёмном покое спросила напрямую, что стало непосредственным триггером случившегося. Я соврала — сказала что-то про сессию, накопившийся стресс, обычное студенческое дело. Не смогла произнести правду целиком: что человек, ради которого я держалась весь этот год, просто взял и уехал, будто выключил свет в комнате и не потрудился обернуться проверить, осталась ли я одна в темноте.

17.09.

Психолог, к которой меня теперь водят два раза в неделю по расписанию, спросила сегодня прямо: что именно я чувствовала к Айрис на самом деле, без общих формулировок.

Я ответила — дружба. Соврала снова, кажется. Или, может, вовсе не соврала — просто впервые за долгое время всерьёз задумалась, что простое слово «дружба» совершенно не описывает, почему мне так сильно хотелось, чтобы именно она писала мне первой поздно ночью. Не описывает, почему я ревновала её к другим людям, которым она уделяла внимание в столовой на переменах. Не описывает, почему то единственное объятие — спонтанное, без всякого особого повода — я помню отчётливее любого другого момента того года.

Не знаю до сих пор, была ли это настоящая любовь. Не знаю, есть ли у меня вообще право называть это подобным словом, если сама она, судя по всему, ничего похожего никогда не чувствовала в ответ.

24.10.

Сегодня окончательно оборвала последнюю переписку с ней — не ответила на третье подряд сообщение, и что-то глубоко внутри меня наконец перестало ждать ответного звонка каждый вечер.

Врач говорит, что для настоящего восстановления важно называть вещи их истинными именами, а не прятать за размытыми формулировками вроде «сложные отношения» или «просто дружба». Хорошо. Тогда назову честно, раз уж начала.

Я была в неё влюблена. По-настоящему, той самой первой любовью, которая случается лишь однажды, когда тебе пятнадцать лет и весь окружающий мир умещается в одном-единственном человеке. А она использовала это моё чувство — не знаю точно, специально или совершенно бессознательно, — чтобы почувствовать себя нужной кому-то, а потом просто уехала, ни разу даже не спросив, что теперь будет со мной одной.

Больше никогда не позволю себе снова оказаться настолько беззащитной перед другим человеком. Это последняя строчка, которую пишу здесь на данную тему. Дальше — обещаю себе — только вперёд, без оглядки назад.

Глава 6

Университетская компания начинает собираться регулярно — сперва стихийно, потом уже вполне намеренно: кто-то пишет в общем чате короткое «сегодня у Майкла, приходите все», и приходят действительно почти все без исключения.

Майкл замечает первым. Дело не в особой наблюдательности — он живёт по соседству с Кейт уже почти год и видит её мелкие бытовые реакции чаще прочих.

— Ты как будто постоянно ждёшь какого-то подвоха, стоит Айрис оказаться рядом, — говорит он ей однажды вечером, когда они вдвоём остаются мыть посуду после очередного шумного сборища всей компании.

— Не выдумывай лишнего, — отвечает Кейт, не отрываясь от тарелки в руках.

— Я вовсе не выдумываю. Ты садишься так, чтобы держать её в поле бокового зрения, даже разговаривая совсем с другим человеком. Как будто постоянно следишь за ней на всякий случай.

— Мы просто давно знакомы друг с другом. Ещё со школы. Там всё было довольно сложно между нами.

— Сложно в каком именно смысле?

— Долго объяснять, Майкл. И вообще не мне решать, стоит ли рассказывать это кому-то ещё или нет.

Он не давит дальше на эту тему, молча кивает и переключается на другой разговор — но произнесённая фраза так и остаётся висеть в воздухе кухни, будто обещание будущего, ещё не состоявшегося разговора.

Позже, тем же вечером, когда все остальные уже разошлись по разным углам квартиры — кто-то досматривает случайный фильм в гостиной, кто-то курит на узком балконе, — Кайл ловит момент наедине с Майклом прямо на кухне.

— Слушай. Ты вообще знаешь что-нибудь про историю Кейт и Айрис? Про то, что тогда случилось в школе между ними?

— Не особо в курсе деталей. А что такое?

— Просто... — Кайл трёт затылок, явно с трудом подбирая правильные слова для формулировки. — Я тогда слышал краем уха что-то серьёзное. Что с Кейт случилось нечто нехорошее уже после того, как Айрис переехала из города. Никаких конкретных деталей не знаю толком. Может, вообще пустые слухи, преувеличенные за годы пересказов.

— Айрис сама тебе никогда не рассказывала?

— Нет. И, кажется, специально избегает этой темы всё это время.

Майкл хмурится, невольно оглядывается на закрытую дверь гостиной, будто проверяя на всякий случай, не подслушивает ли кто-то их разговор из соседней комнаты.

— Может, оно всё-таки и к лучшему, что мы не знаем подробностей. Не совсем наше с тобой дело копаться в чужом прошлом.

— Может быть, и так, — соглашается Кайл, хотя по лицу заметно, что он сам себе не до конца верит.

Айрис тоже замечает эту особую настороженность Кейт — как та держит определённую дистанцию, но не откровенно демонстративно избегая контакта, а будто заново вычисляя безопасное расстояние в каждой конкретной ситуации отдельно. Это её слегка забавляет — по крайней мере, именно так она объясняет себе собственную внутреннюю реакцию на подобное поведение. На деле же что-то внутри неё откликается на эту настороженность почти на физическом уровне, будто давняя привычка вдруг напомнила о себе спустя годы забвения: она снова видит перед собой человека, которого когда-то умела удерживать рядом одним точным взглядом, — и часть её отчаянно хочет молча проверить, работает ли этот старый механизм до сих пор так же безотказно.

— Она делает это намеренно, — говорит однажды Кейт Майклу спустя несколько недель наблюдений.

— Что конкретно она делает намеренно?

— То приближается ко мне без причины, то полностью отталкивает без объяснений.

— Может, она просто такая по своей природе, непредсказуемая.

Кейт остаётся при своём мнении, не до конца убеждённая подобным простым объяснением. Она слишком хорошо помнит на собственном теле, каково это — быть той, кого приближают и отталкивают по чужому произвольному желанию, без малейшего права голоса в этом одностороннем процессе.

И всё же нечто заставляет её оставаться в этой компании, не искать удобных поводов видеться реже. Себе самой она объясняет это устоявшейся дружбой с Итаном и Майклом, сложившейся совершенно независимо от Айрис.

— Почему ты просто не уйдёшь совсем, раз тебе так тяжело находиться рядом? — спрашивает как-то Майкл напрямую, заметив её напряжение за очередным вечером.

— Потому что тогда получится, что она снова решает всё за меня — оставаться мне рядом или уходить прочь. — Кейт качает головой решительно. — Я слишком долго училась не позволять ей больше принимать подобные решения за меня. Даже если со стороны это сейчас выглядит откровенно глупо.

— Со стороны это вовсе не выглядит глупо. Скорее тяжело, честно говоря.

— Это, между прочим, не взаимоисключающие вещи одновременно, Майкл.

Он невольно улыбается такой прямоте формулировки — и больше не настаивает на своём.

Глава 7

Вечер заканчивается раньше обычного — внезапный дождь загоняет всю компанию по домам, разогнав их с крыши дома Майкла, где они устроили импровизированные посиделки с открывающимся видом на вечерний город. Айрис и Кейт, как выясняется, почти по пути, и после недолгой заминки на пороге подъезда — все остальные уже успели разойтись в разные стороны — они выходят вместе, укрывшись под одним зонтом, который у Кейт каким-то чудом оказался с собой в сумке.

Первые несколько минут пути — тишина, плотная и неудобная, наполненная лишь звуком дождя, барабанящего по куполу зонта, и шагами по мокрому блестящему асфальту.

— Ты вообще-то могла бы просто взять такси, — говорит наконец Кейт, глядя строго перед собой, не поворачивая головы.

— Могла бы, наверное. Не хочу пользоваться такси.

— Почему именно?

— Не люблю замкнутые пространства наедине с незнакомыми людьми.

Следующая пауза оказывается ещё длиннее предыдущей. Потом Кейт, будто не выдержав давления собственного затянувшегося молчания, спрашивает резко, но без явной злости в голосе:

— Как ты вообще ухитряешься жить дальше после всего, что случилось между нами тогда, много лет назад? Ты ведёшь себя так, словно тебе совершенно всё равно.

Айрис не отвечает мгновенно. Смотрит на мокрый асфальт впереди, отражающий уличные фонари размытыми жёлтыми пятнами света.

— Мне вовсе не всё равно на самом деле. Просто я уже очень давно разучилась это как-либо показывать окружающим людям.

— Это совсем не ответ на мой вопрос, Айрис.

— Это единственный честный ответ, который у меня вообще есть на подобные вопросы.

Что-то особенное в звучании её голоса — искренняя усталость без малейшей наигранности — заставляет Кейт на время замолчать. Они продолжают идти дальше в тишине, но эта конкретная тишина уже не кажется такой колючей и враждебной, как была в самом начале их совместного пути под одним зонтом.

— Хочешь узнать по-настоящему, почему я такая, какая есть сейчас? — спрашивает вдруг Айрис, сама искренне удивляясь собственному внезапному вопросу.

Кейт кивает коротко, будто боится случайно спугнуть неосторожным движением этот хрупкий, едва наметившийся момент откровенности.

И Айрис начинает рассказывать — обрывками, с долгими паузами между отдельными фразами, будто заново проживает каждую конкретную деталь прямо в момент произнесения её после стольких лет молчания. Рассказывает про мать, годами называвшую тотальный контроль искренней заботой. Про рисунки, бесследно исчезнувшие в ящике комода. Про ненавистную скрипку, которую заставляли учить против воли три долгих года подряд. Про фразу «мы с тобой абсолютно одинаковые», до сих пор регулярно всплывающую в памяти чаще, чем самой Айрис хотелось бы признавать перед кем-либо. Про то самое утро с собранными чемоданами и уходом без единого прощального слова.

— И знаешь, что самое странное во всей этой истории целиком, — говорит она, останавливаясь прямо под уличным фонарём, свет которого выхватывает из темноты капли дождя на её лице, — я до сих пор не могу с полной уверенностью утверждать, что она меня совершенно никогда не любила. Может, и любила, только на свой собственный, крайне искажённый манер. Просто именно это её «по-своему» меня в итоге и сломало окончательно.

Кейт долго молчит, внимательно вглядываясь в её освещённое фонарём лицо. Потом — не раздумывая заранее, повинуясь чему-то значительно более сильному, чем холодная логика, — крепко обнимает её. Просто обнимает, без единого лишнего слова, потому что подходящих слов действительно не находится в данный момент, а найденные прозвучали бы сейчас слишком мелко и неуместно для случившегося между ними откровения.

Айрис на мгновение замирает в этом объятии, не до конца понимая, как правильно реагировать на прикосновение, которое, кажется, вовсе не требует ничего взамен, не преследует никакой скрытой корыстной цели. Потом, медленно и неуверенно, обнимает в ответ, впервые за долгие годы позволяя себе это простое, ничем внешне не обусловленное человеческое тепло другого тела рядом.

— Спасибо, что рассказала мне всё это, — говорит наконец Кейт, отступая на положенные полшага назад.

— Спасибо, что не сбежала посреди рассказа.

Кейт фыркает почти в точности так же, как когда-то давным-давно в школьной библиотеке, — хотя ни одна из них сейчас не признаётся, что вспомнила именно этот давний момент.

Глава 8

Следующие несколько недель проходят на удивление легко — легче, чем можно было бы ожидать после столь откровенного разговора под дождём. Компания собирается почти каждые выходные — то у Майкла, то в том же самом баре, где всё изначально и началось, то просто гуляют вечерами по городу без особой цели, заходя в случайные закусочные, до хрипоты споря о фильмах, которые никто из них так толком и не досмотрел до конца.

Айрис, вопреки собственным ожиданиям от самой себя, начинает с необычным для неё нетерпением ждать эти регулярные встречи — не признаётся в этом даже Кайлу напрямую, но тот всё равно безошибочно замечает произошедшую перемену в её поведении, замечает, как она стала намного охотнее откликаться на его привычные предложения куда-то выбраться вместе.

Кейт больше не держит демонстративную дистанцию, как в самые первые недели их знакомства компанией. Они не становятся близкими подругами в самом простом, привычном смысле этого слова — слишком много тяжёлого и невысказанного до сих пор стоит между ними для подобной лёгкости в общении, — но между ними постепенно возникает нечто похожее на негласное перемирие, плавно перерастающее со временем в настоящее взаимное тепло.

Однажды вечером, когда вся компания собирается в квартире Майкла за просмотром какого-то случайно выбранного фильма, Итан садится рядом с Айрис заметно ближе обычного, кладёт руку на спинку дивана прямо позади неё — формально не касаясь напрямую, но вполне достаточно близко, чтобы это стало заметно любому внимательному наблюдателю в комнате. Он рассказывает что-то забавное из собственного детства, сам смеётся над собственной шуткой ещё раньше, чем успевает её толком закончить, и Айрис невольно улыбается в ответ, ощущая, как внутри неё разливается непривычное чувство лёгкости.

Кейт в этот самый момент разливает чай по кружкам за кухонным столом — и внезапно роняет одну чашку. Не разбивает её вдребезги, а просто роняет прямо на стол, чай разливается тонкой лужицей, все на секунду отвлекаются на общую суету с полотенцами и взаимными извинениями.

— Ты в порядке вообще? — спрашивает Майкл, протягивая ей тряпку.

— Да, руки просто замёрзли, — говорит Кейт чуть слишком быстро, не поднимая взгляда от испачканного стола.

Айрис смотрит на неё через всю комнату — совсем недолго, буквально пару секунд, но вполне достаточно, чтобы заметить порозовевшие щёки, старательное нежелание смотреть в сторону дивана. Что-то внутри Айрис — та самая её часть, что прекрасно помнит собственную мать, помнит буквально на клеточном уровне, как именно работает контроль через избирательное распределение внимания, — фиксирует произошедшее совершенно без всякого сантимента, просто как объективный факт для дальнейшего размышления.

Что при этом на самом деле чувствует сама Кейт в эти моменты, Айрис пока даже не пытается угадать в подробностях. А чувствует она примерно следующее: острую, почти физическую боль где-то под рёбрами всякий раз, когда рука Итана оказывается слишком близко к плечу Айрис; злость на саму себя за эту боль, потому что формально она не имеет никакого права ревновать человека, который однажды уже причинил ей столько страданий; и одновременно с этим — совершенно необъяснимую тоску по тому редкому вечеру под дождём, когда Айрис впервые показалась ей настоящей, без привычной защитной маски вежливого равнодушия.

На следующей неделе компания снова собирается, на этот раз у Итана — в его небольшой квартире-студии, заваленной спортивным инвентарём и старыми учебниками, которые он так и не удосужился продать ещё с первого курса обучения. Разговор постепенно заходит про предстоящее лето, про будущие планы, про то, кто именно куда собирается поехать в отпуск.

— А ты сама куда собираешься летом, Айрис? — спрашивает вдруг Итан, разворачиваясь к ней всем корпусом, будто этот вопрос действительно важен для него лично.

— Никуда особенного не планирую. Может, просто поработаю немного. Не люблю строить далёкие планы заранее.

— Скучновато звучит, — беззлобно замечает Майкл со своего места.

— Зато вполне честно, — парирует Айрис с лёгкой улыбкой, и в комнате раздаётся общий дружный смех.

Кейт в этот самый момент чуть заметно улыбается, глядя не на Айрис, а куда-то в тёмное окно, — будто эта мимолётная улыбка предназначена вовсе не для чужих глаз в комнате, а исключительно для неё самой, наедине с собственными мыслями.

Глава 9

Итан начинает провожать Айрис домой абсолютно после каждой совместной встречи компании — сначала как бы случайно, «нам ведь всё равно почти по пути, чего тебе одной идти в темноте», потом уже вовсе без всяких дополнительных объяснений, само собой разумеющееся продолжение любого совместного вечера.

Их первое настоящее свидание, если это вообще можно так назвать, случается почти незаметно для них обоих: Итан предлагает сходить в кино на случайный фильм, которого никто из общей компании особо не жаждал смотреть, и они идут вдвоём, без остальных, впервые формально одни, без прикрытия шумной толпы общих друзей рядом.

— Ты обычно молчишь весь вечер в компании, — говорит он, когда они выходят из кинотеатра на вечернюю улицу. — Я заметил, что дело тут не в скуке. Ты просто предпочитаешь наблюдать, а не участвовать напрямую.

— Наблюдательно с твоей стороны.

— Я стараюсь. — Он улыбается своей открытой, ничего не скрывающей улыбкой. — Расскажи мне что-нибудь настоящее про себя. Не светскую беседу, а что-то реальное.

Айрис на мгновение задумывается, прежде чем ответить честно:

— Я плохо умею доверять людям. Это не про тебя лично, это в целом про меня как человека.

— Спасибо за честность хотя бы. Буду знать заранее, куда не давить слишком сильно.

Эта прямота подкупает её больше, чем она готова была ожидать заранее. С Итаном действительно легко — не нужно разгадывать двойных смыслов в его репликах, не нужно постоянно быть настороже, ожидая скрытого подвоха.

— Тебе нравится Итан? — прямо спрашивает Кайл однажды, когда они остаются вдвоём после очередной лекции.

— Не знаю точно сама. Мне определённо нравится, что рядом с ним легко и просто. Не нужно ничего специально объяснять, не нужно разгадывать скрытые подтексты в каждой фразе. С ним буквально всё на поверхности, без второго дна.

Спустя несколько недель регулярных встреч Итан провожает её значительно дольше обычного маршрута — они сознательно делают крюк через городскую набережную, хотя это добавляет к прямой дороге домой лишних двадцать минут, и ни один из них не озвучивает это решение — просто оба молча сворачивают не в ту сторону, будто по молчаливому уговору. Река отражает огни моста ровными полосами, где-то вдалеке играет уличный музыкант знакомую мелодию.

— Можно спросить тебя кое-что личное? — говорит Итан, останавливаясь возле перил набережной.

— Можно спросить. Не обещаю, что отвечу честно.

Он усмехается такой прямоте.

— Что у вас на самом деле с Кейт? Она всегда становится немного не в себе, когда мы проводим время вдвоём с тобой.

Айрис смотрит на тёмную воду, обдумывая ответ значительно дольше, чем требуется для простого вопроса.

— У нас с ней сложная общая история. Ещё со школьных времён. Я тогда была не самым хорошим человеком по отношению к ней, если говорить прямо.

— А сейчас какая ты?

— Сейчас стараюсь стать лучше той версии себя. Не всегда получается настолько хорошо, как хотелось бы.

Итан кивает, больше не переспрашивая напрямую, хотя по выражению его лица заметно, что подобный ответ его не до конца удовлетворил внутренне.

Они не целуются в этот вечер, хотя момент, кажется, вполне к этому располагает — тихая набережная, дальняя музыка, доверительный разговор. Айрис сама неожиданно отступает на полшага назад, необъяснимо даже для себя самой. Итан, почувствовав это отстранение, не настаивает вовсе, просто меняет тему разговора на планы на завтрашний день. Она благодарна ему за эту негласную деликатность значительно больше, чем готова показать в тот момент.

По дороге домой уже одна, без него рядом, она думает вовсе не об Итане. Думает о выражении лица Кейт пару неделю назад, когда та неловко роняла чашку с чаем на кухонный стол. Думает о том, что где-то глубоко на уровне тела, а вовсе не разума, продолжает методично вести счёт этим мелким, почти неуловимым посторонним реакциям — и не может объяснить даже себе самой, для чего именно ей это нужно.

«Она ещё не готова признать это открыто», — думает Айрис почти без всяких эмоций, наблюдая в очередной раз, как Кейт находит удобный предлог уйти пораньше с общей встречи компании. Не чувство вины в чистом виде. И не откровенное сочувствие тоже. Просто холодная, почти клиническая уверенность в том, что она прочитывает происходящее совершенно правильно, без единой ошибки в расчётах.

Это её собственный, унаследованный от матери способ взаимодействия с окружающим миром — не притягивать людей к себе напрямую силовым методом, а позволять естественному притяжению случаться будто бы само собой, наблюдая за этим процессом со стороны, отстранённо, словно за уже почти предрешённым научным экспериментом.

Глава 10

Со стороны остальных членов компании происходящее выглядит просто как обычная дружеская суета — Кейт в последнее время стала заметно разговорчивее на общих встречах, чаще шутит, порой слишком громко смеётся собственным же остротам, будто старательно заполняет пространство вокруг себя звуком, лишь бы не оставалось ни единой секунды неловкой тишины, в которой могли бы поместиться мысли, к которым она пока категорически не готова.

— Она в последнее время какая-то чрезмерно заведённая, тебе не кажется? — замечает как-то Майкл в разговоре с Кайлом, пока они разбирают грязную посуду после очередного застолья компании. — То болтает без остановки весь вечер напролёт, то вдруг резко уходит раньше остальных, толком ничего не объясняя.

— Может, накопившийся стресс перед сессией, — предполагает Кайл первое, что приходит в голову.

— Может быть, конечно, и такое возможно.

Кайл, впрочем, замечает значительно больше, чем показывает окружающим внешне. Однажды, провожая Айрис до автобусной остановки после очередной совместной лекции, он спрашивает её без всяких предисловий, напрямую:

— Ты специально это всё делаешь с Кейт? Ну, то приближаешь её к себе, то демонстративно подпускаешь Итана прямо у неё на глазах.

Айрис останавливается прямо посреди шага, застигнутая врасплох.

— Что именно я, по-твоему, сейчас делаю?

— Точно не знаю сам. Но мне очень не нравится, как она выглядит в последнее время. И я тогда, ещё в школе, слышал краем уха что-то серьёзное про случившееся с ней. Никаких конкретных подробностей не знаю до сих пор. Но помню достаточно, чтобы понимать: ты, возможно, имеешь к этому самое прямое отношение.

Слова повисают между ними в морозном вечернем воздухе. Айрис впервые за долгое время ощущает себя настоящим образом пойманной — не в чём-то одном конкретном, а в самой сути собственного поведения, которая до сих пор не решалась честно назвать даже перед собой.

— Я не делаю ничего намеренно, — говорит она в ответ, но даже ей самой этот довод кажется совершенно неубедительным в момент произнесения.

— Может, действительно не специально в прямом смысле. Но ты прекрасно видишь, что именно происходит вокруг тебя. И при этом ничего не предпринимаешь, чтобы это как-то изменить.

Она не находит подходящих слов для ответа. Подъезжает нужный автобус, разговор обрывается сам собой на середине, но фраза Кайла остаётся крутиться в её голове весь оставшийся вечер, не давая покоя.

Айрис не предпринимает ровным счётом ничего, чтобы остановить нарастающее напряжение внутри их маленькой компании. Но и не пытается сознательно его ускорить — она просто продолжает вести свою привычную жизнь, позволяя событиям идти естественным чередом, будто наблюдая за медленно разворачивающимся процессом со стороны, с некой безопасной внутренней дистанции.

Глава 11

Вечер в городском парке — компания спонтанно решает устроить нечто вроде импровизированного пикника, потому что погода наконец-то разрешает подобные вылазки после долгих недель затяжных дождей. Кейт приходит заметно позже остальных, уже почти к самым сумеркам, когда пледы давно расстелены на траве, а разговоры уже давно текут своим привычным чередом между собравшимися.

Она замечает их первой, ещё издалека — Айрис и Итана, стоящих чуть в стороне от общей компании, у самой кромки деревьев, где заканчивается свет последних фонарей и начинается сгущающаяся вечерняя темнота. Формально ничего особенного там на самом деле не происходит — обычный тихий разговор, негромкий смех, Итан слегка наклоняется чуть ближе положенного, чтобы сказать что-то тише окружающих, и Айрис при этом вовсе не отстраняется от него, наоборот, слегка склоняет голову навстречу его словам.

Но этого простого наблюдения оказывается более чем достаточно.

Внутри Кейт в этот момент происходит что-то похожее на короткое замыкание — резкая, обжигающая волна, поднимающаяся откуда-то из живота прямо к горлу, лишающая на несколько секунд способности дышать ровно. Она не подходит ближе к ним. Разворачивается на месте и уходит настолько тихо и незаметно, что никто из компании, кроме, пожалуй, одного внимательного Майкла, вообще не замечает её внезапного ухода с общего пикника.

Дома, уже в своей комнате, она садится на пол у кровати, обхватив колени руками, и долго сидит неподвижно в полной темноте, не зажигая света. Внутри неё разворачивается знакомый, слишком хорошо знакомый механизм: сначала ледяное оцепенение, потом медленно нарастающая, почти физически ощутимая злость, адресованная одновременно и Айрис, и самой себе за эту иррациональную, неуместную ревность к человеку, который однажды уже причинил ей столько боли и, казалось бы, не заслуживает подобных сильных чувств снова.

На следующий день она не отвечает никому в общем чате компании — ни на привычные шутки, ни на прямой вопрос Майкла, всё ли с ней в порядке после вчерашнего внезапного исчезновения с пикника. На работе механически перекладывает бумаги с места на место, совершенно не в силах сосредоточиться дольше нескольких секунд подряд на любой конкретной задаче.

Вечером звонит сам Итан — просто узнать, как у неё дела, без всякого скрытого умысла, потому что он относится к тем людям, для кого подобные бытовые звонки абсолютно естественны и не требуют особого повода.

— Ты какая-то не такая в последнее время, — говорит он осторожно. — Всё точно в порядке у тебя?

— Всё совершенно нормально, Итан. Правда, не переживай.

Она вешает трубку раньше, чем ей самой хотелось бы, оставляя его искренний вопрос без честного ответа, потому что честный ответ прозвучал бы примерно так: нет, ничего у меня не в порядке, и я даже не могу до конца объяснить самой себе, что именно сейчас происходит внутри меня, кроме одного отчётливого ощущения — что я, кажется, постепенно теряю прежний контроль над собственными чувствами.

Она открывает старую тетрадь снова, впервые за долгое время, дописывает туда ещё одну короткую строчку, почти нечитаемую от того, насколько сильно давит на ручку в этот момент:

«Не знаю, сколько ещё смогу продолжать так притворяться, что всё у меня совершенно нормально».

Закрывает тетрадь и убирает её обратно на самое дно ящика стола, туда, где хранит вещи, о которых предпочитает лишний раз не думать при свете дня.

Глава 12

Компания снова собирается вечером у Майкла — просто пятница и общее желание побыть всем вместе после трудной рабочей недели. Кейт приходит, специально подгадав момент, когда Итан ещё точно не собирается уходить, и весь оставшийся вечер сидит молча в дальнем углу дивана, наблюдая, как Айрис и Итан о чём-то тихо переговариваются между собой, время от времени смеясь над понятными только им двоим шутками.

Она пытается несколько раз отвлечься, переключиться на разговор с кем-то ещё из компании, но каждые несколько минут её взгляд сам собой снова возвращается к этим двоим, будто притянутый невидимой нитью, которую она никак не в силах самостоятельно оборвать усилием воли.

Когда гости начинают постепенно расходиться по домам, она выходит одной из первых, сославшись на внезапную усталость, но домой напрямую не идёт. Сворачивает в тот самый переулок, которым Итан всегда срезает привычный путь до своего дома, и останавливается там, в почти полной темноте, прислонившись спиной к холодной шершавой кирпичной стене.

Минуты тянутся мучительно медленно. Где-то вдалеке лает собака, потом затихает. Фонарь над её головой мигает через равные промежутки времени, то освещая мокрый асфальт под ногами, то снова погружая переулок в непроглядную темноту. Кейт считает собственные вдохи, пытаясь выровнять сбивающееся дыхание, но с каждой минутой ожидания давление внутри грудной клетки становится только тяжелее, а не легче.

Она вспоминает — совершенно некстати, будто мозг специально подбрасывает эту деталь именно сейчас, — тот самый вечер под дождём, когда Айрис впервые показала себя настоящей, без привычной защитной маски. Ненавидит себя за это всплывшее воспоминание ещё сильнее, потому что нежность и настоящая ярость в этот момент оказываются почти неразличимы внутри неё, слиты в одно раскалённое, невыносимое чувство.

Итан появляется в переулке спустя примерно двадцать минут ожидания, насвистывая себе под нос какую-то простую мелодию, явно довольный проведённым вечером, совершенно ничего не подозревающий. Замечает знакомый силуэт в темноте, искренне удивляется, делает несколько шагов навстречу с привычной открытой улыбкой на лице:

— Кейт? Ты чего тут одна стоишь, всё в порядке у тебя?

Она не отвечает сразу. Все слова, копившиеся месяцами внутри без единого выхода наружу, вдруг перестают складываться в единую связную мысль — остаётся лишь тугой раскалённый ком где-то глубоко в груди, и руки, которые начинают двигаться будто бы сами по себе, без всякого участия разума, словно кто-то совершенно другой управляет ими вместо неё в этот момент.

Итан успевает произнести что-то ещё, короткое, недоумевающее, — но слова тонут в звуке первого удара.

Айрис слышит донёсшийся крик из окна своей квартиры на втором этаже — не сразу понимает, что именно происходит внизу на улице, но какая-то необъяснимая тревога заставляет её выбежать наружу без куртки и вообще без единой связной мысли в голове.

В переулке — Итан, тяжело осевший спиной по стене дома, кровь тёмным стремительно расползающимся пятном стекает по его плечу на мокрый асфальт. Совсем рядом с ним — Кейт, с окровавленными руками, топор с глухим стуком в этот самый момент выпадает из её внезапно онемевших пальцев на землю, будто сам инструмент вдруг решил, что больше не желает оставаться частью произошедшего кошмара.

— Айрис, — говорит Кейт, и голос звучит откуда-то издалека, будто она сама до конца не понимает смысла собственных слов. — Я не хотела. То есть хотела, но не... не так. Господи, зачем я вообще взяла этот топор...

Она смотрит на свои руки, будто только сейчас их замечает.

— Я люблю тебя. Давно уже. Боялась сказать, всё боялась, а потом он — он всегда рядом с тобой, и я просто не выдержала, не смогла, я ревновала, вот и всё, я просто...

Слова обрываются, не складываются в законченную мысль — но того, что уже сказано, оказывается вполне достаточно, смысл ясен и без объяснений.

— Айрис, скажи что-нибудь. Пожалуйста.

Айрис падает на колени прямо на холодный мокрый асфальт рядом с раненым Итаном, кричит кому-то в темноту переулка — соседям за плотно закрытыми окнами, этой темноте вокруг, себе самой — немедленно вызвать скорую помощь. Руки у неё начинают заметно дрожать впервые за очень долгое время, впервые с той самой далёкой ночи, когда мать буднично собирала дорожные чемоданы много лет тому назад.

Глава 13

Итана увозят на машине скорой помощи — Айрис едет следом на случайном такси, руки всё ещё покрыты чужой уже подсыхающей кровью, которую она даже не пытается вытереть по дороге. В приёмном отделении больницы дальше стойки регистрации её не пускают, и она сидит на неудобном пластиковом стуле несколько долгих часов подряд, глядя в одну неподвижную точку на противоположной стене коридора.

Кайл приезжает первым — узнав о случившемся от приехавшей полиции, от соседей по дому, где новость уже успела разлететься искажённым, обрастающим слухами эхом. Садится рядом с ней на такой же неудобный стул, ни о чём не спрашивая сразу, просто молча сидит рядом, пока Айрис сама наконец не начинает говорить первой, нарушая затянувшееся молчание между ними.

— Я хочу, чтобы ты знал абсолютно всё, — говорит она наконец, глядя в грязный пол больничного коридора. — Не те обрывочные слухи, что ты слышал раньше. Всё целиком, ничего не скрывая.

Кайл молчит, пока Айрис подробно рассказывает — про многолетнюю манипуляцию ещё со школьных лет, про то, как ей нравилось ощущение собственной незаменимости, про то, что она прекрасно знала об уязвимости Кейт и всё равно продолжала играть с этим знанием, снова и снова, то приближая её к себе, то намеренно отталкивая прочь.

— Почему ты никогда прежде не рассказывала мне об этом?

— Потому что тогда тебе непременно пришлось бы решать для себя, продолжать со мной дружбу или окончательно прекратить общение. А я до сегодняшнего дня попросту не была готова это выяснить наверняка.

Кайл долго молчит, задумчиво разглядывая собственные руки, лежащие на коленях.

— Тогда, сразу после твоего переезда... — он медлит, явно взвешивая, стоит ли говорить об этом именно сейчас, здесь, в больничном коридоре, среди общего хаоса произошедшего. — Я тогда слышал стороной, что Кейт увезли в больницу. В тот же самый год, вскоре после твоего отъезда. Никаких конкретных подробностей я тогда не знал. Думал, может, простое преувеличение, обычные школьные слухи.

Айрис поднимает на него взгляд — и что-то в её голове рушится совершенно новым, незнакомым прежде образом, вовсе не так, как ломалось всё это время из-за окровавленного асфальта и раненого Итана.

— Это вовсе не преувеличение оказалось, — говорит она тихо. — Я не знала об этом ничего. Клянусь тебе, я совершенно не знала, что произошло с ней после моего отъезда из города.

— Теперь знаешь наконец.

Она молча кивает, будучи не в силах произнести больше ни единого слова. Впервые за долгие прошедшие годы прошлое и настоящее сходятся в одной болезненной точке слишком резко и одновременно, чтобы это можно было пережить спокойно.

Итана, к счастью, удаётся спасти — врачи говорят потом, что рана, к их общему облегчению, не задела ничего жизненно важного внутри. Вся компания, узнав об этом уже ближе к раннему утру, синхронно выдыхает с настоящим облегчением — но что-то важное между всеми ними отныне уже никогда не будет прежним, как бы сильно им всем этого ни хотелось.

Айрис впервые за долгие годы плачет по-настоящему, не сдерживаясь, — не от привычной злости и не от бессилия, а от чего-то совершенно нового внутри, чему она пока попросту не может подобрать точное название даже наедине с собой.

Глава 14

13.03.

Адвокат говорит, что нужно морально готовиться к худшему возможному сценарию развития событий. Я киваю в ответ, но внутри давно готова — не столько к самому сроку заключения, сколько к необходимости смотреть в глаза родителям Итана прямо в зале суда, точно зная, что именно я натворила своими собственными руками.

Иногда думаю: если бы Айрис тогда не уехала настолько тихо, если бы просто позвонила напоследок, сказала бы хоть что-то по-настоящему честное вместо дежурного «пиши, если что» — стала бы я тем самым человеком, что стоял той ночью в переулке с топором в руках? Точно не знаю ответа. Возможно, дело было в чём-то другом изначально. А может, я всё равно рано или поздно нашла бы способ причинить кому-нибудь подобную боль — точно таким же способом, каким однажды причинили её мне самой.

16.03.

Сегодня на встрече с психологом я впервые произнесла честно то, что давно ощущаю внутри: это была вовсе не одна случайная вспышка ярости. Это оказалось продолжением чего-то, начавшегося ещё много лет назад, когда меня бросили так же тихо, так же буднично..., как я потом сама...

Не буду дописывать эту фразу до конца. Пока не готова.

Психолог назвала это важным осознанием. Сказала, что паттерн, однажды пережитый в роли настоящей жертвы, довольно легко впоследствии воспроизводится самим человеком, только уже по-другому. Очень хочу верить, что это честное объяснение случившегося, а не попытка самооправдания задним числом. Разница между этими двумя вещами, кажется, единственное, что мне до сих пор остаётся контролировать самостоятельно в нынешней ситуации.

19.03.

Совсем не могу уснуть этой ночью. Постоянно думаю о том, что именно скажу, если действительно увижу её в зале суда завтра. Наверное, ничего особенного не скажу в итоге. Вероятно, просто пройду мимо и попрошу прощения одним коротким словом, потому что больше ничего попросту не поместится в тот короткий момент, что у меня будет в распоряжении.

Итан прислал мне письмо через своего адвоката — короткое, но при этом совершенно искреннее. Пишет, что действительно простил меня. Не знаю толком, как теперь жить с чужим прощением, если саму себя простить пока не могу и, возможно, не смогу до конца никогда в жизни.

Глава 15

Судебные заседания растягиваются на несколько долгих месяцев подряд. Психиатрическая экспертиза, проведённая по официальному запросу защиты, подтверждает наличие острого аффективного состояния в момент самого нападения. Добровольная явка с повинной прямо на месте происшествия, полное признание собственной вины без единой попытки как-либо оправдаться, полное отсутствие прежних судимостей — всё это ложится в судебное дело весомыми смягчающими обстоятельствами, наравне с официальным прощением, которое Итан действительно даёт публично на одном из заседаний — искренне, без всякой наигранности.

Но именно спланированность самого нападения — тот безусловный факт, что Кейт заранее поджидала свою жертву в тёмном переулке с орудием преступления наготове, — не позволяет всему делу закончиться условным сроком. Итоговый приговор суда — пять лет колонии, с официальной возможностью условно-досрочного освобождения уже спустя четыре года при неукоснительно хорошем поведении и обязательном продолжении психиатрической работы на протяжении всего установленного срока.

После оглашения приговора, уже в коридоре суда, Итан неожиданно подходит к Айрис, которая всё ещё сидит на скамейке, не в силах подняться.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начинает он, останавливаясь напротив. — Я не держу зла лично на тебя за случившееся. Правда. Но мне нужно какое-то время побыть отдельно ото всей этой истории. Не видеть напоминаний каждую неделю. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, конечно, — говорит Айрис, хотя внутри что-то болезненно сжимается от этих простых слов.

— Дело не в тебе лично, — добавляет он мягче. — Просто мне нужно какое-то время, чтобы заново научиться ходить через переулки без внутренней паники. Не хочу, чтобы наша дружба с тобой держалась исключительно на этом общем воспоминании.

Айрис кивает молча, понимая гораздо больше, чем он успел произнести: их дружба, какой бы она ни была прежде, не переживёт постоянного напоминания о той ночи, и оба они это прекрасно осознают без лишних слов.

Она приходит на само оглашение приговора, вопреки настойчивым советам Кайла остаться дома в тот день. Садится в самых задних рядах небольшого зала суда, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания присутствующих. Когда Кейт наконец уводят под конвоем — конвоир крепко держит её за локоть, лицо у неё осунувшееся, будто совершенно чужое, — она вдруг замечает Айрис среди немногочисленных присутствующих в зале людей.

Останавливается ровно на секунду. Никто, кроме самого конвоира, не успевает толком заметить эту едва уловимую заминку в движении.

— Прости, — произносит она одними губами, почти совершенно беззвучно, одними лишь очертаниями слова.

Айрис не успевает произнести ничего в ответ — Кейт уже уводят дальше, к выходу из зала суда, к машине, которая увезёт её туда, где следующие несколько лет её жизни будут состоять исключительно из методичного счёта пройденных дней.

Она ещё долго сидит в постепенно пустеющем зале суда даже после того, как расходятся все остальные присутствующие люди.

Глава 16

Общежитие встречает Айрис тишиной, которая днём обычно ей нравится, а сегодня давит с непривычной тяжестью. Она не зажигает верхний свет — только настольную лампу, жёлтый круг которой выхватывает из темноты угол стола, край учебника, которого она не открывала уже несколько недель.

Садится на кровать, не снимая куртки. Где-то в комнате напротив кто-то включает музыку слишком громко для вечера буднего дня, и звук глухо просачивается сквозь стену — она не встаёт, чтобы постучать и попросить тише, хотя обычно бы встала.

«Пять лет», — думает она, проговаривая это число внутри себя, проверяя, изменится ли что-то от повторения. Не меняется.

«Она стояла там с топором, зная, что делает. Значит, было время передумать. Между тем, как она пришла в переулок, и тем, как подняла руку, — были секунды. Может, минуты. И всё равно подняла».

Айрис долго смотрит в одну точку на стене, где обои чуть отходят от угла.

«А если бы я тогда позвонила? Просто позвонила и сказала честно — не «пиши, если что», а что-то настоящее. Изменило бы это хоть что-нибудь?»

Ответа нет, и она знает, что не будет, сколько бы раз ни задавала себе этот вопрос по ночам ближайшие годы.

«Я не держала топор. Но я знала, что делаю, когда сближалась с Итаном у неё на глазах. Знала, что она смотрит. И не остановилась».

От этой мысли внутри что-то сжимается настолько сильно, что она на секунду перестаёт дышать нормально — и заставляет себя выдохнуть медленно, как учили когда-то на уроках физкультуры.

— Хватит, — говорит она себе вслух, и голос в пустой комнате звучит чужим. — Хватит разбирать это по кусочкам. Это случилось. Это ужасно. И это не изменить, сколько ни думай.

Она встаёт, наконец снимает куртку, вешает её на спинку стула — методично, будто через этот обычный жест можно вернуть себе хоть какое-то подобие контроля над вечером.

«Я забуду это. Как страшный сон, который не пересказывают утром, потому что рассказ делает его реальнее, чем он есть на самом деле. Заведу будильник, высплюсь, и завтра это будет просто ещё один день».

Она ложится, не читая, не включая телефон, лежит в темноте с открытыми глазами.

И перед тем как наконец уснуть, откуда-то из самой глубины, где она меньше всего этого ждёт, поднимается совсем другая мысль — короткая, непрошеная, почти постыдная в своей неуместности:

«Интересно, ей там… не будет слишком одиноко?»

Она гонит эту мысль сразу же, как только успевает её осознать, — но заснуть после этого получается далеко не сразу.

Глава 17

Следующие три года Айрис проводит, старательно пытаясь выстроить обычную, максимально нормальную жизнь — насколько это вообще оказывается возможным после всего пережитого. Заканчивает университет с приличным дипломом, которым сама, впрочем, не особенно гордится внутренне. Устраивается на работу в небольшую маркетинговую компанию, довольно успешную по объективным меркам роста и зарплаты.

Не единожды за эти месяцы она пробует буквально заставить себя измениться — записывается вместе с симпатичной ей по работе коллегой на групповые занятия йогой по вечерам, соглашается пойти на день рождения к другой сотруднице отдела, даже готовит для себя заранее несколько «нейтральных» тем для разговора, будто к экзамену.

На вечеринке она держится около сорока минут, вежливо улыбаясь и кивая, прежде чем находит благовидный предлог и уходит, чувствуя облегчение настолько острое, что оно пугает её саму. Дома она садится на пол в коридоре, не снимая туфель, и долго сидит так, прежде чем находит в себе силы подняться.

— Ты какая-то закрытая, — замечает как-то Хлоя, коллега из соседнего отдела, разбирая вместе с ней документы в переговорной. — Не в плохом смысле. Просто… будто всегда немного за стеклом.

— Просто устаю быстрее других, — отвечает Айрис привычной фразой, той же самой, что говорила когда-то Кайлу три года назад, будто с тех пор в её словаре ничего толком не поменялось.

Первым человеком, с кем она пробует по-настоящему выстроить отношения после случившегося, становится Марк — коллега из соседнего отдела, спокойный, надёжный, совершенно не задающий лишних вопросов о прошлом. Они встречаются почти полгода — ходят в кино по выходным, готовят вместе неудачные ужины по рецептам из интернета, даже пару раз ночуют друг у друга.

— Ты какая-то отстранённая сегодня, — говорит он однажды, когда они лежат рядом в темноте его квартиры после очередного тихого вечера вдвоём. — О чём вообще думаешь сейчас?

— Ни о чём особенном, — отвечает она, хотя это неправда: думает она в этот момент о том, как Кейт однажды обняла её под дождём без единого лишнего слова, ничего не требуя взамен, и как ей самой до сих пор не удаётся вспомнить ни одного похожего момента ни с одним другим человеком в собственной жизни.

Марк исчезает из её жизни тихо, спустя ещё пару месяцев, — без громкого скандала, просто постепенно, оба чувствуя, что чего-то важного между ними так и не случилось за всё это время, хотя формально всё складывалось вполне благополучно на первый взгляд.

Следующим оказывается Дэн — знакомый Кайла с работы, весёлый, компанейский, искренне нравящийся ей поначалу своей лёгкостью в общении. С ним она встречается ещё около четырёх месяцев, но каждый раз, примерно на пятом или шестом свидании подряд, она неизбежно ловит себя на одной и той же мысли: рядом с ним по-прежнему приходится изображать определённую версию себя, чуть более лёгкую и беззаботную, чем есть на самом деле внутри.

— Ты застряла, — говорит ей однажды Кайл без всякого осуждения в голосе, просто честно констатируя очевидный для него факт за очередным совместным кофе. — Ты сама хотя бы понимаешь это?

— Понимаю, конечно.

— И что намерена со всем этим делать дальше?

Айрис долго молчит, задумчиво глядя в окно кафе на проходящих мимо случайных людей.

— Ждать, наверное. Больше пока не знаю, что ещё тут вообще можно предпринять.

Сон возвращается с пугающей регулярностью — не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы Айрис перестала удивляться, просыпаясь в холодном поту с колотящимся сердцем. Во сне она снова стоит на коленях на мокром асфальте того переулка, и руки у неё липкие от чужой крови, а где-то совсем рядом Кейт повторяет одно и то же — я не хотела, я не хотела, — и голос звучит то её собственным, то материнским, то вовсе неразличимым. Просыпается она обычно около четырёх утра, лежит неподвижно, глядя в потолок, пока сердце не успокоится настолько, чтобы снова заснуть.

После одного особенно тяжёлого повторения этого сна она звонит Кайлу в половине пятого утра — просто чтобы услышать чей-то голос, не сказать ничего конкретного, просто убедиться, что мир вокруг ещё на месте. Он не спрашивает лишнего, остаётся на линии, пока её дыхание не выравнивается.

Спустя два с половиной года после приговора она наконец начинает регулярно ходить к собственному психологу — сперва исключительно по настоятельной просьбе Кайла, потом уже совершенно по собственной инициативе, когда окончательно понимает: без профессиональной помощи ей самой не разобраться в клубке чувств, годами копившихся внутри без всякого адекватного выхода наружу.

Глава 18

Кайл приходит к ней в субботу утром без звонка — что само по себе редкость, потому что обычно предупреждает заранее хотя бы сообщением. У него в руках два бумажных стакана кофе и лицо человека, который уже несколько дней репетирует разговор и наконец решился его начать.

— Нам надо поговорить, — говорит он вместо приветствия, протягивая ей один из стаканов.

— Звучит зловеще.

— Не зловеще. Серьёзно.

Они садятся на подоконник её крошечной кухни — единственное место в квартире, где хватает света по утрам. Кайл долго крутит стакан в руках, прежде чем начать.

— Ты звонила мне в половине пятого утра три раза за последний месяц. Ты думаешь, я не считаю?

— Извини за это.

— Я не прошу извинений, Айрис. Я прошу тебя сходить к психологу.

Она смотрит на него, и что-то в её лице привычно закрывается — та же реакция, что срабатывает на любую попытку заглянуть глубже поверхности.

— Я в порядке.

— Ты звонишь мне в панике посреди ночи и говоришь, что в порядке. Ты рассталась с Марком, потому что он спросил, о чём ты думаешь. Ты рассталась с Дэном, потому что он существовал слишком рядом слишком долго. Ты не в порядке, и я устал делать вид, что не вижу этого, потому что боюсь, что ты обидишься.

— Может, мне просто нужно время.

— У тебя было достаточно времени. — Голос у него не злой, скорее уставший, тот особый вид усталости, что появляется у людей, которые долго несут чужой груз, не жалуясь вслух. — Я не психолог, Айрис. Я даже не очень хороший советчик, если честно. Я умею только быть рядом и звать тебя в бар. Но то, что происходит с тобой по ночам, — это не про бар.

Она долго молчит, глядя в окно на соседний двор, где кто-то выбивает ковёр с балкона.

— Я боюсь, что там придётся говорить о ней.

Кайл не спрашивает, о ком — оба прекрасно понимают, что не о матери речь.

— Возможно, — говорит он мягко. — Но, кажется, именно поэтому туда и стоит пойти.

— А если окажется, что я на самом деле такая же, какой была всегда? Что дело не в обстоятельствах, а во мне?

— Тогда хотя бы будешь знать это точно, а не гадать. — Он осторожно кладёт руку поверх её ладони на подоконнике. — Я не отстану, ты же знаешь. Могу присылать тебе контакты психологов каждую неделю, пока не сдашься.

Она невольно фыркает — почти смеётся, впервые за то утро.

— Ты до жути упрямый.

— Я в курсе. У меня талант.

Через два дня она находит в почте присланную им ссылку — визитку психотерапевта Клэр Донован, третий этаж делового центра неподалёку от её работы, — и долго смотрит на неё, прежде чем наконец набрать номер.

Глава 19

Кабинет психотерапевта Клэр Донован располагается на третьем этаже неприметного бизнес-центра, с окном, выходящим на парковку, и единственным украшением — небольшим кактусом на подоконнике.

— Итак, — говорит Клэр, устраиваясь в кресле напротив; блокнот на колене остаётся закрытым. — С чего бы вам хотелось начать?

— Понятия не имею. Мне сказали, что нужно с чего-то начать, вот я и пришла.

— Кто сказал?

— Друг. Настойчивый друг.

— И вы обычно делаете то, что говорят настойчивые друзья?

— Не всегда. Но в этот раз, кажется, он был прав.

Клэр молчит, ожидая продолжения — простой, ничего не требующий приём, которым Айрис сама когда-то виртуозно пользовалась с Кейт, и это узнавание собственного метода в чужих руках отчего-то неприятно колет где-то под рёбрами.

— Три года назад из-за меня пострадал человек, — говорит она наконец, выбирая слова с непривычной осторожностью. — Не я его ударила. Но если бы не то, что я делала до этого — годами, — этого могло бы не случиться.

— Расскажите мне об этом подробнее.

— Не сегодня.

— Хорошо, — Клэр кивает без малейшего осуждения в голосе, будто подобный отказ ей знаком не хуже собственного имени. — Тогда расскажите мне о чём-нибудь, с чего вам действительно легче начать.

Айрис долго молчит, разглядывая кактус на подоконнике.

— Расскажите про вашу мать, — говорит она вдруг сама, опережая вопрос, который, кажется, всё равно неизбежен. — Наверное, оттуда всё и тянется. Так обычно бывает, да?

— Не обязательно. Но часто — да.

Так начинается — с окольного пути, каким Айрис всю жизнь обходит всё действительно важное, — и Клэр, кажется, это прекрасно понимает, не торопит, просто оставляет достаточно тишины, чтобы в неё при желании можно было шагнуть.

Из записей психотерапевта. Пациентка Айрис В., 23 года. Первичная консультация. Жалобы на общее чувство вины, связанное с инцидентом трёхлетней давности (со слов пациентки — «пострадал человек по моей вине», подробности не раскрыты). Демонстрирует выраженный контроль над эмоциональным выражением, избегает прямых ответов о собственной ответственности, охотно смещает фокус на семейную историю. Обращение — по собственной инициативе, с указанием на длительное давление со стороны близкого друга. Рабочая гипотеза: последствия длительного эмоционально нестабильного воспитания (со слов пациентки — мать с выраженными нарциссическими чертами), сформировавшие паттерн контроля через дистанцирование в отношениях. Пациентка сама проводит эту параллель, что является хорошим прогностическим признаком. Рекомендовано продолжить регулярные встречи, постепенно переходя от общих тем к прямой работе с инцидентом и чувством вины.

Глава 20

Вторая встреча случается через две недели — неловкая, короткая, состоящая большей частью из общих фраз о погоде и работе, будто первая откровенность исчерпала весь запас смелости на месяц вперёд.

— Как прошли эти две недели? — спрашивает Клэр, поглядывая на неизменный кактус на подоконнике.

— Работала. Спала плохо, но не хуже обычного.

— Снилось что-либо?

— Да. Один и тот же сон. Через ночь примерно.

Клэр кивает, ничего не записывая, — просто держит паузу, давая понять, что готова слушать дальше, если Айрис решится сказать больше. Айрис не решается.

Третья встреча, спустя ещё три недели, начинается с молчания, растянувшегося почти на десять минут, — Клэр не торопит, листает какие-то свои записи, ждёт.

— У меня была подруга, — говорит наконец Айрис, глядя в пол. — Раньше. В школе.

— Расскажите о ней.

— Не готова.

— Хорошо, — снова тот же ответ без осуждения, и снова тишина, в которую можно шагнуть, если захочется, или не шагать, если пока страшно.

Четвёртая встреча приходится уже на начало месяца — и происходит нечто вроде первого настоящего сдвига, хотя со стороны это может показаться совсем незначительным.

— Я расскажу про подругу, — говорит Айрис вместо приветствия, едва усевшись в кресло, будто боится передумать, если помедлит хоть секунду. — Только не перебивайте, пожалуйста. Мне нужно сказать это целиком, иначе не скажу вообще.

Клэр молча кивает, откладывая блокнот в сторону.

— Её звали Кейт. Мы дружили с четырнадцати лет. А потом я просто… уехала. Никому ничего толком не объяснив. Ни ей — вообще никому. Собрала вещи, поступила в колледж в другом городе и не оставила даже нормального адреса.

— Почему уехали именно так?

— Потому что так делала моя мать, — произносит Айрис, и сама слышит в собственном голосе удивление от того, насколько легко эти слова наконец нашлись. — Я тогда об этом не думала. Просто казалось правильным — уйти тихо, пока никто не успел попросить остаться.

Клэр по-прежнему молчит, и молчание это другое — не выжидающее, а бережное, будто она нарочно освобождает как можно больше пространства для того, что явно рвётся наружу уже давно.

— Кейт написала мне, кажется, раз двадцать за первый год. Я не ответила ни разу. Не потому что не хотела. А потому что… — Айрис останавливается, впервые в жизни пытаясь честно закончить эту фразу вслух. — Потому что ответить значило бы признать, что мне не всё равно. А мне нельзя было, чтобы было не всё равно. Так безопаснее.

— Безопаснее для кого?

Айрис долго молчит, прежде чем ответить.

— Не знаю ещё. Наверное, для меня.

Из записей психотерапевта. Пациентка Айрис В. После трёх встреч с выраженным сопротивлением — четвёртая сессия ознаменована первым спонтанным раскрытием ключевой фигуры (подруга юности, Кейт У.), связанной, по всей видимости, с инцидентом, ставшим поводом обращения. Пациентка самостоятельно, без наводящих вопросов, связала собственную модель ухода «без объяснений» с материнской фигурой. Отмечается характерный защитный паттерн: избегание близости как способ сохранения контроля. Рекомендовано не форсировать переход к теме инцидента, дать пациентке возможность подвести к ней самостоятельно.

Глава 21

Спустя несколько месяцев регулярных встреч Айрис впервые приходит на сеанс не с заготовленной темой, а с четырьмя часами сна и тяжестью в груди, которая не проходит с самого утра.

— Опять тот же сон, — говорит она вместо приветствия, опускаясь в кресло. — Переулок. Кровь. Топор на асфальте.

— Расскажите мне подробнее про вашу мать, — говорит Клэр, не меняя темы, а будто продолжая давно начатый разговор, который сама Айрис только сейчас готова довести до конца.

Айрис поднимает на неё взгляд, не сразу понимая связь.

— При чём тут мать? Мы вообще-то про Итана и Кейт.

— При том, что вы описываете тот вечер в переулке ровно теми же словами, какими когда-то описывали, как ваша мать собирала чемоданы. Без единого объяснения после.

Молчание тянется дольше обычного.

— Вы отдаёте себе отчёт, что во многом повторяете именно её модель поведения? — мягко спрашивает Клэр, без малейшего осуждения в голосе. — То, что вы делали с Кейт ещё в школе. То, что происходило между вами и Итаном незадолго до самого нападения. Вы приближали людей ровно настолько, чтобы почувствовать собственную власть над их привязанностью, а потом отстранялись, чтобы убедиться, что власть всё ещё при вас.

— Я никогда не била Кейт топором.

— Нет. Но вы годами учили её, что любовь — это то, что могут в любой момент отнять без всякого предупреждения. А потом привели в её жизнь человека, рядом с которым она снова почувствовала себя лишней. Не специально, может быть. Но и не случайно.

Айрис долго молчит, прежде чем медленно кивнуть в знак согласия — впервые за все месяцы встреч не пытаясь смягчить, обойти или заболтать сказанное.

— Да. Начинаю по-настоящему это понимать. Если говорить максимально честно с самой собой — я знала, что она ревнует. Знала весь тот вечер в парке, каждую секунду, что делаю ей больно, приближая к себе Итана прямо у неё на глазах. Не хотела доводить до крайностей. Но того, что случилось до инцидента, — хотела. Хотела чувствовать, что всё ещё могу управлять тем, что она ко мне чувствует.

— Это тяжело произнести вслух.

— Тяжелее, чем вы думаете. — Она смотрит в окно, на кактус на подоконнике. — Но, кажется, впервые за три года мне не хочется тут же найти способ снять с себя ответственность.

Из записей психотерапевта. Пациентка Айрис В., спустя ~8 месяцев регулярной терапии. Существенный прогресс: пациентка впервые без сопротивления связала собственное поведение в юности (избирательное сближение и отдаление в отношениях со сверстницей Кейт У.) с усвоенной моделью материнского поведения, а также признала прямую причинно-следственную связь между этой моделью и событиями, приведшими к нападению на Итана Б. Отмечается снижение защитных механизмов интеллектуализации, впервые — выраженная эмоциональная реакция (замедленная речь, длительные паузы, отведение взгляда) при обсуждении темы ответственности. Рекомендовано закрепить достигнутое понимание через работу с конкретными поведенческими паттернами в текущих отношениях, постепенный переход к теме прощения себя.

Глава 22

Следующие несколько встреч проходят иначе — не так, будто прорыв случился один раз и всё сразу стало легче, а так, будто открывшуюся дверь приходится снова и снова толкать, потому что она норовит захлопнуться сама собой.

— Расскажите про Марка, — просит Клэр, спустя месяц после того самого разговора о матери. — Вы упоминали его вскользь. Что случилось на самом деле?

— Ничего не случилось. Мы просто разошлись.

— Вы говорили, он спросил, о чём вы думаете, лёжа рядом с ним в темноте. И вы соврали.

Айрис долго молчит, глядя на кактус.

— Соврала. Потому что думала о Кейт. О том, как она однажды обняла меня под дождём, ничего не требуя взамен. И мне стало стыдно, что рядом с живым человеком, который мне действительно нравился, я думаю о ком-то другом — тем более о ней.

— Почему стыдно?

— Потому что я не заслуживаю думать о ней с теплом. После всего.

Клэр делает пометку — впервые за долгое время Айрис замечает это движение и не может не спросить:

— Что вы записали?

— Что вы впервые за месяцы разговоров произнесли слово «тепло» применительно к ней.

На следующей встрече, спустя три недели, разговор заходит про Дэна.

— С ним было проще, — говорит Айрис. — Он не задавал вопросов. Я могла быть версией себя, которая нравится людям, не боясь, что меня раскроют.

— А кто настоящая версия?

— Не знаю ещё. Кажется, я никогда особо не выясняла.

— Тогда, возможно, стоит начать выяснять здесь.

Ещё через месяц Айрис приходит на сеанс с идеей, которую вынашивала несколько недель, не решаясь произнести вслух ни с кем, включая себя саму.

— Я думала написать ей письмо. Кейт то есть. В колонию.

— Что вас останавливает?

— Что это будет для меня, а не для неё. Что я хочу написать не потому что ей это нужно, а потому что мне станет легче. — Она поднимает взгляд. — Это ведь снова про меня, да? Опять.

— Не обязательно. Но хорошо, что вы сами это заметили.

— Я подожду, — говорит наконец Айрис, будто принимая решение прямо в этом кресле. — Пока не буду до конца уверена, что делаю это ради неё, а не ради собственного облегчения.

Глава 23

Девятая встреча выпадает на промозглый ноябрьский вечер, и Айрис приходит на неё с вопросом, который откладывала месяцами.

— Как понять, что действительно простила себя? А не просто устала себя казнить?

Клэр долго молчит, прежде чем ответить — редкая для неё пауза.

— Первое обычно тихое. Второе — просто усталость, которая рано или поздно возвращается с новой силой.

— Тогда, кажется, у меня пока второе.

— Это тоже нормальный этап. Прощение не случается одним решением за один вечер в кресле психотерапевта. Оно копится, как и всё остальное.

На десятой встрече, ближе к концу года, Айрис впервые сама предлагает подвести какой-то промежуточный итог.

— Мне не стало легче в смысле — будто ничего не было. Но стало легче в смысле — я перестала ждать, что однажды проснусь другим человеком, у которого этого просто не случилось.

— Это и есть прогресс, Айрис. Не отсутствие боли. Способность нести её, не притворяясь, что её нет.

— Значит, дальше что? Продолжаем?

— Если хотите. Раз в две-три недели, как и раньше. Спешить некуда.

— Хорошо, — говорит Айрис, и впервые эти слова звучат не как капитуляция перед настойчивостью Кайла, а как её собственное решение.

Терапевтическая работа продвигается медленно, мучительно, с регулярными откатами назад и редкими настоящими прорывами вперёд. Но постепенно, шаг за шагом, Айрис учится замечать в собственном поведении те самые давние паттерны — желание держать окружающих людей на безопасной дистанции через избирательное распределение внимания, устойчивую привычку интерпретировать чужую видимую уязвимость исключительно как удобный инструмент, а не как то, что заслуживает бережного и внимательного отношения.

К самому концу третьего года она впервые за долгое время начинает чувствовать себя не безвольной жертвой обстоятельств и не единственной виноватой во всём, а просто обычным человеком, который постепенно, медленно, трудно, но всё же меняется к лучшему.

Она сознательно не пишет Кейт никаких писем всё это время — искренне боится, что подобная переписка станет для неё лишним грузом там, внутри колонии, где и без того невероятно сложно выживать день за днём. Но каждый месяц исправно узнаёт через психолога, с которым однажды осторожно связалась по официальным каналам, что у Кейт в целом всё стабильно. Это единственное, чем она позволяет себе питаться все эти долгие годы, — коротким словом «стабильно», методично повторяемым чужим голосом раз в несколько недель.

Глава 24

Первые месяцы заключения Кейт проводит отчуждённо, почти ни с кем не разговаривая без необходимости. Работает в швейном цехе, восемь часов подряд за старой машинкой, монотонность которой оказывается для неё неожиданным облегчением — руки постоянно заняты делом, голова наконец получает право молчать хотя бы часть дня.

Первую неделю она почти не запоминает целиком — только отдельные разрозненные фрагменты: холодный металл шконки под ладонью, форма на два размера больше нужного, резкий запах хлорки в коридорах, который потом будет сниться ей ещё долгие месяцы вперёд. Список правил, который заставляют прочитать и расписаться, что ознакомлена, хотя строчки расплываются перед глазами, и она не помнит из них впоследствии ни единого слова.

Первые дни она считает буквально по часам, потом — по сменам в цеху, и только спустя месяца два наконец начинает считать по неделям, как все остальные вокруг неё, будто и это тоже своего рода навык, которому нужно научиться.

По ночам её будят собственные руки — во сне они снова становятся тяжёлыми, и она просыпается, резко прижимая ладони к груди, будто проверяя, что на них ничего нет.

Соседка по камере, женщина по имени Джоан, старше её примерно лет на десять, спокойная и немногословная по природе, однажды спрашивает без всяких предисловий, разбирая свою тумбочку:

— За что сидишь?

— За то, что причинила серьёзную боль человеку, который этого совершенно не заслуживал.

— Здесь почти каждая так ответит, если спросить достаточно красиво и обтекаемо.

— Это чистая правда в моём случае.

Джоан долго и внимательно смотрит на неё, потом коротко кивает, будто внутренняя оценка уже выставлена.

— Тогда тебе в некотором смысле повезло. Некоторые со временем даже перед самими собой врать не перестают.

Групповая терапия в колонии проходит каждую среду, в маленьком кабинете с обшарпанными стенами и единственным узким окном под самым потолком. Ведёт занятия женщина по имени Маргарет Уэллс, немолодая, с усталыми, но очень внимательными глазами.

— Сегодня попробуем наконец называть вещи их истинными именами, — говорит она на одном из первых занятий с участием Кейт. — Не «так случилось», не «получилось таким образом». А что конкретно вы сделали своими собственными руками.

Кейт долго молчит, прежде чем произнести это впервые перед совершенно посторонними людьми:

— Я напала на человека с топором в руках. Из чистой ревности.

Никто в общем кругу не ахает удивлённо в ответ. Кто-то молча кивает, понимающе, будто давно уже терпеливо ждал момента, когда она сама дойдёт до этого честного признания.

Глава 25

Раз в две недели Кейт вызывают на индивидуальные встречи с Полин Ривз — психологом колонии, невысокой женщиной с цепкими глазами, которая с первой же встречи отказывается обсуждать что-либо, кроме самого нападения, раз за разом отодвигая в сторону любые попытки Кейт свернуть разговор на историю с Айрис.

— Расскажите мне про Итана, — говорит она на одной из первых встреч. — Не про Айрис. Про него.

— Что именно рассказать?

— Каким он был. Не как повод для ревности. Как человек.

Кейт долго молчит, впервые за долгое время пытаясь вспомнить Итана не через призму боли.

— Он был добрым. По-настоящему, без всякой задней мысли. Провожал меня домой, если шёл дождь. Смеялся раньше, чем успевал закончить собственную шутку. Он вообще ни разу ничего плохого мне не сделал. Ни разу.

— Как вы думаете, что он чувствовал в переулке, перед тем как вы его ударили?

Вопрос обрушивается тяжелее, чем Кейт ожидала, — впервые кто-то прямо просит её представить не собственную боль, а чужую.

— Наверное, недоумение. Он даже не успел толком понять, что происходит. Он же просто шёл домой.

— Он вам когда-нибудь причинял вред? Сознательно?

— Нет.

— Тогда чем он заслужил то, что вы с ним сделали?

Кейт не находит ответа. Впервые с той самой ночи в переулке она позволяет себе, без спасительной оговорки про ревность и отчаяние, посмотреть на случившееся глазами человека, который не нес ответственности за чужую драму, — и это оказывается тяжелее любого приговора суда.

Из протокола группового занятия (ведущая — М. Уэллс). Участница Кейт Уайтхолл. На занятии впервые прозвучало прямое признание вины перед пострадавшим (Итаном Б.) отдельно от контекста отношений с Айрис В. Ранее участница фокусировалась исключительно на собственных переживаниях — ревности, чувстве брошенности, — избегая эмпатического контакта с фигурой пострадавшего. Отмечен выраженный эмоциональный отклик: слёзы, продолжительное молчание. Групповая динамика — поддержка со стороны других участниц, в частности Джоан У.,— способствовала снижению защитной реакции. Рекомендация: продолжить работу над разграничением темы «мои чувства к Айрис В.» и темы «ответственность перед Итаном Б.» как двух самостоятельных линий проработки.

Глава 26

Вторая встреча с Полин Ривз проходит через две недели после первой — Кейт приходит на неё, ожидая, что снова придётся говорить об Итане, и удивляется, когда разговор сворачивает совсем в другую сторону.

— Сегодня поговорим про Айрис, — говорит Полин, устраиваясь напротив со своей неизменной папкой. — Не про ту ночь. Про то, что было до неё, годами.

— Зачем?

— Затем что вы обе практиковали друг на друге одну и ту же игру, судя по тому, что вы рассказывали раньше. Кто первый отстранится. Кто дольше выдержит молчание. Расскажите про начало этой игры.

Кейт долго молчит, прежде чем начать — впервые пытаясь рассказать эту историю не как оправдание, а просто как есть.

— Она уехала однажды, ничего не объяснив. Мы столько времени были почти неразлучны, а потом — просто тишина. Ни звонка, ни письма толком.

— И как вы тогда справились с этим?

— Никак. Решила, что больше никому и никогда не позволю себя так бросить. Что в следующий раз уйду первой сама, чтобы это не застало меня врасплох снова.

— И у вас получилось? Уходить первой?

Кейт невесело усмехается.

— Нет. С Итаном — нет. Потому что дело было не в нём вообще. Дело было в ней, которая наконец вернулась в мою жизнь спустя годы, и я снова почувствовала себя такой же беспомощной, как тогда в шестнадцать. Только в этот раз решила, что скорее сломаю всё вокруг, чем снова просто буду молча смотреть, как меня опять теряют.

Третья встреча, спустя ещё три недели, оказывается самой тяжёлой из всех.

— Вы когда-нибудь задумывались, — спрашивает Полин, — что вы сделали с Итаном ровно то, чего сами боялись больше всего? Отняли у него всё, ничего не объяснив, в одну секунду?

Кейт замирает, будто эти слова физически ударяют её.

— Я никогда не думала об этом так.

— А стоит подумать. Потому что круг, который вы описываете, — Айрис бросает вас, вы боитесь потери, вы наносите удар из страха повторной потери, — он не закончится сам по себе, пока вы не начнёте разрывать его сознательно, а не просто переживать заново с новыми людьми на новых ролях.

Кейт впервые за все встречи с Полин плачет — не картинно, а взахлёб, зажимая рот ладонью, будто даже здесь, в кабинете, где положено быть откровенной, стыдится собственных слёз.

— Я не хочу больше быть тем человеком, кто ломает вещи из страха их потерять, — говорит она наконец, отдышавшись. — Не знаю только, как перестать им быть.

— Для этого мы и встречаемся, — отвечает Полин спокойно. — Не за один раз. Но начали вы уже сегодня, без всякого сомнения.

Глава 27

Месяцы постепенно складываются в целые годы заключения. Кейт продолжает вести записи — уже не прежний дневник в привычном понимании, а скорее список важных вещей, которые нужно твёрдо запомнить на будущее: что настоящая злость — это вовсе не любовь; что болезненная ревность — это не искренняя забота о человеке; что чужое временное молчание далеко не всегда означает предательство по отношению к тебе лично.

На третий год заключения её переводят в цех с заметно лучшими условиями труда за стабильно хорошее поведение. На групповых занятиях она всё чаще заговаривает не только про тот роковой вечер в переулке, но и про давние школьные события — про Айрис, про то, как внезапный отъезд без единого объяснения однажды уже сломал её изнутри, задолго до всякого топора в руках.

— Вы отчётливо видите здесь прямую связь между событиями? — спрашивает как-то Маргарет Уэллс.

— Вижу. Наверное, вижу. — Кейт долго молчит, прежде чем продолжить. — Меня один раз бросили вот так. Тихо, без единого слова. И потом... не знаю. Испугалась, кажется, что со мной сделают так же ещё раз. Что он заберёт её у меня точно так же, как когда-то забрали её саму. Глупо звучит, когда произношу вслух.

— Это ни в коем случае не может служить оправданием случившегося.

— Знаю. Я прекрасно это понимаю сама. — Кейт опускает взгляд. — Я не оправдываюсь. Просто... — она замолкает на секунду. — Просто хочу, чтобы вы знали, что я тоже не всегда была той, кто причиняет боль. Вот и всё. Больше ничего не имела в виду.

Ближе к назначенной комиссии по условно-досрочному освобождению она впервые решается написать очень длинное письмо — никому конкретно не отправляет его в итоге, просто пишет для того, чтобы окончательно разобраться в собственных спутанных мыслях. В этих строках — те самые слова, что она непременно скажет Айрис, если действительно увидит её у тюремных ворот в день освобождения. Слова про искренний страх снова причинить настоящую боль человеку, которого по-прежнему любит всем сердцем. Слова про твёрдое желание научиться жить и любить совершенно иначе.

За месяц до самого освобождения комиссия единогласно одобряет её условно-досрочный выход. В последнюю ночь перед этим долгожданным днём Кейт почти не спит вовсе, лёжа на узкой казённой койке и глядя в тёмный потолок камеры, — не от страха перед предстоящей свободой как таковой, а от острого, почти невыносимого предвкушения того, что ждёт её за высокими воротами колонии уже совсем скоро.

Глава 28

День долгожданного освобождения выдаётся самым обычным — не солнечным, но и не откровенно пасмурным тоже, просто одним рядовым днём среди прочих в череде похожих. Айрис приезжает заранее, ждёт у высоких ворот колонии значительно дольше необходимого времени, куря сигарету, которую в итоге так и не докуривает до конца.

Кейт выходит наружу с небольшой дорожной сумкой в руках, в одежде, которая теперь заметно велика ей, — за прошедшие годы заключения она сильно похудела, и это первое, что сразу бросается в глаза при взгляде на неё со стороны. Замечает Айрис не сразу, не с первого же взгляда, а когда наконец замечает — резко останавливается на месте, будто вдруг разучилась полностью делать шаг вперёд самостоятельно.

Айрис первой подходит ближе. Не бросается обнимать сразу, не произносит никаких заранее заготовленных громких слов — просто останавливается прямо напротив, достаточно близко, чтобы Кейт ясно поняла: она никуда отсюда не денется, что бы ни случилось дальше.

— Привет, — говорит она предельно просто.

— Привет, — эхом откликается Кейт, и голос у неё предательски дрожит на этом коротком слове.

— Я ничего не жду от тебя прямо сейчас, — говорит Айрис, будто заранее прочитав то, чего Кейт боится больше всего на свете в этот момент. — Не жду, что всё сразу же станет таким, как было раньше. Не жду вообще ничего определённого от тебя. Я просто буду рядом. Столько времени, сколько тебе окажется нужно.

Кейт долго молчит, потому что совершенно не доверяет собственному голосу в этот момент. Потом всё же произносит те самые слова, что репетировала долгими бессонными ночами:

— Я очень боюсь снова превратиться в то, чем была тогда, в ту самую ночь. Мне по-настоящему страшно от одной мысли, что я снова смогу так поступить с кем-то.

— Тогда мы будем внимательно следить за этим вместе, — отвечает Айрис твёрдо. — Не в одиночку, как раньше было заведено. Вместе, отныне и впредь, что бы ни случилось дальше.

Айрис везёт её не сразу домой, а в маленькое неприметное кафе неподалёку — понимает интуитивно, что Кейт, наверное, нужно немного времени, прежде чем оказаться в четырёх стенах съёмной квартиры, которую заранее подыскал для неё заботливый Кайл. Они садятся друг напротив друга за обычным пластиковым столиком, и Кейт долго не может решиться заказать хоть что-то из предложенного меню, будто разучилась делать даже такой простой повседневный выбор за годы, где решения за неё принимало строгое расписание учреждения.

— Закажи, что хочешь, — говорит Айрис мягко. — Правда. Что угодно из меню, не думай о цене.

Кейт в итоге заказывает что-то обычное — простой сэндвич и чай, — но ест медленно, будто заново учится получать искреннее удовольствие от подобных простых повседневных вещей.

— Как остальные? — спрашивает она наконец, не поднимая взгляда от своей чашки.

— Итан в полном порядке сейчас. Работает, встречается с кем-то, кажется, довольно серьёзно. Мы почти не общаемся — ему это оказалось нужно для собственного спокойствия, и я его прекрасно понимаю. Майкл переехал в другой город, но иногда пишет. Кайл всё такой же, каким ты его наверняка помнишь, — по-прежнему присматривает за всеми нами.

— А ты сама как?

Айрис на секунду задумывается над честным ответом.

— Я тоже понемногу меняюсь внутри. Хожу регулярно к психологу, если тебе вообще интересно это знать. Разбираюсь помаленьку с собственными давними завалами.

Кейт впервые за весь их разговор поднимает глаза и смотрит прямо на неё.

— С теми завалами, что я сама разворошила той ночью?

— С теми, что образовались значительно раньше той ночи. Ты просто стала тем человеком, кто наконец заставил меня посмотреть на них честно.

Глава 29

Проходит ещё несколько месяцев после освобождения. Кейт исправно ходит на терапию дважды в неделю по установленному расписанию — иногда всё же серьёзно срывается и звонит Айрис глубокой ночью, будучи совершенно не в силах произнести в трубку ничего внятного и связного, и та просто молча остаётся на линии, пока чужое сбивчивое дыхание на другом конце провода постепенно не выравнивается само собой.

Компания наконец снова собирается вместе в почти полном составе — впервые с той самой роковой ночи в переулке. Итана среди них уже нет, как и предполагалось после их честного разговора в коридоре суда, — но он пишет короткое сообщение Айрис в тот день, тёплое и искреннее: «Рад за вас обеих. Правда рад. Просто мне пока лучше держаться немного в стороне». Майкл приходит с непременной едой, которой, как обычно, оказывается слишком много на небольшую компанию. Кайл шутит без остановки, пытаясь разрядить неизбежную неловкость первых минут общей встречи, пока та не рассеивается сама собой.

Айрис и Кейт садятся рядом друг с другом на общем диване — совсем не демонстративно, без всякого желания специально показать это остальным присутствующим, просто рядом, потому что подобное соседство давно стало для обеих совершенно естественным местом за прошедшие месяцы. Иногда Кейт коротко берёт её за руку под столом — без единого лишнего слова, — и Айрис не отстраняется в ответ, не пытается анализировать этот простой жест по привычке, не считывает его как нечто, что непременно нужно контролировать.

Поздно ночью, когда Кайл с Майклом всё ещё громко спорят на кухне о том, чья именно очередь заказывать общее такси, Айрис и Кейт выходят вдвоём на маленький балкон подышать прохладным вечерним воздухом. Город внизу привычно гудит своими огнями, где-то вдалеке слышна случайная сирена, ничем не примечательная, не имеющая никакого отношения к их истории.

— Помнишь тот самый вечер под дождём? — спрашивает Кейт, облокотившись на холодные перила балкона. — Когда ты впервые рассказала мне про свою мать.

— Помню каждую секунду того вечера.

— Тогда я подумала про себя, что впервые вижу тебя настоящую, без всякой привычной маски. А потом сильно испугалась этой внезапной мысли и совершенно не знала, что дальше с ней делать.

Айрис поворачивается к ней всем корпусом, и в неровном свете уличных фонарей её лицо кажется заметно мягче обычного, лишённым привычной защитной сдержанности.

— Я тоже тогда испугалась. Просто я умею скрывать собственный страх значительно лучше, чем ты.

— Умела, — мягко поправляет её Кейт. — По-моему, сейчас ты уже далеко не так хорошо это делаешь, как раньше.

Айрис не спорит с этим. Просто осторожно берёт её за руку — по собственной инициативе, — и они молча стоят так рядом какое-то время, пока Кайл наконец не зовёт их обратно в тёплую квартиру, напоминая, что заказанное такси уже давно приехало и хватит мёрзнуть на холодном балконе.

Глава 30

Год спустя они уже живут вместе — небольшая уютная квартира на самой окраине города, с окнами прямо во двор, где по утрам громко кричат вороны и где на подоконнике стоят три горшка с комнатными растениями, два из которых Кейт упорно продолжает регулярно поливать, несмотря на то что оба явно безвозвратно засохли ещё прошлой зимой.

— Может, всё-таки признаем наконец, что этот кактус давно умер? — спрашивает как-то Айрис за завтраком, кивая на бурый съёжившийся комок в горшке.

— Он вовсе не умер. На самом деле он просто в глубокой спячке.

— Растения физически не впадают в спячку, Кетти, это биологически невозможно.

— Этот экземпляр — впадает, представь себе. Мы с ним давно обо всём договорились.

Айрис невольно улыбается такой странной логике, качает головой, но кактус выбрасывать всё равно не решается — просто переставляет его чуть подальше от горячей батареи, будто уступая этому нелепому на первый взгляд упрямству, в котором, впрочем, читается нечто значительно более важное, чем судьба обычного комнатного растения: искренняя способность Кейт верить, что даже видимо мёртвое способно снова начать жить заново, если только дать этому процессу достаточно времени и не сдаваться слишком рано.

По вечерам они иногда подолгу молчат вдвоём. Им попросту больше нечего доказывать друг другу через слова — эта спокойная тишина давно перестала казаться опасной или тревожной. Айрис теперь гораздо реже ловит себя на давней привычке считывать чужие реакции как инструмент власти. А если всё же ловит — честно называет вещь её именем, вместо того чтобы, как раньше, прятать неудобную правду поглубже. Кейт, в свою очередь, проверяет интонацию голоса Айрис ощутимо реже, чем в первые совместные месяцы после освобождения.

— Знаешь, что самое странное во всей этой истории? — говорит Кейт однажды поздним вечером, лёжа на диване головой прямо у Айрис на коленях, пока за окном медленно темнеет ранний осенний вечер. — Я представляла себе после освобождения буквально тысячу разных возможных сценариев. В большинстве из них ты почему-то вообще не ждала меня тогда у ворот колонии.

— А в этом сценарии, который случился на самом деле?

— А в этом — вот именно это. Обычный тихий вечер вдвоём. Живой на самом деле кактус, который формально давно мёртв. Ты, которая наконец перестала постоянно извиняться за собственное молчание передо мной.

— Я всё ещё иногда извиняюсь.

— Уже заметно реже, чем раньше.

— Реже, — соглашается Айрис с лёгкой улыбкой.

Она наклоняется медленно, будто давая себе и Кейт достаточно времени передумать, если вдруг захочется, — и целует её. Не порывисто, не отчаянно, а спокойно, уверенно, как целуют человека, рядом с которым наконец-то не нужно ничего доказывать и ни от чего защищаться. Кейт отвечает не сразу, будто сама не веря происходящему, а потом подаётся навстречу всем телом, одной рукой осторожно касаясь щеки Айрис, словно проверяя, что это не очередной обманчивый сон из тех, что снились ей все эти долгие годы.

Когда они наконец отстраняются друг от друга, Кейт тихо смеётся — коротко, немного нервно, но искренне.

— Долго же ты собиралась.

— Я никуда не спешила. Хотела, чтобы это случилось правильно, а не просто быстро.

Айрис не называет то, что теперь по-настоящему есть между ними, спасением — ни для себя самой, ни для Кейт. Слишком непритязательное слово для всего того, через что им обеим пришлось действительно пройти вместе и порознь, — слишком плоское, чтобы вместить в себя долгие годы вины, регулярной терапии, ненаписанных и неотправленных писем, и объятий, случившихся не благодаря лёгкости обстоятельств, а вопреки всему, что могло бы их однажды навсегда разлучить друг с другом.

Называет это просто выбором. Тем самым, что делает заново каждое утро, наливая сразу две чашки кофе вместо привычной одной. Никакой объективной необходимости в этом нет, никакого страха остаться одной больше тоже нет. Есть только одно: впервые в жизни она искренне хочет именно этого исхода, совершенно отчётливо и осознанно, без давнего чужого голоса внутри собственной головы, годами диктовавшего ей, что следует считать настоящей любовью.

Конец.