Шрам: Ветер Апокалипсиса

Глава 1

В кабаке на окраине Антананариву пахло жареным прогорклым арахисом, мокрой псиной и дешёвым тростниковым самогоном, который местный бармен с невозмутимым видом наливал из пятилитровой пластиковой канистры из-под машинного масла. Жестяная крыша над головой раскалилась так, что от неё шёл ощутимый физический жар, превращавший заведение в филиал крематория, а потолочный вентилятор лишь с натужным воем гонял по кругу липкую тропическую духоту.

Лях с отвращением сдвинул стакан на край щербатого стола и шумно сплюнул под ноги, прямо на земляной пол, усыпанный окурками и шелухой.

— Если я от этой сивухи ослепну, Турок, я тебя лично придушу, — прохрипел поляк, вытирая мокрый лоб засаленным рукавом цветастой рубахи. — Клянусь матерью, в ней градус ниже, чем температура у тифозной шлюхи, а воняет так, будто туда бросили дохлого хамелеона и забыли на солнцепеке на пару недель. Где ты вообще откопал эту дыру?

Эль Турко даже не шелохнулся. Бывший снайпер сидел в тени у стены, откинувшись на спинку стула с той редкой, почти кошачьей расслабленностью, которая появляется у наёмников только тогда, когда контракт закрыт, деньги упали на счёт, а обратный билет на самолёт уже лежит во внутреннем кармане. На нём были чистые холщовые штаны и свежая рубашка без единого пятна — явный признак человека, которому больше не нужно спать на земле в обнимку с винтовкой.

— Ты слишком много суетишься для человека, у которого в запасе целая жизнь, — негромко отозвался Турок, не вынимая изо рта тонкой сигареты с ментолом. — Нормальное место. Тихое, дешевое, патрули сюда не заглядывают, а если ром отдаёт керосином — считай это бесплатной профилактикой от малярийных глистов. Ты же сам ныл три дня назад в Джибути, что тебе осточертели кондиционеры в отелях и хочется «настоящей островной экзотики». Жри теперь, не обляпайся.

— Экзотики, а не дизентерии! — Лях осклабился, обнажив сколотый передний зуб — память о прикладе жандарма в Абиджане. — Пьер, скажи ему. Он же над нами издевается. Сидит с таким видом, будто выиграл миллион в лотерею и теперь снизошёл до плебеев. Тьфу. Женатый человек — это не профессия, Турок, это диагноз. Тебя пора списывать в утиль вместе со старыми сапогами.

Пьер Дюбуа молча разглядывал мутную жижу на дне своего стакана. Голова от жары была тяжёлой, но алкоголь привычно глушил противную пульсацию в левом виске — там, где толстый белёсый рубец уходил под коротко стриженные седеющие волосы, рассекая бровь и щёку. За годы службы Шрам научился пить всё, что горит, и не задавать лишних вопросов барменам, если те не пытались плеснуть в кружку чистый яд.

— Оставь Турка в покое, — ровно произнёс Пьер, не поднимая глаз. — Он своё отползал. Если человек нашёл дуру, которая согласна стирать его портки и терпеть ночные кошмары, за него надо свечку поставить, а не дерьмом поливать.

— Во-о-от, слушай умного человека, пока он добрый, — усмехнулся Турок, стряхивая пепел в пустую консервную банку из-под сардин. — Габриэль, между прочим, готовит такое рагу из кролика с розмарином, что ты за одну тарелку продал бы свой любимый карабин вместе с подствольником.

— Да упаси боже, — Лях картинно перекрестился левой рукой. — Рагу у него, розмарин… Слышь, снайпер, а когда ты ночью просыпаешься от грозы, ты под кровать не падаешь? Жена тебя веником по хребту не охаживает, чтоб ты её за шею во сне не переломал?

— Первые полгода падала подушка, — спокойно признал Турок, и в его выцветших карих глазах на секунду мелькнул холодный блеск. — Потом привык. Сейчас если просыпаюсь, то оттого, что мелкая хнычет. Встанешь, поменяешь пелёнку, дашь бутылочку со смесью, покачаешь — и тишина. Звёзды в окно светят, сосны шумят. Никаких тебе радиостанций, никаких идиотов-лейтенантов с картами позапрошлого века, никакой вони от разлагающихся трупов в кустах. Красота.

— Тоска зелёная, — отрезал Лях и с силой стукнул кулаком по столу, заставив бутылку подпрыгнуть. — Сдохнуть можно от такой красоты. Сидишь в своём пригороде, брюхо отращиваешь, ждёшь, пока печень отвалится от буржуазного пива. А тут — движение! Я вот через неделю в Сьерра-Леоне ухожу. Охрана алмазных концессий. Белые инструкторы, туземная пехота, двойная ставка за риск и контракт на полгода. Вот это жизнь!

— Это не жизнь, поляк, — сухо перебил его Дюбуа, сделав маленький глоток обжигающего пойла. Горло привычно ободрало, но тепло в желудке разлилось правильное, тяжёлое. — Это называется затянувшаяся инерция. Ты просто не умеешь ничего другого, кроме как нажимать на спуск и вовремя падать в канаву, вот и придумываешь себе сказки про романтику. Тебя там в этих концессиях прикопают в траншее под банановым кустом, а начальство даже имени твоего в рапорте не разберёт, запишут как «расходный материал номер четыре».

— Зато заплатят чистоганом, — ничуть не смутился Лях. — А ты сам-то что сидишь, Пьер? Бабки с прошлого дела ещё есть, но они же растают. Ты на этом острове уже третий месяц ошиваешься. Ром лакаешь, на океан пялишься. Ждёшь, пока тебя мхом затянет?

— Жду, когда отстанут те, кто задаёт слишком много глупых вопросов, — Шрам усмехнулся углом рта, и шрам на щеке натянулся, сделав лицо хищным и злым. — И пока не дождусь, буду сидеть здесь. В Конго я больше не ходок. В Чад — тем более. Легион из меня всю дурь выбил ещё десять лет назад, а то, что осталось, я лучше потрачу на крепкий сон, чем на чужие золотые прииски.

— Брось, — Турок покачал головой, внимательно глядя на француза. — Ты не сможешь долго сидеть без дела, Пьер. Я тебя слишком давно знаю. Ты свихнёшься от тишины. Мне повезло, у меня якорь есть, а ты одиночка. Одиночкам в отставке крышу сносит быстрее всего. Начнёшь призраков по углам ловить.

— Я их и так ловлю, — спокойно бросил Дюбуа. — Они не кусаются, просто стоят и смотрят. Анри вот иногда приходит. Помнишь Анри, Лях? Твоего земляка, который всё хвастался, что у него невеста в Гданьске в банке работает?

Поляк помрачнел, гонор с него мгновенно слетел, обнажив усталое, серое лицо старого рубаки. Он покрутил стакан в пальцах, заглядывая в тёмное стекло.

— Помню. Чего ж не помнить. В девяносто девятом под Браззавилем.

— Вот именно, — кивнул Шрам. — Пуля из крупнокалиберного перебила позвоночник, пока он за сигаретами к бронетранспортёру бегал. Два часа орал, пока не захлебнулся, а мы сидели в окопе и даже высунуться не могли, потому что по брустверу строчили очередями через каждые три секунды. И где теперь та невеста из Гданьска? Наверняка замужем за зубным техником, нарожала троих и знать не знает, в какой яме её герой догнивает. Так что не надо мне заливать про братство и красивую наёмничью долю. Грязная работа для тех, кого общество выплюнуло и забыло пережевать.

За столиком повисло тяжёлое молчание. Такие паузы всегда возникали неожиданно, словно призрак старой войны внезапно протискивался сквозь щели в жалюзи и садился рядом на свободный табурет. Вентилятор на потолке скрипел на одной противной ноте: вжик-клак, вжик-клак. За окном надрывно гудели мопеды, кто-то гортанно кричал на малагасийском, торгуясь за связку вяленой рыбы, а внутри было душно, темно и пахло безысходностью.

Турок первым нарушил тишину. Он аккуратно потушил окурок о край консервной банки и снова наполнил стаканы из мутной канистры — ровно на два пальца каждому.

— Ладно. Хватит ворошить дохлых собак, от этого вонь только сильнее. Мы живы, руки-ноги на месте, зрение пока не подводит. Пьём за то, что сидим здесь, а не под Браззавилем.

Лях криво усмехнулся, подхватывая свой стакан:

— И за то, чтобы в следующий раз этот турецкий жмот раскошелился на нормальный виски.

— За выживших, — коротко сказал Пьер.

Они чокнулись глухим, незвонким стеклом и опрокинули пойло в глотки. Жара никуда не делась, пот продолжал струиться по спине под мокрыми рубахами, но внутри у каждого словно щёлкнул привычный предохранитель: прошлое снова отступило в темноту, уступая место ленивому, тягучему настоящему, в котором пока ещё не свистели пули и не требовалось считать оставшиеся патроны.

Скрип дверных петель прозвучал резче выстрела, разорвав ленивую духоту кабака, и в полутемный зал вместе с клубами раскаленной уличной пыли ввалились пятеро.

Они не заходили — они вваливались так, будто этот покосившийся сарай вместе с барменом, ржавым вентилятором и всеми присутствующими принадлежал им по праву рождения. Молодые, жилистые, с лоснящейся от пота черной кожей, они были одеты в яркие шелковые рубахи нараспашку, из-под которых на тощих ключицах побрякивали фальшивые золотые цепи толщиной в палец. От этой компании несло не только едким мускусным одеколоном, но и той особой, дерганой самоуверенностью, какая бывает у уличных шакалов, недавно допущенных к серьезным деньгам и еще не успевших понять, насколько коротка жизнь в этом ремесле. Двое на ходу громко гоготали, перекрикивая треск мопедов за окном, а третий, с багровым рубцом поперек сплюснутого носа, нес под мышкой плотно набитый брезентовый баул, перетянутый серым упаковочным скотчем.

Хозяин заведения, дремавший за стойкой на мешке с фасолью, при их появлении испарился так проворно, словно провалился сквозь земляной пол: только пыльная занавеска в проеме кухни качнулась, выдавая путь его бегства. Одноглазый старик в углу, часами цедивший местную брагу, торопливо сполз со своего табурета и, прижимаясь к бревенчатой стене, мышью выскользнул в распахнутую дверь.

Единственным занятым местом в зале оставался угловой стол под вентилятором, где сидели трое европейцев.

Шрам даже не повернул головы, лишь чуть опустил веки, продолжая следить за вошедшими через мутное стекло своего стакана. За годы службы в колониальных батальонах и бесконечных рейдах по чужим переворотам он насмотрелся на таких персонажей до тошноты. Мелкая сошка на побегушках у наркотрафика, курьеры, которым доверили груз и пару стволов, отчего у парней напрочь снесло остатки инстинкта самосохранения. Руки под столом у Пьера оставались расслабленными, но пальцы уже нащупали край тяжелой дубовой доски, готовые в любую долю секунды опрокинуть столешницу в качестве щита.

Турко тоже не дернулся, только медленно затянулся, прикрыв глаза, словно задремал от жары. Зато Лях повел себя в своем репертуаре: поляк шумно потянулся, выпятил грудь, обтянутую застиранной цветастой тканью, и громко, на весь зал, хрустнул костяшками пальцев.

Шедший первым — здоровяк в расстегнутой ярко-желтой рубахе с нелепыми пальмами — замер посреди комнаты. Взгляд его мутных, налитых желтизной глаз наткнулся на чужаков. Здесь, в портовых трущобах, белые не появлялись без взвода жандармов или хотя бы пары местных проводников с дробовиками, а эти трое сидели без охраны, пили копеечный тростниковый яд и выглядели как легкая добыча для любого, кто умеет держать нож.

Здоровяк сплюнул сквозь щербатые зубы прямо под ноги Ляху, сделал два тяжелых шага к их столу и с размаху пнул ножку стула, на котором сидел поляк.

— Эй, белые свиньи, — просипел он на ломаном французском, густо замешанном на портовом креольском наречии. — Стол освободили. Быстро встали и поползли к выходу, пока я добрый и не скормил ваши кишки бродячим псам на набережной.

Остальные четверо встали полукругом за спиной своего вожака, скалясь и переговариваясь на гортанном малагасийском наречии. Тот, что держал баул, нервно переступил с ноги на ногу, озираясь по сторонам: у него еще оставалось подобие чутья, подсказывавшее, что спокойствие сидящих людей выглядит слишком неестественно, но стадный азарт уже взял верх.

Лях медленно опустил руки на стол. На его обветренном, покрытом трехдневной щетиной лице расплылась широкая, почти детская улыбка, от которой у любого старослужащего легионера мороз пошел бы по коже.

— Ты погляди, Пьер, — медовым голосом протянул наемник, даже не глядя на верзилу снизу вверх. — Местная фауна заговорила на языке Мольера. Правда, произношение хромает, да и манеры оставляют желать лучшего. Видимо, в их церковно-приходской школе уроки вежливости вели бабуины.

— Парень просто не выспался, — меланхолично отозвался Шрам, разглядывая муху, ползущую по горлышку бутылки. — Или перепутал этот клоповник с маминой хижиной. В любом случае, он портит нам аппетит. А ты знаешь, как я не люблю, когда мне мешают пить плохое спиртное.

Верзила в желтой рубахе не понял половины слов, но тон уловил безошибочно. Вены на его шее вздулись, глаза полезли из орбит от бешенства: какая-то пьяная белая шваль смела насмехаться над ним на глазах у его парней.

— Ты кому это вякнул, падаль?! — взревел африканец и, выбросив вперед тяжелую лапу с обломанными грязными ногтями, попытался ухватить Ляха за воротник.

Это было ошибкой. Последней в его относительно сытой карьере наркокурьера.

Хмельная расслабленность слетела с поляка мгновенно, словно ее смыло ледяной водой. Он даже не стал отклоняться назад — вместо этого наемник резко подался вперед, перехватил запястье верзилы левой рукой, дернул на себя, выворачивая сустав под неестественным углом, и одновременно впечатал донышко тяжелого граненого стакана прямо в переносицу нападавшего.

Хруст ломающегося хряща и звон толстого стекла слились в один сочный, тошнотворный звук. Верзила взвыл, захлебываясь хлынувшей из носа черной кровью, и осел на колени, но Лях не собирался останавливаться: коротким ударом кованого армейского ботинка он угодил здоровяку точно в висок, отправляя того в глубокий, беспробудный нокаут.

— Первый пошел, — весело оскалился поляк, перескакивая через поверженное тело.

Остальные четверо опели на долю секунды, не успев осознать, как их двухметровый вожак превратился в неподвижное бревно на полу. Но стадный рефлекс и взвинченные дрянным кокаином нервы сработали быстрее разума. Парень с сумкой истошно заверещал что-то матерное, бросил баул на пол и полез правой рукой под полу своей цветастой рубахи. Двое других синхронно рванули из карманов тяжелые тесаки-мачете, а стоявший позади невысокий юноша в рваной майке выхватил из-за пояса короткоствольный вороненый револьвер.

— Оружие! — коротко, без паники бросил Турко.

Бывший снайпер двигался без суеты, с той экономной, выверенной точностью, которая нарабатывается сотнями часов рукопашного боя в тесных окопах и узких коридорах казарм. Он не стал вставать во весь рост: резко толкнув свой стул ногой под колени парню с револьвером, Турок заставил того качнуться вперед. Выстрел громыхнул в потолок, выбив сноп сухой штукатурки и срезав одну из лопастей скрипящего вентилятора. В то же мгновение легионер выбросил вперед руку с зажатой между пальцами тяжелой консервной банкой, в которой еще оставалось немного масла от сардин, и с чудовищной силой влепил ее острым жестяным краем прямо в горло стрелку. Тот захрипел, выронил револьвер и забился в судорогах, хватаясь за разорванную трахею.

В этот момент один из бандитов с мачете занес клинок для широкого рубящего удара, метя Ляху в шею. Поляк увернулся нырком, но на узком пятачке между столами места для маневра почти не оставалось, и лезвие с противным визгом срезало щепу с деревянной балки.

Шрам вступил в дело без лишних движений и пафоса, как мясник, привычно разделывающий тушу на разделочном столе. Он просто поднялся со своего места, шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума, и перехватил вооруженную руку нападавшего за предплечье, не давая клинку набрать инерцию.

— Куда машешь, дуралей? Людей вокруг заденешь, — негромко, почти ласково проговорил Пьер на ухо оцепеневшему от неожиданности парню.

Свободной рукой француз жестко ухватил бандита за волосы, рванул его голову вниз и с размаху приложил лицом о ребро массивного дубового стола. Раздался глухой, деревянный стук, челюсть чернокожего парня хрустнула, и он обмяк в руках наемника, роняя тесак в пыль. Дюбуа брезгливо разжал пальцы, позволяя телу сползти на пол, и тут же перевел взгляд на последнего оставшегося на ногах противника — того самого, что бросил баул.

Парень пятился к выходу, судорожно дергая застрявший в складках одежды дешевый китайский пистолет. Его трясло крупной дрожью, зрачки расширились на весь глаз, превратив белки в две тонкие полоски, а нижняя губа непрерывно прыгала, разбрызгивая слюну. Он наконец понял, что перед ними не случайные белые туристы и даже не матросы с торгового судна, которых можно запугать криками и блеском лезвий. Перед ним стояли профессиональные псы войны, для которых человеческая жизнь стоила меньше того рома, что они только что пили, а убийство в рукопашной схватке было всего лишь привычной моторикой, доведенной до автоматизма.

— Не надо… сеньоры, не надо… — забормотал курьер, безуспешно пытаясь сорвать пистолет с предохранителя дрожащим большим пальцем. — Я ничего… груз не мой, я просто…

Лях подошел к нему вплотную, тяжело дыша, но все так же мерзко улыбаясь. Кровь со сломанного носа вожака заляпала поляку рубаху, отчего тот стал похож на демона из деревенских сказок.

— А я тебе говорил, Турок, что день перестает быть томным? — бросил наемник через плечо, не сводя глаз с перепуганного курьера. — Смотри, мальчик даже пистолетик на предохранителе носит, чтобы хозяйство себе не отстрелить. Какая трогательная забота о собственном потомстве.

Курьер в отчаянии вскинул оружие двумя руками, целясь Ляху прямо в грудь, но поляк даже не шелохнулся. Сзади, из полумрака, бесшумно вынырнул Турок. Короткий, отточенный удар ребром ладони по основанию черепа — и последний представитель местного наркокартеля рухнул мордой в пыль, выронив бесполезный пистолет.

В кабаке снова стало тихо, если не считать свистящего дыхания раненого в горло парня и мерного, заунывного скрипа оставшихся двух лопастей потолочного вентилятора.

Шрам вытер ладонь о штанину, подошел к брошенному брезентовому баулу и носком ботинка сдвинул надорванную ткань. Из прорехи на земляной пол вывалился тяжелый белый брикет, плотно замотанный в прозрачную пленку с фабричной маркировкой в виде скорпиона.

— Ну вот, — ровно произнес Пьер, доставая из кармана пачку сигарет и щелкая зажигалкой. Огонек на секунду высветил его глубокий шрам, сделав лицо жестким и старым. — Посидели, выпили, вспомнили молодость. Теперь нас здесь будет искать половина вооруженных ублюдков этого благословенного острова. Лях, ты ведь именно этого хотел, когда ныл про скуку? Можешь начинать радоваться. Твое желание исполнилось.

Глава 2

Эхо шального выстрела в жестяной потолок еще звенело в ушах, когда снаружи, прямо у входа в кабак, с визгом заблокированных колес тормознул тяжелый внедорожник. Хлопнули дверцы, по гравию загрохотали подошвы, и гортанный окрик на пушту перекрыл надсадный вой мопедов на соседней улице.

Тот случайный патрон, пробивший крышу, услышали те, кому его слышать не следовало вовсе.

— Падай! — рявкнул Пьер, еще не видя стрелков, но уже спиной чувствуя приближение свинцового шквала.

Секундой позже дверной проем буквально выплюнуло внутрь облаком щепок и штукатурки. Длинная очередь из автомата распорола воздух, в клочья раздирая ситцевые занавески, сшибая с полок батарею запыленных бутылок и превращая тонкую деревянную стойку в решето. Воздух мгновенно ослеп от цементной взвеси, запахло сгоревшим пироксилином и разбитым вдребезги тростниковым пойлом.

Шрам не стал испытывать удачу. Одним мощным рывком плеча и бедра наемник подсек тяжелый дубовый стол, валя его набок и превращая в массивный полуторадюймовый бруствер. Следом за ним, скользнув по загаженному полу рыбкой, за дуб влетел Лях. Поляк уже сжимал в руках трофейный китайский пистолет, лихорадочно досылая патрон в патронник и скалясь в темноту зала безумной, волчьей ухмылкой.

— А говорили, курортный сезон закрыт! — сквозь грохот пальбы гаркнул Лях, отряхивая с волос мелкие деревянные обломки. — Гляди, Пьер, встречают как родных, с оркестром!

— Прикрой левый угол, клоун, — коротко отрезал Дюбуа.

Турка учить не требовалось. Бывший снайпер словно растворился в клубах пыли, за долю секунды перекатившись в мертвую зону за массивную кирпичную печь, где раньше жарили кебабы. В руках у него чудесным образом очутился короткоствольный револьвер забитого в угол мальчишки-курьера. Пять патронов в барабане. Для человека, который привык решать судьбы ростовых мишеней одним движением указательного пальца, этого было более чем достаточно.

Один из придавленных столом курьеров, очухавшись от удара по морде, захрипел и попытался дотянуться до валявшегося в пыли мачете. Шрам даже не повернул головы в его сторону: армейский ботинок француза с хрустом опустился на выставленное запястье африканца, ломая лучевую кость, а следом тяжелый приклад выбитого револьвера врезался тому в основание шеи, навсегда успокаивая неудачливого бандита.

В распахнутый дверной проем, пригибаясь и непрерывно поливая зал огнем от бедра, ввалились двое. Бородатые, в серых бесформенных рубахах поверх камуфляжных штанов, они двигались куда грамотнее местной шпаны, перекрывая сектора и прикрывая друг друга короткими шагами. Но тесный кабак с кучей опрокинутой мебели — не открытое предгорье Гиндукуша. Здесь решает не плотность огня, а способность ориентироваться в потемках на слух и запах.

Турко выждал ровно ту долю секунды, когда ствол первого автомата дернулся вверх на излете длинной очереди. Из-за кирпичной кладки печи показалась только кисть руки с вороненым револьвером.

Хлоп. Хлоп.

Два выстрела слились почти в один. Первый бородач дернулся, словно наткнулся на невидимую стену: пуля вошла ему аккуратно под нижнюю челюсть, выбив фонтан темной густой юшки на стену за спиной. Автомат вывалился из ослабевших пальцев, глухо звякнув о земляной пол. Второй автоматчик запоздало крутанулся на звук, пытаясь достать засевшего стрелка, но на открытом пространстве перед барной стойкой оставаться дольше секунды было самоубийством.

— Держи гостинец, басмач! — взревел Лях, переваливаясь через дубовую столешницу.

Поляк не стал целиться. Он просто выкатился в центр зала, стреляя навскидку двойками из пистолета прямо в корпус противника. Три пули пробили тонкую ткань рубахи, сбив дыхание и заставив нападавшего попятиться. В то же мгновение Шрам, скользнув следом серой тенью, сократил дистанцию в два длинных шага. Стальное лезвие его нескладного окопного ножа вошло бородачу под левую ключицу, по самую рукоять, пробивая легкое и аорту. Мужчина захлебнулся собственным криком, его ноги подкосились, и француз плавно опустил обмякшее тело на пол, тут же выдергивая клинок с характерным влажным причмокиванием.

— Чисто? — бросил Пьер, прижимаясь плечом к косяку ведущей во двор двери и прислушиваясь к звукам снаружи.

— Секунду, — отозвался Турок из темноты за печью.

Раздался сухой щелчок взводимого курка, затем глухой хлопок выстрела в дальнем углу: бывший снайпер методично добил последнего из первоначальной пятерки, который тихо скулил под перевернутой скамьей, пытаясь нащупать рукоять своего китайского пистолета. Никакой жалости, никаких сантиментов — чистое санитарное мероприятие, исключающее выстрел в спину при отходе.

— Теперь чисто, — спокойно констатировал Турок, появляясь на свет. На его светлой льняной сорочке красовалось жирное багровое пятно, а рукав был вспорот шальной щепкой. — Черт бы побрал этих дикарей. Сорочка была ручной работы. Габриэль отдала за нее сорок евро в марсельском порту.

— Скажи спасибо, что дырка в рукаве, а не в твоей печени, эстет хренов, — проворчал Лях, опускаясь на корточки рядом с телами убитых автоматчиков.

Поляк деловито, привычным движением падальщика принялся выворачивать карманы чужих разгрузок и поясов. Трофейный пистолет он уже засунул за ремень, прихватив с пола еще и короткий румынский АКМС с ободранным рамочным прикладом. Но стоило ему залезть во внутренний карман куртки первого бородача, как пальцы наемника нащупали нечто неожиданное.

Лях присвистнул, вытаскивая на свет увесистый прямоугольный сверток. Пакет был обтянут плотным армированным полиэтиленом, сквозь который просвечивал герметичный слой темной резины. На лицевой стороне красовался четкий фабричный оттиск сургучной печати: оскаленная морда снежного барса в обрамлении витиеватой арабской вязи.

— Пьер, глянь-ка сюда, — голос поляка внезапно растерял всю свою напускную дурашливость, став сухим и собранным. — Это тебе не местная самопальная дрянь для матросов.

Дюбуа подошел ближе, перешагнув через лужу стынущей крови, и опустился на одно колено. Носком ножа он вспорол внешний слой упаковки, подцепил кончиком клинка крупицу плотно спрессованного белоснежного порошка и поднес к носу. Запах был резким, химическим, с отчетливой примесью керосина и эфира — классическая очистка высочайшей пробы, так называемая «сотка», которая до конечного потребителя на улицах Европы доходит разбавленной минимум раз в пять.

— Барс, — глухо произнес Шрам, разглядывая клеймо. — Кандагарский транзит. Морской канал через Карачи и Мозамбик.

Турок тоже подошел, бросив быстрый взгляд на находку, и его лицо окончательно окаменело:

— Теперь понятно, откуда у этих оборванцев армейские стволы и привычка работать парами. Это не курьеры, парни. Это боевое охранение перевалочной базы. А те недоумки, которых мы уложили первыми, просто пришли забрать свою долю за проводку груза через таможню порта.

— И сколько здесь этой радости? — Лях вспорол ножом брезентовый баул, брошенный у входа. Внутри плотными рядами, переложенные слоями кофейных зерен для глушения запаха от служебных собак, лежали еще два десятка точно таких же брикетов с барсом. — Матерь божья… Тут килограммов двадцать пять. Чистейшего афганского снега.

— Двадцать пять килограммов в порту отправки — это около двух миллионов евро наличными на месте, — подсчитал Турок, не моргая глядя на вскрытый баул. — А в Роттердаме или Марселе после разбодяживания — все десять. За такие деньги эти бородатые черти сдерут кожу живьем не только с нас, но и со всего этого гребаного квартала вместе с бабами, детьми и уличными собаками.

Шрам поднялся, вытер нож о штанину убитого боевика и убрал клинок в ножны на поясе. В голове у него выстроилась предельно четкая и крайне скверная картина. Они не просто устроили пьяный дебош в колониальном клоповнике. Они случайно перерубили хребет каналу снабжения, за которым стояли люди с собственными складами тяжелого вооружения, продажными чиновниками в министерствах и полным отсутствием тормозов.

Внедорожник у входа стоял с работающим на холостых оборотах двигателем, из пробитого радиатора тонкой струйкой шипел антифриз. В бардачке машины надрывно, с противным зуммером ожила военная радиостанция с шифратором. Кто-то на том конце эфира настойчиво требовал доклада, переходя с пушту на жесткий командный английский с тяжелым ближневосточным акцентом.

— Значит так, орлы, — негромко, но весомо произнес Дюбуа, подбирая с пола брошенный автомат и проверяя защелку магазина. — Наш тихий отпуск официально объявляется закрытым. Баул не трогать, пусть сгорит вместе с этой богадельней — если мы потащим его с собой, нас вычислят по первой же полицейской ориентировке через полчаса. Забираем патроны, гранаты, если есть, и валим через задние дворы к портовым складам.

— А тачка? — Лях кивнул в сторону урчащего джипа.

— В ней маячок и дырявый радиатор, далеко не уедешь, — отрезал Шрам. — Через пять минут здесь будет весь их местный гарнизон, и они не станут тратить время на разговоры. Если хотим дожить до заката — ноги в руки и вперед. Турко, ты замыкающий. Лях, ствол держи опущенным, не свети железом раньше времени. Уходим.

Задняя дверь кабака вывела беглецов в узкую, вонючую кишку между покосившимися заборами из ржавого профнастила, где в сточных канавах лениво копошились тощие свиньи. Не успели подошвы ботинок коснуться липкой грязи переулка, как позади с оглушительным треском лопнуло само пространство: тяжелая граната из РПГ влетела в фасад питейного заведения, превратив ветхую постройку в ревущий костер из щепок, битого стекла и горящей соломы. Ударная волна толкнула в спины, осыпав плечи колючим градом сухого мусора, а следом за разрывом воздух распорол утробный, дробящий кости грохот крупнокалиберного пулемета.

— Ну вот, а бармен так и не выдал нам чек, — прохрипел Лях, прижимаясь к глинобитной стене и выглядывая за угол. — Пьер, там на перекрестке две «тойоты» с турелями в кузовах, и из них высыпало рыл двадцать. Бороды до пояса, чалмы, калаши с барабанами. Красавцы, хоть сейчас на обложку журнала для наемников.

— Двигаем вглубь квартала, к ремесленным рядам, — бросил Дюбуа, на ходу срывая с убитого в кабаке боевика разгрузочный жилет и торопливо рассовывая запасные «рожки» по карманам. — В узких проходах тачки застрянут, а на прямой дистанции их пулемет нас просто в фарш перетрет. Турок, держи хвост на прицеле, снимай только тех, кто полезет на крыши.

— Уже полезли, — отозвался бывший снайпер, привычно и мягко перетекая вдоль забора.

Он не суетился, не дергал стволом трофейного карабина, экономя каждое движение. За годы службы Эль Турко привык расходовать патроны так, будто покупал каждый за собственные сбережения, поэтому его указательный палец на спусковом крючке двигался с хирургической размеренностью.

На плоской крыше соседней лачуги мелькнула серая фигура с автоматом. Турок даже не остановился полностью — просто чуть присел, поймал силуэт на мушку и плавно нажал спуск. Одиночный выстрел сухо щелкнул в общем гуле городского переполоха, боевик нелепо взмахнул руками и кулем рухнул вниз, с треском проломив тростниковый навес над пустой лавкой.

Город вокруг сходил с ума с пугающей быстротой. Война пришла на улицы бедного квартала внезапно, словно тропический тайфун: торговки с истошными воплями бросали корзины с манго и рыбой, испуганные дети с плачем забивались в щели под хижинами, а уличные собаки с визгом удирали от нарастающей канонады. Афганцы действовали нагло и слаженно, словно находились не на далеком острове в Индийском океане, а в предместьях Джелалабада. Они не жалели свинца, поливая глиняные стены длинными неприцельными очередями и отрезая легионерам выходы на широкие улицы.

— Справа обходят! — крикнул Лях, вжимаясь в дверной проем заброшенной гончарной мастерской.

Из-за угла выскочили трое бородачей в пыльных пакистанских рубахах, стреляя от бедра веером. Пули выбили фонтанчики сухой глины в считаных сантиметрах от уха поляка, одна из них со звоном срикошетила от дверной петли. Наемник оскалился, дождался, пока ствол переднего противника поведет в сторону, и выбросил руку с трофейным АКМС вперед. Короткая, злая очередь из трех патронов вбила первого нападавшего в стену, второй споткнулся о тело товарища, а третьего встретил Дюбуа.

Шрам вынырнул из тени с грацией старого матерого волка. Выстрел в упор опрокинул афганца на спину, и Пьер, не сбавляя шага, наступил подошвой на выроненное оружие, разворачивая свой ствол в сторону переулка.

— Быстро вперед, не топчитесь на месте! — скомандовал француз, чувствуя, как рубаха на спине намертво прилипла к телу от пота. — Если прижмут к реке, нам крышка. Там голое место, расстреляют как мишени в тире.

Они бежали сквозь лабиринт трущоб, где запахи жареного перца и помоев смешивались с едкой гарью сгоревшего пороха. Город превратился в капкан. Троица ветеранов работала без лишних слов, на одних застарелых рефлексах, вбитых годами казарменной муштры и африканских кампаний. Когда Шрам уходил на перезарядку, его сектор мгновенно перекрывал Лях, поливая перекресток скупыми двойками. Когда поляку требовалось сменить позицию, Турок уже держал под прицелом чердачные окна и развилки переулков, не давая вражеским стрелкам высунуть нос.

Но силы были слишком неравны. Картель стягивал к району все новые группы, перекрывая квартал за кварталом. Где-то неподалеку надсадно взревел форсированный мотор, и прямо поперек улицы, ломая хлипкие фанерные ларьки, вылетел тяжелый бронированный пикап. Из кузова блеснул длинный ствол ДШК с массивным пламегасителем.

— В дом, живо! — рявкнул Шрам, толкая Ляха в плечо.

Они вломились в низкую дверь полуразрушенного кирпичного склада за секунду до того, как полудюймовые пули начали рвать кирпичную кладку снаружи. Грохот стоял такой, будто в узкий переулок въехал товарный поезд на полной скорости. Крупнокалиберные дуры с легкостью пробивали стены в два кирпича, вырывая из них целые куски, поднимая удушливую красную пыль и осыпая наемников градом острых осколков.

Лях распластался на полу, сплевывая набившийся в рот известняк:

— Матерь божья, да у них тут целый арсенал! Турок, сними ты этого дятла за пулеметом, он нам сейчас всю крышу на головы обрушит!

— Не вижу угла, — сквозь зубы отозвался снайпер, пытаясь разглядеть позицию сквозь клубы пыли и выбитые рамы. — Он стреляет из-за бронещитка, перекрыт корпусом машины. Мне нужно подняться выше хотя бы на ярус, иначе пулю не положить.

— Нет у нас времени на ярусы, — прохрипел Дюбуа, проверяя магазины. В карманах оставалось всего три полных рожка на троих, а стволы трофейных автоматов раскалились так, что от вороненой стали шел белесый дымок и пахло паленым оружейным маслом. — Патроны на исходе. Если останемся в этой коробке, они просто подкатят поближе и забросают нас гранатами через дыры в крыше.

Пьер огляделся по сторонам, оценивая скудное пространство склада. В глубине помещения виднелся пролом в задней стене, выходивший на крутой песчаный обрыв к руслу пересохшей реки, а за ним темнели массивные ангары старого французского колониального порта. Единственный шанс продержаться — выскочить через этот пролом и закрепиться среди ржавых портовых контейнеров.

— Лях, у тебя сколько гранат осталось? — спросил Шрам, перезаряжая автомат.

— Одна оборонительная и самопальная зажигалка, которую я на коленке собрал, — отозвался поляк, криво усмехаясь перемазанным сажей лицом. — Берег на черный день, командир. Похоже, этот день как раз наступил и солнце уже в зените.

— Давай зажигалку к пролому у входа, отсеки пехоту огнем. Турко, как только пулеметчик сделает паузу на смену ленты — рвем в дыру в стене. Я прикрываю отход.

Снаружи на мгновение смолк оглушительный треск крупнокалиберного ствола: пулеметчик действительно расстрелял короб и загремел замками, заправляя новую ленту.

— Пошел! — рявкнул Пьер.

Лях с размаху швырнул бутылку с бензином прямо в оконный проем навстречу накатывающей пехоте картеля. Звон разбитого стекла потонул в гулком хлопке взметнувшегося пламени, отрезавшего вход сплошной стеной огня и черного жирного дыма. Раздались дикие крики тех, на кого попала горящая смесь, автоматная стрельба с улицы на секунду захлебнулась в суматохе.

— В пролом! Живо! — скомандовал Дюбуа, подталкивая снайпера.

Они скатились по песчаной осыпи вниз, поднимая тучи сухой рыжей пыли. Пули преследователей уже свистели над головами, впиваясь в песок и выбивая фонтанчики гальки, но спасительные громады портовых кранов и штабеля ржавых морских контейнеров были уже в сотне метров впереди. Однако позади, на гребне обрыва, уже появлялись новые фигуры в серых одеждах, методично беря беглецов в плотное полукольцо. Пространство для маневра сжималось с каждым шагом, а патронов оставалось ровно на один короткий, отчаянный бой.

Глава 3

Дым над кварталами Антананариву поднимался жирными черными столбами, застилая заходящее багровое солнце. Горели фанерные лачуги, чадили подожженные покрышки на баррикадах, а в воздухе стоял такой плотный запах паленого пластика и жареного перца, что легкие выворачивало наизнанку при каждом вздохе.

Беглецов прижали на бетонном пятачке заброшенного солевого склада на самом краю порта. С трех сторон открывалось голое солончаковое поле, простреливаемое насквозь, а за спиной плескалась мутная вода гавани, где покачивались полузатопленные баржи. Бежать дальше было некуда, если только кто-то из них не собирался форсировать залив вплавь в тяжелых армейских ботинках под перекрестным пулеметным огнем.

Лях лежал за низким бетонным парапетом, вжимаясь щекой в раскаленную крошку. Затвор его трофейного автомата с сухим металлическим лязгом встал на задержку.

— Пустой, — поляк смачно сплюнул на бетон темную слюну вперемешку с пылью и отбросил бесполезное оружие в сторону. — Всё, парни, концерт окончен. Остался китайский пистолетик и целых три патрона в магазине. Если очень повезет, смогу застрелить одного афганца и дважды красиво промахнуться.

— Оставь один себе, сэкономишь картелю веревку, — глухо отозвался Шрам из-за остова ржавого погрузчика.

Француз пересчитал остаток в своем рожке. Четыре штуки. Даже не смешно. Рукав рубахи на плече Пьера пропитался кровью из содранного осколком мяса, левая сторона лица покрылась сажей, а белесый рубец горел огнем от въевшейся соляной пыли. Он глянул на Турка. Тот сидел на корточках, привалившись спиной к треснувшей плите, и бережно, словно хрустальную вазу, держал в ладонях свой шестизарядный револьвер.

— У меня два, — спокойно, без тени паники доложил бывший снайпер, глядя сквозь узкую щель между плитами. — Бородатые перестраиваются за насыпью. Подтягивают второй пикап. Сейчас пулеметчик прижмет нас к земле, а пехота пойдет цепью по флангам. Минуты полторы у нас есть, не больше.

— Славное место для финала, ничего не скажешь, — Лях криво усмехнулся, доставая из кармана тот самый пистолет и с щелчком снимая его с предохранителя. — Ни креста, ни венка, зато вид на море потрясающий. Турок, если попадешь на тот свет раньше меня, займи столик почище и скажи архангелам, чтобы пиво охладили.

— В аду пива не подают, поляк, — вздохнул снайпер. — Там только кипящая смола и политинформация от штабных генералов.

С насыпи донеслись гортанные крики, перекрывая треск пожаров в городе. Афганцы готовились к последнему броску. Заурчал форсированный дизель «тойоты», на гребень песчаного вала медленно выполз тяжелый радиатор пикапа, и турельный ДШК хищно опустил ствол в сторону склада.

И в этот момент земля под ногами едва заметно дрогнула.

Сначала этот звук шел не через уши, а через грудную клетку — тяжелая, вибрирующая басовая пульсация, заставившая мелкую гальку на бетоне мелко подпрыгивать. Секундой позже из-за верхушек портовых кранов на бреющем полете, вздымая в воздух тонны рыжей пыли и сухого мусора, выскочила хищная горбатая туша армейской «Пумы».

Вертолет шел без опознавательных знаков, в матовом оливковом камуфляже, с заклеенными черной лентой бортовыми номерами. Не сбавляя безумной скорости, пилот заложил крутой вираж над солончаком, подставив картелю правый борт с распахнутой настежь сдвижной дверью.

В проеме, намертво вцепившись в станину тяжелого пулемета Браунинга, стоял человек.

Высокий, широкоплечий, в безупречно сидящем песочном комбезе без единой складки. Светлые, почти пепельные волосы трепало бешеным ветром от несущего винта, но сам стрелок казался высеченным из цельного куска гранита. Ледяные, пронзительно-голубые глаза за узкими стеклами стрелковых очков смотрели на наступающих боевиков с той абсолютной, высокомерной брезгливостью, с какой породистый доберман разглядывает помойных шакалов.

— Матерь божья… — выдохнул Лях, приоткрыв рот. — Это же Крид.

Браунинг в руках блондина ожил, выплевывая полуметровые языки пламени. Грохот полудюймового калибра буквально разорвал тишину над портом, заглушив рев вертолетных турбин. Свинцовый поток перечеркнул афганский пикап пополам: тяжелые пули разнесли капот в бесформенное месиво, пробили блок цилиндров и подорвали бензобак. Внедорожник взлетел на воздух оранжевым шаром, разбрасывая горящие покрышки и тела боевиков по всей насыпи.

Виктор Крид даже не шелохнулся от отдачи. Сменив угол обстрела скупым, идеальным движением плеч, он полоснул очередью по цепи наступающей пехоты, заставляя уцелевших наемников картеля в ужасе закапываться носами в песок и бросать оружие.

Вертушка зависла в двух метрах над бетоном склада, подняв вокруг себя настоящую песчаную бурю. Одно шасси с глухим стуком коснулось парапета, удерживая равновесие в воздухе лишь за счет ювелирного мастерства пилота.

— Шевелитесь, калеки! — перекрывая вой двигателей и свист лопастей, гаркнул Крид из люка. Голос его звучал чисто, властно, словно они находились на плацу в Обани, а не под огнем в африканском порту. — У меня керосин казенный, я не собираюсь ждать, пока вы здесь допьете свой кофе!

Турко первым сорвался с места, подхватив под локоть замешкавшегося поляка. Шрам вскочил следом, на бегу прикрывая спины товарищей и выстрелив два последних патрона в сторону рассеявшихся по насыпи автоматчиков.

Прыжок на вибрирующий рифленый пол грузовой кабины отозвался острой болью в разбитых коленях. Лях влетел внутрь мешком, Турок перекатился к переборке, а Пьера за шкирку мощной хваткой втянул сам Крид, тут же ногой захлопывая тяжелую бронированную дверь.

— Пошел, пошел, уходи! — бросил блондин в гарнитуру внутренней связи.

Вертолет резко провалился вниз, набирая горизонтальную скорость, заложил крутой вираж над водами залива и, прижимаясь к самой кромке волн, понесся на запад — туда, где за Мозамбикским проливом темнели берега черного континента. Пули запоздалого автоматного салюта с берега лишь бессильно щелкнули по титановому брюху машины, не причинив ей ни малейшего вреда.

В полумраке кабины пахло керосином, горячим металлом и тонким, дорогим табаком, который Крид курил даже на боевых вылетах. Бывший капитан Легиона снял перчатки, аккуратно пригладил светлые волосы и окинул троицу ветеранов насмешливым, оценивающим взглядом. На его выбритом до синевы подбородке не было ни царапины, а от полевой формы веяло кондиционированным воздухом штабных кабинетов.

— Вы выглядите как дерьмо, джентльмены, — спокойно произнес Крид, доставая из настенного крепления серебряную флягу и протягивая ее Дюбуа. — Особенно ты, Пьер. Тебе определенно не идет местная грязь. Она плохо сочетается с твоим знаменитым шрамом.

Шрам принял флягу, свинтил крышку и сделал жадный, долгий глоток. Внутри оказался чистейший ледяной бурбон, обжегший пересохшую глотку благородным дубовым теплом.

— Зато ты, Виктор, как всегда благоухаешь французским мылом и самодовольством, — прохрипел Дюбуа, возвращая флягу и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Откуда ты вообще здесь взялся? Решил подработать ангелом-хранителем на полставки?

Крид усмехнулся одними уголками тонких губ:

— Ангелы летают бесплатно, мой дорогой Пьер, а мой летный час стоит таких денег, которые твоя похоронная команда не собрала бы и за десять жизней. Скажем так: у меня были дела в районе Накалы, и тут мои люди перехватили весьма занятный радиообмен. Местный филиал афганской наркосети поднял на уши половину гарнизона из-за трех белых идиотов, которые разнесли портовый кабак и попытались приватизировать двадцать пять килограммов чистейшего товара. Я сразу понял, что без польского акцента тут не обошлось.

Лях, сидевший на полу и пытавшийся остановить кровь из разбитой брови грязным обрывком рубахи, возмущенно вскинулся:

— Это была чистая самооборона, капитан! Они первыми начали выпендриваться. Мы просто культурно отдыхали, вспоминали службу…

— Культурно отдыхали? — Крид с ледяным сарказмом приподнял бровь. — Половина трущоб в огне, в порт стягивается морская пехота Мадагаскара, а афганский эмир лично пообещал содрать с вас кожу и натянуть ее на свои церемониальные барабаны. Если это ваш культурный отдых, Лях, то я боюсь представить, как выглядит ваш запой. Турко, а ты-то куда полез? Мне казалось, ты теперь благочестивый буржуа, выращиваешь розы и ходишь к мессе по воскресеньям.

Бывший снайпер устало прислонился затылком к вибрирующей обшивке и закрыл глаза:

— Я был в отпуске, командир. До сегодняшнего утра. Теперь моя сорочка за сорок евро превратилась в тряпку, а жена, если узнает, оторвет мне голову без всякого наркокартеля.

— Скажешь ей, что попал под тропический ливень, — хмыкнул Крид. Он повернулся к Пьеру, и его взгляд стал внимательным, тяжелым и цепким. — Ну а с тобой что делать, Дюбуа? Ты опять ищешь, обо что бы сломать себе шею? Я думал, после Чада ты поумнел и завязал с дешевыми драками на задворках третьего мира.

— Скучно, Виктор, — просто ответил Шрам, глядя в иллюминатор, за которым бесконечная гладь океана медленно поглощалась надвигающейся тропической ночью. — Слишком тихо вокруг. А от тишины у меня начинает болеть голова.

— Ничего, — блондин едва заметно оскалился, убирая флягу во внутренний карман. — Скоро это пройдет. Обещаю тебе, Пьер, очень скоро тебе станет так весело, что ты еще будешь с тоской вспоминать этих безобидных афганских мальчиков с пулеметами. Мы идем на военную базу в Мозамбике. Там пересядем на нормальный борт. У меня для тебя есть разговор, старый друг. Очень длинный и очень дорогой разговор.

Париж встретил их липкой серой моросью, от которой старые шрамы начинали ныть еще в зале прилета, заставляя мышцы под кожей стягиваться в тугие деревянные узлы. После раскаленной мадагаскарской духоты и пороховой гари европейская осень казалась выцветшей, будто кто-то выкрутил на минимум яркость всего окружающего мира, оставив лишь сырость, мокрый асфальт и бесконечную вереницу чужих, безразличных лиц.

Дороги разошлись быстро и без лишних сантиментов прямо на пересадочном узле. Эль Турко, натянув на голову нелепую синюю кепку и сжимая в руке спортивную сумку с парой свежих рубашек, сразу ушел на скоростной поезд до Марселя — к своей Габриэль, детским коляскам и спокойным ночам без автоматов под подушкой. Лях, потирая зашитую бровь и скалясь на прощание щербатым ртом, рванул в сторону Северного вокзала: через пару дней в Антверпене его ждал борт до Сьерра-Леоне, где чужая кровь снова сулила неплохие дивиденды.

Остались только двое.

Виктор Крид, сменивший тактический комбез на идеально подогнанное темно-серое пальто из кашемира, снял номер в дорогом отеле возле площади Согласия, но ночевать там, похоже, не собирался. Третьи сутки они с Дюбуа кочевали по кабакам, о существовании которых приличные парижские буржуа предпочитали не догадываться.

Ближе к полуночи они осели в полуподвальном заведении на задворках бульвара Вольтера. Это не был модный паб для офисных клерков или хипстерская кофейня: над узкой металлической дверью висела ржавая вывеска с потухшим неоном, а внутри пахло жареными колбасками, дешевым табаком «Житан», сырой шерстью и застарелым запахом крепкого алкоголя, въевшимся в деревянные панели стен еще во времена штурма Бастилии.

За длинным массивным столом в глубине зала уже сидели четверо.

— Ба, глядите, кого прибило осенним паводком! — прохрипел одноглазый здоровяк с лицом цвета сырого говяжьего стейка. На нем был наглухо застегнутый армейский свитер крупной вязки, из-под рукава которого вместо левой кисти торчал металлический крюк с резиновым наконечником. — Крид, сукин сын, ты всё так же лоснишься, словно тебя каждое утро натирают воском в министерстве обороны! А с тобой кто? Неужто Дюбуа? Живой, бродяга?

— Не дождешься, Жан-Люк, — сухо ответил Пьер, сбрасывая на свободный стул отсыревшую куртку.

Он сел спиной к кирпичной кладке, машинально выбирая угол с полным обзором входной двери. Привычка, которую невозможно было вытравить ни годами мирной жизни, ни литрами спиртного.

Компания подобралась под стать месту. Жан-Люк, потерявший глаз и руку под Кольвези еще в конце семидесятых и теперь коротавший век на ветеранскую пенсию и нелегальную торговлю антиквариатом; невысокий жилистый корсиканец Матео, до сих пор вздрагивавший от резких звуков после трех контузий в Руанде; двое бывших унтеров из второго парашютно-десантного, чьи имена стерлись из памяти Дюбуа еще лет десять назад. Все они были реликтами той же самой бесконечной, никому не нужной бойни, перемоловшей их молодость и оставившей взамен покалеченные тела и дыры в головах.

Крид небрежно бросил на стол пачку сотенных купюр и кивнул пожилому хозяину бара, перетиравшему бокалы:— Кальвадос. Тот, что в темных бутылках под стойкой. И мяса.

Бутылки на столе появлялись одна за другой с пугающей скоростью. Разговоры завязались громкие, хриплые, пересыпанные отборным казарменным матом и специфическим легионерским жаргоном, в котором французские слова намертво переплетались с немецкими, арабскими и славянскими ругательствами. Вспоминали шлюх из Джибути, тухлую воду в фляжках посреди Сахары, бестолковых штабных полковников, присылавших не те боеприпасы, и пьяные драки с морской пехотой в Марселе.

Крид поддерживал беседу с легкой, снисходительной полуулыбкой светского льва, случайно заглянувшего в зверинец, умело подливая ветеранам и незаметно направляя градус разговора.

Пьер пил молча. Он опрокидывал стопку за стопкой, чувствуя, как крепкий яблочный спирт выжигает пищевод, но хмель не приносил привычного облегчения. Наоборот, с каждым глотком вокруг становилось все темнее и холоднее, словно из мутных углов подвала на него начинали пялиться невидимые зрители.

— А помнишь Дитмара? — внезапно подал голос Матео, крутя в узловатых пальцах стакан с мутной анисовой настойкой. — Того здорового баварца из твоего второго взвода, Пьер? Который на спор мог согнуть шомпол от пулемета голыми руками?

Шрам медленно поднял тяжелый взгляд на корсиканца. Рубец на щеке натянулся, заныл от сырости.

— Помню, — коротко бросил наемник.

— Я тут на прошлой неделе встретил его брата в Страсбурге, — продолжал Матео, не замечая, как изменилось лицо француза. — Спрашивал, где Дитмар прикопан. Говорит, мать до сих пор надеется, что он где-то в Африке осел, ферму завел. Наивная старуха. Я-то знаю, что вас там под Буаке в девяносто пятом знатно раскатали.

В зале на мгновение стало тихо, только дождь барабанил в узкие подвальные окна под самым потолком да гудел старый холодильник.

Жан-Люк тяжело вздохнул, подцепил своим железным крюком бутылку кальвадоса, разлил по кругу и с глухим стуком опустил протез на дерево:— За тех, кто не вернулся. Поднимайте, черти. За пацанов.

Все за столом встали. Даже Крид поднялся со своего места, приняв идеальную офицерскую осанку, хотя в его ледяных глазах не промелькнуло ни тени скорби — лишь холодный расчет человека, привыкшего списывать человеческие жизни в графу неизбежных накладных расходов.

Пьер поднимался медленно, будто на его плечи внезапно взвалили цинковый ящик с патронами.

— Aux morts, — глухо пробормотал одноглазый.

Они выпили стоя, не чокаясь, и молча вернулись на свои места.

Для остальных этот тост был привычным ритуалом, данью традиции, после которой можно было снова ржать над сальными байками и спорить о футболе. Но для Дюбуа этот тост каждый раз откупоривал чугунную крышку выгребной ямы памяти.

Перед глазами, смывая лица собутыльников и обшарпанные стены парижского кабака, вставала та самая проклятая поляна под Буаке. Запах горелой резины, визг рикошетов по броне подбитого колесного бронетранспортера и крики людей, заживо сгоравших внутри металлической коробки, пока он, молодой сержант Дюбуа, полз по раскаленной красной глине с перебитой надкостницей и сорванным скальпом, пытаясь нащупать чужой автомат. Там, в той траншее, остался Дитмар — с оторванными ногами, безумными глазами и гранатой без чеки, зажатой в мертвеющей руке. Там остался весельчак Клод, которому осколок срезал половину лица. Там сгнили четырнадцать парней, с которыми он делил один паек, одну флягу и одних шлюх на протяжении четырех лет.

Из всего его родного взвода выжил он один. Каким-то нелепым, издевательским чудом его подобрали парашютисты через сутки, полумертвого, засыпанного землей и залитого чужой кровью.

Именно тогда внутри что-то сломалось. Не с громким треском, а тихо, навсегда. Вернувшись из госпиталя, Пьер швырнул свой белый кепи на стол командира полка, разорвал продление контракта и ушел на вольные хлеба. Потому что служить государству, которое отправляет пацанов на убой ради защиты чужих нефтяных вышек, а потом выплачивает их семьям копеечные компенсации, он больше не мог физически. Но свобода не принесла покоя: мертвецы не остались в африканской саванне, они погрузились на транспортный самолет вместе с ним и с тех пор неотступно следовали за ним по пятам, в какой бы клоаке мира он ни пытался от них спрятаться.

— Эй, Пьер, ты чего скис? — хлопнул его по плечу захмелевший унтер. — Забудь ты старое! Мы живы, черт побери! Пей давай!

Шрам не ответил. Он аккуратно, стараясь не раздавить толстое стекло, сжал стакан пальцами, чувствуя, как мелко подрагивают сухожилия. Алкоголь внутри больше не грел. Он превратился в тяжелую, мутную смолу, которая давила на виски и заливала мозг едкой, ядовитой горечью.

— Еще по одной, — бросил француз хозяину, пододвигая пустой стакан.

— Хватит с тебя на сегодня кальвадоса, старик, — негромко, но властно произнес Крид, перехватывая его руку за запястье. Хватка у блондина была железной, сквозь дорогую ткань сорочки проступали твердые, словно тросы, мышцы. — Ты уже пьешь так, будто собираешься захлебнуться назло интендантской службе.

Пьер медленно повернул голову, глядя бывшему капитану прямо в переносицу:— Убери клешню, Виктор. Я пью за свои.

— Твои бабки меня не интересуют, — Крид даже не моргнул, удерживая его руку. — Меня интересует твоя способность соображать. А ты сейчас начнешь крушить мебель, просто чтобы заглушить шум в собственных ушах. Я слишком хорошо тебя знаю, Дюбуа. Ты не умеешь грустить тихо. Ты обязательно попытаешься забрать с собой в могилу пару случайных свидетелей.

Одноглазый Жан-Люк покосился на них, безошибочно почуяв разлившееся над столом напряжение, и благоразумно уткнулся в свою тарелку с квашеной капустой. Спорить с Кридом даже по пьяному делу не рискнул бы ни один здравомыслящий ветеран.

Шрам несколько секунд молча сверлил командира взглядом, затем шумно выдохнул сквозь зубы и разжал пальцы. Стакан со стуком опустился на столешницу.

— Пошли отсюда, — прохрипел Пьер, поднимаясь на ноги. Ноги держали плохо, в голове шумело, как в турбине транспортника, а сырой воздух подвала казался слишком тесным для дыхания. — Мне душно в этой богадельне. Здесь пахнет покойниками сильнее, чем в морге.

Крид усмехнулся, бросил на стол еще одну зеленую купюру, покрывавшую все счета с тройным запасом, и легко поднялся следом, застегивая кашемировое пальто:— Вот это уже конструктивный подход. Прогуляемся, Пьер. Тебе определенно нужно проветрить мозги, пока ты не решил пустить себе пулю в лоб из чистого перфекционизма.

Они вышли наружу, оставив за спиной пьяный гул ветеранов и скрип старых дверей. Ночь встретила их ледяным дуновением ветра со стороны Сены и бесконечной, монотонной дробью капель по жестяным карнизам спящего Парижа.

Глава 4

Дождь над восточными кварталами Парижа сменился мелкой, противной водяной пылью, которая висела в воздухе мутным пологом и превращала свет редких натриевых фонарей в грязные оранжевые кляксы. Мокрая брусчатка тускло отсвечивала маслянистыми разводами, а из узких щелей между домами тянуло сырыми подвалами, тухлыми овощами и запахом немытых переулков, в которых столичный лоск смывало начисто вместе с первым ливнем.

Они шли наугад куда-то в сторону канала Сен-Мартен, петляя по темным закоулкам двадцатого округа. Пьер шагал тяжело, засунув руки в карманы промокшей парусиновой куртки, чувствуя, как кальвадос в крови тяжелеет, превращаясь из дурного хмеля в тупую, давящую злость. В висках стучало, шрам на скуле пульсировал тягучей болью, а в ушах все еще звенел металлический стук культи Жан-Люка о столешницу кабака.

Крид шел рядом — не шатаясь, не сбиваясь с четкого армейского шага, расстегнув кашемировое пальто и подставив холодным каплям гладко выбритое лицо. Блондин казался абсолютно трезвым, и лишь неестественный блеск его светлых глаз выдавал то, что литр яблочного бренди не прошел бесследно даже для его вышколенного организма.

— Ты слишком много думаешь, Дюбуа, — негромко бросил Виктор, даже не глядя на спутника. — У тебя на лице написано то же самое, что у новобранцев перед первым десантированием: смесь запора и вселенской скорби. Тебе вредно пить с инвалидами. Они тянут тебя на дно, где сами сидят уже тридцать лет.

— Они мои товарищи, — глухо огрызнулся Пьер, глядя себе под ноги. — Были ими. До того, как половину закопали, а второй половине выдали железки вместо рук.

— Твои товарищи гниют в земле, потому что были недостаточно быстрыми или недостаточно удачливыми, — ровно отчеканил Крид, вынимая пачку тонких сигарет. — Это война, Пьер. Там нет никакой святости. Только арифметика потерь и цена контракта. Если ты до сих пор примеряешь на себя чужие гробы, значит, тебе пора бросить ствол и устроиться сторожем на кладбище. Будешь поливать герань и плакать по ночам.

— Пошел ты, Виктор.

— После тебя, сержант.

Из черного проема между облупленными кирпичными домами, где воняло мочой и гниющим картофелем, выскользнули тени. Тихо, привычно, стайно. Шестеро парней в темных спортивных куртках с натянутыми капюшонами перегородили узкий тротуар, полукругом беря наемников в клещи. В тусклом свете фонаря блеснули влажные смуглые лица, дешевые золотые зубы и тонкие лезвия складных ножей-бабочек.

— Эй, буржуи, — вперед шагнул самый дерзкий, с оттопыренными ушами и козлиной бородкой, поигрывая длинным китайским стилетом с щелкающим фиксатором. — Куда намылились на ночь глядя? Заблудились, да? Часики сними, блондинчик. И пальтишко скидывай, не по погоде оделся.

Остальные гортанно загоготали на смеси магрибского диалекта и парижского уличного сленга. Двое отрезали дорогу назад, переминаясь с ноги на ногу и доставая из карманов велосипедные цепи и обломки арматуры. Они привыкли, что сытые белые обыватели в таких местах начинают мелко дрожать, совать трясущимися руками бумажники и умолять не резать лицо.

Пьер остановился. Он медленно вынул руки из карманов, размял шею, отчего позвонки сухо хрустнули в тишине подворотни, и впервые за весь этот проклятый вечер его губы тронула кривая, злая усмешка.

— Смотри-ка, Виктор, — голос Дюбуа прозвучал хрипло, но с явным облегчением. — Местный комитет по встрече дорогих гостей. И даже ножницы принесли, чтобы аккуратно срезать с тебя кашемир.

Крид не спеша убрал незажженную сигарету обратно в серебряный портсигар и защелкнул крышку с сухим металлическим звуком.

— Детский сад на вечерней прогулке, — меланхолично вздохнул бывший капитан, оглядывая банду с тем выражением лица, с каким офицер инспекции разглядывает нечищеный сортир. — Хват ножа неправильный, стойка завалена на пятки, дистанцию не держат. Пьер, я прошу тебя, не пачкай мне пальто их дешевой кровью. Мне его еще в химчистку сдавать.

— Ты кого детским садом назвал, пес?! — взвизгнул бородатый и, перехватив стилет прямым ударом, прыгнул на Крида, целясь острием прямо в горло.

Вся уличная шелуха, понты и блатная развязность закончились ровно в ту секунду, когда нож рассек сырой воздух.

Крид даже не сделал шага назад. Его левая рука вылетела навстречу с пугающей скоростью боевой пружины: открытая ладонь жестко сбила вооруженное запястье нападавшего в сторону, а правая кисть в кожаной перчатке вцепилась мертвому хваткой в пальцы парня. Один короткий, безжалостный доворот кисти вниз и вбок — и тишину переулка разорвал сухой треск ломающихся лучевых костей, смешанный с визгом ужаса. Не давая главарю упасть, Крид шагнул вперед и с короткого замаха впечатал жесткий локоть точно в переносицу бандита.

Раздался мокрый хруст. Голова парня мотнулась назад, фонтан алой крови окропил серую стену дома, и он рухнул на брусчатку мешком, не успев даже докричать свое ругательство.

В ту же секунду на Пьера бросились двое. Тот, что был повыше, размахнулся полуметровым куском ржавой цепи, метя ветерану в висок.

Дюбуа нырнул под удар с той текучей, экономной грацией старого волка, которую не способен вымыть никакой алкоголь. Цепь со свистом рассекла воздух над головой, выбив сноп искр из кирпичной кладки, а Шрам уже вошел в ближний бой, сократив дистанцию до нескольких дюймов. Его тяжелый армейский ботинок с чудовищной силой впечатался в коленную чашечку нападавшего сбоку, выворачивая сустав в обратную сторону.

Сустав лопнул, как пересохшая ветка. Парень истошно взвыл, роняя цепь и заваливаясь набок, но Пьер перехватил его падающее тело за воротник куртки, подтянул к себе и с размаху приложил лбом о собственный лоб.

Глухой костяной удар вышиб из малолетки остатки сознания. Дюбуа брезгливо разжал пальцы, позволяя обмякшему телу шлепнуться в жирную грязь под ногами, и развернулся к третьему, который пятился назад, судорожно сжимая в дрожащей руке кухонный тесак.

— Ну? — прохрипел Шрам, шагая на него и вытирая разбитый о чужую башку лоб рукавом. В глазах француза горел бешеный, ядовитый огонь, копившийся на дне души последние несколько дней. — Чего встал? Ты же хотел повеселиться, щенок? Давай, покажи дяде, чему тебя научили в твоем вонючем квартале!

Оставшиеся трое бандитов оцепенели. Всего за пять секунд их грозная банда превратилась в двоих инвалидов, воющих от нечеловеческой боли в грязи, и четырех насмерть перепуганных пацанов, перед которыми стояли не пьяные жертвы, а профессиональные мясорубки в человеческом обличье.

Парень с тесаком сдавленно пискнул, выронил оружие в лужу и бросился наутек, но Крид перехватил его на третьем шаге. Офицер просто выставил ногу, подсекая беглеца, а когда тот с грохотом пропахал брусчатку подбородком, наступил начищенным ботинком ему на правую кисть, с размеренным, почти академическим хладнокровием перенося весь вес тела на пальцы уличного грабителя. Раздался тонкий хруст мелких костей и глухой вой, заглушенный грязной водой из лужи.

Двое оставшихся сорвались с места одновременно, с дикими криками бросаясь в рассыпную по темным переулкам, словно тараканы от внезапно зажженной лампы.

В подворотне снова повисла тишина, нарушаемая лишь хриплыми стонами изувеченных грабителей, капелью с водосточных труб и тяжелым, прерывистым дыханием Пьера.

Шрам стоял посреди мостовой, сжимая и разжимая окровавленные кулаки. Боль в костяшках была живой, настоящей, чистой. Она смыла липкую паутину воспоминаний о сгоревших товарищах, вытеснила дурной чад кабацкого кальвадоса и прочистила голову лучше любого ледяного душа. Дурная кровь требовала выхода — и она его нашла.

Крид спокойно снял ногу с руки лежащего в луже парня, вытащил из кармана белоснежный платок и тщательно вытер мысок своего ботинка от серой дорожной грязи.

— Ну вот, — невозмутимо произнес блондин, бросая испачканный платок прямо на лицо стонущего главаря. — А ты переживал. Физическая культура на свежем воздухе творит чудеса с ветеранской меланхолией. Ты даже перестал сутулиться, Дюбуа.

Пьер сплюнул на брусчатку темную кровь из прикушенной губы, оглядел стонущие тела у своих ног и хрипло, отрывисто рассмеялся:

— Паршивая здесь молодежь, Виктор. Совершенно не умеют держать удар. В наше время в Марселе нас хотя бы пытались пырнуть в печень, а эти ломаются от первого же чиха.

— Времена меняются, нравы мельчают, — Крид наконец чиркнул бензиновой зажигалкой, прикуривая свою сигарету. Огонек высветил его хищный профиль и ледяные глаза, в которых не осталось и следа хмеля. — Пошли к каналу, Пьер. Там скамейки сухие под мостом. Нам определенно нужно поговорить, пока ты снова не заскучал и не решил переломать ноги всему двадцатому округу.

Чугунные перила моста над каналом Сен-Мартен промерзли до костей, но Пьеру было плевать на холод. Француз сидел прямо на мокром каменном парапете, свесив тяжелые ботинки над темной, маслянисто поблескивающей водой, и смотрел, как мелкая рябь дробит отражения редких фонарей. Костяшки на правой руке саднило — кожа лопнула о чью-то челюсть, кровь смешалась с уличной грязью и теперь медленно подсыхала бурой коркой. Но адреналиновый угар уже выветрился, оставив после себя привычную, сосущую под ложечкой пустоту.

Крид стоял в паре шагов, привалившись плечом к кованому фонарному столбу. Воротник его темно-серого кашемирового пальто был поднят, пряча шею от сырого сквозняка, а в длинных холеных пальцах тлела сигарета. Блондин курил неторопливо, выпуская тонкие струйки дыма в ночной туман, и казался единственной четкой фигурой среди этого размытого дождем парижского пейзажа. Где-то далеко, на бульварах, завыла полицейская сирена — лениво, без огонька, словно дежурный патруль сам не хотел тащиться в этот район ради горстки переломанных малолеток. Сирена повизжала и заглохла в переулках.

— Знаешь, что самое паскудное, Виктор? — Дюбуа сплюнул в канал, глядя, как слюна исчезает в черной жиже. — Даже это больше не работает. Раньше после такой заварухи я чувствовал себя живым. Сердце колотилось, кровь кипела, хотелось бабу, стейк с кровью и бутылку рома. А сейчас сижу, смотрю на свои разбитые пальцы и думаю только об одном: до чего же всё вокруг пластмассовое.

Крид стряхнул пепел щелчком ногтя. Огонек сигареты на мгновение осветил его холодные, породистые черты и насмешливый прищур светлых глаз.

— Потому что ты пытаешься лечить гангрену аспирином, сержант. Ломать челюсти сопливым карманникам в подворотнях — развлечение для зеленых капралов, которых первый раз отпустили в увольнение без присмотра. Ты перерос эту песочницу еще в Легионе, Пьер. Но продолжаешь упорно искать войну там, где осталась одна дешевая уголовка.

— Да нет ее нигде, твоей войны, — Шрам криво усмехнулся, потирая ноющий рубец на скуле. — Кончилась. Раньше всё было понятно: вот тебе окоп, вот тебе враг, вот приказ держать высоту, пока вертушки не придут. А сейчас что? Частные лавочки, охранные конторы, бесконечная возня за кусок трубопровода или склад с кокаином. Вся планета превратилась в один большой сытый супермаркет. Все эти клерки, туристы, бакалейщики… Ходят с девяти до пяти на свои дурацкие службы, платят кредиты, копят на отпуск в Испании и думают, что это и есть жизнь. Смотришь на них — и выть хочется. Картонные люди в картонном городе. Скука смертная. Хоть ложись прямо здесь на мостовую и помирай, всё равно никто не заметит разницы.

— Узнаю старого доброго Дюбуа, — хмыкнул Крид, затягиваясь. — Смертельная тоска ветерана в отставке. Хрестоматийный случай. Я таких сотнями видел. Вы возвращаетесь в цивилизацию, думаете, что заслужили покой, а через полгода начинаете методично заливать глотку керосином, потому что в тишине у вас в мозгах слишком громко тикают часы. Ты рожден для грязи, Пьер. Для пороха, бессонных ночей и чужой крови. Мирная жизнь переварит тебя и выплюнет обглоданную кость.

— Спасибо за утешение, капитан, — буркнул наемник, доставая из кармана промокшую пачку и с трудом выуживая кривую сигарету. — Ты прямо доктор душевных ран. Хоть сейчас на кафедру лекции читать. Сам-то чего в этом шелковом гробу ходишь? Пальто за бешеные тысячи, сигареты с золотым ободком… Притворяешься важным господином, а руки все равно оружейной смазкой пахнут. Кого обмануть пытаешься?

Крид подошел ближе, встал вплотную к парапету и протянул свою бензиновую зажигалку. Металлическое колесико чиркнуло, высекая желтый лепесток пламени. Шрам прикурил, жадно втянул горький дым и поморщился от резкого спазма в висках.

— Я никого не обманываю, — спокойно, без тени обиды ответил Виктор, захлопывая крышку зажигалки с сухим щелчком. — В отличие от тебя, я не страдаю ностальгией по окопным вшам и тухлой тушенке. Деньги дают комфорт, Пьер. А хорошее оружие и грамотные люди дают власть. Я просто сменил уровень игры. Пока ты глушил сивуху на Мадагаскаре и размышлял о бренности бытия, я строил структуру. Серьезную, закрытую контору, которая работает там, где обычные законы перестали существовать в принципе.

Дюбуа медленно повернул голову. Взгляд наемника стал тяжелым, цепким:

— И куда же твоя контора сует свой нос, если не секрет? Опять Латинская Америка? Или арабы в заливе решили помериться кошельками?

— Мелко плаваешь, — Крид усмехнулся, бросил окурок в воду канала и облокотился на парапет рядом с французом. — Латинская Америка и арабы — это вчерашний день, возня за нефть и плантации. Там слишком много репортеров, спутников и сопливых правозащитников. Мне не интересно воевать под прицелом телекамер. Мои наниматели смотрят гораздо дальше. Мы называем это Синдикатом. Никаких флагов, никаких присяг, никакой политики. Только жесткий контракт, элитное снаряжение и задачи, за которые правительства готовы платить золотом, но официально никогда не признают нашего существования.

— Синдикат… — протянул Шрам, пробуя слово на вкус. — Звучит как вывеска дешевого детективного агентства. И где полигон для твоих элитных мальчиков?

Виктор выждал паузу. Ветер с Сены принес запах речной тины и мокрого асфальта.

— Чернобыль, — негромко произнес Крид.

Слово повисло в сыром парижском воздухе тяжелым свинцовым грузилом.

Лицо Пьера даже не дрогнуло, но пальцы, державшие сигарету, замерли. В глубине памяти, под слоями африканской пыли и кабацкого угара, шевельнулось нечто старое, глухое и очень холодное. Металлический привкус на зубах. Свист дозиметра в ушах, похожий на стрекотание взбесившегося сверчка. И то ни с чем не сравнимое чувство, когда сама земля под ногами кажется ядовитой, живой и абсолютно чужой человеку.

— ЧЗО, — медленно проговорил Дюбуа, глядя в темноту перед собой. — Зона.

— Именно, — кивнул Крид. — Ты ведь там уже бывал. Еще с той группой спецов, которые искали пропавший научный конвой.

— Было дело, — сухо бросил Шрам. Вспоминать ту давнюю вылазку наемник не любил. Гнилое место, сырое, мертвое, пахнущее горелым бетоном и ржавым железом. Из группы тогда мало кто вернулся своим ходом, а выжившие потом долгохаркали кровью и сходили с ума поодиночке. — Помойка с колючей проволокой. Я до сих пор помню, как там сосны гудели на ветру. Будто не лес, а натянутые медные струны.

— Раньше это был просто могильник с радиацией, — отмахнулся Виктор, и в его голосе прорезался хищный азарт. — Сейчас там всё иначе, Пьер. Земля там вывернулась наизнанку. Законы природы дали сбой. Гравитационные аномалии, порождения зоны, артефакты, за которые корпорации готовы скупать целые институты… Там идет настоящая война, но не за флаги, а за технологии будущего. И эта война идет в абсолютной тени.

Пьер выпустил струю дыма, глядя на круги на воде:

— И при чем здесь твой Синдикат?

— Синдикату нужен порядок. И люди, которые умеют наводить этот порядок без лишней болтовни, — Крид повернулся к наемнику всем корпусом, и его взгляд впился в собеседника. — Сейчас Зона кишит отребьем. Сбежавшие уголовники, романтики с дедовскими ружьями, фанатики всех мастей, ученые-недоучки… Бардак, Пьер. Сплошной неконтролируемый бардак. А моим нанимателям нужны чистые коридоры для вывоза образцов, охрана стационарных лабораторий и зачистка тех, кто сует свой нос глубже положенного. Мы держим Мертвый город — старый закрытый поселок прямо у границы северных территорий. Своя база, автономное снабжение, прямые каналы поставок оружия из Европы. Никакого хлама. Лучшая оптика, натовские стволы, тяжелая броня, спецсвязь.

Шрам усмехнулся углом рта, но глаза оставались серьезными:

— Ты так сладко поешь, Виктор, будто продаешь мне виллу на побережье. А на деле это всё та же мясорубка. Только вместо дикарей с мачете — мутанты и невидимые капканы в траве.

— Это не просто бойня, — отрезал Крид. — Это единственное место на этом шарике, где ты не сможешь сказать, что тебе скучно. Там каждый шаг может стать последним. Там воздух звенит от напряжения так, что зубы сводит. Там ты снова станешь тем, кем был всегда — хищником среди добычи. И самое главное, Пьер… Там нет фальши. Зона не прощает показухи. Либо ты профи и выживаешь, либо кусок мяса в аномалии. Всё просто, чисто и честно. Как в старые добрые времена, только ставки в сотни раз выше.

Дюбуа молчал. Он смотрел на мостовую, на свои разбитые руки, на далекие огни бульваров. Слова Крида попали точно в цель. Внутри, в самом темном углу души, шевельнулся тот самый черт, который когда-то погнал его в казармы, а потом заставил колесить по самым гиблым дырам планеты. Французу действительно осточертел этот сытый мир, он задыхался в нем.

— И сколько стоит билет в твой персональный ад? — глухо спросил Пьер, бросая бычок в воду.

Крид тонко улыбнулся:

— Для тебя, старый друг — бесплатно. Более того, Синдикат готов платить тебе такие деньги, о которых Лях со своими алмазами не смеет даже мечтать. Контракт свободного стрелка. Никакой казармы, подчинение напрямую мне. Берешь контракт, выполняешь, получаешь расчет на номерной счет в банке. Всё официально, насколько это применимо к нашему ремеслу.

— Прямо благотворительность, — проворчал Шрам, спрыгивая с парапета на брусчатку. Ноги отозвались легким гулом, но голова стала удивительно ясной. — Ладно, капитан. Показывай свои бумаги. Посмотрим, насколько красиво твои юристы научились оформлять билеты в один конец.

Глава 5

Дождь снова припустил, превращая парижские улицы в сплошное маслянистое зеркало, в котором дробились огни редких витрин. Они свернули на тихую набережную, где под кронами мокрых платанов стоял припаркованный черный представительский седан с дипломатическими номерами. От остывающего мотора еще веяло сухим машинным жаром, приятно контрастировавшим с промозглой речной сыростью.

Пьер тяжело привалился бедром к теплому лакированному крылу, чувствуя, как выпитый за вечер алкоголь берет свое: ноги налились чугуном, перед глазами поплыли мягкие круги, а в голове шумело так, будто туда запустили рой потревоженных ос. Однако мысль о чертовом мертвом городе и колючей проволоке уже вцепилась в сознание намертво, и выбить ее оттуда не мог никакой кальвадос.

Крид подошел с другой стороны, небрежно оперся локтями о покатый капот и достал из кармана плоскую серебряную фляжку. Отвинтив крышку, офицер протянул ее Дюбуа:

— Допивай, Пьер. Хороший бурбон нельзя оставлять на дне, это противоречит всем уставам, писаным и неписаным.

Шрам принял флягу, сделал пару солидных глотков, ощущая, как крепкая терпкая жидкость обжигает глотку и разливается по кишкам новой волной дурного, горячего хмеля. Наемник отер губы тыльной стороной ладони, посмотрев на блондина сквозь прищур воспаленных глаз.

— Ты зубы мне не заговаривай своим бурбоном, Виктор. Давай выкладывай без красивых штабных баек: на что именно ты меня подписываешь? Я Зону помню отлично. Там нет легких прогулок. Там земля жрет людей за здорово живешь, а дозиметры визжат так, что барабанные перепонки лопаются.

Крид усмехнулся, стряхивая дождевые капли с рукава пальто:

— Ты помнишь Зону глазами пехотинца, которого бросили в грязь с ржавым автоматом и тремя пачками патронов в кармане. Синдикат работает совершенно иначе, Дюбуа. Мы не собираемся гнать тебя месить сапогами радиоактивную жижу в компании перепуганных срочников. Мои люди в Мертвый город заходили не для того, чтобы спать на досках и варить консервы на костре из ядовитых веток. У нас там полноценная оперативная база: автономные дизель-генераторы, спутниковый узел связи, закрытый контур фильтрации воздуха и нормальные душевые. Ты будешь жить как человек, а не как загнанный зверь в канаве.

— Ага, пятизвездочный курорт посреди могильника, — Шрам скривил разбитые губы в пьяной ухмылке, и белесый рубец на его щеке натянулся уродливой струной. — Шведский стол, девочки из кордебалета и сауна с видом на саркофаг. Скажи еще, что на боевые выходы вам подают лимузины с кондиционерами.

— На боевые выходы тебе дадут такое железо, о котором в твоем хваленом Легионе даже генералы не слышали, — спокойно, без тени раздражения продолжил Крид, глядя на наемника в упор своими холодными глазами. — Забудь про румынские кривые калаши и заклинившие помповики. Для свободных стрелков у нас открыт арсенал европейского департамента: бельгийские винтовки с тяжелым стволом, швейцарские снайперские системы, тепловизоры последнего поколения, которые видят сквозь бетонные перекрытия и густой кустарник. Плюс индивидуальный бронекостюм с замкнутым дыхательным циклом. Там кевлар высокой плотности с полимерными пластинами — держит осколки в упор и гасит гравитационные удары так, что внутренности не осыпаются в трусы при первой же неосторожности.

— И ради чего весь этот цирк с конями? — Дюбуа качнулся вперед, упершись ладонями в мокрый металл капота. Деревья на набережной начали медленно крениться вправо, но наемник упрямо держал равновесие. — Корпорации решили устроить благотворительный фонд для старых рубак? С каких это пор за чистую работу платят столько, что хватает на экзоскелеты и спутники?

— С тех самых пор, когда стоимость одного правильного образца из центра Зоны превысила бюджет маленькой африканской страны, — отчеканил Виктор. — Обычные сталкеры — это слепые котята. Они лазают по окраинам, таскают копеечную дрянь Сидоровичу и дохнут сотнями на первой же аномальной полосе. Ученые из бункеров боятся высунуть нос за пределы гермодверей без роты охраны. А Синдикату нужны коридоры. Чистые, безопасные маршруты вглубь Зоны. Проводка исследовательских групп, эвакуация контейнеров с закрытых объектов, ликвидация конкурентов, которые пытаются слить информацию на сторону. Никаких бессмысленных штурмов укрепленных районов. Пришел, отработал по меткам, забрал груз, ушел. Чистая хирургия.

— Хирургия… — пробормотал Пьер, чувствуя, как алкогольный дурман накатывает тяжелой глухой волной, забивая виски тягучей болью. — Слышал я эти сказки. В Конго один бельгиец тоже заливал про хирургическую операцию на рудниках. Кончилось тем, что мы трое суток вырезали деревню мятежников, а потом нас же объявили военными преступниками и забыли прислать вертолеты.

— Я не бельгиец, Пьер, и ты меня знаешь не первый десяток лет, — голос Крида стал жестким, металл в нем зазвенел отчетливее плеска воды в реке. — Я своих людей в расход ради красивого рапорта не пускаю. За каждый закрытый контракт — прямая выплата на номерной счет в Цюрихе. Суммы такие, что после двух успешных ходок ты сможешь послать к черту весь белый свет, купить себе виноградник в Бордо и нанять роту телохранителей, чтобы отгоняли от забора журналистов и налоговых инспекторов. Но главное даже не бабки, Дюбуа. Ты же сам знаешь: ты там нужен. Твое чутье, твои рефлексы. Ты Зону уже нюхал, ты знаешь, как она звучит, когда собирается тебя сожрать. Такие кадры там на вес золота.

Шрам хрипло, надсадно рассмеялся, запрокинув голову к свинцовому небу. Дождевые капли хлестали по лицу, смешиваясь с потом и высохшей кровью на разбитом лбу:

— Дьявол во плоти, клянусь создателем… Умеешь ты, Виктор, продать человеку петлю на шею так, будто это шелковый шарф от Кардена. И ведь знаешь, падаль, что я соглашусь. Потому что здесь, среди этих мокрых фонарей и сытых рож, мне все равно делать нечего. Либо подохну в канаве от водки, либо пристрелю какого-нибудь инспектора просто со скуки.

Крид лишь едва заметно улыбнулся уголком рта, словно исход разговора был известен ему еще до посадки самолета в Париже. Одним плавным движением офицер расстегнул внутренний карман своего пальто и извлек на свет плотную папку из темного непромокаемого пластика.

Раскрыв ее прямо на мокром капоте, блондин вытащил несколько скрепленных металлическим люверсом листов плотной бумаги с водяными знаками и мелким типографским текстом на английском и немецком языках. Сверху лежал стандартный бланк допуска с эмблемой синдиката — стилизованным синим щитом без надписей.

— Я никогда не трачу время на пустые уговоры, сержант, — негромко произнес Крид, доставая из жилетного кармана тяжелую авторучку из полированной стали. — Контракт независимого подрядчика категории «А». Полная автономия в принятии тактических решений на маршруте, неограниченный доступ к оружейной Мертвого города, страховка и вывод средств по первому требованию.

Пьер прищурился, пытаясь разобрать мелкие строчки, но буквы перед глазами двоились, сливаясь в сплошную серую змейку. Алкоголь окончательно затопил мозги, превращая окружающий мир в набор смазанных пятен: желтый фонарь, черная глянцевая сталь капота, светлые волосы Крида и белый прямоугольник бумаги под руками.

— И где тут расписаться за отправку в преисподнюю? — прохрипел Шрам, перехватывая протянутую ручку непослушными, одеревеневшими пальцами.

— В самом низу, Пьер. На третьей странице и на титульном листе. Ставь подпись и личный номер жетона, какой был в полку. Этого достаточно для активации счета.

Дюбуа оперся на капот всем телом, чувствуя, как мир вокруг него начинает медленно, но неотвратимо вращаться по спирали. Рука двигалась тяжело, словно сквозь слой густого машинного масла, но старая мышечная память сработала четко: стальное перо царапнуло плотную бумагу, оставляя размашистый, угловатый росчерк и шесть привычных цифр армейского идентификатора.

Крид аккуратно подхватил подписанные листы, промокнул их шелковым платком от упавших дождевых капель и спрятал обратно в непромокаемую папку. Защелкнулся замок портфеля, и этот негромкий сухой щелчок прозвучал в ночной тишине Парижа словно спуск курка.

— Добро пожаловать на борт, сержант Дюбуа, — спокойно произнес офицер, убирая документы во внутренний карман. — Завтра в восемь утра начнется совершенно другая жизнь. А пока… за успешную сделку.

Виктор снова поднес к лицу Пьера флягу с остатками бурбона. Француз механически перехватил холодное горлышко, запрокинул голову и залил в себя огненную жидкость до последней капли.

Это был перебор. Крепкий алкоголь ударил по затуманенному мозгу свинцовым кувалдой. Земля под ногами внезапно ушла вниз, мощеный тротуар накренился под углом в сорок пять градусов, а свет уличного фонаря над головой взорвался ослепительной веерной вспышкой. Пьер попытался ухватиться рукой за край крыла автомобиля, но пальцы соскользнули по мокрому металлу. Звуки города — шум дождя, плеск Сены, далекий рокот моторов — мгновенно отдалились, превратившись в глухой подводный гул.

Перед глазами на долю секунды мелькнуло спокойное, абсолютно трезвое лицо Крида, подхватившего его под мышки крепкой офицерской хваткой, а затем черная, беспросветная пустота накрыла наемника с головой, отрезая мысли, звуки и само ощущение времени.

Пробуждение навалилось не мягким утренним светом, а резким, тошнотворным ударом под дых, будто по ребрам от души приложились кованым армейским ботинком. В висках с бешеной частотой колотил раскаленный кузнечный молот, во рту стоял омерзительный привкус прокисшего бурбона пополам с жженой резиной, а все тело вибрировало с мелкой, противной дрожью, от которой сводило челюсти.

Пьер с трудом разлепил воспаленные веки. Перед глазами плясали кроваво-красные мутировавшие пятна, пока зрение медленно, рывками не сфокусировалось на матовом ребристом своде грузового отсека, залитом тусклым аварийным светом красных плафонов.

Тяжелый, утробный вой четырех турбин давил на барабанные перепонки сквозь ткань подшлемника. Это был не легкий прогулочный самолетик и не колониальная вертушка — утробно ревел тяжелый военно-транспортный борт, монотонно пожирающий эшелон на десятикилометровой высоте.

Дюбуа дернулся было приподняться, но плотные ремни парашютной подвесной системы намертво прижали его к жесткой брезентовой спинке десантного сиденья. Наемник опустил взгляд вниз, и остатки алкогольного тумана окончательно выдуло из головы холодной, трезвой волной изумления.

Крид не соврал ни единым словом.

На Пьере была надета не та засаленная парусиновая куртка, в которой он бродил под парижским дождем, а новенький, пахнущий заводской пропиткой и оружейным маслом комбинезон из плотной кевларовой ткани графитово-синего оттенка. На груди и бедрах сидели анатомические бронепанели из композита, глухо щелкали титановые замки разгрузочного жилета, а к карабинам подвески был надежно принайтован компактный штурмовой автомат FN F2000 с матовым интегрированным прицелом и глушителем. На запястье левой руки мерно мерцал экран наручного терминала: индикаторы герметичности костюма, пульс, заряд батарей автономного дыхательного блока и тонкая полоска дозиметра, уже сейчас лениво пощелкивающего на уровне естественного фона. На правом плече красовался плотный шеврон из темной резины — тот самый стилизованный синий щит без единой надписи.

Слева и справа вдоль бортов на таких же откидных лавках сидели еще десятка полтора человек.

Все были упакованы в такую же элитную броню Синдиката, сидели неподвижно, опустив головы, словно манекены на складе готовой продукции. Никаких опознавательных знаков, никаких имен. У большинства лица были скрыты глухими балаклавами и темными стеклами тактических масок. Только по тяжелым разворотам плеч, застарелой привычке держать пальцы возле предохранителей даже во сне и холодным, немигающим взглядам редких открытых глаз можно было безошибочно определить породу: здесь не было случайных людей или зеленых сопляков, купившихся на легкие деньги. В этот самолет собрали матерых псов со всей Европы — людей с выжженной совестью, переломанными судьбами и колоссальным боевым опытом, для которых этот рейс был лишь очередным контрактом, где цена ошибки равнялась цинковому ящику.

— Оклемался, бродяга? — донесся глухой насмешливый голос откуда-то сбоку.

Пьер повернул гудевшую голову. Сидевший через два кресла наемник — сутулый крепыш с седой щетиной, торчавшей из-под выреза маски, — крутил в руках пластиковый стик с армейским стимулятором.

— Где мы? — прохрипел Дюбуа, чувствуя, как связки царапает сухой кондиционированный воздух кабины.

— На пути в преисподнюю, где ж еще, — осклабился сосед, обнажив желтые прокуренные зубы. — Прошли границу полчаса назад. Идем на бреющем над нейтральными коридорами, чтоб радары ПВО не взбесились, а сейчас набрали высоту для сброса. Виктор твой щедрый мужик: влил в тебя двойную дозу антипохмельного коктейля на базе перед вылетом, иначе ты бы сейчас блевал прямо в дыхательный клапан.

— Виктор… — процедил Шрам, вспоминая мокрый капот «мерседеса» и серебряную авторучку. — Скотина белобрысая. Мог бы хотя бы дать выспаться в нормальной гостинице.

— На том свете выспишься, сержант, — бросил седой, убирая стик. — Здесь время — бабки. Каждая минута этого борта в воздушном пространстве стоит столько, что проще сжечь пару вагонов с соболиными шкурами.

В этот момент под потолком отсека с резким металлическим визгом сработал зуммер. Аварийные красные плафоны мигнули и сменились тревожным, режущим глаза желтым пульсирующим светом.

Из кабины пилотов вышел выпускающий — высокий детина в штурмовом шлеме с опущенным зеркальным забралом, на котором плясали багровые отблески. Он не стал тратить время на приветствия или подбадривающие речи: наемники Синдиката не нуждались в политруках. Детина молча прошел вдоль строя, дергая за страховочные фалы, проверяя замки парашютных систем и хлопая каждого ладонью в тяжелой тактической перчатке по плечу.

Дойдя до Пьера, выпускающий на секунду задержался, окинул взглядом его белесый шрам, пересекавший бровь и щеку, и коротко кивнул:

— Крид просил передать, что твой личный схрон на базе уже укомплектован. Винтовку проверишь на месте. Высота выброски — четыре тысячи. Ветер у земли рваный, аномальные завихрения по правому борту. Раскрытие куполов принудительное на восьмистах метрах, электроника всё сделает сама, вашей задачей остается только не влететь в радиоактивную трубу и не свернуть шею об остатки панельных пятиэтажек.

— Успокоил, обрадовал, — буркнул Шрам, проверяя пальцами плотность фиксации оружия на груди. — Сервис на высшем уровне.

Зуммер взвыл во второй раз — непрерывно, давяще, заставляя внутренности сжаться в тугой комок.

Раздался тяжелый свист гидравлических приводов, металл застонал, и массивная кормовая рампа транспортника медленно поползла вниз, открывая зияющую пасть ночного неба.

В отсек мгновенно ворвался бешеный, ледяной шквал. Температура в кабине рухнула за считаные секунды, выдувая тепло и бросая в лица мелкую крупу замерзшей облачной влаги. Воздух за бортом пах совершенно иначе, чем в любой другой точке планеты. Это был не просто горный или стратосферный холод: сквозь фильтры маски явственно пробивался тяжелый, железистый привкус озона, сырой прелой листвы, горелого кабеля и чего-то неуловимо мертвого, от чего волоски на затылке мгновенно встали дыбом.

Зона дышала снизу, в темноте, поджидая свежее мясо.

Желтый свет над рампой сменился ядовито-зеленым.

— Пошел! Пошел! Пошел! — перекрывая вой двигателей и свист набегающего потока, заорал выпускающий, яростно взмахивая рукой в сторону черного провала.

Рекруты поднимались слаженно, без единой заминки, словно детали одного огромного автомата. Шаг, фиксация, короткий толчок от края рифленого металла — и темные силуэты один за другим растворялись в ревущей бездне за хвостом самолета.

Пьер поднялся на ноги, чувствуя привычную, знакомую до боли тяжесть парашютного ранца за спиной. В голове не осталось ни капли хмеля, ни капли страха — только предельная, звенящая концентрация матерого волка, выходящего на охотничью тропу. Все мелкие человеческие обиды, парижские кабаки, погибшие товарищи и бесконечная смертная скука мирной жизни остались где-то там, за тысячи километров позади, в другом, игрушечном измерении. Здесь начиналась настоящая работа.

Шрам подошел к самому срезу рампы.

Внизу, сквозь разрывы тяжелых свинцовых туч, открывалась панорама, от которой захватывало дух. Земля не была абсолютно черной: в бескрайнем море глухой темноты то тут, то там вспыхивали фосфоресцирующие синие и зеленые зарницы, медленно пульсировали багровые пятна аномальных полей, а прямо по курсу мертвого падения темнели правильные прямоугольники мертвого советского города. Ни единого огонька в окнах, ни единого уличного фонаря — лишь холодные бетонные коробки хрущевок, облупленные административные здания и ржавые скелеты строительных кранов, вросшие в дикую, разросшуюся чащу.

В самом центре этих безжизненных кварталов, на площади перед массивным зданием горкома с заколоченными окнами, тускло мерцали огни посадочных фальшфейеров, очерчивая посадочную зону — сердце базы Синдиката.

— Ну, здравствуй, старая сука, — негромко проговорил Пьер одними губами, глядя в бездну. — Давно не виделись.

Наемник коротко усмехнулся разбитым ртом, шагнул с обреза рампы вперед и камнем провалился в ледяную, свистящую темноту.

Глава 6

Удар о потрескавшийся асфальт вышел жестким, отдавшись сухой болью в пояснице и заставив челюсти со стуком сомкнуться. Пьер спружинил на полусогнутых, мгновенно ушел в перекат через правое плечо, сминая телом жухлый бурьян, и тут же вскочил на ноги, выдергивая чеку быстрого сброса подвесной системы. Шелковый купол, на мгновение надувшийся холодным низовым ветром, с тяжелым шелестом опал на щербатые плиты, превратившись в бесформенную черную лужу посреди заросшей полынью площади.

Вокруг стояла мутная предрассветная серость. Из тумана, цепляясь за пустые глазницы выбитых окон, проступали угрюмые коробки типовых советских пятиэтажек с осыпавшейся серой штукатуркой. Чуть впереди, наполовину скрытый разросшимися кривыми кленами, высился массивный фасад Дома культуры с обломанными гипсовыми колоннами, у подножия которых сиротливо ржавел остов гусеничного трактора.

Дюбуа сорвал с лица плотную дыхательную маску, жадно втягивая ноздрями стылый сырой воздух. Легкие обожгло густым, въедливым запахом, который невозможно было спутать ни с чем другим на свете. Парижские набережные, пропахшие дорогим табаком и речной тиной, выветрились из памяти без следа. Здесь пахло застарелой болотной гнилью, горелым рубероидом, прелой осиновой листвой и едким озоном, будто над городом только что отгремела сухая гроза. А на языке, прямо под нёбом, осел знакомый до дрожи металлический привкус — словно в детстве лизнул на морозе медную монетку или стальную дверную ручку.

Шрам вытер ладонью в перчатке мокрый подбородок и шумно сплюнул под ноги. Наручный дозиметр на левом запястье не заходился истошным писком, но мерно, лениво щелкал, отбивая глухой предупреждающий ритм: сорок пять микрорентген в час, для этих мест считай курортная норма.

Рядом, метрах в двадцати левее, с глухим хлопком приземлился второй парашютист. Сутулый крепыш с седой щетиной, летевший в самолете неподалеку от Пьера, погасил стропы коротким рывком, ловко подобрал полотнище под мышку и, не тратя времени на раскачку, вскинул короткий карабин, беря на прицел угол ближайшего гастронома.

— Чисто, — глухо бросил седой сквозь зубы на ломаном немецком, даже не оборачиваясь. — Подтягивайся к мозаике, сержант, не свети задницей на открытом пространстве. Здесь на крышах иногда такие сквозняки гуляют, что голова отдельно от туловища улетает.

Чуть дальше по площади шумно плюхнулись еще трое: один зацепил стропами ржавую опору освещения, выругался по-польски грязно и размашисто, но быстро перерезал фалы ножом и скатился на землю. Группа рассыпалась по периметру без лишней суеты, занимая мертвые зоны за бетонными цветочницами и покосившимися фонарными столбами. Эти люди не нуждались в командах: каждый знал свой сектор, каждый умел слушать тишину.

А тишина в Мёртвом городе была особенной. Не мирной, не лесной, а давящей, упругой, словно натянутая резиновая мембрана. В ней не пели птицы, не шуршали в траве полевки, не шумели шины далеких автомобилей. Лишь сырой осенний ветер лениво поскрипывал полуоторванным листом жести на крыше горисполкома да где-то в глубине заброшенных дворов протяжно, на одной высокой ноте капала вода из пробитой трубы. Это безмолвие казалось живым — город не спал, он затаился, разглядывая чужаков сотнями черных оконных проемов и словно примеряясь, в какую аномалию удобнее втоптать незваных гостей.

Пьер медленно повел плечами, разминая затекшую под тяжелым бронежилетом спину. Пальцы привычно пробежались по застежкам снаряжения: подсумки на месте, тяжелая рукоять охотничьего тесака под левой рукой, приклад штурмовой винтовки плотно упирается в ключицу. Мышцы, нывшие последние месяцы от безделья и кабацкой сытости, налились привычной, пружинистой тяжестью. Сердце билось ровно, без перебоев, прогоняя по венам густую кровь.

Странное дело: в благополучном Париже, среди сытых буржуа и выглаженных костюмов, он чувствовал себя калекой, заблудившимся стариком, которому по ошибке забыли выписать свидетельство о смерти. А здесь, на растрескавшемся асфальте среди ядовитых трав и радиоактивной пыли, где каждый неосторожный шаг мог превратить человека в мешок с переломанными костями, дыхание вдруг стало глубоким и легким. Тело вспомнило эту проклятую землю само, без подсказок рассудка: колени сами чуть согнулись, центр тяжести сместился вперед, а взгляд начал машинально сканировать пространство перед носками ботинок, выискивая едва заметную рябь в воздухе или подозрительно ровные круги пожухлой травы.

Из глубины заколоченного подъезда Дома культуры бесшумно вынырнули двое часовых в тяжелых бронекостюмах с опущенными шлемами и синими нашивками на предплечьях. Старший вскинул руку, показывая условный знак свободной тропы, и негромко свистнул сквозь зубы.

— Прибыли, значит, — пробормотал Шрам, подхватывая автомат поудобнее и делая первый шаг по битому стеклу. — Ну что ж, пора знакомиться с новыми хозяевами жизни.

Тяжелая брезентовая штора, пропитанная огнеупорным составом и десятилетней въевшейся пылью, с глухим шелестом отсекла мутный рассвет Мёртвого города. За ней сразу начинался полумрак просторного вестибюля бывшего Дома культуры — сырой, пахнущий оружейным щелочным маслом, горелой проводкой, застарелой мочой и едким паром от варящегося в закопченном ведре солдатского варева.

Здание давно перестроили под нужды гарнизона, не заботясь об эстетике советского неоклассицизма. Огромные мозаичные панно, прославлявшие покорителей мирного атома, строителей коммунизма и счастливых колхозниц с тяжелыми снопами пшеницы, почти целиком скрывались за трехслойными баррикадами из мешков с влажным речным песком. Поверх гипсовых барельефов были наспех прикручены саморезами листы баллистической стали, а там, где когда-то звенел гардероб, теперь громоздились штабеля зеленых цинков с натовской маркировкой и ящики из-под тяжелых бронебойных патронов калибра двенадцать и семь.

Внутри царил тот особый, деловитый и циничный гул, который возникает исключительно в местах скопления высокооплачиваемых головорезов со всего белого света. Здесь говорили сразу на пяти языках, щедро разбавляя речь отборной международной бранью, но этот Вавилон наемников понимал друг друга с полувзгляда.

У широкой парадной лестницы, на перевернутом фанерном ящике из-под минометных мин, сидел пулеметчик — массивный, похожий на вросший в землю гранитный валун серб с лохматой седеющей бородой и сломанным, ушедшим набок носом. На засаленных коленях балканца покоился разобранный единый пулемет, и наемник методично, с медитативной размеренностью пахаря, чистил газовый поршень куском промасленной портянки.

— Радован, матерь твою, ты опять эту дрянь на всю казарму раскочегарил? — донеслось со стороны бильярдного стола, на котором вместо шаров стояли аккумуляторы и портативные рации на зарядке.

Голос принадлежал долговязому парню в расстегнутом полевом кителе расцветки британского DPM. На его худом, бледном лице с острой крысиной челюстью кривилась недобрая ухмылка человека, который слишком долго не спал и успел позабыть значение слова «страх». Звали его Смитти, и в узких кругах шептались, что из Ольстера парень утек за пару часов до того, как военная полиция собиралась надеть на него браслеты за излишнее усердие при допросах ирландских боевиков.

— Пей свой чай, островная крыса, и не гавкай под руку, — не поднимая взгляда от железа, глухо отозвался серб на тяжелом, ломаном английском. — Чай для баб и лондонских педерастов. А в этом ведре варится лекарство от здешней хмари. Кто не пьет цикорий с перцем, у того к вечеру кишки через задницу вытекут от местной воды.

Рядом, привалившись широченной спиной к мраморной колонне, тихо гоготнул третий — гигант с медной от южного солнца кожей и выцветшими до белизны усами. Бывший юаровский наемник из «Коутфут», известный на базе под кличкой Боер, неторопливо строгал широким охотничьим тесаком вяленую полосу говядины, аккуратно отправляя волокнистые куски в рот прямо с лезвия. На его мускулистых предплечьях синели застарелые армейские наколки с девизами южноафриканской пограничной войны, перемежавшиеся глубокими следами от когтей какой-то явно не земной твари.

— Пускай пьет, Радован, — лениво протянул бур с характерным гортанным акцентом африкаанс. — Парень привык, что ему королева каждое утро греет кружку с молоком. Вот прижмет его на северных болотах ночью, когда вокруг снорки хороводы водить начнут, мигом сербский деготь покажется божьей росой.

Пьер Дюбуа медленно шел сквозь вестибюль, не торопясь сбрасывать тяжелый штурмовой ранец. Француз приметил всё: и грамотно расставленные в углах станковые пулеметы, перекрывавшие входные сектора перекрестным огнем, и растянутую под потолком маскировочную сеть, глушившую блики от редких ламп, и то, как часовые у бронедверей в подвал не выпускали из рук рукояти взведенных карабинов. Это была не шайка пьяных контрабандистов или идейных фанатиков, сбившихся в кучу ради высоких речей. В Мёртвом городе окопалась элита синдиката — люди, продававшие свои умения за тяжелую монету и привыкшие обустраивать оборону по всем правилам фортификационной науки даже в самом сердце преисподней.

Среди группы вновь прибывших рекрутов, топтавшихся у колоннады в ожидании распределения, заметно нервничал один молодой итальянец. На нем был новенький, еще не знавший окопной грязи швейцарский камуфляж, а на бедре болталась дорогая кобура с хромированным пистолетом. Парень явно пытался выглядеть крутым профессионалом, выпячивал челюсть и громко звенел карабинами, но бегающие зрачки и нервные подергивания плеча выдавали его с головой.

— Слышь, дед, — итальянец шагнул к ведру с кипящей бурой жижей, стоявшему на примусе у лестницы, и пнул носком ботинка пустую консервную банку. — Где тут у вас комендант сидит? Нас в Париже заверяли, что нас встретят офицеры связи, проведут инструктаж и выдадут ключи от комнат. Мы торчим на этом сквозняке уже пятнадцать минут, а вокруг только вонь и ржавчина.

Радован медленно поднял голову. В его мутных, налитых тяжелой усталостью глазах не отразилось ни удивления, ни злости — лишь бесконечное, ледяное равнодушие старого бойцового пса, мимо которого тявкнула дворовая шавка. Серб аккуратно положил чистый затвор на кусок брезента, вытер широкие, в трещинах и мозолях пальцы о штанину и потянулся к кобуре на поясе.

Бритт Смитти мгновенно осклабился, вытягивая шею в предвкушении бесплатного цирка, а южноафриканец даже жевать перестал, застыв с тесаком в полудюйме от губы.

— Ключи от комнат? — негромко переспросил серб на чистейшем русском, выделив каждое слово с пугающей вескостью. Затем перешел на английский: — Слышь, римский гладиатор. Комната у тебя будет на три метра под глиной, если ты сейчас же не уберешь свое копыто от моего завтрака. А комендант сидит в третьем кабинете налево. Только ты к нему не ходи. Он с утра не в духе, потому что вчера ночью двое таких же нарядных петухов решили прогуляться за околицу без детектора и превратились в фарш на глазах у патруля. Комендант потом три часа лично отскребал их мясо от брони головного БТРа.

Итальянец побледнел, спесиво дернул плечом, но благоразумно отступил на пару шагов назад, вжимая голову в воротник.

Пьер тихо усмехнулся себе в усы. Эта казарменная проверка новичков «на вшивость» была стара как мир. В любом гарнизоне, от Французской Гвианы до берегов Персидского залива, старые волки встречали пополнение одинаково — скалили клыки, обламывали рога самым ретивым и смотрели, сломается ли зеленый рекрут от первого же жесткого окрика.

Дюбуа подошел к примусу, не обращая внимания на притихших новобранцев. Его походка — мягкая, чуть заваливающаяся на внешнюю сторону стопы, типичный шаг человека, отшагавшего тысячи километров по песчаным барханам и разбитым гравийным колеям, — не осталась незамеченной.

Шрам молча достал из бокового кармана разгрузки старую, помятую алюминиевую кружку со следами копоти, зачерпнул из ведра обжигающей темной жижи почти до краев и поднял глаза на серба.

— Воды не перелил, Радован? — спокойно произнес Пьер по-французски, а затем плавно перешел на тот жесткий, рубленый сербохорватский, на котором изъяснялись наемники в Боснии и Косово. — Или опять экономишь на зерне, как тогда под Баня-Лукой?

Серб замер. Пальцы ветерана, сжимавшие ветошь, дрогнули. Он медленно поднялся во весь свой исполинский двухметровый рост, вглядываясь в серое, покрытое глубоким кривым рубцом лицо стоящего перед ним француза. Тяжелая челюсть балканца шевельнулась, борода дернулась в широком, изумленном оскале, обнажившем редкие железные коронки.

— Твою мать… Дюбуа? — пророкотал серб так, что с лепнины на потолке посыпалась белая труха. — Шрам, черт тебя дери через колено! А мне ребята из второго батальона клялись на Библии, что тебя три года назад сожгли вместе с катером где-то на реке в Кот-д’Ивуаре! Говорили, от тебя только дымящаяся пряжка от легионерского ремня и осталась!

— Ребята из второго батальона всегда слишком много болтали языком, вместо того чтобы вовремя менять огневые позиции, — Шрам отхлебнул из кружки.

Варево оказалось чудовищным: горький, смолистый настой из жженого ячменя, перца чили и капли технического спирта для дезинфекции продрал глотку до самого желудка, оставив на нёбе вкус жженого железа. Но именно эта отрава мгновенно разогнала остатки головной боли, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Пьер довольно крякнул и вытер губы рукавом:

— Крепко. Как раз чтобы не заснуть на посту, пока местные мертвецы царапаются в ставни.

Боер у колонны опустил нож и внимательно оглядел Дюбуа с ног до головы, задержав взгляд на старых шрамах на шее и спокойных, цепких глазах наемника.

— Легионер, значит, — констатировал южноафриканец, кивая сам себе. — Слышал о тебе. Еще вчера в офицерской столовой кэп обмолвился, что ждет одного старого черта из Парижа, который умеет стрелять на слух и не задает дурных вопросов бухгалтерии. Я — Кобус.

— Пьер, — наемники скупо пожали руки. Ладонь бура походила на кусок задубевшей буйволиной кожи, в которой чувствовалась чудовищная, сокрушительная сила.

— Ну что, Пьер, добро пожаловать в наш уютный санаторий для душевнобольных, — хрипло заржал Смитти, спрыгивая с края бильярдного стола и подходя ближе. Бритт бесцеремонно сунул нос в кружку Дюбуа и сморщился. — Ты гляди, пьет эту смолу и даже не чешется. Сразу видно человека с тяжелым колониальным прошлым. А мы тут, знаешь ли, всё больше о высоком рассуждаем. Вот вчера спорили, чей труп дольше пролежит на солнцепеке возле аномалии «жарка» — жирного торговца или худого сталкера. Радован ставил на толстяка, а я считаю, что жир быстрее закипает и взрывается, как дешевая сосиска на гриле.

— Зависит от влажности воздуха и настройки клапанов на комбезе, — без тени улыбки заметил Шрам, допивая адский напиток до последней капли. — В девяносто седьмом мы под Припятью видели одного умника из внутренних войск, который влетел в термическое поле прямо в полной общевойсковой химзащите. Резина спеклась с кожей за полторы секунды. Он бежал еще метров двадцать, пока легкие не выгорели изнутри. Зрелище на любителя, но тушенкой пахло знатно.

Смитти замер на секунду, ошарашенно моргнул, а затем зашелся сухим, лающим хохотом, хлопая себя по ляжкам:

— Наш человек! Слышишь, Кобус? Наш человек приехал! Никаких соплей, чистая анатомия!

В глубине коридора, за железной дверью с надписью «Дирекция», глухо щелкнул массивный засов. На пороге показался высокий, сухощавый немец с аккуратно подстриженными светлыми висками и холодным, словно хирургический скальпель, взглядом серых глаз. На нем был идеально вычищенный немецкий комбинезон без единой лишней складки, а планшет на бедре блестел свежим пластиком.

— Отставить балаган, — негромко, но с той особой офицерской интонацией, которая заставляет роту вытягиваться во фрунт, произнес немец. — Дюбуа?

— Я, — отозвался Пьер, ставя пустую кружку на ящик.

— Комендант ждет тебя через двадцать минут. Сначала спустись на нулевой уровень, отметишься у интенданта и заберешь свое спецснаряжение из персональной ячейки. Пропуск уже в терминале. Шевелись, сержант, график сдвинулся, у штаба для тебя есть срочная работа за периметром.

Немец развернулся на каблуках и исчез в темноте служебного отсека, оставив дверь приоткрытой.

Радован снова взялся за тряпку, с усмешкой глядя на старого товарища снизу вверх:

— Слышал, Шрам? Курт шутить не любит. Он из бывших спецов бундесвера, у него в голове вместо мозгов устав караульной службы вшит. Давай, топай вниз. Твой схрон в самом дальнем тупике под сценой. Крид туда лично два дня назад какие-то длинные ящики затаскивал под охраной. Видать, приготовил для тебя что-то особенное.

— Посмотрим, насколько щедрым оказался наш белобрысый капитан, — хмыкнул Дюбуа.

Он поправил лямку автомата, коротко кивнул ветеранам и уверенным, тяжелым шагом направился к узкой железной лестнице, ведущей во тьму сырых подземелий Мертвого города. Здесь, среди запаха пороха, циничных шуток о смерти и холодного расчета профессионалов, он чувствовал себя на своем месте. Осенний Париж с его сытыми буржуа казался теперь не более чем дурным, далеким сном, от которого наемник наконец-то проснулся.

Глава 7

Лестница уходила в темноту крутыми, выщербленными ступенями, по краям которых змеились толстые пучки бронированных кабелей в мокрой матерчатой оплетке. Чем глубже спускался Дюбуа, тем слабее становился казарменный шум вестибюля, уступая место монотонному, утробному гулу вентиляционных шахт и мерному стуку конденсата, срывающегося с замшелых потолочных плит. Воздух здесь был значительно холоднее, густой и сырой, с тем неистребимым душком советских бомбоубежищ, где десятилетиями консервировались запахи прелой резины индивидуальных аптечек, карболки и застоявшейся в дренажных приямках ржавой воды.

На нижнем ярусе, за распахнутой тяжелой гермодверью с чугунным штурвалом запора, начинался длинный коридор технического узла. Аварийные лампы под проволочными колпаками бросали на покрытые солевыми разводами стены тусклый желтый свет, в котором лениво кружились пылинки.

В широком ответвлении туннеля, где когда-то размещался склад гражданской обороны, а теперь царило хозяйство службы снабжения, горел яркий галогеновый прожектор. За длинным верстаком, сколоченным из массивных шпал и обшитым оцинкованной жестью, сидел немолодой человек в засаленном кожаном фартуке поверх термобелья. Его круглое лицо, изборожденное глубокими морщинами и оспинами от пороховых ожогов, освещала гибкая лампа на струбцине. Оружейник с виртуозной скоростью перебирал мелкие детали спускового механизма, орудуя тонким пинцетом и плоским надфилем.

Услышав тяжелые шаги Шрама по бетонному полу, старик даже не поднял головы, лишь привычно скользнул взглядом по носкам ботинок гостя:

— Если ты за патронами для дежурного взвода, иди к сербам на рампу, я еще не закончил ревизию цинков с бронебойными. А если приперся жаловаться на перекос гильзы в казеннике — вычисти сначала нагар из газовой каморы, потом открывай рот.

— Я за своим железом, мастер, — ровно произнес Пьер, останавливаясь у верстака и бросая на жесть пластиковую карточку с личным идентификатором Синдиката.

Оружейник отложил надфиль, взял карту испачканными в графитовой смазке пальцами и провел ею через щель считывателя на портативном терминале. Аппарат коротко пискнул, на тусклом зеленом экранчике пробежали строки кода, сменившись крупным значком категории допуска и фамилией Дюбуа.

Взгляд мастера изменился. Исчезла дежурная сварливость складского сидельца, сменившись настороженным, оценивающим любопытством, с каким бывалые патологоанатомы разглядывают редкий и сложный случай.

— А, француз… — протянул старик на чистом русском с едва уловимым прибалтийским акцентом. — Пьер, значит. Капитан Крид три дня назад лично спускался, предупредил, чтобы я подготовил восьмой отсек под сценой и никого туда не подпускал даже под дулом пулемета. Говорил, прибудет капризный заказчик с особыми запросами. Пойдем, поглядишь, чего тебе навезли.

Оружейник снял со стены тяжелую связку ключей на стальном кольце, хромая на левую ногу, поплелся в глубь бокового коридора. Миновав два поворота, они остановились перед решетчатой стальной дверью с массивным врезным замком. За ней скрывалась небольшая сводчатая комната, до самого потолка заставленная герметичными черными кейсами из ударопрочного пластика с клапанами выравнивания давления.

Мастер включил свет, и комната озарилась резкими белыми лучами люминесцентных ламп. В воздухе стоял густой, почти пьянящий аромат заводской оружейной смазки, свежего оружейного полимера и сухого картона.

— Ну, выбирай, благородие, — старик скрестил руки на груди, прислонившись к дверному косяку. — Крид для тебя выбил специальный бюджет из европейского филиала. Тут тебе и новенькие бельгийские штурмовые модули с электронным спуском, и немецкие комплексы с встроенными лазерными дальномерами и программируемыми прицельными сетками. Чудо инженерной мысли, стреляет хоть из-под воды, хоть из космоса.

Шрам неторопливо прошелся вдоль стеллажей. Он подошел к открытому длинному ящику, где на формованном поролоне покоилась ультрасовременная штурмовая винтовка в футуристическом корпусе из светло-серого углепластика. Француз вынул ее за цевье, вскинул к плечу, прислушиваясь к ощущениям. Оружие было непривычно легким, почти невесомым, напичканным сенсорными кнопками, разъемами для подключения тактического шлема и сложными диоптрами.

Дюбуа скривил губы и с сухим стуком вернул дорогую игрушку обратно в поролоновое гнездо:

— Дерьмо собачье. Вся эта электроника сдохнет через три часа после первого же серьезного радиоактивного тумана или вспышки аномального поля. А когда в направляющие этого пластикового шедевра забьется здешняя радиоактивная глина пополам с болотной тиной, его заклинит намертво. И чем я буду выбивать застрявшую гильзу в полевых условиях? Пальцем ковырять?

— О как, — оружейник довольно хмыкнул в усы, и в его глазах блеснуло уважение. — А штабные мальчики от этих стволов кипятком писают, думают, раз оптика на батарейках, то они теперь боги войны. Я Криду так и сказал: настоящий наемник эту дрянь в рейд не возьмет. Ну а что скажешь про это?

Старик указал на дальний верстак, где стояли два длинных, обитых стальными уголками ящика из темного мореного дуба — нестандартная тара для современных военных поставок.

Пьер подошел ближе, отщелкнул массивные бронзовые замки и откинул крышку первого ящика. Внутри, на подушке из промасленного черного войлока, лежало то, ради чего действительно стоило лететь сквозь штормовое небо.

Это был легендарный карабин Маузера образца девяносто восьмого года, но доведенный оружейными мастерами до абсолютного, пугающего совершенства. От старой армейской винтовки здесь осталась лишь безупречная, несокрушимая ствольная коробка с массивным продольно-скользящим затвором и знаменитым пружинным выбрасывателем, способным с хрустом выдрать даже намертво прикипевшую раздутую гильзу. Все остальное подверглось глубокой, хирургически точной переработке.

Деревянное армейское ложе заменили на цельнофрезерованное шасси из матового термостойкого полимера глубокого графитового цвета, устойчивого к агрессивной химии и ударам. В конструкцию был интегрирован толстостенный, вывешенный матчевый ствол с шестью правыми нарезами, рассчитанный под тяжелый и чудовищно мощный патрон 7,92х57 миллиметров. На дульном срезе красовался массивный титановый саундмодератор солидного диаметра, призванный глушить громоподобный хлопок выстрела и гасить предательское дульное пламя в ночной темноте. Сверху, на стальной планке Пикатинни, жестко прикрученной к ствольной коробке двенадцатью калеными винтами, сидел монументальный оптический прицел переменной кратности с гравированной сеткой, не зависящей от капризных батареек.

Дюбуа бережно, словно живое существо, извлек карабин из ложемента. Оружие легло в руки с той идеальной, хищной плотностью, какая бывает только у штучных инструментов, подогнанных под анатомию конкретного стрелка. Пьер мягко отвел рукоять затвора вверх и на себя: стебель скользнул по зеркально полированным пазам без малейшего люфта, с едва слышным маслянистым шелестом, а затем закрылся с упругим, сухим щелчком запирания боевых упоров.

— Зверь-машина, — не удержался старик, наблюдая за наемником. — Ствол ковали в Зуле по спецзаказу, сталь с добавлением вольфрама. Этому железу плевать на перепады температур: хоть из костра стреляй, хоть после ледяной трясины. Пуля с трехсот метров прошивает кирпичную кладку в два слоя и гарантированно рвет двигатель грузовика, если патрон с закаленным сердечником. Для охоты на крупную дичь или для ювелирной зачистки караулов лучшего инструмента в Зоне не сыскать.

— Это именно то, что нужно, — негромко произнес Шрам, и его пальцы привычно нащупали плавный, сухой спуск без свободного хода. — Просто, надежно и бьет наповал. Никаких компромиссов.

Наемник отложил «коряк» на чистую ветошь и распахнул второй ящик. Там лежал ответ на извечный вопрос о выживании в ситуациях, когда дистанция сокращается до броска гранаты, а из густого подлеска или полуразрушенного дверного проема на тебя накатывает нечто быстрое, голодное и крайне агрессивное.

Тяжелый, хищный пулемет РПК-16 в черном матовом покрытии выглядел готовым к драке прямо сейчас. Ствол укороченный, усиленный, с эффективным щелевым пламегасителем. Под длинным цевьем, оснащенным боковыми планками, надежно крепился модернизированный подствольный гранатомет, чей толстый ствол был рассчитан на выстрелы ВОГ-25. Рядом в специальных гнездах лежали три тяжелых круглых барабана повышенной емкости на девяносто пять патронов каждый, снаряженных через один бронебойными пулями и боеприпасами с тяжелым свинцовым сердечником для максимального останавливающего эффекта.

Француз поднял ручной пулемет, проверил плавность хода затворной рамы и щелкнул фиксатором барабанного магазина. Барабан встал на место с тяжелым металлическим стуком, сместив баланс оружия вперед и вниз — ровно настолько, чтобы компенсировать неизбежный подброс ствола при длинных очередях.

— Вот этим мы и будем разговаривать с местной фауной, — усмехнулся Дюбуа, оглаживая шершавый пластик рукояти. — Никаких длинных переговоров и дипломатических пауз. Барабан в пузо, гранату под лапы — и пусть потом ученые разбираются, к какому подвиду принадлежали эти ошметки.

— К пулемету дам тебе три цинка патронов с усиленным пороховым зарядом, — деловито добавил мастер, доставая из-под стеллажа деревянный ящик с выбитой маркировкой. — И два десятка осколочных гранат для подствольника. Капсюли свежие, лакированные, сырости не боятся. Только смотри, парень, не переусердствуй с очередями: ствол хоть и сменный, но казенник после трех сотен выстрелов без передышки нагреется так, что прикуривать сможешь.

Шрам не ответил. Наемник с методичностью хищника, собирающегося на большую тропу, принялся подгонять снаряжение под новое оружие.

С тяжелого «коряка» он снял лишние резиновые заглушки, проверил надежность крепления оптики, смазал пазы затвора тонким слоем оружейного вазелина и снарядил подсумок обоймами с тяжелыми тупоконечными пулями калибра 7,92. Каждая гильза блестела желтой медью, внушая спокойную уверенность в том, что осечки не будет ни при каких обстоятельствах. Затем настал черед РПК: француз отрегулировал телескопический приклад под толщину композитных пластин своего бронежилета, закрепил тактический трехточечный ремень и рассовал круглые гранаты для подствольника по специальным эластичным карманам на разгрузочном поясе.

Когда все манипуляции были закончены, Пьер перекинул ремень маузера через плечо, ощутив за спиной привычную, успокаивающую тяжесть длинного ствола, а пулемет взял в правую руку за рукоять для переноски.

Он больше не походил на растерянного ветерана, заливающего тоску в парижских трущобах. Перед стариком-оружейником стоял готовый к автономному рейду тяжелый рейнджер Синдиката — хладнокровный, вооруженный до зубов и предельно опасный бродяга, для которого эта ядовитая земля была всего лишь очередным театром военных действий.

— Ну что, старик, спасибо за железо, — коротко бросил Шрам, забирая со стола свою карту допуска. — Пойду послушаю, какую сказку приготовил для меня комендант.

— Иди, иди, — оружейник махнул перепачканной ладонью и снова потянулся к надфилю. — Только уши шире держи. Здешние сказки всегда одинаково начинаются — с больших денег, а заканчиваются тем, что мы твои манатки обратно на этот стеллаж складывать будем. Постарайся сломать эту традицию, сержант. Уж больно винтовку жалко, редкая вещь.

Дюбуа лишь усмехнулся углом рта, развернулся и тяжелым, размеренным шагом направился обратно к лестнице, ведущей наверх, в душный и суетливый полумрак штабного муравейника.

Кабинет коменданта располагался на втором этаже, в бывшей учительской или директорской каморке, куда вел темный коридор с вспученным от сырости паркетом. Дверь из мореного дуба, когда-то покрытая лаком, теперь несла на себе следы грубого взлома ломом и висела на свежих стальных петлях. На криво прибитой фанерной табличке поверх затертой надписи «Дирекция ДК» кто-то черным маркером неровно вывел: «Комендатура. Стучать дважды. Без дела не соваться — стреляю на звук».

Пьер толкнул створку плечом.

Внутри стоял густой, едкий дух самосада, застарелого непроветренного жилья и оружейной гари. Все окна были наглухо забиты пятидесятимиллиметровыми досками, поверх которых лежали мешки с влажным песком, и лишь сквозь узкую стрелковую щель пробивался тусклый дневной свет, падавший на массивный письменный стол. Стол был завален мятыми топографическими картами в полиэтилене, цинками из-под автоматных патронов, использовавшимися вместо пепельниц, и стреляными гильзами крупного калибра, служившими грузилами для чертежей.

За столом сидел комендант — коренастый, плечистый босниец по фамилии Драгович, которого на всех балканских перевалах и во всех гарнизонах наемников знали под простой и емкой кличкой Могильщик. Его широкое скуластое лицо цвета сырой глины рассекал глубокий фиолетовый шрам от ожога фосфорной гранатой, стянувший левое веко в вечный недоверчивый прищур. На нем был надет выцветший до белизны советский маскировочный халат поверх тяжелого кевларового бронежилета, а на столе прямо под правой рукой лежала расчехленная автоматическая винтовка с коротким стволом.

Драгович медленно поднял тяжелый взгляд на вошедшего, отложил огрызок химического карандаша и с хрустом потянулся в расшатанном кресле:

— Дюбуа. Значит, Крид не наврал, вытащил-таки тебя из парижских канав. Я думал, ты там окончательно сгнил в обнимку с дешевым пойлом.

— И тебе не сдохнуть, Эдин, — Шрам спокойно прикрыл за собой дверь, подошел к столу и с глухим стуком поставил приклад пулемета на пол, прислонив тяжелый барабан к ножке массивного дубового сейфа. — Гляжу, ты всё так же обустраиваешь уют. Пара мешков с песком, вонь тухлого табака и вид на кладбище. Прямо как под Сараево в девяносто третьем.

— Под Сараево было теплее и бабы стоили дешевле, — буркнул босниец, придвигая к себе помятую железную кружку и шумно отхлебывая холодный чай. Глаза коменданта мазнули по винтовке за спиной француза, затем по короткому РПК-16 с барабаном и подствольником. В единственном зрячем глазу ветерана мелькнуло скупое одобрение: — Гляжу, новенькие пластмассовые погремушки от бельгийцев ты брать не стал. И правильно. У них от здешней пыли затворные рамы клинит после трех очередей. «Маузер» — вещь надежная. Если ствол не погнешь об чью-нибудь дурную башку, еще твоих внуков переживет.

— Я пришел сюда не воспоминания ворошить, Эдин. Курт сказал, у тебя есть срочная работа, под которую Крид выделил отдельную графу в бюджете.

Босниец помрачнел, полез под стол и с тяжелым металлическим стуком бросил на карту плоскую металлическую коробку с полевым планшетом. Экран устройства тускло светился зеленоватым светом, отображая спутниковый снимок северо-восточного сектора — полосу глухих буреломов на стыке Мертвого города и Рыжего леса, испещренную багровыми значками высокого аномального риска.

— Работа есть, — глухо заговорил Драгович, доставая из кармана пачку дешевых папирос без фильтра и чиркая спичкой о крышку цинка. — И за нее платят столько, что можно купить половину этого вшивого гарнизона со всеми потрохами. Но и сдохнуть там проще, чем поскользнуться на собственном дерьме. Заказ срочный, пришел напрямую из мобильной лаборатории ученых на Янтаре. Эти очкарики готовы отдать полугодовой бюджет исследовательского сектора, лишь бы кто-то снял с них головную боль.

— Ближе к делу, — бросил Пьер, садясь на свободный снарядный ящик у стены и вытягивая уставшие ноги. — Кого надо спустить на дно? Конкурентов? Дезертиров из внутреннего периметра?

— Если бы конкурентов… — комендант выпустил под потолок струю вонючего серого дыма. — С людьми воевать просто: пулю в лоб или гранату в форточку, и вопрос закрыт. Тут история почище. Три недели назад на северных просеках объявился шатун. Обычный бурый медведь, только размером с армейский бронетранспортер. Видать, попал под жесткий Выброс где-то в глубине болот, сдох, да не до конца. Зомбированная падаль. Мозгов ноль, инстинктов ноль, боли не чувствует вообще, прет по прямой сквозь сосняк, как бульдозер.

Шрам скептически приподнял бровь:

— И ради мертвого медведя яйцеголовые подняли на уши Синдикат? Эдин, ты меня за кого держишь? Обычного зомби-мутанта пара пулеметчиков на блокпосту разберет на запчасти за полминуты. Дай мне три ленты с бронебойными пулями и координаты его лежки, к вечеру приволоку его уши на веревочке.

— Не перебивай, сержант, если не хочешь закончить как группа Брауна, — жестко осадил его босниец, постучав желтым ногтем по экрану планшета. — Браун тоже думал, что идет на обычную сафари-прогулку. Взял четверых парней, тяжелые стволы, пошел на перехват. Вернулся один Браун. Без левой ноги, с разорванным животом и полными штанами кровавого поноса. Прожил в лазарете сорок минут, успел только прохрипеть в диктофон, что по этой твари стрелять обычным свинцом — всё равно что горохом в танк плеваться.

Драгович нажал кнопку на корпусе планшета, выводя на дисплей серию смазанных, зернистых снимков, сделанных с разведывательного беспилотника.

Пьер подался вперед, вглядываясь в экран. Зрелище было омерзительным даже для человека, привыкшего к африканским гниющим траншеям.

На фотографии был запечатлен гигантский самец высотой в холке под два с половиной метра. Шерсть на звере почти полностью вылезла, обнажив серую, струпьевидную плоть с зияющими язвами, сквозь которые отчетливо виднелись почерневшие ребра. Но самое жуткое заключалось в другом: тело чудовища местами покрывали уродливые, оплавленные наросты, напоминавшие корку застывшего вулканического шлака вперемешку с битым стеклом. Из развороченного бока твари, прямо из гниющего мяса, пульсировало мутное янтарно-оранжевое свечение, а вокруг морды воздух заметно дрожал, как над раскаленной асфальтовой трассой в июле.

— Что это за дрянь? — нахмурился Дюбуа.

— У этой скотины развился аномальный жор, — медленно пояснил комендант, зажимая папиросу в углу рта. — Ученые говорят, у него после пси-удара напрочь замкнуло пищеварительную систему. Обычное мясо он не жрет, дохнет от голода, но органику поддерживает радиация. Тварь научилась вынюхивать аномальные очаги. Раскапывает «жарки», лезет мордой в «гравиконцентраты» и жрет артефакты целиком. Заглатывает гравитационные сгустки, термические камни, химические кристаллические образования. Желудок у него превратился в чертов ядерный реактор.

Шрам тихо присвистнул, потирая рубец на скуле:

— Ходячая бомба на четырех лапах.

— Именно, — кивнул босниец. — Артефакты внутри него не перевариваются, они там варятся в радиоактивной желчи, вступают в реакцию и насыщают ткани аномальной энергией. Шкура у него теперь спеклась с гравитационным шлаком, кости стали прочнее легированной стали, а удар лапы разносит кирпичную стену в щебень. К тому же вокруг него фонит так, что обычный счетчик Гейгера сгорает за пять минут на дистанции в тридцать шагов. Если эта тварь выйдет к внешним кордонам или врежется в стационарный блокпост, будет катастрофа. Но яйцеголовым плевать на блокпосты. Им нужны его потроха.

— Желудок?

— Всё подбрюшье целиком, — подтвердил Эдин. — Внутри этой туши сейчас болтается минимум десяток чистых артефактов высокой плотности, спекшихся под давлением и пси-полем. Плюс образцы мутировавших тканей. Корпорации заплатят за этот биоматериал золотом. Условия простые: ты находишь шатуна, валишь его наглухо, вспарываешь брюхо, пакуешь артефакты в свинцовые контейнеры и срезаешь шкуру с загривка для анализов. Саму тушу потом сожжем термитами на месте.

Пьер поднялся, закинул ремень пулемета на плечо и проверил фиксацию ножен на бедре. Дело пахло скверно, очень скверно — такие контракты обычно выписывали тем, кого не жалко пустить в расход ради научного отчета. Но в глазах наемника уже зажегся тот самый холодный, расчетливый огонек охотника, который не могла погасить никакая радиация. Это была настоящая добыча. Опасная, смертоносная, не прощающая ошибок.

— Сколько на кону? — коротко спросил Дюбуа.

— Восемьдесят тысяч евро чистыми на группу, — отчеканил Могильщик. — Плюс четверть от оценочной стоимости найденных артефактов после лабораторной экспертизы Синдиката. Патроны, гранаты и свинцовые боксы спишу по нулевой ставке со склада снабжения.

— Мне нужны люди, Эдин. Одному там делать нечего: пока я буду наводить оптику, эта гора мяса намотает мои кишки на ближайшую сосну.

— Бери кого хочешь из свободных ветеранов на первом ярусе, — босниец махнул рукой в сторону двери. — Только сопляков не трогай, не трать казенные бинты. Возьми голландца ван Дейка с его тяжелым пулеметом, он спокойный как труп. Можешь дернуть Бранислава, он в лесах под Вуковаром волков голыми руками душил, повадки зверя знает лучше любого егеря. И Докера прихвати, у него гранатомет пристрелян так, что мухе яйца с пятидесяти метров оторвет.

— Годится, — Шрам повернулся к выходу, но у самой двери притормозил и бросил через плечо: — Если мы не вернемся к полуночи, Эдин, сожги мои вещи в схроне. Не люблю, когда чужие лапы роются в моем железе.

Комендант криво усмехнулся перекошенным ртом, затушив окурок о край гильзы:

— Не надейся на легкую смерть, Дюбуа. Ты слишком дорого стоишь конторе, чтобы так просто сдохнуть в канаве. Проваливай. И без шкуры не возвращайся.

Глава 8

В казарменном отсеке, оборудованном в бывшем гимнастическом зале за сценой, пахло застарелым потом, оружейной смазкой и сырой шерстью сушившихся на трубах портянок. Высокие сводчатые окна под самым потолком были намертво заложены силикатным кирпичом, и тяжелый сумрак разгоняли лишь редкие тусклые лампочки в проволочных сетках, свисавшие на витых шнурах над двухъярусными койками из грубого стального уголка. Здесь не было казарменного блеска и парадной выправки: всюду валялись вскрытые цинки из-под патронов, матерчатые баулы, ремни и засаленные бронежилеты со следами свинцовых ссадин на пластинах. Люди отдыхали так, как отдыхают только на передовой между артобстрелами — спали одетыми, не снимая тяжелых ботинок и держа ладонь на рукояти ножа или на цевье положенного вдоль бедра ствола.

Пьер медленно шел между рядами коек, машинально сканируя лица дремавших и бодрствовавших наемников. Зеленых мальчишек, искавших легкой романтики или легких шальных денег, в этом крыле не держали вовсе: комендант отсеивал человеческий шлак быстро и безжалостно, отправляя неопытных на внешние караулы или на перетаскивание ящиков с гравием. В глубине зала, возле чугунной печки-буржуйки, вокруг которой было расчищено пространство от коек, обосновалась небольшая компания ветеранов.

Голландец ван Дейк сидел на перевернутом деревянном ящике из-под минометных мин, широко расставив массивные колени. Бывший морпех королевского флота походил на тяжелый, вросший в землю дубовый пень: квадратное, выдубленное северными ветрами лицо, светлая короткая щетина и абсолютно невозмутимый взгляд водянисто-голубых глаз. Перед ним на чистом брезенте лежал полностью разобранный бельгийский пулемет «Миними» под тяжелый винтовочный патрон. Голландец методично, с размеренностью часового механизма водил войлочным пыжом по зеркалу канала ствола, не обращая ни малейшего внимания на разговоры вокруг.

Рядом, привалившись спиной к кафельной стене, точил длинный кривой тесак хорват Бранислав. Жилистый, словно сплетенный из корабельных канатов, с сухим скуластым лицом, испещренным сеткой глубоких морщин, он двигался с той экономной пластикой степного волка, которая вырабатывается годами лесной охоты и партизанских рейдов. В легионерских батальонах о Браниславе ходили мрачные слухи: говорили, что на войне в Краине он неделями выслеживал сербских снайперов в густых чащобах, питаясь сырыми кореньями и определяя чужие засады по едва заметному шевелению веток.

Третьим был Докер. Ветеран Фолклендской кампании, успевший после штурма Порт-Стэнли повоевать за дюжину сомнительных правительств от Нигерии до Бирмы, выглядел как человек, которого жизнь долго и старательно жевала, но так и не сумела переварить. Его землистое, перекошенное старым осколочным ранением лицо обрамляли клочковатые седые бакенбарды, а тяжелый взгляд исподлобья не сулил ничего хорошего любому, кто осмеливался приблизиться без дела. Англичанин молча цедил из закопченной кружки остывший чай, пристроив на коленях шестизарядный револьверный гранатомет, чьи толстые каморы барабана хищно отсвечивали вороненой сталью.

— Хватит полировать железо, Питер, — негромко произнес Дюбуа, останавливаясь у буржуйки и опираясь на ствол своего карабина. — Металл до дыр сотрешь, а воевать придется не с зеркалом.

Ван Дейк даже не дрогнул. Он плавно довел шомпол до упора, вытянул его обратно, критически осмотрел белый войлок и лишь затем поднял тяжелую голову на француза.

— Здравствуй, сержант, — голос голландца прозвучал низко, ровно, словно заработал корабельный дизель на малых оборотах. — Слышал, Крид вытащил тебя с пенсионного дна. Говорят, ты теперь числишься у него в любимчиках и получаешь прямые транши из Европы.

— Слухи в этой дыре разносятся быстрее, чем тифозные вши, — Шрам криво усмехнулся, сбрасывая с плеча тяжелый РПК-16 и ставя его прикладом на дощатый пол. — Комендант выкатил нам срочный контракт. Жирный, но с душком тухлого мяса. За работу платят восемьдесят тысяч чистыми плюс четверть от стоимости добычи после экспертизы. Делим поровну, на четыре доли, без штабных вычетов и страховых поборов.

Бранислав замер. Брусок, плавно ходивший по лезвию ножа, со звонким стуком лег на деревянный ящик. Хорват медленно прищурился, оценивая выражение лица француза:

— Восемьдесят кусков за выход в четыре ствола? Драгович обычно за сотню евро готов удавить собственного интенданта ржавой проволокой. Если старый пес расщедрился на такие подъемные, значит, нам предлагают сунуть головы в пасть к дьяволу, да еще и без права на обратный билет. Кого валить надо, Пьер? Снова отряд правительственного спецназа на переходе? Или яйцеголовые потеряли на болотах чемодан с секретными кодами?

— Хуже, — Дюбуа достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и выдохнул сизый дым в сторону вентиляционной решетки. — Не люди. На северных опушках, прямо на стыке с Рыжим лесом, завелся шатун. Огромный зомбированный медведь. Тварь наглоталась гравитационных и термических камней, жрет аномалии вместо падали, светится как Чернобыльская станция в апреле и разносит кирпичные сараи ударом лапы. Шкура покрыта шлаком, обычный свинец рикошетит. Заказ идет от мобильной лаборатории на Янтаре: им нужны образцы тканей, фонящая шкура и желудок. Внутри этого монстра сейчас варится десяток отборных артефактов высокой плотности.

Докер издал короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель туберкулезника, и со стуком поставил кружку на кирпичи печки:

— Медведь-мутант, накачанный радиацией… Господи помилуй, я думал, после траншей под Гуз-Грин меня уже ничто на этом свете не удивит. Сержант, ты в своем уме? Охотиться на трехтонную ходячую бомбу в зарослях, где счетчик Гейгера визжит не затыкаясь? Там каждый куст может оказаться плешью или жадным холодцом, а ты предлагаешь устроить сафари на тварь, которая даже боли не чувствует.

— Я предлагаю не сафари, Докер, я предлагаю заработать столько, сколько ты в своих английских доках не вытащишь и за десять лет беспорочной службы, — холодно парировал Шрам, глядя британцу прямо в глаза. — Нам не нужно бегать за ним по кустам и устраивать рукопашные схватки. Нужен расчет. Ван Дейк берет тяжелый пулемет и бронебойно-зажигательные ленты, вяжет зверя огнем на дистанции, ломая кости в суставах. Ты, англичанин, заряжаешь свой барабан кумулятивными и фугасными гранатами — будешь выбивать из него аномальную дурь по площадям. Бранислав пойдет головным дозором, он зверя чует за версту, не даст нам вляпаться во встречную засаду или в блуждающую аномалию. А я отработаю из «Маузера» по уязвимым точкам: глаза, открытые язвы, основание черепа.

Ван Дейк молча защелкнул крышку ствольной коробки своего пулемета. Металл отозвался тяжелым, уверенным звуком готового к бою оружия. Голландец потер подбородок широкой мозолистой ладонью и скупо кивнул:

— Звучит разумно. Если у зверя суставы покрыты шлаком, обычная автоматная пуля соскользнет. Но полудюймовый сердечник из карбида вольфрама крошит базальтовые плиты. Если перебить ему колени, он превратится в неподвижную мишень. Сколько времени на сборы?

— Двадцать минут, — отчеканил Пьер. — В сумерках выдвигаемся. Драгович дает добро на нулевой склад: берем тяжелые штурмовые комплекты с закрытым дыханием, свинцовые контейнеры под радиоактивную дрянь и двойной запас антирадов. Никаких лишних шмоток. Только броня, цинки и боевой стимулятор в бедро на случай, если придется уносить ноги.

Бранислав поднялся на ноги, пряча тесак в кожаные ножны на бедре. На губах хорвата появилась тонкая, злая усмешка профессионального следопыта:

— Медведь — зверь территориальный, даже если у него вместо мозгов кисель из радионуклидов. Если он нашел богатое место с артефактами, он будет кружить возле него, пока земля под лапами не выгорит дотла. Я знаю те просеки у Рыжего леса: там старые дренажные канавы, заваленные буреломом, и насыпь узкоколейки. Идеальное место, чтобы зажать крупную дичь в угол и расстрелять без шансов на прорыв. Я в деле, сержант. Моя доля лишней не будет.

Докер тяжело вздохнул, покрутил барабан своего гранатомета и сплюнул под ноги:

— Проклятый остров, проклятая Зона, проклятые деньги… Черт с вами, бродяги. Все лучше, чем слушать храп сербов в этой сырой дыре. Только уговор, Дюбуа: если эта радиоактивная падаль побежит на меня, я выпущу весь барабан прямо ей в глотку, и мне плевать, уцелеют ли яйцеголовым их драгоценные потроха для анализов. Своя шкура мне дороже их диссертаций.

— Договорились, — отрезал Шрам. — За мной, на оружейный склад.

В арсенале на нулевом уровне подготовка шла молчаливо, четко, без лишней суеты. Ветераны экипировались основательно, понимая, что в глубине радиоактивных пустошей рассчитывать придется только на запас прочности собственной брони.

Каждый облачился в тяжелый наемничий комбинезон повышенной защиты с прорезиненным внешним слоем, глухими манжетами и многослойными кевларовыми пакетами. На грудь и спину легли массивные керамические плиты, способные удержать винтовочный выстрел в упор, а на лица намертво сели глухие тактические шлемы с панорамными стеклами и принудительными фильтрами замкнутого дыхательного контура.

В подсумки легли десятки гранат: осколочные ВОГ-25 для подствольника Дюбуа, тяжелые фугасы для револьверного гранатомета Докера, россыпи патронов в пачках и цинках. Ван Дейк взвалил на широкую спину короб с рассыпной лентой на три сотни тяжелых бронебойных зарядов, а Бранислав пристроил сзади два массивных цилиндрических контейнера из толстого свинца с герметичными винтовыми крышками — именно туда предстояло упаковать радиоактивные внутренности зверя.

Закончив проверку радиостанций и синхронизировав индивидуальные счетчики излучения на наручных терминалах, четверка наемников поднялась в главный вестибюль.

Радован, все так же сидевший у баррикады из мешков с песком, проводил их долгим, понимающим взглядом. Серб не стал отпускать привычных казарменных шуток — он лишь молча коснулся пальцами козырька своей засаленной кепки, отдавая дань уважения смертникам, добровольно уходящим за пределы бетонной крепости.

Стальная калитка в воротах северного блокпоста открылась с противным, визгливым скрежетом. Дежурный офицер в бронеколпаке за бронестеклом сверил электронные пропуска, нажал кнопку на пульте, и тяжелые запоры из железнодорожных рельсов с глухим металлическим лязгом разошлись в стороны.

Они шагнули за внешний периметр.

Зона встретила наемников тяжелыми, липкими сумерками. Небо над Мёртвым городом окончательно затянуло рваными свинцовыми тучами, из которых сеялась мелкая, колючая водяная пыль. Впереди, за полосой ржавой колючей проволоки и покосившимися предупреждающими знаками с выцветшими треугольниками радиационной опасности, начинались дикие, заросшие бурьяном пустоши, плавно переходившие в черную, зазубренную стену мертвого леса. Ветер доносил оттуда глухой, заунывный вой, треск ломающихся веток и едва уловимый, но отчетливый запах озона, предвещавший близкую встречу с неизведанным кошмаром.

Четыре тяжелые фигуры, ощетинившиеся стволами, бесшумно растворились в сгущающейся серой хмаре, беря курс на север.

Серый кисель тумана висел над низиной так плотно, что казалось, протяни руку — и пальцы увязнут в этой белесой липкой взвеси, пахнущей болотной тиной, протухшим железом и застарелой гарью. Мёртвый город остался позади мрачной грудой вымерших пятиэтажек, а впереди, за полосой чахлого кустарника, поднималась зловещая стена Рыжего леса. Деревья там стояли неестественно прямые, с рыже-бурой, словно обожженной паяльной лампой хвоей, которая даже в безветрии едва слышно звенела сухими иглами, будто сотни мелких стеклянных колокольчиков.

Бранислав шел первым, опустившись почти на полусогнутые и выставив вперед левую руку в толстой прорезиненной перчатке. В правом кулаке хорват держал связку тяжелых стальных гаек с привязанными к ним узкими полосками грязного бинта. Он не делал ни одного шага наобум: короткий замах кисти — и железка с мягким шелестом улетала вперед на пять-шесть метров, прочерчивая белую дугу в сыром воздухе.

Пьер Дюбуа двигался следом, держа модернизированный маузер на изготовку. Приклад упирался в плечо, палец лежал вдоль спусковой скобы, готовый в любую долю секунды соскользнуть на рифленый металл. Зона вокруг жила своей тайной, дурной жизнью, которую невозможно было понять человеческим умом, но к которой можно было притерпеться, если не давать воли нервам.

В трех шагах справа воздух внезапно пошел мелкой маслянистой рябью, похожей на бензиновые разводы в луже. Брошенная хорватом гайка, не долетев до земли полуметра, вдруг резко вильнула в сторону, замерла в пустоте и с визгливым металлическим скрежетом сплющилась в тонкий блин, прежде чем с чудовищной силой впечататься в раскисший мох.

— «Комариная плешь», — не оборачиваясь, бросил Бранислав сквозь дыхательный клапан шлема. Голос его в наушниках прозвучал глухо, с легким треском радиопомех. — Свежая. Гравитационный конус метров пять в поперечнике. Слева обходим, там трава вроде ровно лежит.

— Дрянное место, — проворчал Докер, замыкавший колонну с заряженным гранатометом наперевес. Британец постоянно оглядывался назад, водя массивным стволом по кромке тумана. — У меня затылок уже полчаса чешется так, будто туда кто-то гвоздь вбивает. Словно сидит какая-то падаль на сосне и в спину пялится.

— Это Зона пялится, англичанин, — отозвался ван Дейк. Голландец шагал тяжело, размеренно, неся свой тяжелый пулемет на широком ремне так легко, словно это была детская деревянная игрушка. — Привыкай. Здесь если у тебя паранойя не началась через десять минут после выхода за проволоку, значит, ты уже покойник и тебя просто забыли закопать.

— Разговоры в строю, — негромко, но жестко осадил подчиненных Дюбуа. — Дистанция пять шагов. Глаза под ноги, уши по ветру. Докер, если еще раз звякнешь гранатой о пряжку, пойдешь впереди Бранислава без детектора.

Они углублялись в перелесок, где бурелом становился все гуще. Старые советские сосны в три обхвата толщиной здесь переплетались с кривыми березами, чья кора пошла крупными серыми наростами, напоминавшими свисающие куски сырого мяса. Под ногами мерзко хлюпала торфяная жижа, в которой то и дело попадались ржавые остатки колючей проволоки, битые изоляторы и полусгнившие шпалы давно заброшенной узкоколейки.

В воздухе висел странный, свистящий гул — тихий, монотонный, от которого зубы начинали мелко вибрировать в деснах. То была не работа двигателей и не шум близкой железной дороги: так пели блуждающие аномалии, насыщая стылый осенний туман статическим электричеством. Стрелка дозиметра на наручном терминале Пьера уже перевалила за полторы сотни микрорентген в час, а зуммер подавал сигналы с настойчивостью рассерженного шмеля.

Внезапно хорват вскинул сжатый кулак вверх, замирая на месте как вкопанный. Вся группа синхронно опустилась на колено, растворяясь среди замшелых выворотней.

Бранислав медленно пополз вперед, раздвигая ветки багульника, и через пару метров поманил француза пальцем.

Шрам бесшумно скользнул к следопыту, пристраивая винтовку на ствол упавшей березы. То, что открылось его взгляду в просвете между соснами, заставило ветерана внутренних конфликтов невольно прищуриться.

Прямо перед ними сквозь вековой лес пролегла широкая просека, которой не было ни на одной штабной карте. Зрелище выглядело так, будто здесь на полной скорости проутюжила тяжелая бронетанковая колонна, причем двигалась она совершенно хаотично, круша всё на своем пути. Могучие сосны толщиной в полметра были не просто спилены или повалены бурей — их стволы на высоте двух с половиной метров оказались свернуты в спираль и переломаны пополам, словно сухие спагетти в кулаке великана. Белесые щепы торчали во все стороны зазубренными кольями, а вокруг стоял тяжелый, удушливый запах свежей смолы, смешанный с едким химическим смрадом горелой проводки и паленой шерсти.

— Гляди на мох, Пьер, — прошептал Бранислав, указывая кончиком охотничьего ножа на широкие борозды в земле.

Дюбуа опустил взгляд. Земля под ногами была разворочена на глубину штыка лопаты. В этих гигантских вмятинах, оставленных когтистыми лапами размером с хорошее ведро, торф буквально выгорел дотла. Зеленый сфагнум вокруг ям оплавился, превратившись в ломкую стекловидную корку черного шлака, которая до сих пор слабо курилась сизоватым дымком.

Француз достал из подсумка дозиметрический щуп, осторожно опустил металлический шарик в центр одного из следов и поморщился: экран терминала вспыхнул тревожным багровым светом, а цифры скакнули до трех рентген.

— Горячий след, — констатировал Шрам, убирая прибор. — Прошел здесь не больше часа назад. Фон такой, будто из реактора кусок графита вытащили и на веревочке протащили.

В этот момент сзади подобрались ван Дейк с Докером. Голландец молча присвистнул, разглядывая сломанные сосны, а англичанин лишь крепче вцепился в рифленую рукоять гранатомета, нервно сглотнув слюну.

— Святые угодники… — выдохнул британец. — Это какого же веса должна быть эта туша, чтобы так играючи ворочать вековые стволы? Там не меньше трех тонн живого мяса.

— Не живого, — глухо поправил его Пьер, поднимаясь во весь рост. — В том-то и беда, что мертвого. Живой зверь бережет силы, обходит препятствия, ищет легкую тропу. А этот прет по прямой, выжигая под собой грунт. Пошли дальше, дичь где-то рядом.

Они двинулись по следу разрушения, держась в тени уцелевших деревьев и не выходя на открытую просеку. Шатун оставлял за собой такой заметный след, что заблудиться было невозможно даже в густом тумане. Повсюду на ободранной коре виднелись клочья свалявшейся, грязно-бурой шерсти, склеенной запекшейся черной сукровицей, а мелкие кустарники на пути гиганта были просто растоптаны и вдавлены в жидкую грязь.

Через триста метров просека вывела наемников к глубокому торфяному оврагу, по дну которого лениво струился мутный ручей с радужной маслянистой пленкой.

Именно здесь группа наткнулась на следы недавней драмы.

По всей поляне перед ручьем были разбросаны изувеченные собачьи туши. Стая слепых псов — штук пятнадцать матерых, прикормленных радиоактивной падалью тварей — попыталась встать на пути у шатуна или просто случайно попалась ему под горячую лапу. Картина побоища выглядела жутко даже для людей, повидавших зачистки африканских деревень.

Зверь не стал тратить время на охоту и пожирание добычи. Он просто прошел сквозь стаю, как чугунный шар сквозь строй кеглей. Две собаки были буквально вбиты в глину дна оврага так, что от них остались лишь плоские кровавые лепешки с торчащими обломками ребер. Третью псину гигант разорвал пополам одним движением когтей: передняя половина туловища с оскаленной безглазой мордой висела на расщепленном сосновом суку в трех метрах над землей, роняя редкие черные капли в траву.

Уцелевшие псы даже не пытались оттащить трупы собратьев — судя по следам лап, разлетавшимся веером в сторону болот, остатки стаи улепетывали с поляны в неописуемом ужасе, скуля и бросая собственное логово.

Бранислав опустился на одно колено возле самого крупного мертвого пса, кончиком ножа приподнял разорванную грудную клетку мутанта и внимательно осмотрел рану:

— Зубами даже не трогал. Чистый удар лапы сверху вниз. Череп раскрошен в порошок вместе с шейными позвонками. Но самое паскудное вот здесь, смотри.

Хорват указал на края раны. Шерсть вокруг переломанных костей была не просто испачкана кровью — она обуглилась до состояния золы, а мясо под ней спеклось с характерным белесым оттенком, какой бывает при термическом ожоге высокой интенсивности.

— Тварь фонит теплом, — сделал вывод Дюбуа, подходя ближе. — Термический артефакт в желудке разогревает ткани. Вблизи от этого ублюдка воздух раскален, как в кузнице. Если подпустим в упор, бронекостюмы просто поплывут по швам.

— Значит, бить будем только издалека, — Ван Дейк тяжело опустил пулемет на сошку, уперев ее в поваленный ствол. — Мой патрон прошивает борт бронетранспортера с двухсот шагов. Если засадить ему ленту в бочину, никакая термическая дрянь не спасет. Кости не выдержат кинетического удара.

— Выдержат или нет — скоро узнаем, — Пьер поднялся, вглядываясь сквозь оптику маузера в молочную пелену тумана на том берегу оврага.

Там, в глубине темнеющего бурелома, отчетливо хрустнула тяжелая ветка. Затем раздался второй звук — утробный, низкий хрип, от которого мелкая рябь побежала по поверхности радиоактивного ручья, а сосновые иглы над головами наемников снова зазвенели тонким, погребальным перезвоном. Зверь был впереди, в полукилометре от оврага, и он явно почуял чужаков, посмевших пойти по его кровавому следу.

Глава 9

Рельсы старого железнодорожного тупика вынырнули из тумана внезапно, словно ржавые хребты доисторических чудовищ, наполовину погребенные под толстым ковром прелого мха и мелкого соснового сухостоя. Деревянные шпалы под ногами давно превратились в труху, источавшую удушливый запах креозота и болотной сырости, а вокруг замерли на вечную стоянку остовы товарных вагонов-зерновозов. Железо на их бортах вспучилось ядовитыми струпьями окалины, сквозь пробитые крыши тянулись кривые осины, и лишь пустые колесные пары тускло лоснились темным маслянистым налетом, не тронутым ржавчиной благодаря какой-то местной химической аномалии.

Бранислав, скользивший вдоль насыпи бесшумно, словно полуденная тень, внезапно замер за тележкой перевернутого вагона и поднял раскрытую ладонь на уровень плеча. Наемники за его спиной мгновенно рассредоточились, уходя в слепые зоны между покосившимися колесными парами и бетонными обломками стрелочного поста.

— Двуногие, — коротко проскрипел хорват по внутренней связи, чуть сдвинув микрофон ларингофона. — Метрах в семидесяти, у водонапорной будки. Четверо или пятеро. Костер не жгут, сидят тихо, но железом брякают так, будто в ведрах ковыряются.

Пьер Дюбуа бесшумно опустился на колено рядом со следопытом, положив массивное полимерное цевье «Маузера» на край проржавевшего буфера. Оптика немецкого карабина приблизила туманный пейзаж: сквозь рваные полосы белесой хмари проступила полуразрушенная кирпичная будка путевого обходчика, возле которой действительно суетились люди.

Это не были наемники или кадровые военные — разница бросалась в глаза с первой же секунды. Разномастная экипировка, собранная из того, что удалось выменять у жадных скупщиков за Кордоном: засаленные брезентовые комбинезоны с самодельными резиновыми накладками на локтях, потертые разгрузки охотничьего кроя, респираторы старого армейского образца с болтающимися гофрированными трубками. Вооружены незнакомцы были не лучше: пара укороченных автоматов Калашникова с перемотанными синей изолентой спаренными магазинами, старый длинноствольный дробовик и карабин СКС с ободранным деревянным прикладом.

Вольные сталкеры явно шли по тому же следу, привлеченные бешеным аномальным фоном шатуна. В руках у долговязого парня в выцветшей штормовке мерцал экран самодельного детектора — жестяная коробка с кустарно припаянной антенной, чей зеленый диод истерично мигал в сторону железнодорожной насыпи.

— Падальщики, — поморщился ван Дейк, аккуратно укладывая сошки пулемета на гравий насыпи. — Учуяли запах жирного хабара и решили, что им улыбнулась судьба. Одно хорошее попадание из крупного калибра — и от их компании останутся только клочья брезента. Снять их сейчас, сержант? Они перекрывают нам прямой выход на лежку зверя.

— Патроны казенные побереги, Питер, — ровно отозвался Шрам, убирая палец со спуска винтовки. — Мы пришли сюда не за сталкерскими ушами. Бранислав, бери Докера, обойдите их по низине за вагонами, возьмите в клещи. Если начнут дергаться — полосните поверх голов. Убивать дураков просто так не станем, но и под ногами путаться не позволим.

— Понял тебя, — кивнул хорват и, махнув рукой англичанину, бесшумно растворился в серых клубах испарений.

Докер последовал за ним с грацией сытого бульдога, плотно прижимая к бедру шестизарядный гранатомет и довольно оскаливая щербатые зубы.

Выждав пару минут, пока фланговые группы займут исходные рубежи, Дюбуа поднялся во весь рост. Француз перекинул «Маузер» за спину, взял в руки тяжелый РПК-16 и неторопливым, открытым шагом пошел прямо по центру железнодорожного полотна, ступая коваными подошвами по битому щебню. Тяжелая графитово-синяя броня Синдиката, глухой шлем с темным стеклом и массивный барабанный магазин пулемета делали его силуэт пугающим и чужеродным среди этих одичавших декораций.

Хруст гравия под тяжелыми ботинками наконец привлек внимание бродяг.

— Шухер! С насыпи! — истошно зашипел долговязый с детектором, роняя прибор на колени и судорожно хватаясь за свой обшарпанный автомат.

Остальные четверо среагировали нестройно, с той суетливой нервозностью, которая всегда выдает любителей: кто-то споткнулся о шпалу, кто-то запоздало дернул затвор дробовика, рассыпав по траве горсть красных охотничьих патронов. Вперед выступил коренастый сталкер с густой смоляной бородой, торчавшей из-под расстегнутого ворота штормовки. Лицо у бородача было темным от копоти и въевшейся грязи, а глаза горели той лихорадочной жадностью, ради которой люди готовы лезть хоть в пасть к химере.

— Стоять на месте, наемник! — хрипло, сорванным голосом выкрикнул бородач, вскидывая ствол старенького автомата в сторону Дюбуа. — Ствол в землю, если жить охота! Здесь вольная земля, мы этого зверя с самых болот выслеживаем! Это наш кусок, понятно тебе?! Проваливайте к себе в Мертвый город, пока целы!

Пьер остановился шагах в двадцати, оперся на приклад пулемета и окинул сталкеров долгим, насмешливым взглядом сквозь тонированный щиток шлема. Голос француза, усиленный внешними динамиками, прозвучал глухо, механически и убийственно спокойно:

— Убери палец со спуска, бродяга. Ты сейчас целишься в бронеплиту четвертого класса защиты из оружия, у которого патронник разбит еще при Леониде Брежневе. Твоя пуля в лучшем случае оставит царапину на моем комбинезоне, а вот то, что прилетит в ответ, твоим родственникам придется собирать совковой лопатой по всему перелеску.

— Ты меня не пугай, наемничья морда! — окрысился бородатый, хотя ствол в его руках едва заметно дрогнул. — Нас пятеро, а ты один выперся, как индюк на ярмарке! Думаешь, натянул крутую натовскую броню и бессмертным стал?!

— Он не один, приятель, — прогудел из тумана тяжелый бас ван Дейка.

Слева от сталкеров, на крыше грузового вагона, с лязгом встал на упоры бельгийский пулемет. Массивный голландец возвышался над насыпью каменной глыбой, небрежно придерживая рукой свисающую из короба ленту с полудюймовыми бронебойными патронами.

Одновременно с этим из кустов багульника справа бесшумно вынырнул Бранислав, держа на мушке своего карабина голову бородача, а чуть поодаль Докер с сухим, отчетливым щелчком провернул толстый барабан гранатомета, демонстрируя тупоносые медные рыла фугасных зарядов.

— Прекрасный денек для пикника, не правда ли, джентльмены? — с издевательской вежливостью проскрипел британец, целясь гранатометом прямо в центр сталкерской группы. — Сдается мне, кто-то забыл дома правила хорошего тона.

Спесь с вольных бродяг слетела в ту же секунду. Долговязый с детектором побелел так, что сквозь грязь на щеках проступили серые пятна, и медленно, стараясь не делать резких движений, опустил ствол своего карабина к носкам стоптанных сапог. Самый молодой из группы, паренек лет двадцати с разорванным рукавом куртки, и вовсе испуганно попятился назад, упираясь спиной в кирпичную кладку водокачки.

Шрам сделал два тяжелых шага вперед, не поднимая оружия, но сокращая дистанцию с той неторопливой уверенностью хищника, который точно знает, что добыча загнана в угол:

— Послушай меня внимательно, борода, второй раз повторять не стану. Вы выследили не просто мутанта, вы пришли на хвосте у радиоактивного зомби-шатуна весом в три тонны. Ваша картечь и ржавые пули отскочат от его шкуры, как горох от чугунной сковороды. Эта тварь разорвала стаю слепых псов просто на ходу, даже не заметив сопротивления. Если вы выйдете на него со своими трещотками, он вотрет вас в этот гравий за сорок секунд. Вы здесь не охотники. Вы — дешевое пушечное мясо.

— Мы артефакты искали… — подал голос паренек у стены, дрожа всем телом от сырости и пережитого страха. — Детектор шкалит, мы думали, там клондайк…

— Там клондайк, из которого живым не уйти, — отрезал Дюбуа. — Этот медведь набит гравитационными сгустками под завязку, от него фонит за сотню рентген в радиусе пятидесяти шагов. Без тяжелых изолирующих костюмов и замкнутого дыхания ваши легкие спекутся раньше, чем вы успеете перезарядить свои двустволки. На эту тушу выписан официальный ликвидационный контракт Синдиката. Мы пришли зачистить сектор. И делить добычу с бродягами никто не собирается.

Бородач зло скрипнул зубами, желваки на его щеках заходили ходуном. В глазах сталкера все еще тлела обида человека, у которого прямо из-под носа уводят добычу всей жизни, и рука наемника на рукояти подствольника едва заметно напряглась, уловив этот опасный импульс.

— Значит, пришли на готовенькое и отжимаете? — процедил вожак сталкеров, упрямо не опуская автомат до конца. — Зона общая, наемник. Вы здесь гости, а мы тут живем…

Пьер не стал дослушивать эту банальную сталкерскую демагогию. Время уходило, туман сгущался, а близкое присутствие шатуна уже отзывалось ноющей болью в левом виске.

Короткое, выверенное движение пальца — и подствольный гранатомет РПК-16 отозвался сухим металлическим хлопком: пум-м.

Выстрел ВОГ-25 прочертил короткую дымную дугу и с глухим треском взорвался ровно в трех метрах перед носками грязных сапог бородача. Сухой торф, осколки гравия и комья мерзлой земли брызнули сталкерам в лица, заставив их с паническими воплями шарахнуться в разные стороны.

Не давая им опомниться, Шрам плавно вогнал в ствол второй выстрел из эластичного подсумка, захлопнул замок и всадил вторую гранату прямо в пустой оконный проем водонапорной будки над их головами.

Грохот взрыва в замкнутом пространстве кирпичной коробки выбил оставшиеся рамы, обрушив на бродяг водопад мелкой крошки и красной пыли.

— Это было предупреждение, — ледяным тоном произнес француз, опуская ствол пулемета и глядя на кашляющих в дыму сталкеров. — Следующая ляжет точно между твоих пустых глаз, бородатый. Разворачивайтесь и убирайтесь к Барьеру. Если я увижу хоть один ваш силуэт в оптике в радиусе двух километров от этого тупика, мы не станем тратить гранаты. Докер просто перещелкает вас из засады по одному. Время пошло. Десять секунд.

Повторять не потребовалось. Окончательно осознав, что перед ними стоят не склонные к сантиментам вольные бродяги, а профессиональные псы войны, готовые стереть их в порошок без малейших угрызений совести, сталкеры дрогнули.

— Уходим! Валим, мужики! — заорал долговязый, первым бросаясь назад по насыпи, едва не теряя сапоги в жидкой колее.

Бородач злобно сплюнул под ноги смесь слюны и кирпичной пыли, бросил на наемников взгляд, полный бессильной ненависти, и попятился следом за своими товарищами:

— Вы еще захлебнетесь этой кровью, волки… Зона вам припомнит!

— Зона не ведет бухгалтерских книг, парень, — усмехнулся Дюбуа ему вслед. — Беги быстрее, пока ветер в твою сторону дует.

Через полминуты топот ног по гравию затих в глубине сырого сосняка. Вольные сталкеры спешно растворились в молочной белизне тумана, оставив после себя лишь запах сгоревшего бездымного пороха, разбитые кирпичи и несколько оброненных в панике патронов.

С крыши вагона легко, с кошачьей пружинистостью спрыгнул ван Дейк, подхватывая свой пулемет под мышку:

— Красиво сработал, Пьер. Чисто, без лишней грязи. Хотя парочку я бы все-таки приземлил для острастки, чтоб другим неповадно было нос совать.

— Мертвые бродяги создают слишком много шума в радиоэфире, — отозвался Шрам, проверяя защелку барабана на РПК. — Их дружки начнут поднимать вой на всех частотах, стянут сюда лишние стволы, а нам нужен покой. Бранислав, куда повел след?

Хорват подошел к кромке перелеска за водонапорной будкой, наклонился к земле и указал кончиком ножа на свежие борозды в раскисшей почве:

— Взрывов тварь даже не испугалась, пошла дальше по руслу пересохшего канала. Ветер тянет на северо-восток, к старому кирпичному заводу. Там удобное место для лежки: глубокие сушильные ямы, толстые стены и глухой тупик.

— Кирпичный завод… — Дюбуа кивнул сам себе, вскидывая «Маузер» на плечо. — Отличная арена для финала. Докер, держи фугасы наготове. Ван Дейк, пойдешь вторым номером, будешь отсекать зверя от выхода. Выдвигаемся, господа. Пора познакомить этого любителя артефактов с европейской оружейной мыслью.

Красная кирпичная пыль забивала дыхательные клапаны шлемов, скрипела на зубах и оседала на шершавой полимерной броне тонким ржавым налетом. Заброшенный кирпичный завод на стыке границ представлял собой идеальную скотобойню: длинные сводчатые цеха с обвалившейся дранкой крыш, глубокие сушильные ямы, превратившиеся в мутные канавы с черной жижей, и колоссальные полукруглые печи для обжига, чьи закопченные пасти напоминали входы в катакомбы преисподней.

Пьер выбрал позицию на металлическом помосте бывшей кран-балки под самым потолком формовочного цеха. Отсюда весь продольный пролет просматривался как на ладони. Француз пристроил тяжелое ложе модернизированного маузера на мешок с песком, проверил оптику и замер, превратившись в безжизненную серую деталь заводской металлоконструкции.

Внизу диспозиция была выстроена с военной простотой. Ван Дейк закопался среди битого кирпича у массивной несущей колонны в сорока метрах от пролома в стене, уложив тяжелые сошки бельгийского пулемета на гранитный валун. Слева, за чугунной тележкой для обжига, присел Докер, прижимая к груди заряженный фугасами барабан гранатомета. Бранислав ушел в дальний конец цеха к вентиляционной шахте — хорвату предстояло стать приманкой и захлопнуть капкан, если дичь решит уйти в боковые штреки.

— Ветер стих, — прошелестел в наушниках хриплый шепот Бранислава. — Воздух давит, уши закладывает. Тварь зашла на заводской двор.

Шрам не ответил. Наемник лишь скользнул взглядом по экрану наручного дозиметра: стрелка прибора, еще минуту назад дремавшая возле желтого сектора, внезапно дернулась и поползла вверх с пугающей скоростью. Десять рентген, двадцать, пятьдесят… Цифровой зуммер в левом ухе зашелся сплошным визгливым свистом, предупреждая о смертельной радиационной накачке пространства.

Воздух в дальнем конце цеха пошел мутной, дрожащей волной, словно над раскаленной плитой. Тяжелый дух гниющего мяса, тухлых яиц и горелой химической резины ударил по ноздрям даже сквозь угольные картриджи фильтров. А следом за вонью раздался звук, от которого у любого неопытного бродяги подкосились бы колени: монотонное, утробное гудение, похожее на работу неисправного трансформатора, сопровождаемое хрустом крошащегося кирпича.

Стена цеха в месте старого пролома не просто треснула — ее выбило наружу с глухим, чудовищным грохотом. Облако багровой пыли взорвалось веером, и в полумрак помещения ввалилась туша.

Это создание когда-то было матерым камчатским или карпатским медведем, но Зона переплавила зверя в кошмарный гротеск. Колосс под три метра в холке двигался с неестественной, механической тяжестью сломанного танка. Почти вся шерсть с него слезла, обнажив пепельно-серую, в бугристых струпьях плоть. Правый бок монстра представлял собой зияющую, незаживающую рану: сквозь обнажившиеся черные ребра пробивалось ядовитое фосфоресцирующее свечение — сплав янтарного термического огня и мутной синевы гравитационного артефакта, переваривающегося в желудке шатуна. На загривке и широченном лбу гнилая шкура намертво спеклась с гравитационным шлаком, образовав подобие толстой базальтовой брони, усеянной застрявшими осколками щебня и колючей проволоки.

Нижняя челюсть твари свисала на полуистлевших сухожилиях, обнажая частокол пожелтевших клыков, а из пустых, затянутых белесой пленкой глазниц сочилась черная маслянистая сукровица. Тварь не дышала. Из ее распахнутой пасти с сухим присвистом вырывался лишь горячий радиационный чад.

Шатун замер посреди цеха, мотнул чудовищной башкой и издал звук, не имевший ничего общего с медвежьим ревом — металлический, дребезжащий вой разорванной циркулярной пилы, от которого с перекрытий посыпалась вековая стекловата.

— Огонь! — рявкнул Дюбуа в гарнитуру.

Первым ударил ван Дейк. Бельгийский пулемет загрохотал короткими, свирепыми очередями, выплевывая полудюймовые бронебойно-зажигательные пули с частотой отбойного молотка. Свинцовый поток полоснул медведя по грудине и плечам. Во тьме цеха расцвели десятки ярких искристых вспышек: пули рикошетили от каменного шлака на черепе звера, со звоном улетая в своды крыши, однако тяжелые сердечники все же находили гнилое мясо, вырывая из боков фонтаны черных ошметков.

Зверь даже не шелохнулся. Мутант не чувствовал боли: нервная система сгорела еще при первом выбросе, оставив лишь животную радиоактивную тягу крушить все, что движется. Повернув слепую морду на вспышки пулеметного ствола, гигант с неожиданной для такой массы прытью рванул прямо на огневую точку голландца, взрывая под когтистыми лапами вековой слой бетона.

— Докер, гаси его! — крикнул Шрам, уже вжимаясь щекой в приклад маузера.

Британец среагировал мгновенно. Тяжелый револьверный гранатомет рявкнул трижды: бум-бум-бум. Сорокамиллиметровые фугасы легли кучно — две гранаты разорвались прямо под брюхом несущейся туши, третья угодила в массивный загривок. Взрывы оторвали зверя от земли, цех заволокло едким пороховым дымом и осколками кирпича. Ударная волна сбила шатуна с курса, швырнув его боком на чугунную тележку, которая от удара сложилась в гармошку.

Но мутанта это не остановило. Из дымовой завесы, объятая рыжим термическим пламенем, туша поднялась на дыбы. Аномальный сгусток в ее потрохах сдетонировал от взрывов, накачивая полумертвое тело бешеной энергией: воздух вокруг медведя закрутило гравитационным вихрем, мелкий щебень оторвался от пола и завис в воздухе, а из пасти брызнула раскаленная жижа.

Пьер поймал в перекрестие прицела правое колено зверя. Времени на сантименты не оставалось — голландец лихорадочно заправлял свежую ленту, а зверь уже опускался на четыре лапы для смертоносного прыжка.

Выдох. Палец плавно дожал спуск.

Тяжелый матчевый ствол «коряка» сухо щелкнул сквозь титановый глушитель: тхлеп.

Мощный патрон калибра 7,92 с вольфрамовым сердечником вошел точно в сочленение костей чуть ниже защитного нароста. Раздался отчетливый, сухой хруст разлетающегося сустава, будто раскололось дубовое полено. Задняя лапа чудовища неестественно вывернулась наружу, медведь осел набок, пропахав мордой бетонную крошку.

Француз не стал любоваться результатом. Рука на автомате дернула затворную рукоять вверх-назад-вперед: пустая стреляная гильза с легким звоном брякнулась о стальной настил помоста, а свежий тяжелый патрон уже влетел в патронник.

Тхлеп!

Второй выстрел вошел зверю в левую лопатку, перебивая опорную связку. Монстр захрипел, волоча перебитые конечности, но все равно продолжал ползти к укрытию пулеметчика, разгребая перед собой завалы шлака могучей уцелевшей лапой. Из открытой раны на его боку светящаяся аномальная дрянь уже вываливалась кусками, прожигая бетон до шипящей пены.

— Питер, уходи с линии! — крикнул Дюбуа, перебрасывая винтовку за спину и срывая с плеча тяжелый РПК-16.

Пьер не стал спускаться по лестнице — наемник спрыгнул с трехметровой высоты помоста прямо на кучу песчаной формовочной земли, спружинил на коленях и вскинул пулемет на бедро. Времени на дистанционную войну больше не было: медведь, почувствовав близость добычи, сгреб когтями обломок рельса и швырнул его в сторону британца, разнеся кирпичное укрытие Докера в пыль.

Француз рванул вперед, сокращая дистанцию до критических пятнадцати шагов. Барабан РПК загремел непрерывным, яростным треском: наемник всаживал бронебойные пули прямо в развороченную грудину шатуна, выбивая остатки легких и круша ребра. Дозиметр на руке визжал на ультразвуке, защитное стекло шлема начало нагреваться от нестерпимого жара, исходившего от туши, а прорезиненная ткань комбинезона на груди Пьера задымилась, источая удушливый запах паленого синтетического волокна.

Зверь развернулся на единственный источник огня. Ослепшая, изуродованная морда оказалась прямо перед лицом наемника — в полутора метрах. Из черной пасти пахнуло могильным тленом и раскаленной медью, чудовищная лапа с тридцатисантиметровыми когтями взметнулась для сокрушительного удара, способного перерубить человека в экзоскелете пополам.

В эту долю секунды Дюбуа не отступил ни на дюйм.

Левая рука наемника плавно легла на спуск подствольного гранатомета. Ствол ВОГ-25 уткнулся прямо в раззявленную пасть чудовища, под висящие лохмотья языка, туда, где за пробитым нёбом начиналось основание перебитого радиацией черепа.

— Спи, ублюдок, — хрипло прорычал Шрам сквозь зубы.

Бах!

Выстрел подствольника в упор прозвучал как удар корабельного колокола. Граната сработала мгновенно, не успев даже взвестись на боевой радиус — кинетический взрыв разнес затылочную кость шатуна изнутри, выбив сноп костяных осколков, черной сукровицы и сгустков серого мертвого мозга через выбитые глазницы.

Чудовищный импульс запрокинул трехтонную тушу назад. Медведь конвульсивно дернул всеми четырьмя лапами, царапая когтями сырой воздух, и с глухим, потрясшим все здание ударом рухнул на развороченный пол цеха.

Аномальное свечение в его разорванном боку на мгновение вспыхнуло ослепительным изумрудным огнем, после чего начало медленно, неохотно угасать, оседая тяжелым слоем сизой копоти на остывающем радиоактивном мясе.

В цехе повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь шипением горящего пластика на броне Дюбуа да частым, надсадным кашлем выбиравшегося из-под завала Докера. Пьер опустил дымящийся пулемет, выщелкнул пустой барабан и тяжело привалился спиной к полуразрушенной печной кладке, жадно хватая ртом фильтрованный воздух. Охота была окончена.

Глава 10

Тяжелая туша продолжала шипеть, словно раскаленная чугунная чушка, брошенная в чан с мыльной водой. Запах стоял такой, что даже сквозь угольные прокладки респираторов пробивалась удушливая смесь паленой шерсти, серы и сладковатой трупной гнили. Воздух над поверженным гигантом заметно дрожал, преломляя свет аварийных фонарей, а пыль на полу вокруг брюха спеклась в сплошную стекловидную корку.

Докер, кряхтя и матерясь на отборном кокни, выбрался из-под заваливших его кирпичей, отряхнул колени и первым делом проверил защелку на барабане гранатомета.

— Твою мать, Пьер, — прохрипел англичанин, сплевывая на битый бетон розовую от кирпичной крошки слюну. — Ты в следующий раз предупреждай, когда решишь устраивать подрыв в упор. У меня до сих пор в левом ухе колокола звенят так, будто я на воскресной службе в Вестминстере стою.

— Скажи спасибо, что уши на месте, а не размазаны по этой стенке, — отозвался Бранислав, бесшумно подходя к мертвому медведю со стороны затылка. Хорват пнул массивную лапу носком тяжелого ботинка: туша даже не качнулась, оставшись лежать неподвижной серой горой. — Чистая работа, сержант. Мозги вынесло через уши, черепная коробка пустая.

— Хватит трепаться, — перебил их Дюбуа, опуская еще горячий пулемет на землю и вытирая испачканный в саже щиток шлема. — Дозиметр щелкает на семидесяти рентгенах. Через двадцать минут наши комбезы наберут столько дряни, что на базу придется ползти через дезактивационную камеру в одних трусах. К тому же грохот стоял на весь Рыжий лес — сюда уже наверняка тянутся все окрестные шакалы. За работу.

Ван Дейк молча снял со спины тяжелый ранец, достал толстые прорезиненные фартуки с освинцованной подкладкой и бросил один французу. Голландец действовал без лишних эмоций, как привык работать на китобойных судах в юности: быстро завязал тесемки на пояснице, натянул поверх тактических перчаток длинные рукавицы из грубой сыромятной кожи и извлек из ножен широкий разделочный тесак с пилкой на обухе.

Срезать шкуру с загривка оказалось каторжным трудом. Мертвая ткань на холке шатуна намертво срослась с гравитационным шлаком, образовав нечто среднее между задубевшей буйволиной кожей и асфальтом. Клинок ван Дейка визжал, натыкаясь на вросшие базальтовые осколки, из-под лезвия летели сухие искры, а из надрезов вместо крови сочилась густая, маслянистая сукровица цвета машинной отработки.

— Держи с этой стороны, — пропыхтел голландец, упираясь коленом в мертвое плечо звера. — Тут жила толщиной в мою руку, обычным лезвием не перехватить.

Пьер подошел ближе, перехватил тяжелый охотничий тесак обеими руками и с размаху вогнал его в основание черепа, подрубая шейные связки. Мышцы подались с глухим, чавкающим треском. Работая в четыре руки, наемники за десять минут содрали полутораметровый пласт фонящей шкуры, обнажив черное, испещренное белесыми радиационными язвами мясо. Бранислав ловко подхватил тяжелый лоскут щипцами и упаковал его в первый свинцовый контейнер, с натугой затянув винтовые зажимы на крышке.

— Теперь самое веселое, — пробормотал Шрам, подходя к раздутому, словно пивная бочка, брюху зверя.

Кожа на животе мутанта была натянута до предела и просвечивала тусклым, ядовито-зеленым светом, будто внутри тлела связка химических фальшфейеров. Француз присел на корточки, примерился и осторожно, одним длинным вспарывающим движением снизу вверх провел лезвием по белой линии живота.

Раздался шипящий свист, напоминавший звук пробитого парового котла. Из рассеченной плоти хлынул фонтан черной пузырящейся желчи, от которой серый бетон пола мгновенно задымился и пошел едкими пузырями. Вонь ударила с такой силой, что Докер, стоявший на стреме у входа, согнулся пополам и судорожно закашлялся в кулак.

— Матерь божья… — выдохнул англичанин, не оборачиваясь. — Будто в скотомогильник бросили фосфорную гранату. Вы там быстрее ковыряйтесь, парни, у меня фильтр уже забивается этой тухлятиной.

Дюбуа, не обращая внимания на смрад, раздвинул края раны сапогом.

Анатомия у зверя отсутствовала напрочь. Внутри гигантской утробы не было ни привычного желудка, ни кишечника — внутренности спеклись в единый колоссальный мускульный мешок, напоминавший тигель металлургической печи. Стенки этого мешка покрывала толстая корка застывших солей и перетертых костей мутантов, а на самом дне, в луже светящейся сукровицы, лежало то, ради чего яйцеголовые на Янтаре готовы были продать душу.

Там, мерцая в клубах ядовитого пара, россыпью лежали артефакты.

Они не растворились в кислоте: чудовищное давление и радиационный фон лишь отполировали их грани, сплавив сгустки чистой энергии в плотные, тяжелые образования.

— Тащи зажимы, Бранислав, — глухо бросил Пьер, протягивая руку назад.

Хорват подал длинные стальные щипцы с термостойкими губками. Шрам аккуратно, стараясь не раздавить спекшуюся оболочку, подцепил первый кусок. Это была крупная «грави» — тяжелый, похожий на смятую металлическую фольгу шарик, вокруг которого воздух дрожал мелкой упругой рябью, отталкивая капли падающей желчи. Француз опустил находку во второй свинцовый бокс, где на дне лежала подушка из силикагеля.

Следом пошли три «огненных шара». Эти артефакты дышали сухим, нестерпимым жаром, светясь изнутри рубиновыми прожилками, и металл щипцов мгновенно нагрелся так, что захрустела резина на рукоятках. Затем из потрохов извлекли пять «капель» — гладких, полупрозрачных каплевидных кристаллов с мутной багровой сердцевиной, и еще четыре плотных гравитационных образования помельче, похожих на полированные серые гальки.

Всего тринадцать штук. Чистых, не тронутых поверхностным выветриванием, закаленных в утробе чудовища до состояния монолитного стекла.

— Тринадцать, — ухмыльнулся ван Дейк, отирая лезвие тесака о пук жухлого бурьяна. — Несчастливое число для суеверных дураков. Но для нас — чистый золотой дождь. Яйцеголовые в бункере от восторга слюной подавятся.

— Крышку закрывай, Питер, — оборвал его Дюбуа.

Замки контейнера с глухим лязгом встали на упоры. Свинцовые стенки толщиной в два пальца мгновенно приглушили бешеный треск дозиметров, вернув стрелки приборов в относительно безопасную желтую зону. Ветераны быстро побросали перепачканные фартуки прямо на тушу, облили останки медведя двумя литрами бензина из фляг и чиркнули спичкой. Высокое рыжее пламя с гулом взметнулось к перекрытиям цеха, пожирая облезлое мясо и поднимая к разбитой крыше клубы черного жирного дыма.

Обратный путь дался нелегко. Контейнеры оттягивали плечи пудовой тяжестью, ноги после вязкого боя налились свинцом, а осенний туман над пустошами сгустился до состояния молока. Наемники шли след в след, не включая фонарей и ориентируясь исключительно по меткам на наручных экранах и звериному чутью Бранислава, который безошибочно огибал невидимые во тьме проплешины «гравиконцентратов».

Когда впереди сквозь мглу наконец проступили угрюмые зубчатые очертания баррикад Мертвого города, на востоке уже занималась узкая полоска холодного рассвета.

Северный блокпост Синдиката встретил группу лязгом взводимых затворов и коротким окриком часового из амбразуры:

— Пароль!

— «Валгалла», мать твою, — прохрипел Докер, опираясь на ствол гранатомета. — Открывай давай, железо плечи натерло до мяса.

Тяжелая рельсовая решетка нехотя поползла в сторону, впуская четверку внутрь бетонного периметра. Бойцы на посту, разглядев закопченную броню, оплавленные накладки на плечах француза и два тяжелых свинцовых бокса с символикой радиационной опасности, расступались молча, провожая ветеранов уважительными взглядами. В этой крепости знали цену тишине за внешним периметром: если группа ушла на север и вернулась своим ходом со свинцовой тарой, значит, где-то в лесу стало одним кошмаром меньше.

В кабинете коменданта обстановка за ночь не изменилась ни на йоту. Все так же чадила папироса в консервной банке, все так же завывал сквозняк в дощатых щитах на окнах, а сам Эдин Драгович сидел над картами, словно вовсе не ложился спать.

Рядом с боснийцем, пристроившись на краешке шаткого табурета, ждал скупщик Синдиката — сухопарый очкарик лет сорока с выцветшими усиками, одетый в дорогой защитный костюм с иголочки. Перед ним на столе стояли портативные электронные весы и анализатор плотности аномальных полей.

Дюбуа молча шагнул к столу, снял тяжелый шлем и с грохотом опустил оба свинцовых цилиндра прямо на топографическую карту. Следом на жесть цинка лег свернутый в рулон кусок бронированной медвежьей шкуры, от которого все еще тянуло гарью и болотным перегноем.

— Принимай товар, Эдин, — сухо произнес Шрам, растирая онемевшую шею. — Шатун больше никого беспокоить не будет. Можешь вычеркивать квадрат из сводки.

Скупщик торопливо натянул тонкие латексные перчатки, щелкнул замками первого контейнера и осторожно приподнял крышку. Анализатор на столе заверещал высоким тонким писком, экран прибора вспыхнул целой гирляндой разноцветных шкал. Глаза оценщика за круглыми стеклами очков расширились, губы мелко задрожали:

— Боже мой… Потрясающая чистота структуры… Никаких вторичных деформаций от внешнего излучения, идеальная стабилизация в органической среде… Это же феноменально! За одну только эту «грави» ученые из лаборатории отдадут годовой оклад половины своего персонала!

— Восторги свои прибереги для отчета в Женеву, Герман, — осадил его Драгович, не поднимая головы от журнала учета. — Сколько на круг выходит с учетом шкуры и биоматериала?

Очкарик торопливо застучал пальцами по клавишам компактного расчетного терминала, сверяясь с таблицами коэффициентов:

— Базовая ставка контракта — восемьдесят тысяч. Плюс премиальные за тринадцать образцов высокой плотности и редкий органический образец класса «мутант-монолит»… Получается двести двадцать тысяч евро по текущему курсу Синдиката.

Босниец хмыкнул, открыл массивный сейф за своей спиной и вытащил на свет четыре увесистые пачки пятисотенных купюр в фабричной банковской упаковке из прозрачной пленки, перетянутые черными резинками. Тяжелые кирпичи денег с глухим стуком легли на фанерную крышку ящика из-под минометных мин, стоявшего посреди комнаты.

— Считайте сами, — бросил Могильщик, затягиваясь новой папиросой. — Здесь ровно двести двадцать. Контора слово держит: за чистое дело — чистый расчет. Претензии есть?

— Претензий нет, — ответил за всех Дюбуа.

Шрам подошел к ящику, достал из ножен охотничий нож и одним точным движением лезвия перерезал резинки на пачках. Француз не стал разводить долгих бухгалтерий: пальцы наемника с механической сноровкой разбили зеленую гору банкнот на четыре абсолютно одинаковые стопки. По пятьдесят пять тысяч евро в каждой.

— Твоя доля, Питер, — Шрам пододвинул первую пачку голландцу.

Ван Дейк молча кивнул, сгреб хрустящие купюры широкой мозолистой ладонью и, не пересчитывая, сунул во внутренний карман разгрузки:

— На новый ствол к пулемету хватит. И на пару бочек хорошего портера в Роттердаме, когда контракт закроем.

— Твое, Бранислав.

Хорват усмехнулся углом рта, спрятал свою пачку за пазуху и коротко коснулся двумя пальцами козырька шлема:

— С тобой приятно иметь дело, сержант. Без фокусов и без штабной гнили. Если соберешься еще раз прогуляться на север — свистни. Мой карабин всегда свободен для хорошей компании.

— Забирай, Докер, — Пьер кивнул на третью стопку.

Англичанин бережно взял деньги двумя руками, взвесил на ладони с видом человека, знающего истинную цену каждому центу, и довольно оскалился:

— Ну вот, а ты ворчал, старик. Ради такой стопки можно и пару сотен рентген в легкие пустить. Пойду в казарму, куплю у сербов две бутылки трофейного джина и буду спать до послезавтра.

Четвертую пачку Дюбуа небрежно сунул в боковой карман своего комбинезона, застегнув молнию до упора. Деньги были хорошими, правильными — заработанными честным свинцом и содранной кожей, без лживых политических лозунгов и сопливых обещаний светлого будущего. В этом мире Синдиката всё было просто: выполнил задачу — получил расчет.

— Свободны, орлы, — бросил комендант, снова углубляясь в свои карты. — До завтрашнего вечера вас никто не тронет. Отсыпайтесь. А то к утру опять кого-нибудь на караулах прирезать придется.

Ветераны вышли в коридор, переговариваясь вполголоса и расходясь по своим углам. Пьер остался у лестницы один. Напряжение ночного рейда постепенно отпускало, мышцы сладко ныли, требуя отдыха, но спать в душной казарме среди потных тел и громкого храпа наемников французу не хотелось совершенно.

В голове звенела чистая, холодная пустота. Шрам поправил ремень маузера за спиной и вместо спуска в подземелья арсенала повернул к пожарному выходу, ведущему на крышу.

Ночь накрыла Мёртвый город внезапно, словно кто-то накинул на заброшенные кварталы тяжелый брезентовый полог, отсекающий все звуки внешнего мира. Серая мгла, висевшая над просеками весь день, осела на битый асфальт колючим инеем, а на смену сырому ветру пришел сухой, звонкий мороз, заставивший лужи затянуться хрупкой слюдяной коркой.

В казармах Дома культуры гремела пьяная посуда, звучали хриплые балканские песни и гудел дизельный генератор, но Дюбуа не собирался коротать вечер в этом прокуренном муравейнике. Француз покинул периметр через запасной шлюз комендатуры, закинув за спину карабин и сжимая под мышкой плоский брезентовый сверток. Наемник не спеша пересек заросший полынью сквер и свернул к трехэтажному кирпичному зданию старого узла связи. Железная пожарная лестница на торцевой стене жалобно поскрипывала под коваными подошвами, но держала крепко, выводя на плоскую гудроновую крышу, усыпанную мелким речным гравием.

Отсюда, с высоты вентиляционных шахт, чужой край открывался во всем своем пугающем, первобытном величии. Внизу темнели правильные прямоугольники пятиэтажек с выбитыми стеклами, похожие на брошенные в беспорядке обувные коробки, а дальше, за чертой ржавой колючей проволоки, простиралась бесконечная черная равнина. Небо над Чернобылем не знало городской засветки. Оно висело над землей огромным куполом из темного стекла, усыпанным миллионами холодных, немигающих звезд. Их свет казался слишком ярким, почти осязаемым, преломляясь в высотных слоях атмосферы и подсвечивая далекие кроны Рыжего леса серебристой пыльцой. В этой глубине то и дело беззвучно вспыхивали зеленые зарницы далеких гравитационных разрядов, напоминая о том, что мертвое спокойствие равнины обманчиво, словно тонкий лед над трясиной.

Пьер сбросил тяжелую разгрузку, прислонил «Маузер» к кирпичной кладке шахты лифта и опустился на расстеленный кусок толстого армейского войлока. Мышцы спины, гудевшие после разделки медвежьей туши, наконец-то расслабились, отдаваясь приятной, тягучей ломотой.

Из бокового кармана штурмового ранца француз извлек тяжелую четырехгранную бутылку бурбона темного стекла — личный подарок Крида, дожидавшийся своего часа на дне вещевого мешка. Защитная фольга соскользнула под ногтем, винтовая пробка поддалась с мягким щелчком, и по крыше поплыл плотный аромат жженого дуба, карамели и кукурузного сусла. Шрам запрокинул голову, сделал долгий, размеренный глоток прямо из горлышка и зажмурился от прокатившейся по груди благородной теплой волны. Алкоголь смыл въевшийся в нёбо привкус болотного перегноя и серы, вернув мыслям давно забытую резкость.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, наемник полез во внутренний карман комбинезона, где под слоем кевлара хранилось то, с чем он не расставался ни в песках Чада, ни в мадагаскарских трущобах.

Маленький, засаленный томик карманного формата в истертом коленкоровом переплете нес на себе следы десятка походов. Углы обложки давно скруглились и обтрепались до серых ниток, страницы пожелтели от времени и пороховой гари, а на корешке едва угадывались золотые буквы: «Оноре де Бальзак. Шагреневая кожа». Пьер бережно, почти благоговейно положил книжку на колено, достал из подсумка угловой тактический фонарик и включил самый слабый режим, прикрыв рассеиватель пальцем, чтобы узкий луч теплого желтого света падал исключительно на строчки, не выдавая позицию наблюдателям с соседних высоток.

Буквы старого типографского шрифта оживали под скользящим лучом, уводя наемника за тысячи миль от колючей проволоки, радиационных пустошей и разорванных собачьих туш:

«Человек истощает себя двумя слепо совершаемыми действиями, которые иссушают родники его бытия. Два глагола выражают все формы, какие принимают эти две причины смерти: Желать и Мочь. Между этими двумя пределами человеческой деятельности существует другое начало, которым овладевают мудрецы, и я обязан ему моим счастьем и моим долголетием. Желать сжигает нас, а Мочь разрушает; но Знать оставляет наш слабый организм в состоянии вечного спокойствия…»

Шрам усмехнулся углом рта, зажимая страницу пальцем и делая еще один глоток янтарного напитка. В девятнадцатом веке парижские философы рассуждали о гибели души в роскошных салонах за чашкой кофе, примеряя на себя трагедии выдуманных дворян. Здесь же, на краю вывернутого наизнанку мира, эти слова обретали пугающую, почти буквальную ясность. Каждый сталкер, пробиравшийся к центру Зоны ради мифического исполнения желаний, сгорал именно от этого неуемного «желать», превращаясь в кусок обугленного мяса на первой же аномальной полосе. А те, кто обладал властью и силой, кто мнил себя хозяевами жизни с тяжелыми пулеметами наперевес, неизбежно разрушали сами себя, не успевая понять, в какой момент охотник превратился в дичь.

Оставалось только «знать». Знать повадки зверя, чувствовать спиной шевеление воздуха перед выбросом, помнить цену каждому выстрелу и не требовать от этой проклятой земли больше, чем она согласна отдать за честную работу.

Дюбуа читал медленно, смакуя каждую фразу, как глоток выдержанного алкоголя. Шелест сухой бумаги под пальцами в перчатке странным образом гармонировал с далеким гулом чернобыльской ночи. Никакой спешки, никакой тревоги. Впервые за долгие месяцы бесцельного скитания по барам и дешевым гостиницам в душе воцарился абсолютный, железобетонный покой. Он снова был при деле. В кармане лежала солидная пачка хрустящих купюр, за спиной стояло безотказное немецкое оружие, а вокруг не было ни чиновников, ни налоговых инспекторов, ни сопливых проповедников. Только черное небо, морозный воздух и полная ясность завтрашнего дня.

Ближе к трем часам ночи мороз начал крепчать. Над пустырями поползли белые полосы радиационного тумана, густевшего прямо на глазах и скрадывавшего очертания деревьев. Пьер закрыл книгу, аккуратно убрал ее в непромокаемый пакет за пазуху и поднялся на ноги. Оставлять ночлег на открытой крыше перед рассветом было верхом глупости: утренний бриз с болот всегда нес с собой повышенный фон, да и шальная пуля снайпера-одиночки могла оборвать размышления о французской классике без всякого предупреждения.

Подхватив карабин и ранец, наемник спустился по пожарной лестнице до уровня второго этажа, ловко перемахнул через железные перила балкона соседней жилой хрущевки и через разбитую балконную дверь проник внутрь пустой квартиры.

Здесь пахло старыми пыльными обоями, штукатуркой и мышиным пометом. Дюбуа поднялся по полуразрушенному лестничному маршу на верхнюю площадку под самую крышу дома. Чердачное помещение оказалось сухим, глухим и просторным. Тяжелые стропила из толстого бруса держали жестяную кровлю, в углах высились горы слежавшегося шлака, служившего советским строителям утеплителем, а маленькие слуховые окна выходили на глухие дворы, исключая внезапный прострел с улицы. Идеальная берлога для хищника, решившего переждать рассвет.

Однако ложиться спать на честном слове Шрам не собирался даже в расположении гарнизона.

Опустившись на одно колено у входа на чердак, француз достал из бокового подсумка четыре чугунные оборонительные гранаты Ф-1. Ребристые зеленые корпуса «лимонок», покрытые консервационной смазкой, тускло блеснули в свете фонаря. Наемник действовал методично, с размеренной точностью полевого сапера, для которого каждый узел — граница между жизнью и деревянным макинтошем.

Первую гранату он закрепил на уровне щиколотки прямо за дверным косяком, аккуратно загнав между кирпичами стальной крепежный костыль. Тонкая, едва заметная глазу капроновая нить матово-оливкового цвета протянулась через порог на высоте трех дюймов от пола и намертво зафиксировалась на кольце чеки. Натяжение было выставлено ювелирное: легкое касание армейского ботинка — и ударник с сухим щелчком покинет гнездо, отсчитывая четыре секунды до вспышки, разносящей лестничный пролет на мелкие осколки.

Вторую «лимонку» Пьер подвесил чуть выше, на уровне груди, замаскировав корпус за оторванным куском кровельного железа у пролома в кирпичной кладке. Растяжку от нее он пустил наискосок к перилам, перекрывая верхнюю ступень. Тот, кто попытался бы перешагнуть нижнюю ловушку или присесть для осмотра темноты, неизбежно срывал верхний шнур плечом или стволом автомата. Еще две гранаты встали на боевой взвод у боковых слуховых лазов, ведущих в соседние подъезды. Каждая чека была чуть подогнута для мягкого схода, каждый узел завязан мертвой морской петлей.

Закончив минирование, Дюбуа убрал остатки бечевки, протер руки сухой ветошью и отступил в самый дальний, темный угол чердака за массивную кирпичную дымоходную трубу.

Здесь на толстом слое сухого шлака наемник расстелил теплоизолирующий коврик, бросил под голову свернутый штурмовой ранец и лег на бок, подтянув карабин к груди. Палец в перчатке привычно лег на ствольную коробку прямо возле предохранителя, тело укрыла легкая термонакидка, удерживающая инфракрасное излучение, а перед глазами остался лишь темный прямоугольник чердачного входа, перечеркнутый паутиной смертоносных невидимых нитей.

Сквозь щели в кровле пробивался слабый свет далеких звезд. Где-то на окраинах Мертвого города протяжно, тоскливо взвыла потревоженная псевдособака, но звук этот донесся глухо, словно из другого измерения, и быстро растворился в предутренней морозной тишине. Шрам прикрыл глаза, глубоко вздохнул пахнущий пылью и железом воздух и мгновенно, без сновидений и тревожных мыслей, провалился в тяжелый, спокойный сон бывалого солдата, защищенного чугуном, свинцом и собственным хладнокровием.

На БУСТИ уже есть все 30 глав за базовую подписку либо просто за сотку, если нет желания на подписку, ссылка в примечаниях автора, либо напишите в ЛС. Прода в 00:15 по мск каждый день.

Глава 11

Сквозь узкие щели между досками, наглухо забивавшими оконный проем комендатуры, пробивались бледные, словно разбавленные молоком, лучи утреннего солнца. В комнате было зябко: ночной мороз выстудил кирпичную кладку, а чугунная буржуйка в углу еще только начинала потрескивать сырыми сосновыми поленами, выпуская из заслонки тонкие струйки едкого серого дыма.

Драгович сидел на своем привычном месте за массивным столом, но сегодня на столе не было раскрытых топографических карт. Вместо них прямо на зеленом цинке из-под пулеметных патронов лежала начатая буханка серого хлеба, вскрытая банка тушеной говядины с застывшим белым жиром и засаленная стеклянная пепельница, в которой уже тлел окурок дешевой папиросы.

Комендант был не один.

В углу, на шатком венском стуле, прижав спину к осыпающейся штукатурке, сидел гость. Мужчина лет сорока пяти, в затертой до жирного блеска кожаной куртке-бомбере поверх выцветшего спортивного костюма, выглядел чужеродным пятном в строгом железобетонном гарнизоне Синдиката. У него было бледное, одутловатое лицо с землистым оттенком человека, годами не вылезавшего из сырых подвалов, водянистые цепкие глаза и тонкие пальцы с синими тюремными наколками в виде перстней на костяшках. Под расстегнутой курткой угадывалась оперативная кобура с потертым пистолетом Макарова, но сидел мужик тихо, словно заяц на меже, нервно теребя в руках вязаную шапку-пидорку. Было заметно, как он вздрагивает от каждого тяжелого шага часовых за дверью и с опаской косится на выставленные вдоль стены пулеметные короба.

Когда Шрам перешагнул порог, створка двери скрипнула ржавыми петлями. Наемник сменил прокопченный комбинезон на чистое полевое х/б с легким бронежилетом скрытого ношения, но холодный прищур глаз и белесый рубец, тянувшийся через всю щеку, выдавали в нем хищника, только вчера вернувшегося с удачной бойни.

— Заходи, Пьер, присаживайся к теплу, — прохрипел босниец, махнув в сторону свободного ящика у печки. — Знакомься, это Валет. Прибыл к нам с рассветом со Свалки, аж подошвы на сапогах стер, пока через минные поля пробирался. Говорит, от серьезных людей с деликатным поручением.

Гость вскочил было со стула, пытаясь изобразить блатную развязность и протянуть руку для рукопожатия, но наткнулся на немигающий, тяжелый взгляд француза и быстро спрятал ладонь в карман, неловко переступив с ноги на ногу.

— Здорово, командир, — голос Валета оказался сиплым, с характерной хрипотцой лагерного курильщика. — Слышал я про тебя. Вся база гудит, как вы вчера под Рыжим лесом трехтонного жмура на запчасти разобрали. Уважаю. Люблю иметь дело с людьми, у которых слова с делом не расходятся.

— Руки держи при себе, Валет, — спокойно произнес Дюбуа, даже не взглянув на протянутую пятерню.

Пьер подошел к буржуйке, подставил озябшие ладони к теплому чугунному боку и повернулся к коменданту:

— Эдин, я только три часа как глаза закрыл. Если ты выдернул меня с чердака, чтобы я слушал блатные комплименты от свалковской шпаны, то у тебя очень странное чувство юмора.

— Ты погоди кипятиться, сержант, — поморщился Драгович, выпуская струю горького дыма. — Валет человек подневольный, он только передаст. А вот те, кто его послал, держат под собой весь восточный перекресток за насыпью. И они готовы платить звонкой европейской монетой за то, чтобы в одном очень шумном месте наступила образцовая тишина.

Валет торопливо закивал, суетливо доставая из внутреннего кармана куртки мятую пачку сигарет, но, поймав предостерегающий взгляд боснийца, убрал ее обратно.

— Дело верное, француз, век воли не видать, — зачастил посланец, понизив голос до заговорщического полушепота. — Расклад такой. На Свалке сейчас полный раздрай начался. В старом железнодорожном Депо, где раньше нормальные пацаны перевалочную базу держали, окопался Чекан со своими отморозками. Слыхал про Чекана? Бывший вертухай из-под Харькова, сорвался с катушек напрочь. Собрал вокруг себя всякую шваль — ренегатов, дезертиров, беспредельщиков конченых. Никаких понятий, никакого уважения к старшим.

— Ближе к телу, Валет, — оборвал его Шрам, присаживаясь на ящик и доставая из кармана охотничий нож. Наемник принялся методично вычищать грязь из-под ногтей острием клинка. — Мне плевать на ваши понятия и на то, кто у вас там старший по бараку. В чем суть заказа?

— Суть простая: Чекан перекрыл нам кислород, — Валет нервно сглотнул, покосившись на блеснувшее лезвие. — Сел на Депо, как собака на сене. Мало того, что он за проход через ворота с каждого бродяги по три шкуры дерет, так он еще и наши караваны с хабаром потрошить начал. Мы через Барахолку с Агропрома редкие арты тянем на Кордон, а его шакалы на насыпи засады ставят, людей в расход пускают, товар под себя гребут. Старшие люди терпели, пытались побазарить по-хорошему. Посылали к нему парламентеров на прошлой неделе — так Чекан двоим глотки перерезал прямо за столом переговоров, а третьему уши отрезал и нам в посылке прислал. Сказал, теперь он здесь закон и вся Свалка под ним ходить будет.

— И ваши старшие люди решили, что чужие наемники решат их проблемы дешевле, чем собственная братва? — усмехнулся Дюбуа.

— Братва там не пройдет, — хмуро вставил Драгович, постучав пальцем по столу. — Депо — это не сарай в поле, Пьер. Там капитальное советское строение: метровые кирпичные стены, тупиковые ангары для тепловозов, смотровые ямы и железнодорожная насыпь со стороны путей. Чекан там пулеметные гнезда оборудовал, проходы заминировал и посадил четыре десятка головорезов. Если банда Валета попрет на штурм в лоб, их на открытом пространстве перещелкают как куропаток. Начнется затяжная война на три недели, в которую неизбежно влезут «должане» с их блокпоста на севере или вояки с Кордона подтянутся. А моим нанимателям шум на Свалке сейчас совсем не нужен. Нам нужен чистый транзитный коридор для научных конвоев.

— Вот-вот, комендант правду говорит! — подхватил Валет, обрадовавшись поддержке. — Нужен хирург. Человек со стороны, который зайдет тихо, без флагов и криков, снесет Чекану башку под корень и растворится в тумане. Как только у ренегатов вожака не станет, они между собой перегрызутся за полдня. А там уже наши пацаны зайдут и порядок наведут. Быстро, без лишней стрельбы на всю Зону.

Шрам отложил нож, оперся локтями о колени и внимательно посмотрел на посланца. Взгляд француза стал колючим, въедливым, пробирающим до печенок:

— Чекан сидит в укрепленном логове в окружении сорока стволов. Вы хотите, чтобы я пришел к нему на порог, нашел его среди этого гадюшника, тихо перерезал ему горло и ушел обратно через радиоактивные могильники. И за сколько же твои хозяева оценивают такую ювелирную прогулку?

Валет расстегнул молнию на бомбере, полез в глубокий внутренний карман и с торжествующим видом извлек на свет увесистый бумажный сверток, обмотанный коричневым упаковочным скотчем. Сверток лег на край стола с тяжелым, глухим стуком.

— Здесь тридцать тысяч евро. Чистыми, купюры не меченые, из европейского транзита. Десятка авансом прямо сейчас, остальное заберешь у нашего человека на выходе со Свалки, когда Чекан отправится кормить червей. Плюс лично от старших — вот эта игрушка.

Бандит сунул руку во второй карман и бережно, двумя пальцами вытащил небольшой свинцовый футляр размером с мыльницу. Щелкнула пружинная защелка. Внутри, на подложке из технической ваты, лежал артефакт — гладкий, темно-бордовый многогранник размером с грецкий орех, внутри которого медленно, словно капли густого сиропа, переливались маслянистые черные прожилки. Воздух над футляром мгновенно остыл на пару градусов, запахло озоном и сухим колодезным камнем.

— «Колобок», — прищурился Дюбуа. — Плотная гравитационная органика.

— Он самый, — с гордостью подтвердил Валет. — Сняли с мертвого сталкера на Дикой территории. За такую штуку ученые на Янтаре не то что деньги — они мать родную в аренду сдадут. Пули держит, раны затягивает прямо на глазах, кровь останавливает за секунды. Это тебе в довесок к бабкам, за труды праведные.

Француз медленно протянул руку, захлопнул свинцовую крышку футляра и придвинул его к себе. Затем наемник перевел взгляд на пачку денег и скривил губы в холодной, издевательской усмешке:

— Смешно, Валет. Твои старшие, видать, перепутали наемников Синдиката со своими дешевыми торпедами из подворотен. Тридцать тысяч за штурмовую операцию в закрытом ангаре без поддержки и эвакуации? Ты думаешь, я пойду под пулеметы за мелочь, на которую в Париже даже хороший подержанный «ситроен» не купишь?

Посланец растерянно моргнул, его бледное лицо вытянулось:

— Слышь, командир… тридцать кусков — это бешеные бабки! За такие деньги на Свалке полсотни бродяг на пузе проползут от насыпи до барахолки!

— Вот и найми пятьдесят бродяг, — ледяным тоном отрезал Шрам, поднимаясь во весь рост. — Пускай они ползут на пузе, собирают кишками растяжки и дохнут под пулеметами Чекана. А через два дня их трупы обглодают слепые псы, Чекан придет на твою базу и вырежет твоих хозяев прямо в постелях вместе с их общаком.

Валет дернулся, испуганно глянув на коменданта, но Драгович лишь меланхолично ковырял вилкой в банке с тушенкой, делая вид, что разговор его ни капли не касается. Босниец прекрасно знал эту манеру Дюбуа: француз никогда не брался за дело на чужих условиях.

— Чего ты хочешь, сержант? — глухо выдавил бандит, поняв, что на понт наемника взять не выйдет.

— Шестьдесят тысяч, — отчеканил Пьер, загибая пальцы. — Тридцать сейчас на стол, тридцать после подтверждения смерти цели. «Колобок» остается у меня в качестве залога прямо сейчас. Никаких встреч с вашими людьми на выходе: я сам выйду на точку связи, сброшу координаты тайника с жетоном Чекана, заберу остаток и уйду своими тропами. Никакой слежки, никаких проверок за моей спиной. Если я увижу хоть один ствол твоих дружков ближе километра от Депо, я развернусь и пущу пулю в лоб твоему старшему. Ты меня понял?

Валет тяжело задышал, на его лбу выступили крупные капли липкого пота. Сумма была огромной даже по меркам крупного криминального синдиката, но наемник держал его за горло железной хваткой. Без ликвидации Чекана банда теряла сотни тысяч на сорванном трафике, а их собственная жизнь висела на волоске.

— Шестьдесят… — просипел бандит, судорожно сжимая кулаки. — Меня старшие на куски порежут за такой ценник.

— Не порежут, — хмыкнул Драгович, не поднимая глаз от тарелки. — Жить всем охота. Гони бабки, Валет, пока Пьер не передумал и не запросил сотню. Другого такого специалиста ты отсюда до самого Киева не сыщешь.

Посланец выругался сквозь зубы, грязно и бессильно, полез под свитер и вытащил еще два таких же плотных свертка, скрепленных скотчем. Видно было, что деньги припасены на крайний случай, но отдавать их было физически больно.

— Забирай, волчара, — прохрипел Валет, швыряя пачки на стол рядом с первой. — Здесь тридцать. Ровно половина.

Дюбуа даже не стал пересчитывать купюры. Француз сгреб свертки широкой ладонью, сунул их в набедренный карман брюк и спрятал футляр с артефактом во внутреннее отделение бронежилета. Дело принимало правильный, деловой оборот.

— Теперь связь, — Шрам протянул руку к бандиту. — Частоты, позывные, время контрольных сеансов.

Валет торопливо вытащил из кармана плоскую серую флеш-карту в защитном силиконовом чехле:

— Тут всё. Закрытый радиоканал ренегатов, позывные караулов, пароли на воротах, которые действовали вчера вечером. Чекан параноик, меняет коды каждые двое суток, так что у тебя времени до завтрашнего заката, потом старые отзывы сгорят. Наш позывной в эфире — «Гранит». Выйдешь на тринадцатый канал, назовешь число «сорок два». Деньги заберешь в схроне у старого экскаватора на северной куче.

— Годится, — кивнул Пьер, пряча карту в наручный терминал. — Свободен, Валет. И передай своим хозяевам: если этот контракт окажется подставой, я не поленюсь вернуться на Свалку и лично намотать их кишки на гусеницы того самого экскаватора.

Бандит ничего не ответил. Он лишь судорожно сглотнул, натянул шапку до самых бровей и, не оглядываясь, выскочил из кабинета, загрохотав сапогами по деревянным ступенькам лестницы.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.

Драгович отложил вилку, вытер жирные губы рукавом маскхалата и насмешливо посмотрел на француза:

— Ловко ты его выдоил, Пьер. У парня чуть инфаркт не случился прямо на стуле. Только смотри в оба: ренегаты — публика отмороженная, но свалковские авторитеты еще хуже. Они предают так же легко, как сморкаются. Как только Чекан сдохнет, они вполне могут попытаться сэкономить вторую половину суммы и подсунуть тебе пулю вместо расчета.

— Пускай попробуют, — Шрам холодно усмехнулся, проверяя ход лезвия ножа в ножнах. — Я в этих делах не первый год. Сначала я разберусь с Чеканом, а если его конкуренты решат поиграть в жадность — устрою на Свалке внеплановый санитарный день.

— Стволы какие с собой возьмешь? — поинтересовался комендант, придвигая к себе кружку с остывшим чаем. — Пулемет потащишь?

— Нет, — покачал головой Дюбуа. — В Депо с РПК делать нечего, там теснота, вагоны, коридоры. Пулемет только ход замедлит. Пойду налегке. Возьму маузер для открытых участков и подберу в арсенале хороший компактный пистолет-пулемет под сорок пятый калибр с банкой. Чтобы бить тихо, тяжело и наверняка.

— Разумно, — кивнул босниец. — Иди к старику в подвал, он как раз вчера коробку с новенькими глушителями распаковал. И давай, Пьер, без фанатизма. Мне этот сектор нужен спокойным к концу недели.

Шрам коротко коснулся ладонью козырька кепки, развернулся и вышел в холодный коридор. Работа ждала, и времени на раскачку у него почти не оставалось.

Спустившись по узкой винтовой лестнице в катакомбы под сценой, Пьер снова вдохнул знакомый, успокаивающий воздух подземного арсенала. Здесь не было сырого сквозняка верхних коридоров — мощные калориферы мерно гнали по трубам сухой теплый воздух, пахнущий оружейным растворителем, машинным графитом и свежеструганой сосновой щепой от ящиков с боеприпасами.

Старик-оружейник сидел на том же месте под конусом яркого галогенового света, склонившись над верстаком. Перед прибалтом лежали потроха разобранного немецкого гранатомета, но при звуке тяжелых шагов мастер отложил отвертку и поднял выцветшие, слезящиеся глаза на вошедшего.

— Быстро ты обернулся, француз, — проскрипел старик, вытирая замасленные пальцы о край брезентового фартука. — Я думал, ты после утреннего разговора с Могильщиком завалишься дрыхнуть до темноты. Или уже руки чешутся снова патроны жечь?

Шрам молча снял с плеча тяжелый РПК-16, отстегнул барабанный магазин и положил оружие на чистую цинковую столешницу. Металл тихо звякнул о металл. Оружейник с профессиональным прищуром оглядел пулемет, мазнув взглядом по закопченному раструбу подствольника и мелким задирам на матовом полимере цевья.

— Досталось железяке, — покачал головой мастер, бережно придвигая оружие к себе и щелкая затвором. — Но ствол чистый, молодец. На замену принес?

— На хранение, — ровно ответил Дюбуа, усаживаясь на свободный табурет. — Забери обратно в ячейку, смажь казенник и почисти нагар в газоотводе. В Депо на Свалке с этой дурой идти — чистое самоубийство.

— Это точно, — хмыкнул старик. — В железнодорожных тупиках и ремонтных боксах с длинным веслом не развернешься. Там коридоры узкие, в вагонах тамбуры метр на метр, переборки из тонкой жести. Поставишь очередь из пулемета — рикошеты от колесных пар и рельсов полетят обратно тебе же в зубы. Чем работать думаешь?

— Мне нужен компактный автомат или пистолет-пулемет, — Пьер достал сигарету, но закуривать не стал, просто катая ее в пальцах. — Под тяжелый дозвуковой патрон. Сорок пятый калибр, двести тридцать гран, цельная свинцовая пуля с экспансивной выемкой или бронебойным сердечником. И глушитель размером с пивную банку, чтобы звук выстрела не вылетал дальше соседнего купе. Работать придется тихо, в упор, без лишней светомузыки.

Оружейник понимающе кивнул, поднялся со стула и поманил француза за собой в дальний отсек арсенала, где за тяжелой решетчатой переборкой хранились малогабаритные системы для ближнего боя.

— Сорок пятый — это по-нашему, — одобрительно пробормотал старик, перебирая ключи на массивном кольце. — Девять миллиметров здесь многие любят за легкий боезапас, но девятка шьет тело навылет и оставляет клиенту лишние три секунды, чтобы нажать на спуск или истошно заорать на весь барак. А тяжелая плюха сорок пятого бьет как кувалда. Кости в крошку, гидродинамический удар по печени, и человек складывается тряпичной куклой еще до того, как его задница коснется пола.

Замок щелкнул, решетка со скрипом отворилась. Мастер подошел к длинному стеллажу с пластиковыми кейсами и, не колеблясь, потянул на себя плоскую черную коробку с маркировкой швейцарского оружейного концерна.

Откинув защелки, оружейник явил на свет компактный, хищный пистолет-пулемет со сложенным вбок рамочным прикладом.

Это был новенький B&T APC45 в специальном исполнении для спецопераций. Матовый черный корпус из анодированного авиационного алюминия, короткий ствол с резьбой под надульные устройства, двусторонние органы управления и длинная верхняя планка Пикатинни без единой лишней детали. Оружие казалось монолитным, сбитым из единого куска холодной стали и ударопрочного полимера, без малейших люфтов и зазоров.

Рядом в гнездах из вспененного полиэтилена лежали пять прямых прозрачных магазинов на двадцать пять патронов каждый, позволявших контролировать остаток боезапаса одним беглым взглядом, и массивный титановый глушитель с керамическим напылением, толщиной превосходивший само цевье.

Шрам взял оружие в руки. Баланс оказался безупречным: центр тяжести приходился аккуратно на пистолетную рукоять, ребристый пластик приятно холодил ладонь сквозь тонкую кожу перчатки. Наемник с мягким щелчком откинул приклад, вскинул пистолет-пулемет к плечу, проверяя вкладку, и несколько раз плавно взвел рукоять затвора. Механика работала бесшумно, с густым, маслянистым шелестом притертых деталей.

— Держи банку, — оружейник протянул тяжелый цилиндр глушителя.

Пьер наживил резьбу и сделал несколько быстрых оборотов. Глушитель встал мертво, зафиксировавшись пружинным стопором. Теперь оружие выглядело предельно функционально и опасно — короткий, увесистый инструмент для профессионального отстрела двуногих мишеней в темноте.

— Звука не будет вообще, — с гордостью пояснил старик, постучав ногтем по титановому кожуху. — Только щелчок затвора и шлепок свинца о мясо. Внутренние камеры с вихревым отсечением газов гасят вспышку наглухо, даже в полной темноте пороховой дым не светится. Патроны я тебе дам специальные — с тяжелой пулей Federal Hydra-Shok. На пятидесяти метрах пробивает стандартный бандитский кожаный плащ вместе с ребрами и раскрывается внутри цветком в дюйм шириной. Выходного отверстия нет, вся энергия остается в туше.

— Беру, — коротко бросил Дюбуа. — Сколько магазинов в комплекте?

— Дам шесть штук. Один в шахте, пять в подсумках — это сто пятьдесят выстрелов. Для тихой работы в Депо тебе за глаза хватит. Если начнешь палить больше ста пятидесяти раз, значит, ты уже в окружении и пора доставать гранату без чеки.

— «Коряк» я забираю с собой, — Шрам кивнул на стоявший в углу зачехленный маузер. — Свалка — место открытое, там радиоактивные терриконы, брошенные эшелоны и кучи металлолома. Если придется снимать дозорных на вышках или отсекать хвост на переходе, лучше старого доброго 7,92 еще ничего не придумали.

— Твое право, винтовка пристреляна в ноль, — мастер развернулся к верстаку и извлек из-под стеллажа легкий штурмовой ранец из плотной кордуры цвета выгоревшей полыни. — Вот, держи под вылазку. Никакого железа снаружи, стропы утянуты, молнии с паракордовыми хлястиками, чтоб не брякали на бегу.

Сборы заняли меньше получаса. Дюбуа работал методично, выбрасывая все лишнее, что могло утяжелить шаг или выдать присутствие шорохом.

Тяжелый штурмовой бронежилет четвертого класса остался висеть на крюке в оружейной ячейке: переть через топи и завалы в двадцатикилограммовом панцире было глупо. Вместо него француз надел легкий низкопрофильный бронежилет скрытого ношения из слоев мягкого кевлара с тонкими титановыми пластинами на груди и спине. Такой жилет легко прятался под свободной курткой или плащом, не сковывал движений при перекатах и надежно защищал жизненно важные органы от шальной картечи или пистолетной пули.

В ранец легли: три пачки тяжелых патронов .45 ACP в водонепроницаемой упаковке, пять обойм для маузера, две дымовые шашки, компактный монокуляр ночного видения с инфракрасной подсветкой, индивидуальный перевязочный пакет со стимулятором свертывания крови и плоская алюминиевая фляга с чистой водой. На поясной ремень наемник пристроил открытые полимерные подсумки для прозрачных магазинов B&T, подвесил с левой стороны проверенный охотничий нож в пластиковых бесшумных ножнах, а в карман на рукаве сунул свинцовый футляр с полученным от Валета «Колобком». Артефакт едва заметно грел ткань, отдавая в плечо слабым, пульсирующим теплом.

Карабин Маузера в водоотталкивающем чехле лег за правое плечо на плотном двухточечном ремне, а компактный пистолет-пулемет Пьер закрепил на одноточечном тактическом подвесе на груди, отрегулировав длину так, чтобы приклад сам влетал в плечо при малейшем движении рук.

— Куда выходить будешь? — спросил старик, наблюдая, как наемник проверяет подгонку снаряжения короткими резкими прыжками на месте. Ни одна пряжка не звякнула, ни один патрон не шелохнулся в подсумке.

— Через южный коллектор, — ответил Шрам, поправляя воротник. — Через центральные ворота светиться не хочу. У блокпоста вечно крутятся сталкерские шестерки, мигом весть по радио разнесут, что наемник с серьезным железом в сторону Свалки пошел.

— Дело говоришь, — оружейник одобрительно прищурился. — Только в коллекторе под насосной станцией гляди под ноги. Там на прошлой неделе трубу с мазутом прорвало, жижа скользкая, а в темноте возле решетки крутится мелкая «электра». Бросай болты почаще, не ленись. Выйдешь аккурат за минным полем южного обвода, в полукилометре от старого лесоповала. Оттуда до границы со Свалкой по оврагам — два часа ходу не спеша.

Пьер молча пожал сухую, узловатую руку мастера, натянул на голову тонкую шерстяную шапку, скрывавшую белесый рубец на виске, и повернул в темный технический штрек, уходивший вниз под фундамент Дома культуры.

Коллектор встретил наемника глухим, вибрирующим гулом подземных вод и тяжелым запахом прелой сырости, хлорки и старой ржавчины. Здесь не было освещения: узкий луч налобного фонаря с красным светофильтром выхватывал из темноты лишь влажные бетонные тюбинги, покрытые жирным черным налетом, да толстые чугунные трубы, по которым с глухим бульканьем неслись сточные потоки.

Дюбуа шел уверенно, ступая бесшумно по узкому бетонному бортику над желобом с мутной водой. Подошвы армейских ботинок держали скользкий налет надежно, тело само держало равновесие в тесном пространстве. Металлическая гайка на капроновом шнурке то и дело улетала вперед, прощупывая темноту перед каждым поворотом. Возле насосной станции воздух действительно затрещал статикой — синеватые искры лениво пробегали по мокрым скобам аварийной лестницы, выдавая притаившуюся аномалию. Шрам обогнул опасный участок по широкой дуге, прижавшись спиной к холодной стене и стараясь не задеть свисающие кабели.

Через сорок минут мерного шага под землей впереди забрезжил слабый, серый дневной свет.

Выходная решетка ливневого сброса наполовину вросла в илистое дно пересохшего дренажного канала на южной окраине Мертвого города. Тяжелые стальные прутья в нижнем углу были давно перепилены и аккуратно отогнуты кем-то из наемников, создавая узкий лаз, замаскированный снаружи пучками жухлого тростника и сухими ветками ольхи.

Пьер замер у решетки, отключил фонарь и прислушался.

Снаружи царила давящая, холодная тишина осенней Зоны. Ни лая мутантов, ни выстрелов, лишь монотонный шелест мелкого колючего дождя по сухой траве да протяжный свист ветра в кронах далеких сосен. Наручный дозиметр щелкнул пару раз и затих на отметке в тридцать микрорентген.

Выждав еще пару минут и убедившись, что в пределах видимости чисто, наемник протиснулся в проем, выбрался на дно канавы и плавно скользнул в густые заросли бурьяна.

Впереди, за полосой чахлого перелеска, начинались бескрайние, унылые холмы Свалки — ржавое кладбище брошенной советской техники, ядовитых отстойников и человеческой жадности, где среди гор металлолома правил закон свинца и воровской заточки. Шрам перевел переводчик огня пистолета-пулемета в полуавтоматический режим, пригнулся и легкой, стелющейся походкой двинулся на юг.