Шрам: Легионер

Глава 1

Песок забивался в каждую щель. В складки ткани, под ремни разгрузки, между зубами, в уголки глаз. Ветер гнал его волнами по выжженной равнине, и колонна шла сквозь эту мутную завесу, растянувшись на полтора километра. Сорок два градуса по Цельсию. Вторая половина дня. Солнце висело справа, белое и злое, превращавшее небо в раскалённую жестяную крышу. Под ногами хрустела соль, смешанная с красноватой пылью. Вода в фляге была тёплой, как чай, и пахла пластиком и хлоркой. Дюбуа пил маленькими глотками, считая их. Ещё двенадцать километров до лагеря. Ещё четыре часа. Может, пять, если кто-нибудь свалится с тепловым ударом.

Лямки рюкзака врезались в плечи, тридцать килограмм давили на позвоночник, FAMAS тянул шею кожаным ремнём. Под шлемом волосы слиплись от пота, по спине текли солёные ручьи, пропитывая камуфляж до самого пояса. Ботинки натёрли пятки до крови ещё вчера, теперь каждый шаг отдавался тупой болью, но это была хорошая боль — привычная, понятная, та, что говорила: ты ещё жив, ещё идёшь, ещё в строю. Дюбуа смотрел в спину Малика, алжирца из второго отделения, широкоплечего ублюдка с татуировкой скорпиона на шее. Малик шёл ровно, не сбиваясь, автомат на груди, голова чуть опущена. Профессионал. Может, действительно служил в их армии, как говорил, а может, просто не первый раз марширует через эту богом забытую сковородку.

Справа, метрах в десяти, плёлся Лебланк. Парень из Тулузы, белобрысый и тощий, с лицом, обгоревшим до состояния варёного рака. Ему было плохо. Видно по шагу — волочил ноги, качался. Идиот выпил всю воду ещё утром, теперь расхлёбывал. Дюбуа видел, как капрал Бернар обернулся, посмотрел на Лебланка, покачал головой и продолжил идти. Не остановил, не подбодрил, не дал воды. Так было правильно. Легион учил простым вещам: если ты тупой — ты страдаешь, если ты слабый — ты умираешь, если ты выживаешь — значит, чему-то научился. Дюбуа прошёл эту школу в Обани, потом в Джибути, теперь здесь, в Северном Мали, где воздух был похож на раскалённый выдох домны, а местные резали глотки за пачку сигарет и три патрона.

— Шрам, воды, — хрипло попросил Ковальски, поляк из его отделения, шедший слева.

Дюбуа не ответил. Посмотрел на него, увидел красные глаза, потрескавшиеся губы, судорожное сглатывание. Ковальски держался. Протянул флягу. Поляк кивнул, отпил два раза, вернул. Не сказал спасибо. Не надо было. Они были в одном отделении, а в отделении либо помогают, либо сдыхают по одиночке.

— Мать вашу, когда уже, — простонал кто-то сзади. Немец, наверное. Шульц или как его там.

— Заткнись, — рявкнул сержант Дюмон, шедший сбоку колонны. Голос как наждак по металлу. — Экономь воздух.

Колонна молчала. Только хруст подошв по соли, звон железа, тяжёлое дыхание. Иногда кашель. Иногда чей-то мат, сдавленный и короткий. Дюбуа смотрел вперёд, туда, где горизонт плавился в мареве, где небо и земля сливались в одно белёсое марево. Там, за этим маревом, была взлётная полоса, ангары, палатки, вода в цистернах, тень. Но это было далеко. А здесь было только солнце, песок и шаг за шагом.

Он не думал ни о чём. Голова была пустой, как и положено на марше. Думать — значит уставать быстрее. Надо было просто идти. Ставить ногу, переносить вес, ставить другую ногу. Считать шаги, если хочется. Или не считать. Смотреть в спину впереди идущего. Дышать. Терпеть. Это он умел.

В России его звали по-другому. Там было другое имя, другая жизнь, другие причины просыпаться по утрам. Но Россия осталась за спиной, за границей, за прошлым, которое он вырезал из себя, как гнилое мясо. Теперь он был Пьер Дюбуа. Легионер. Второй класс. Второй ПВ, третья рота, два РЕП. Парашютист. Рядовой. Солдат. Шрам — потому что шрам через всю правую скулу, от виска до подбородка, белый, неровный, старый. Никто не спрашивал, откуда. В Легионе не спрашивали.

Лебланк упал в четыре тридцать. Осел на колени, потом завалился набок, рюкзак утянул его на спину. Лежал и хрипел, как рыба на берегу. Колонна не остановилась. Бернар кивнул двоим из арьергарда, те подняли Лебланка, сняли рюкзак, распределили между собой. Сам Лебланк шёл теперь между ними, держась за их ремни, волоча ноги. Его вырвало через пять минут — желчью и водой. Лицо стало серым.

— Довести, — сказал Дюмон. — До лагеря.

— Так точно, — ответил один из арьергардников, капрал-шеф Сантос, бразилец с мёртвыми глазами.

Дюбуа шёл дальше. Его это не касалось. Лебланк был не из его отделения. Если помрёт — подохнет по собственной глупости. Если выживет — запомнит урок. Легион был прост и понятен, как удар в челюсть.

Лагерь появился в шесть десять. Сначала антенны на фоне неба, потом колючая проволока, потом ангары и палатки, серо-песочные, сливающиеся с землёй. Часовые на вышках. Две БМП у ворот. Триколор на флагштоке, обвисший без ветра. Колонна дошла до КПП, остановилась, построилась. Лейтенант Моро принял доклад, осмотрел строй, кивнул.

— Отбой. Осмотр оружия через час. Ужин в семь.

Строй рассыпался. Легионеры поплелись к палаткам, оставляя на песке мокрые следы пота. Дюбуа скинул рюкзак у своей койки, поставил автомат к стенке, снял разгрузку. Вся одежда была мокрой, от тела шёл кислый запах. Руки тряслись — обезвоживание. Пальцы разжимались с трудом. Выпил остатки из фляги, рухнул на койку. Закрыл глаза. Темнота накатила сразу, густая и вязкая.

Разбудил его Ковальски, толкнув в плечо.

— Шрам. Оружие.

Дюбуа открыл глаза. В палатке было душно, пахло потом, грязной тканью и маслом. Он сел, взял FAMAS, начал разбирать. Автоматически, не думая. Руки делали всё сами. Извлёк магазин, дослал патрон в патронник, спустил курок, отстегнул цевьё, вытащил затворную раму, проверил ствол. Чисто. Протёр ветошью, смазал. Собрал обратно. Проверил прицел, спусковой механизм, предохранитель. Всё работало.

— Нормально, — сказал Ковальски, сидя напротив со своим оружием.

Дюбуа кивнул.

— Лебланк?

— В лазарете. Капельница. Жить будет.

— Дурак.

— Да.

Они допили воду из канистры, стоявшей у входа. Холодной не было, была тёплая и затхлая, но лучше, чем ничего. Ужин был в столовой-палатке: рис, консервы, хлеб чёрный, как подошва, кофе. Дюбуа ел медленно, пережёвывая каждый кусок. Тело требовало соль и калории, он давал ему то, что могло. Вокруг сидели остальные: Малик, Сантос, Дюмон, немцы, испанцы, поляки, румыны, африканцы. Лица уставшие, обгоревшие, небритые. Шрамы, татуировки, короткие стрижки. Легионеры. Отовсюду и ниоткуда. Люди, у которых не было прошлого или которые не хотели его помнить. Армия последнего шанса. Клоака и братство одновременно.

— Завтра патруль, — сказал Дюмон, проходя мимо их стола. — Вторая секция. Проверка деревень на северо-востоке. Выход в пять утра.

— Так точно, — откликнулся Малик.

Дюбуа ничего не сказал. Просто кивнул. Патруль значит патруль. Деревни значит деревни. Может, будет контакт, может, нет. Неважно. Он доел, вышел из палатки, закурил. Сигарета была крепкой, дешёвой, французской. Дым обжигал горло. Солнце садилось, небо краснело, пустыня темнела. Где-то вдали выли шакалы. Ветер стих. Становилось прохладнее.

Пьер Дюбуа, он же Шрам, стоял и курил, глядя на горизонт. Думал ли он о завтрашнем патруле? О возможной засаде? О том, что пуля не выбирает? Нет. Он вообще ни о чём не думал. Просто стоял, курил и ждал, когда солнце окончательно уйдёт за край земли.

Так проходили дни в Легионе. Один за другим. Жаркие, пыльные, бесконечные. И где-то среди этих дней, среди песка и крови, русский парень по имени Пьер забывал, кем он был раньше, и становился тем, кем должен был стать.

Выжившим.

Три дня спустя их погрузили в грузовики. Четыре ГАЗа, старые, ещё советские, купленные у какой-то африканской армии за бесценок. Кузова открытые, металл раскалённый, скамейки жёсткие. Двенадцать человек в каждый грузовик, рюкзаки между ног, оружие стволами вверх. Вторая секция, третья, плюс взвод поддержки с миномётами и пулемётами. Командир — капитан Леруа, жилистый корсиканец с лицом, похожим на топор. Брифинг был короткий: передовой пост Тин-Заутин, триста километров на север, где кончалась карта и начиналась настоящая пустыня. Задача — прочёсывать окрестности, давить на местных, ловить бедуинов с оружием, резать каналы контрабанды. Срок — две недели, может, три. Снабжение на месте, связь через спутник. Вопросы? Вопросов не было.

Колонна выехала в полдень, когда жара била по глазам, как удар кулака. Дюбуа сидел у борта, рядом с Ковальски и Маликом. Напротив — Сантос, румын Попеску, испанец Гарсия. Лица закрыты шемагами от пыли, только глаза видны, прищуренные, красные. Грузовик трясло на ухабах, подвеска скрипела, мотор ревел, выдавая густой чёрный дым. Шоссе кончилось через час, дальше пошла грунтовка, потом просто след в песке, потом вообще ничего — только бескрайняя равнина, каменистая, выжженная, мёртвая.

Дюбуа смотрел на пейзаж и думал, что здесь нечего защищать. Ни городов, ни полей, ни людей. Только камни, соль, редкие кусты верблюжьей колючки. Но Легион шёл сюда не защищать. Легион шёл, потому что Франция сказала идти, потому что где-то наверху кто-то решил, что эта земля важна — нефть, уран, политика, что угодно. А легионер не спрашивал зачем. Легионер брал автомат, рюкзак и шёл туда, куда его посылали. В Чад, в Мали, в Афганистан, в Гвиану. Неважно где. Неважно кого гонять или убивать. Приказ есть приказ. Дюбуа понимал это с первого дня в Обани, когда капрал разбил ему нос за то, что он задал вопрос. Понимание пришло вместе с кровью, стекавшей на форму. Не задавай вопросов. Делай, что сказано. Живи.

Грузовик подпрыгнул на камне, все качнулись, Попеску выругался по-румынски, длинно и грязно. Гарсия усмехнулся. Ковальски смотрел в пустоту, покачиваясь в такт тряске, губы шевелились беззвучно — считал что-то или молился. Малик дремал, откинув голову на борт, руки на автомате. Дюбуа курил, прикуривая одну сигарету от другой, ветер сдувал дым, песок забивался под ногти.

К вечеру пейзаж изменился. Появились дюны, красноватые, высокие, с острыми гребнями. Колонна петляла между ними, грузовики кренились на поворотах, колёса буксовали, водители матерились. Солнце садилось быстро, превращая небо в полыхающую рану — оранжевое, красное, фиолетовое. Тени стали длинными, температура упала. Дюбуа накинул куртку. Ночью здесь было холодно, градусов десять, а днём сорок пять. Пустыня била с двух сторон.

Лагерь разбили у подножия дюны. Грузовики поставили в круг, между ними — палатки, в центре — костёр, который развели из ящиков и верблюжьего дерьма. Часовых расставили по периметру. Дюбуа получил смену с двух до четырёх утра. До этого он ел консервы холодными, запивая водой, слушал, как Сантос рассказывал про Бразилию, про фавелы, про то, как его банда воевала с полицией, пока его не завербовали в Легион вместо тюрьмы. Голос Сантоса был монотонный, бесцветный, как у человека, пересказывающего чужую жизнь. Может, так и было. Может, тот пацан из Рио-де-Жанейро, резавший глотки за кокаин, давно умер, а этот Сантос — просто оболочка, наполненная приказами и рутиной.

Дюбуа не рассказывал ничего. Его не спрашивали. Шрам молчал всегда, и все привыкли. Если он говорил — значит, было важно. Если молчал — значит, не было. Просто. В Легионе многие были такими. Люди, сбежавшие от слов, от объяснений, от необходимости притворяться. Здесь можно было просто быть солдатом. Стрелять, маршировать, выполнять. Не надо было улыбаться, не надо было лгать о том, что всё хорошо. Всё было плохо, и все это знали, и никто не делал вид, что иначе.

Ночью он стоял на посту, вглядываясь в темноту. Луна была тонкая, звёзд — миллионы, яркие, холодные. Пустыня дышала вокруг, тихая, огромная, безразличная. Где-то лаяла лиса. Где-то шуршал песок, сдуваемый ветром. Дюбуа держал автомат наготове, палец возле спускового крючка, взгляд по сторонам. Бедуины любили ночь. Подползали бесшумно, резали часовых, исчезали. Или стреляли с дюн, короткими очередями, и уходили, пока ты понимаешь, откуда прилетело. Призраки пустыни, говорили о них. Хитрые, выносливые, знающие каждый камень. С АК, со старыми винтовками, с ножами. Резали за деньги, за веру, за обиду, за то, что ты чужой на их земле.

Дюбуа не считал их врагами. Просто целями. Или угрозой. Он не злился на них, не ненавидел. Убивать без ненависти проще. Это тоже было уроком Легиона. Ненависть делает тебя небрежным. Профессионал убивает спокойно, как работу. Прицелился, выстрелил, пошёл дальше.

Смену сдал Малику в четыре утра, рухнул в спальник, провалился в сон без сновидений. Подъём в шесть. Рис с тушёнкой на завтрак. Свернули лагерь за полчаса, снова в грузовики, снова тряска, пыль, жара. К полудню добрались до Тин-Заутина.

Пост был маленький, жалкий. Два барака из ржавого железа, вышка из металлических труб, колючая проволока по периметру, дизель-генератор, рычащий под навесом. Цистерна с водой, заляпанная птичьим дерьмом. Флаг на шесте, порванный ветром. Гарнизон — двадцать человек, небритые, грязные, с глазами тех, кто слишком долго смотрел в пустоту. Командир — старший лейтенант Бертран, тощий, желтолицый, говоривший медленно, с паузами, как будто забывал слова. Он показал им казарму — барак с койками вповалку, жарой, как в печи, запахом мочи и плесени. Показал склад — ящики с патронами, гранаты, мины, всё покрыто песком. Показал карту на стене: окрестности, деревни, колодцы, тропы.

— Бедуины везде, — сказал Бертран. — Приходят, уходят. Стреляют редко, но метко. Два моих уже в цинке. Будьте осторожны. Они знают пустыню. Вы — нет.

Леруа кивнул.

— Начнём с утра. Проверим ближайшие деревни. Если найдём оружие — конфискуем. Если найдём боевиков — ликвидируем.

— Хорошо, — сказал Бертран без энтузиазма. — Только не ждите благодарности. Они вас ненавидят. Всех нас ненавидят.

— Мы не за благодарностью приехали, — ответил Леруа.

Дюбуа слушал, стоя у стены, автомат на груди. Ему было всё равно, ненавидят или нет. Он видел ненависть в глазах чеченцев, когда служил. Видел её в глазах местных здесь, в Мали. Ненависть ничего не меняла. Пули всё равно летели, кровь всё равно лилась, война всё равно продолжалась. А он был только винтик в этой машине, маленький, ржавый, но крутящийся. Легионер. Солдат на краю карты, гоняющий бедуинов со ржавыми АК, потому что приказ есть приказ.

Ночью он лежал на койке, слушая, как ветер воет за стенами, как скрипит железо, как похрапывает Ковальски, как Гарсия бормочет во сне. Под потолком ползла ящерица, медленная, бледная. Дюбуа закрыл глаза. Завтра будет патруль. Может, стрельба. Может, кто-то умрёт. Может, он сам. Неважно. Здесь, на краю пустыни, в этом ржавом бараке, окружённом песком и тишиной, ничего не было важно. Была только служба. Только автомат, рюкзак, приказ.

Только это и держало его в живых.

Выехали в пять утра, когда небо только начинало сереть на востоке. Три грузовика, сорок человек, патроны, гранаты, вода. Цель — деревня Тахелт, сорок километров на северо-восток. Информация от Бертрана: там прячется оружие, там останавливаются боевики, идущие с севера. Может, правда, может, слухи. Проверить. Зачистить. Двигаться дальше.

Дюбуа сидел в кузове, проверяя магазины. Тридцать патронов в каждом, четыре магазина на разгрузке, один в автомате. Сто пятьдесят выстрелов. Достаточно. Две гранаты, нож, фляга. Всё на месте. Руки работали автоматически, мозг был пустой, тело готовилось к тому, что будет. Адреналин ещё не поднялся, это случится потом, когда начнётся. Сейчас была только концентрация, холодная и плотная.

Рядом Ковальски жевал резинку, челюсти двигались мерно. Малик читал молитву беззвучно, губы шевелились. Сантос смотрел в пустоту. Гарсия курил. Все делали то, что помогало им собраться перед боем. У каждого свой ритуал. У Дюбуа ритуалом была проверка оружия. Пять раз, десять, сколько нужно. Пока пальцы помнят, где что находится.

Грузовики шли по пустыне, петляя между камнями и кустами. Пыль висела облаком. Солнце встало, красное, злое, начало нагревать воздух. К семи утра было уже за тридцать. Деревня появилась внезапно, за грядой холмов — скопление глинобитных домов, может, двадцать построек, плоские крыши, узкие улочки. Загоны для коз. Колодец в центре. Пальмы, чахлые, пыльные. Дым от костров.

Грузовики остановились в полукилометре, двигатели заглушили. Тишина. Только ветер и далёкий крик козы. Леруа собрал командиров отделений, показал план на карте. Три группы: одна с севера, одна с запада, одна — резерв на выходе с юга. Окружить, войти, проверить каждый дом, собрать мужчин, обыскать. Оружие конфисковать, боевиков задержать. Правила просты: если стреляют — стрелять в ответ, если бегут с оружием — стрелять, если поднимают руки — не стрелять. Гражданских не трогать, если они не мешают. Женщин и детей — в сторону, под охрану.

— Сопротивление? — спросил сержант Дюмон.

— Возможно, — ответил Леруа. — Будьте готовы.

Развернулись, пошли. Дюбуа был во второй группе, северный заход. Десять человек, Дюмон впереди, пригнувшись, автомат на изготовку. Двигались быстро, перебежками, от камня к камню, от куста к кусту. Дюбуа дышал ровно, смотрел на дома впереди, на окна, на крыши. Где может сидеть стрелок. Где засада. Сердце билось чаще, адреналин начал подниматься, сладкий, липкий, сужающий зрение до туннеля. Пальцы крепче сжали автомат. Язык прилип к нёбу. Рот сухой.

Добрались до первого дома. Дюмон знаком показал: Малик, Гарсия — справа, Сантос, Попеску — слева, остальные — прикрытие. Дюбуа остался снаружи, прижался к стене, смотрел на улицу. Жара била в лицо, пот стекал в глаза, щипал. Слышал, как Малик бьёт ногой в дверь, как кричит по-арабски: «Выходи! Руки вверх!» Слышал женский визг, детский плач, мужской мат. Потом тишина. Малик вышел, мотнул головой: «Чисто».

Пошли дальше. Второй дом, третий. То же самое. Выбивали двери, орали, загоняли людей на улицу. Мужчин — на колени, руки за голову. Женщин — отдельно, с детьми. Обыскивали, проверяли документы, переворачивали всё в домах. Мешки с зерном, циновки, котлы, тряпки. Нищета и пыль. Никакого оружия. Только старый револьвер у одного деда, ржавый, без патронов. Конфисковали. Дед плевался и ругался, пока его не ударили прикладом в живот. Замолчал, согнулся, хрипел.

Выстрел прозвучал с юга. Один, потом очередь, потом длинная трель автоматного огня. Эхо покатилось по деревне. Дюбуа инстинктивно присел, автомат на плечо, палец на спуске. Дюмон в рацию: «Контакт? Докладывайте!» Треск, помехи, голос капрала из третьей группы: «Контакт, южная окраина, двое с оружием, отходят к пальмам, преследуем!» Ещё выстрелы, короткие, злые.

— Продолжаем, — рявкнул Дюмон. — Быстрее!

Вошли в следующий дом. Дверь не заперта, открылась легко. Внутри темно, воняет козьим дерьмом и прокисшим молоком. Глаза привыкали к полумраку. Комната маленькая, глинобитные стены, земляной пол. Очаг в углу, тлеющие угли. Женщина у стены, закрыла лицо платком, дрожит. Рядом двое детей, мелкие, грязные, с огромными глазами. Дюбуа обошёл комнату, проверил углы, заглянул за перегородку. Там ещё одна комната, пустая. Мешок в углу. Пнул ногой — высыпалась мука. Ничего.

Обернулся. Ковальски у двери, прикрывает. Малик обыскивает очаг, разгребает угли прикладом. Женщина закричала, что-то по-арабски, истерично, захлёбываясь. Малик не обратил внимания. Нашёл что-то, вытащил. Длинный свёрток, завёрнутый в тряпку. Развернул. АК-47, старый, потёртый, но смазанный, чистый. Магазин полный. Малик поднял автомат, показал Дюмону.

— Вот и гостинец.

Дюмон схватил женщину за плечо, развернул, сорвал платок. Лицо старое, морщинистое, в слезах. Орала что-то, плевалась. Дюмон ударил её по лицу, не сильно, больше для заткнись. Женщина захлебнулась, замолчала, смотрела с ненавистью.

— Где мужик? — спросил Дюмон по-арабски, ломано, с акцентом.

Женщина молчала. Дюмон ещё раз ударил, ребром ладони, коротко. Она упала на колени, кровь пошла из носа. Дети заплакали. Дюбуа смотрел на это без эмоций. Так было надо. Оружие значит боевик, боевик значит информация. Информация важнее, чем разбитый нос старухи.

— Говори, мразь, — Дюмон наклонился. — Где он?

Женщина ткнула пальцем на юг, в сторону пальм, всхлипывала, давилась кровью. Дюмон выпрямился, плюнул, вышел на улицу. В рацию: «Один боевик отсюда, ушёл на юг, направление пальмы. Вооружён. Уничтожить».

— Принято, — ответил голос Леруа.

Снаружи стрельба стихла. Потом снова очередь, потом тишина. Дюбуа вышел из дома, встал у стены, закурил. Руки не дрожали. Внутри была пустота, холодная, привычная. Он не думал о женщине, о крови на её лице, о плачущих детях. Это была работа. Грязная, мерзкая, но работа. Легион учил: если ты начинаешь думать, ты начинаешь ломаться. Не думай. Делай. Живи.

Привели троих мужиков из соседних домов, поставили на колени рядом с остальными. Человек десять уже сидели, руки за головами, лица хмурые, злые. Один плевался, его били, он замолчал. Обыскали всех, нашли ещё два ножа, один пистолет, старый французский МАС 50. Конфисковали. Забрали документы, фотографировали лица. Все мужчины выглядели одинаково: худые, обветренные, с чёрными бородами, в грязных галабиях. Кто из них боевик, кто просто пастух — без разницы. Все подозрительные. Все потенциально опасные.

С юга вернулась третья группа. Тащили тело. Мужик лет тридцати, худой, в тёмной одежде, грудь в крови. Бросили рядом с колодцем. Дюбуа посмотрел. Лицо было мёртвым, глаза открыты, смотрели в небо. Дырка в груди, размером с кулак. Вышла навылет, спина разворочена. Попали из пулемёта, наверное. Рядом положили АК, тоже старый, с деревянным прикладом.

— Ещё один сбежал, — доложил капрал. — Ушёл в горы. Не догнали.

— Чёрт, — выругался Леруа. — Сколько их тут было?

— Минимум трое. Один труп, один ушёл, один хрен знает где.

— Продолжаем зачистку. Проверить все дома. Каждый угол.

Пошли дальше. Дом за домом. Выбивали, обыскивали, переворачивали. Нашли ещё оружие: два АК, один карабин, гранату РГД. Нашли патроны, завёрнутые в тряпки. Нашли рацию. Всё сложили в кучу на площади у колодца. Мужиков согнали туда же, теперь их было двадцать. Женщины и дети сидели отдельно, под охраной Попеску и Гарсии.

Леруа допрашивал через переводчика, местного паренька, который служил во французской армии. Спрашивал про боевиков, про склады, про пути. Мужики молчали или врали. Один сказал, что оружие старое, от дедов, для защиты от шакалов. Леруа плюнул ему в лицо, ткнул носком ботинка в гранату. «От шакалов гранаты?» Мужик замолчал. Другой сказал, что боевики были, приходили три дня назад, брали еду, ушли. Куда — не знает. Леруа велел забрать его отдельно, для дальнейшего допроса.

Солнце поднялось высоко, жара стала невыносимой. Дюбуа пил воду из фляги, маленькими глотками, стоял в тени дома, наблюдал. Деревня была тихая, подавленная, битая. Женщины плакали, дети дрожали, мужики сидели на коленях, ненавидя молча. Обычная картина. Обычный рейд. Дюбуа видел такое в Чечне, видел здесь. Везде одинаково: страх, ненависть, унижение. Война без фронта, война в грязи, где враг похож на мирного, где каждый дом может быть укрытием, каждый мужик — боевиком.

Проверили последний дом. Там была только старуха, без зубов, слепая. Ничего не нашли. Зачистка закончена. Леруа отдал команду собираться. Оружие и рацию погрузили в грузовик. Троих мужиков взяли с собой для допроса. Остальных отпустили. Труп оставили на площади, пусть сами хоронят.

Перед уходом Дюбуа обернулся, посмотрел на деревню. Женщины уже подняли труп, несли куда-то. Мужики стояли, глядя на грузовики, лица каменные. Дети попрятались. Старуха у колодца качала головой и причитала. Деревня выглядела как разграбленная, избитая, сломанная. Может, там и правда были боевики. Может, только один, случайный. Может, оружие держали для защиты. Неважно. Рейд выполнен, оружие изъято, подозреваемые задержаны. Отчёт будет написан, галочка поставлена. Война продолжится.

Грузовики развернулись, двинули назад, оставляя за собой облако пыли. Дюбуа сидел на скамье, автомат между ног, смотрел на удаляющуюся деревню. Она становилась меньше, потом растворилась в мареве, исчезла. Как будто её и не было. Как будто ничего и не было. Только пыль, жара и усталость. И где-то там, в горах, убегал второй боевик, который расскажет другим, как пришли французы, как били женщин, как взяли людей. И ненависть станет крепче, и в следующий раз, может, будет засада, мины, снайпер. Круг замкнётся. Колесо продолжит крутиться.

Дюбуа закрыл глаза, откинул голову на борт грузовика. Тело болело, во рту был вкус пыли и крови. Он не чувствовал ни гордости, ни вины. Только пустоту. Легионер на краю пустыни, выполняющий приказ. Гоняющий людей со ржавыми АК, потому что таков был долг. Неважно где, неважно кого. Приказ есть приказ.

Грузовик трясло на ухабах, и Дюбуа покачивался в такт, безмолвный, тяжёлый, живой.

Самолёт сел в Марсель-Прованс в восемь утра. Военно-транспортный, старый «Транзаль», брюхо набитое рюкзаками, ящиками, оружием и усталыми людьми. Четыре часа полёта из Бамако, через Нджамену, с дозаправкой в воздухе. Дюбуа сидел на откидном сидении вдоль борта, голова откинута, глаза закрыты, но не спал. Просто отключился, ушёл внутрь себя, туда, где не было ни звука турбин, ни запаха солярки и пота, ни храпа Ковальски рядом. Два месяца в Мали, в пыли, в жаре, в деревнях, где каждый второй либо боевик, либо готов им стать. Два месяца патрулей, зачисток, засад. Трое убитых в роте, семеро раненых. Дюбуа не получил ни царапины. Везло. Или просто умел быть незаметным, быстрым, правильным. Не важно. Он вернулся целым. Снова.

Когда трап опустился и они вышли на бетон, ударил холод. Ноябрь, Марсель, плюс двенадцать, а после сорока пяти в Африке казалось, что попал в морозилку. Дюбуа поёжился, накинул куртку. Небо серое, низкое, моросил дождь. Влажность проникала в кости, непривычная, тяжёлая. Запахи другие: керосин, море, городская вонь — выхлопы, мусор, еда. Не песок, не дым костров, не козье дерьмо. Цивилизация. Дюбуа не был уверен, что ему это нравится.

Автобусы довезли их до казарм Легиона на окраине, старый комплекс, обнесённый стеной, серые здания, плац, флагшток. Здесь была штаб-квартира 1-го парашютно-десантного полка, здесь они базировались между ротациями. Разгрузились, сдали оружие в арсенал, получили увольнительные на три дня. Душ, смена одежды, и можешь валить куда хочешь. В город, к бабам, в бар, домой — если есть куда. У Дюбуа дома не было. Был только Легион.

Он оделся в гражданское: джинсы, тёмная куртка, ботинки. Коротко стриженные волосы, шрам на лице, тяжёлый взгляд — всё равно видно, кто ты. Солдат. Легионер. Чужой. Вышел за ворота вместе с Ковальски и Маликом. Поляк хотел в центр, к девкам. Малик — в мечеть, потом к родственникам, у него тут дядя жил, где-то в северных кварталах. Дюбуа просто шёл, без цели, руки в карманах, плечи опущены, глаза по сторонам. Привычка. На войне не расслабляются. Даже здесь, в Марселе, в тылу, на родной земле Франции.

Сели на автобус, поехали в город. Марсель встретил шумом, грязью, толпой. Узкие улицы, старые здания, облезлая штукатурка, граффити на стенах. Арабские лавки, кебабные, магазины с табличками на арабском и французском. Женщины в хиджабах, мужики в спортивках, пацаны на углах, музыка из машин — рэп, что-то восточное, громкое, aggressive. Марсель всегда был такой — портовый город, котёл национальностей, где французов меньше, чем всех остальных. Алжирцы, марокканцы, тунисцы, сенегальцы, коморцы. Африка по ту сторону Средиземного моря. Те же лица, что в деревнях Мали, только в другой одежде, на другом фоне.

Дюбуа вышел на остановке возле Старого порта, пошёл по набережной. Дождь усилился, серая вода в порту, лодки качались на волнах, чайки орали. Кафе, туристы — немного, не сезон — торговцы сувенирами. Он зашёл в бар, заказал пиво, сел у окна. Пиво было холодное, горькое, хорошее. Первое нормальное пиво за два месяца. В Африке пили только воду, иногда тёплое пойло из местных бутылок, если везло. Дюбуа пил медленно, смотрел на улицу. Люди шли мимо, спешили, прятались под зонтами. Обычная жизнь. Мирная. Безопасная. Далёкая.

Он чувствовал себя не на месте. Как призрак, просочившийся из одного мира в другой. Там, в Мали, всё было просто: есть враг, есть приказ, есть автомат. Стреляешь, маршируешь, выживаешь. Здесь всё сложно: законы, правила, улыбки, вежливость. Притворство. Дюбуа разучился притворяться. Может, никогда и не умел.

Вышел из бара, пошёл дальше. Малик отделился, свернул к мечети, помахал рукой на прощание. Ковальски потащился в квартал красных фонарей, ухмыляясь. Дюбуа остался один. Шёл по улицам, мимо магазинов, мимо рынка, где торговали рыбой и овощами, где кричали на пяти языках, где пахло специями и мусором. Шёл через северные кварталы, арабские, где дома стояли плотно, где бельё сушилось на балконах, где на углах жгли мусор в бочках, где мужики сидели на корточках, курили, смотрели исподлобья.

Здесь его заметили сразу. Белый, коротко стриженный, военная выправка, тяжёлый взгляд, шрам через пол-лица. Легионер. Солдат. Враг. Дюбуа видел, как меняются лица, как разговоры стихают, как взгляды следят за ним. Ненависть была осязаемой, густой, как дым. Эти люди знали, где он был, что делал. У многих тут родственники в Алжире, в Мали, в Чаде. У многих друзья или братья воевали против Франции, против Легиона. Для них он был оккупантом, карателем, убийцей. Колониалистом в форме.

Он не ускорял шаг, не отводил взгляд. Шёл ровно, спокойно, руки в карманах. Внутри поднималось знакомое напряжение, острое, собранное. Он был готов. Если начнётся — начнётся. Нож в кармане, приёмы в мышцах, инстинкты наточены. Он не боялся. Просто был готов.

Прошёл мимо группы молодых алжирцев, человек пять, в спортивных костюмах, с бейсболками. Они стояли у подъезда, курили, слушали музыку из телефона. Один плюнул в его сторону, попал на асфальт рядом. Другой что-то сказал по-арабски, остальные засмеялись. Дюбуа не остановился. Прошёл мимо. Слышал, как они орут вслед: «Убирайся отсюда, солдат! Тут не Африка! Здесь тебе не рады!» Потом мат, грязный, злой. Дюбуа не обернулся. Продолжил идти.

Ненависть была везде. В граффити на стенах: «Легион — убийцы», «Французы, убирайтесь из Африки», «Смерть оккупантам». В плакатах, налепленных на фонарные столбы: фотографии убитых детей, разрушенных домов, текст на французском и арабском, обвинения в военных преступлениях. В листовках, разбросанных по тротуару, промокших от дождя. В лицах старых арабов, смотревших на него из окон, из-за прилавков. Он был врагом здесь, на родине, так же, как был врагом там, в пустыне.

Дюбуа дошёл до площади, остановился у фонтана, закурил. Дождь лил сильнее, куртка промокла, волосы слиплись. Он стоял, курил, смотрел на небо. Серое, низкое, чужое. Франция не была его домом. Россия тоже перестала быть. Домом был Легион — казарма, плац, автомат. Но и это был дом только формально. Настоящего дома не было. Нигде.

Группа марокканцев вышла из кафе, заметила его, остановилась. Мужики постарше, лет тридцати, в кожанках, с жёсткими лицами. Один шагнул вперёд, широкоплечий, с бородой.

— Ты легионер? — спросил по-французски, с акцентом.

Дюбуа посмотрел на него, не ответил.

— Я спросил, ты легионер?

— Да, — сказал Дюбуа. Голос спокойный, ровный.

— Ты был в Мали?

— Да.

Мужик шагнул ближе. Остальные подтянулись, встали полукругом. Пятеро. Дюбуа не двинулся, продолжал курить. Считал дистанции, углы, кто где стоит. Правая рука в кармане, на рукоятке ножа.

— Мой брат был там, — сказал мужик. — Ты, может, его убил. Может, в какой-нибудь деревне. Может, в спину.

— Может, — согласился Дюбуа.

— Ты не отрицаешь?

— Нет. Я делал свою работу. Твой брат делал свою. Если он поднял оружие — я стрелял.

Мужик дёрнулся, кулак сжался. Дюбуа напрягся, готовый. Но мужик не ударил. Просто стоял, дышал тяжело, смотрел с ненавистью. Потом плюнул Дюбуа под ноги.

— Убирайся. Пока я не передумал.

Дюбуа затушил сигарету о подошву, развернулся, пошёл. Медленно, не торопясь. Спина была открыта, но он знал — не ударят. Не здесь, не при свидетелях, не в центре города. Здесь были полиция, камеры, законы. Если бы это была тёмная улица, пустырь, подворотня — другое дело. Там бы попробовали. Но здесь они только плюются словами и слюной.

Он шёл обратно к казармам, мимо тех же улиц, тех же кварталов. Ненависть сопровождала его взглядами, шёпотом, плевками на асфальт. Марсель не любил легионеров. Марсель не любил солдат, воевавших в чужих войнах, за чужие интересы, против тех, кто теперь жил здесь, работал, рожал детей, становился частью города. Для города Легион был пережитком колониального прошлого, грязным инструментом грязной политики. Для легионеров город был чужой территорией, где их терпели, но не уважали.

Дюбуа вернулся в казармы к вечеру, промокший, холодный, усталый. Прошёл мимо караула, показал пропуск, зашёл в барак. Ковальски храпел на койке, пьяный, довольный. Малик сидел на полу, читал Коран, покачивался. Гарсия чистил ботинки. Всё было как обычно.

Дюбуа лёг на свою койку, закинул руки за голову, смотрел в потолок. Думал о Мали, о деревне Тахелт, о женщине с разбитым носом, о трупе у колодца. Думал о Марселе, о ненависти в глазах марокканца, о плевке под ноги. Два берега одного моря. Два фронта одной войны. Там его ненавидели, потому что он пришёл с автоматом. Здесь ненавидели, потому что он вернулся живым.

Легионер был чужим везде. Это была цена. За новое имя, за побег от прошлого, за право служить и убивать без вопросов. Цена — быть изгоем, волком-одиночкой, солдатом без родины и без дома. Дюбуа принял эту цену давно. Ещё в России, когда резал старую жизнь, как гнилое мясо. Принял и не жалел.

Он закрыл глаза. За окном лил дождь, где-то орала сирена, гудели машины. Марсель жил своей жизнью, злой, грязной, чужой. А Дюбуа лежал в казарме Легиона, за высокой стеной, отделённый от этого города и этого мира. Солдат на привале. Шрам на теле Франции. Живой, молчаливый, опасный.

Через три дня их снова отправят куда-нибудь. В Африку, в Гвиану, в Джибути. Туда, где нужен Легион. Туда, где война. И Дюбуа снова пойдёт, возьмёт автомат, рюкзак, приказ. Потому что таков был его выбор. Потому что другого выбора не было.

Приказ есть приказ. Везде и всегда.

На третий день увольнительной Ковальски постучал в дверь барака в шесть вечера, когда Дюбуа лежал на койке, читая потрёпанный детектив на французском. Поляк был уже подвыпивший, глаза блестели, на лице усмешка.

— Шрам. Собираемся. Сербы, Попеску, хорваты из первого взвода. Идём в город. Последний раз нормально, пока живые.

Дюбуа отложил книгу, сел. Посмотрел на Ковальски. Завтра объявят новую ротацию. Слухи ходили — Центральная Африка, Банги, где резня шла уже полгода, где убивали всех подряд. Или Сахель, где джихадисты жгли деревни. Или снова Мали. Неважно куда. Важно что завтра узнают, послезавтра полетят, и кто-то не вернётся. Статистика проста: каждая третья ротация теряет минимум одного. Может, в этот раз — он.

— Пошли, — сказал Дюбуа, поднимаясь.

Переоделся в чистое: джинсы, чёрная футболка, кожанка. Ботинки тяжёлые, на толстой подошве. Нож в карман, по привычке. Ковальски ждал у двери, рядом стояли ещё четверо: Милош, серб из второго отделения, здоровый бык с бритой головой; Драган, хорват, худой, жилистый, со шрамом от ножа на шее; Попеску, румын, невысокий, но широкий в плечах, с кулаками как булыжники; и Янек, ещё один поляк, молодой, лет двадцать три, первая ротация в Африке, но уже с волчьим взглядом. Все славяне и балканцы. Все из Легиона. Все понимали друг друга без слов.

— Куда? — спросил Дюбуа.

— Старый порт. Бар «Анкор». Там нормальное пиво, дёшево, и не лезут, — ответил Милош, голос низкий, как рык. Французский с диким акцентом.

— Потом? — уточнил Попеску.

— Потом по девкам. На Рю Сен-Лоран бордели. Нормальные, проверенные, — Ковальски ухмыльнулся. — Не больные, не обдерут.

Вышли за ворота, поймали такси, двинули в центр. В машине молчали, только Янек нервно постукивал пальцами по колену, Милош смотрел в окно, челюсти сжаты. Все знали, что творится в городе. Все знали, что легионеров здесь не любят. Но сегодня было всё равно. Сегодня они шли не прятаться, не уходить от конфликта. Сегодня, если кто полезет — получит по полной. Перед смертью можно позволить себе не сдерживаться.

«Анкор» был старым баром у порта, деревянные столы, запах пива и рыбы, тусклые лампы под потолком. За стойкой стоял хозяин, пожилой итальянец, увидел их, кивнул. Знал легионеров, относился нормально. Они заняли стол в углу, заказали пива, по две кружки сразу. Пиво было холодное, крепкое, горькое. Дюбуа пил большими глотками, чувствовал, как алкоголь растекается по венам, расслабляет мышцы, притупляет напряжение.

— За тех, кто не вернулся, — поднял кружку Милош.

— За тех, кто не вернулся, — повторили остальные.

Выпили залпом. Поставили кружки, заказали ещё. Говорили мало, в основном пили. Янек рассказал про девку из Катовице, которая ждёт его, пишет письма. Попеску хмыкнул: «Не дождётся». Янек нахмурился, но промолчал. Драган покурил у окна, смотрел на улицу, на прохожих. Ковальски шутил, грязно, по-армейски, про офицеров и про то, что в Африке бабы не такие, как здесь. Дюбуа молчал, пил, слушал. Чувствовал себя комфортно. Среди своих. Среди тех, кто понимал, что жизнь — это марш от одной миссии до другой, от одной драки до следующей, пока не поймаешь пулю.

Через час в бар зашла группа алжирцев. Шестеро, молодые, в спортивках, с бейсболками. Громкие, наглые, уверенные. Заняли стол у стойки, заказали пиво, орали, смеялись, толкались. Один обернулся, заметил легионеров в углу, ткнул пальцем, сказал что-то своим по-арабски. Все обернулись, посмотрели. Лица изменились. Усмешки стали злыми.

— Легионеры, — сказал один, громко, по-французски. — Солдатики приехали.

Милош поднял голову, посмотрел на него. Не ответил. Продолжил пить.

— Убивали детей в Африке, теперь тут пиво жрут, — продолжил алжирец. — Думаете, вы тут герои?

Тишина. Итальянец за стойкой напрягся, потер руки тряпкой, нервно. Легионеры не двигались. Просто сидели, пили, смотрели. Дюбуа видел, как Милош медленно ставит кружку на стол. Как Попеску разминает пальцы. Как Драган поворачивается к выходу, блокируя путь. Все готовились.

— Я с тобой говорю, урод с шрамом, — алжирец посмотрел на Дюбуа. — Или ты глухой?

Дюбуа поднял взгляд. Посмотрел на него спокойно, холодно. Не сказал ни слова. Просто смотрел. Так, как смотрят на мишень перед выстрелом.

— Пошли отсюда, — сказал итальянец за стойкой. — Не надо проблем.

— Заткнись, макаронник, — рявкнул алжирец, не отрывая взгляда от Дюбуа. — Я хочу знать, сколько детей ты убил. Десять? Двадцать?

Дюбуа встал. Медленно, плавно. Остальные легионеры тоже поднялись, как по команде. Шестеро против шестерых. Алжирцы переглянулись, неуверенность мелькнула в глазах, но отступать было поздно. Они тоже встали, раздвинулись, руки на боках, готовые.

— Ты хочешь узнать? — спросил Дюбуа тихо, шагая к алжирцу. — Могу показать.

Алжирец полез в карман, Дюбуа шагнул быстрее, короткий удар, кулак в солнечное сплетение, воздух вышел из алжирца со свистом, согнулся пополам. Дюбуа ударил коленом в лицо, хруст носа, кровь брызнула на пол. Алжирец упал, захрипел. Остальные бросились вперёд.

Милош встретил одного головой, лоб в переносицу, чисто, профессионально. Попеску ударил в челюсть, справа, с разворота, сломал. Ковальски схватил третьего за шею, кинул на стол, стол развалился с треском, алжирец остался лежать в осколках дерева. Драган дрался с двоими сразу, уворачивался, бил короткими ударами, в печень, в рёбра, в горло. Янек поймал ногой по животу, согнулся, но не упал, ответил ударом в пах, алжирец завопил, рухнул на колени, Янек добил его локтем по затылку.

Драка длилась меньше минуты. Легионеры дрались молча, жёстко, быстро, без лишних движений. Удары точные, калечащие, приёмы отработанные. Армейский рукопаш, смешанный с уличным, с опытом реальных схваток. Алжирцы не были готовы. Они дрались как пацаны на районе — размахивали кулаками, толкались, пытались схватить. Легионеры дрались как солдаты — ломали кости, выбивали дыхание, отключали сознание.

Когда всё кончилось, шестеро алжирцев лежали на полу. Один хрипел, держась за горло. Другой блевал кровью. Третий не двигался, отрубился. Остальные стонали, скрючившись. Дюбуа посмотрел на них сверху вниз. Нагнулся, схватил того, кто первый полез словами, за волосы, поднял голову. Лицо разбито, нос вдавлен, зубы выбиты. Глаза мутные, испуганные.

— Я убил восемнадцать человек в Африке, — сказал Дюбуа тихо, прямо в лицо. — Может, больше. Не считал точно. Все с оружием. Все стреляли первыми. Твой брат, если был там — тоже стрелял. И я не жалею. Понял?

Алжирец захрипел что-то, Дюбуа отпустил его голову, она ударилась об пол. Выпрямился, посмотрел на итальянца.

— Сколько за столы?

Итальянец молчал, смотрел на бойню, бледный.

— Сто евро, — выдавил он.

Ковальски кинул деньги на стойку, больше чем надо.

— За пиво тоже тут. Извини за беспорядок.

Вышли на улицу. Никто не преследовал. Дюбуа поправил куртку, вытер кровь с костяшек носовым платком. Не своя кровь. На других тоже брызги, ссадины, но все целы. Пошли дальше, по набережной, мимо кафе, мимо туристов, которые шарахались от них, видя лица, одежду, взгляды.

— Легко, — сказал Милош, довольный.

— Слабые, — согласился Попеску.

Янек потирал челюсть, получил зуб костяшками, синяк будет. Но улыбался.

Дошли до Рю Сен-Лоран, улица красных фонарей Марселя. Старые здания, неоновые вывески, девки в витринах, одетые в бельё, приглашающие жестами. Бордели на первых этажах, легальные, чистые, проверенные. Для туристов, для моряков, для солдат. Ковальски толкнул дверь заведения под вывеской «Рай». Внутри красный свет, музыка тихая, мягкие диваны, запах духов и табака. Мадам встретила у входа, пожилая, крашеная, с улыбкой профессиональной.

— Легионеры, — сказала она. — Давненько не видела. Сколько вас?

— Шестеро, — ответил Ковальски. — На час. Можем?

— Всегда. Сто пятьдесят евро с человека. Девочки на выбор. Напитки включены.

Заплатили, разошлись по комнатам. Дюбуа выбрал брюнетку, молодую, лет двадцати пяти, с усталыми глазами и поддельной улыбкой. Прошли в номер — кровать большая, чистая, зеркало на стене, тумбочка с презервативами и салфетками. Девка начала раздеваться, медленно, заученно. Дюбуа сел на кровать, закурил, смотрел.

— Ты с войны? — спросила она по-французски, с акцентом. Румынка, наверное, или украинка.

— Да.

— Куда ездил?

— Африка.

— Страшно там?

— Да.

Она разделась, подошла, начала расстёгивать его куртку. Руки опытные, быстрые. Дюбуа не сопротивлялся. Тело хотело тепла, близости, забвения. Хотя бы на час. Хотя бы ненадолго. Завтра снова будет Легион, казарма, приказ. Послезавтра — самолёт. Потом пустыня, жара, пули. Может, смерть. А сейчас была эта комната, эта девка, этот час купленного тепла.

Он занимался с ней молча, механически, без нежности, без слов. Тело делало своё, разум отключился. Потом лежал на спине, курил, смотрел в потолок. Девка принимала душ за перегородкой, шумела вода. Он думал ни о чём. Пустота внутри, привычная, удобная.

Час закончился. Оделся, вышел. Остальные уже ждали внизу, сидели на диванах, пили пиво, которое дала мадам. Лица довольные, расслабленные. Милош хлопнул Дюбуа по плечу.

— Нормально?

— Нормально.

Вышли на улицу. Ночь, холод, мелкий дождь. Пошли обратно к казармам, через пустые улицы, мимо закрытых магазинов, мимо бомжей на картонках. Город спал. Легионеры шли молча, плечом к плечу, как на марше. Братство без слов. Союз тех, кто завтра может умереть.

Вернулись в казармы к часу ночи, прошли караул, разошлись по баракам. Дюбуа лёг на койку, не раздеваясь. Закрыл глаза. Тело болело — от драки, от напряжения, от девки. Но в голове была ясность. Он сделал то, что хотел. Выпил, подрался, трахнулся. Выжил ещё один день. Завтра будет следующий.

Приказ есть приказ. А пока ты жив — живи так, как можешь. Жёстко, честно, без иллюзий.

Легион учил простым вещам.

Подъём был в пять утра, на два часа раньше обычного. Дюбуа проснулся от рёва Дюмона в коридоре, голос как сирена, режущий сон и похмелье.

— Подъём! Все в актовый зал! Пять минут! Боевая форма!

Барак ожил мгновенно. Легионеры срывались с коек, натягивали камуфляж, застёгивали ботинки, кто-то выругался, кто-то застонал. Дюбуа оделся быстро, автоматически, голова гудела после вчерашнего, во рту привкус табака и пива. Ковальски рядом морщился, потирал челюсть — синяк расцвёл фиолетовым пятном. Милош завязывал шнурки, лицо хмурое. Все чувствовали — что-то не то. Обычные построения не бывают в пять утра, после увольнительных.

Актовый зал был забит. Весь полк, человек триста, в боевой форме, невыспавшиеся, злые, настороженные. Офицеры у сцены, карта на стене, большая, Африка. На карте красным кружком отмечена точка в Центральной Африке. Банги. Столица ЦАР. Дюбуа знал это место. Слышал истории. Там шла настоящая резня — христиане против мусульман, правительство против повстанцев, все против всех. Город разделён на сектора, каждый день перестрелки, каждую ночь поджоги. Французский контингент ООН там держал позиции, но терял людей. Много.

Полковник Массон вышел на сцену. Старый вояка, седой, с лицом, обветренным тысячью маршей. Грудь в орденах и шрамах. Он не тратил время на вступления.

— Слушайте внимательно. Говорю один раз. Ночью повстанцы атаковали французские позиции в Банги. Аэропорт под обстрелом. Гарнизон блокирован, есть раненые, боеприпасы на исходе. Нам приказано немедленно перебросить два батальона на подкрепление. Вылет через шесть часов. Первая и вторая роты, плюс артиллерия и медики. Это не учения. Это боевая операция. Противник вооружён, мотивирован и готов убивать. Французское командование ожидает высоких потерь.

Тишина. Только гул вентиляции и чьё-то тяжёлое дыхание. Высоких потерь. Прямым текстом. Обычно офицеры говорили обтекаемо — «ситуация сложная», «будьте осторожны». Когда говорят «высоких потерь» — значит, всё плохо. Значит, будет мясорубка.

Массон продолжил:

— Обстановка следующая. Повстанческая группировка «Селека», пять тысяч боевиков, захватила три квартала на севере города. Вырезали христианское население, сожгли церкви, идут к центру. Французский гарнизон — сто двадцать человек — удерживает аэропорт и правительственный квартал. Боеприпасы на двое суток. Медикаменты на исходе. Эвакуация невозможна — аэропорт обстреливают из миномётов и РПГ. Наша задача — прорвать блокаду, обеспечить коридор, вывезти раненых, усилить оборону. Срок операции — неизвестен. Минимум две недели, максимум — пока не стабилизируется ситуация.

На экране за спиной Массона появились фотографии. Разрушенные дома, горящие машины, трупы на улицах. Много трупов. Женщины, дети, старики. Рубленые мачете, расстрелянные в упор. Дюбуа смотрел без эмоций. Видел такое раньше. Африка была такой — когда начинается резня, никого не щадят.

— Противник вооружён АК, РПГ, миномётами, техническими — пикапы с пулемётами. Есть информация о ПЗРК. Подходы к городу заминированы. Снайперы на крышах. Мирное население используют как живой щит. Правил нет. Женевских конвенций не соблюдают. Пленных не берут, наших — тоже. Если попадёте в плен — вас разрежут живьём. Видео выложат в интернет. Это не угроза, это факт. Уже три французских солдата так погибли в прошлом месяце.

Зал зашевелился. Кто-то выругался тихо. Кто-то сглотнул. Дюбуа не двинулся. Просто слушал, запоминал. Информация была важна. Знать врага — значит выжить дольше.

Массон кивнул капитану Леруа:

— Распределение по отделениям и брифинг — у командиров рот. Сборы — два часа. Проверка оружия и снаряжения — обязательна. Боекомплект полный, плюс дополнительные магазины. Бронежилеты, каски, аптечки. Берёте всё. Вылет в одиннадцать ноль-ноль. Опоздавших не ждём. Вопросы?

Вопросов не было. Или были, но никто не задавал. В Легионе не спрашивали «зачем» и «почему». Спрашивали «когда» и «как».

— По местам. Удачи, господа. И помните — вы легионеры. Вы не сдаётесь. Вы не отступаете. Вы выполняете приказ.

Строй распался. Легионеры потекли к выходам, молча, быстро, лица серьёзные. Дюбуа шёл вместе с Ковальски и Маликом. Поляк покачал головой:

— Банги. Пиздец. Слышал про это место. Там каждый день стреляют.

— Каждый час, — поправил Малик. — У меня кузен служил там в миротворцах. Говорил, что хуже Сомали.

— Весело, — хмыкнул Ковальски без веселья.

Вернулись в барак. Начали собираться. Дюбуа укладывал рюкзак методично, проверяя каждый предмет. Смена белья, носки, гигиена, спальник, пончо, сухпаи на неделю, таблетки от малярии, фильтры для воды. Всё по списку, ничего лишнего. Разгрузка: шесть магазинов по тридцать патронов, четыре гранаты, нож, мультитул, компас, фонарь, аптечка индивидуальная. Бронежилет — тяжёлый, керамические пластины, защита четвёртого класса. Каска с креплением для ночника. Наколенники, налокотники. Перчатки тактические. Очки баллистические. Платок для лица от пыли.

Оружие. FAMAS разобрал полностью, почистил, смазал, собрал. Проверил затвор, прицел, магазины. Патроны пересчитал — сто восемьдесят штук. Плюс коробка на двести в общем грузе. Гранаты проверил — чеки целы, корпуса без трещин. Нож наточил, испытал на ремне — резал как бритва.

Вокруг все делали то же самое. Барак гудел, как улей. Легионеры собирались на войну профессионально, без суеты, без паники. Кто-то шутил, натянуто, нервно. Кто-то молчал. Кто-то молился — Малик читал Коран, Попеску крестился. Янек писал письмо, быстро, корявым почерком. На случай если не вернётся.

Дюбуа ничего не писал. Некому было писать. Прошлое осталось в России, вырезано, забыто. Здесь у него не было никого, кроме Легиона. Если он сдохнет — его похоронят в полковом некрополе, поставят крест с именем Пьер Дюбуа, которое не было настоящим. И это было нормально. Так умирали легионеры — под чужими именами, на чужой земле, за чужие интересы.

В девять утра провели проверку. Командиры отделений прошли по строю, смотрели снаряжение, оружие, форму. Всё на месте, всё исправно. В десять погрузили рюкзаки и ящики с боеприпасами в грузовики, повезли на военный аэродром. Там уже ждали два транспортника — старые С-160 «Транзаль», брюхастые, серые, с открытыми трапами. Двигатели грелись, воздух дрожал от выхлопов.

Построились на лётном поле. Массон прошёл вдоль строя, смотрел в лица. Остановился у Дюбуа, посмотрел на шрам, кивнул. Ничего не сказал. Пошёл дальше. Легионеры стояли молча, оружие на плечах, лица твёрдые. Триста мужчин, готовых убивать и умирать. Армия последнего шанса, летящая в горячую точку.

— По самолётам! — скомандовал Леруа.

Потекли по трапам. Дюбуа сел у иллюминатора, пристегнулся ремнями. Рядом Ковальски, напротив Милош, Попеску, Гарсия. Лица серьёзные, сосредоточенные. Трап закрылся, турбины взревели, самолёт задрожал. Покатился по полосе, набирая скорость, оторвался от земли, пошёл вверх.

Дюбуа смотрел в иллюминатор. Внизу уходил Марсель, порт, море, побережье. Франция. Европа. Цивилизация. Через шесть часов будет Африка. Банги. Резня. Война без правил, где убивают всех, где пощады нет, где каждый день может стать последним.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза. Тело расслабилось, мозг отключился. Перед боем надо отдохнуть. Набраться сил. Потом будет некогда.

Самолёт летел на юг, сквозь облака, сквозь небо, в самое пекло. А внутри сидели триста легионеров, молчаливых, готовых, опасных. Солдаты, которых посылают туда, где остальные боятся идти. Которые идут, потому что таков приказ. Потому что другого выбора нет.

Пьер Дюбуа, он же Шрам, летел в Банги. В самую горячую точку. В место, откуда многие не вернутся. И он знал это. И принимал. Потому что был легионером.

Приказ есть приказ.

Глава 2

Самолёт начал снижаться через пять часов полёта. Дюбуа проснулся от изменения вибрации, от того, как турбины поменяли тональность. Открыл глаза. В иллюминаторе небо стало ниже, ярче. Внизу красная земля, зелёные пятна джунглей, изломанная лента реки. Африка. Центральноафриканская Республика. Банги где-то там, за горизонтом.

В салоне все проснулись, выпрямились, проверяли оружие, снаряжение. Рутина перед высадкой. Руки автоматически ощупывают магазины, гранаты, ремни разгрузки. Лица напряжённые, сосредоточенные. Кто-то пил воду из фляги, кто-то жевал сухпаёк. Янек смотрел в пол, губы шевелились — молился или считал что-то. Милош сидел неподвижно, как статуя, глаза закрыты, дыхание ровное. Боевая медитация. Ковальски барабанил пальцами по прикладу автомата, нервно, быстро.

Громкоговоритель хрипел, голос пилота, искажённый помехами:

— Внимание экипажу и десанту. Подходим к Банги. Аэропорт под обстрелом. Диспетчеры сообщают о миномётном огне и снайперах на окраине. Заход на посадку будет резкий. Приготовиться к манёврам. Высадка немедленная, двигатели не глушим. Как только трап откроется — выходите быстро. Времени нет.

Тишина. Потом лязг затворов — все досылали патроны в патронники. Щелчки предохранителей. Дюбуа проверил свой FAMAS, магазин на месте, патрон в стволе, предохранитель снят. Готов.

Самолёт накренился влево, пошёл на снижение круто, почти пикировал. Желудок подпрыгнул, кто-то выругался. Грузовые ремни натянулись, тела вдавило в сиденья. Дюбуа смотрел в иллюминатор. Земля приближалась быстро, слишком быстро. Видел город — скопление домов, ржавые крыши, дороги красной пыли. Дым поднимался в трёх местах — чёрный, густой. Пожары. Видел аэропорт — взлётную полосу, обломки сгоревшего вертолёта на краю, палатки военного лагеря, грузовики, БМП. Видел траектории дыма — миномётные мины летели откуда-то с севера, падали рядом с периметром. Взрывы — маленькие облачка пыли и огня.

— Ебать, — прошептал Ковальски. — Прямо в котёл летим.

Самолёт выровнялся, пошёл на посадку. Земля в ста метрах, в пятидесяти, в двадцати. Шасси коснулись бетона, взвыли тормоза, самолёт тряхнуло, все качнулись вперёд. Покатился по полосе, скорость снижалась. Дюбуа видел в иллюминатор французских солдат, бегущих к укрытиям, видел джип, несущийся к самолёту, видел дым мины, упавшей метрах в двухстах справа.

Трап ещё не открылся, а из громкоговорителя уже орал пилот:

— Всем выходить! Быстро!

Трап опустился с лязгом, хлопнул о бетон, дневной свет ударил в глаза, жара и запах — гарь, пыль, солярка, что-то горелое, сладковатое. Запах смерти. Дюбуа знал его.

Первое отделение сорвалось с мест, побежало к трапу. Сапоги грохотали по металлу, крики командиров, мат. Дюбуа в середине потока, бежал, пригнувшись, автомат наготове. Выскочил на бетон, жара обрушилась как кувалда, сорок пять градусов, воздух плотный, вязкий, в лёгкие не входил. Солнце било в глаза, ослепляло. Вокруг шум — рёв турбин, крики, где-то автоматные очереди, где-то взрыв.

— К укрытиям! Быстро! — орал Дюмон, махал рукой в сторону мешков с песком в пятидесяти метрах.

Легионеры бежали, рассредоточиваясь, не кучкуясь. Профессионально, как учили. Дюбуа бежал, смотрел по сторонам, оценивал обстановку. Аэропорт маленький, грязный, разбитый. Взлётная полоса в воронках, края обгорелые. Ангары с дырами в крышах. Вышка диспетчеров накренилась, половина разрушена. Палатки военного лагеря возле дальнего ангара. Грузовики, БТР, пушки под маскировочными сетями. Французский флаг над палаткой штаба, порванный, грязный.

Первый самолёт начал разворачиваться, не дожидаясь второго. Второй заходил на посадку, снижался резко, пилот явно видел обстрелы, торопился. Дюбуа добежал до укрытия, нырнул за мешки. Рядом плюхнулись Ковальски, Малик, Гарсия. Дышали тяжело, пот уже тёк ручьями. Дюбуа вытер лицо рукой, посмотрел на полосу.

Второй самолёт коснулся колёсами бетона, и в тот же момент что-то свистнуло в воздухе, пронзительно, нарастающе. Дюбуа инстинктивно пригнулся. Все пригнулись.

Взрыв. Не на земле. В воздухе, метрах в пятидесяти от хвоста самолёта. Оранжевая вспышка, чёрный дым, ударная волна. Ракета. ПЗРК. Не попала, но близко, слишком близко. Второй самолёт качнулся, турбины завыли, пошёл юзом по полосе. Дюбуа видел, как из хвостового двигателя полетели искры, как задымился обтекатель. Попали осколками.

— Бля, — выдохнул Ковальски.

Самолёт не остановился. Тормозил, но не до конца, проехал метров двести, развернулся, трап уже опускался на ходу. Легионеры валили из него как из горящего здания, прыгали, катились по бетону, вскакивали, бежали. Дисциплина рассыпалась, это была паника контролируемая, но паника. Самолёт не ждал, трап даже не коснулся земли полностью, турбины взревели, пошёл на взлёт. Дюбуа видел, как последние солдаты прыгали с трапа на бетон, кто-то упал, не удержался, покатился, рюкзак отлетел в сторону. Друзья схватили, потащили к укрытию.

Ещё свист. Ещё ракета. Летела прямо в хвост взлетающего самолёта.

Время замедлилось. Дюбуа видел, как ракета идёт по дуге, дымный след за ней, как самолёт набирает высоту, медленно, слишком медленно, как расстояние сокращается.

Самолёт выпустил ловушки — десятки горящих снарядов брызнули из хвоста, как фейерверк, разлетелись во все стороны, создавая тепловые цели. Ракета дёрнулась, ушла в сторону, погналась за ловушкой, взорвалась в воздухе, метрах в ста от самолёта. Чёрное облако, ударная волна докатилась до земли, заставила всех пригнуться.

Самолёт ушёл. Набрал высоту, круто, почти вертикально, двигатели на пределе, дым из повреждённой турбины густой, чёрный. Но летел. Уходил. Дюбуа видел, как он исчезает за облаком, как дым растворяется в небе.

— Сука, еле ушёл, — сказал Милош, вытирая пот.

Вокруг аэропорта было тихо секунд десять. Потом снова заработали миномёты. Дюбуа услышал характерный хлопок — где-то за периметром, на севере, запускали мины. Секунды полёта. Потом взрывы, три подря, на окраине аэропорта. Столбы пыли и дыма. Осколки засвистели в воздухе, кто-то закричал — ранило.

— Медик! — орал кто-то слева. — Медик, блять, сюда!

Дюбуа не двинулся. Не его задача. Его задача — держать сектор, быть готовым стрелять. Смотрел на периметр, на проволоку, на дома за ней. Оттуда стреляли. Оттуда запускали ракеты. Враг там, невидимый, но близкий.

Леруа бежал вдоль укрытий, пригнувшись, орал команды:

— Первая секция — к южному периметру! Вторая — к ангарам! Третья — резерв в центре! Быстро, не торчите на открытом месте!

Дюбуа побежал за Дюмоном, отделение следовало за ним. Пересекли полосу перебежками, от укрытия к укрытию. Миномёты молчали, готовили следующий залп. Добежали до ангара, прижались к стене. Внутри темнота, запах масла и старого металла. Французские солдаты сидели у входа, грязные, небритые, с выжженными глазами. Один лежал без сознания, перевязка на животе, кровь сочилась сквозь бинты. Медик склонился над ним, проверял пульс, качал головой.

— Добро пожаловать в ад, — сказал капрал французской армии, тёмнокожий, сенегалец. Голос устал, ироничный. — Мы рады подмене.

— Обстановка? — спросил Дюмон.

— Хуёвая. Обстреливают с утра. Миномёты, снайпера, иногда пикапы с пулемётами подъезжают, строчат. Убили пятерых за три дня. Раненых двенадцать. Боеприпасы на исходе. Воду привозят раз в сутки, если успевают. Еда кончается. Короче, пиздец.

— Ясно, — Дюмон посмотрел на своё отделение. — Слышали? Это не Мали. Это серьёзно. Головы не высовывать. Не геройствовать. Работаем чётко, по команде.

Все кивнули. Дюбуа смотрел в сторону города. Оттуда доносились звуки — автоматные очереди, одиночные выстрелы, крики. Город жил войной. Город умирал каждый день. А они, триста легионеров, только что прилетели сюда. В котёл. В место, откуда два самолёта чуть не сбили, откуда каждый день выносят трупы.

Дюбуа проверил автомат ещё раз. Патрон в стволе. Предохранитель снят. Готов.

Приказ есть приказ. Неважно где, неважно насколько горячо. Он легионер. Он пришёл выполнять задачу. Убивать тех, кого скажут. Держать то, что прикажут. Умереть, если надо.

Солнце пекло. Жара била по голове. Пыль висела в воздухе. Где-то грохнул взрыв. Где-то закричал раненый.

Банги встретил их огнём и кровью.

Война началась.

Первый день в Банги был непрерывным обстрелом. Миномёты били по аэропорту каждые полчаса, снайпера работали с крыш, автоматчики подползали к периметру, строчили короткими очередями и уходили. Французы отвечали огнём, но врага не видели — стреляли по дыму, по звуку, по предполагаемым позициям. Убили или нет — неизвестно. Зато сами потеряли двоих убитыми и пятерых ранеными за день. Снайпера выцеливали офицеров, радистов, пулемётчиков. Профессионально, терпеливо, методично. Пуля прилетала откуда-то из города, из мёртвых домов, из развалин, и человек падал с дыркой в голове или груди, и никто не знал откуда стреляли. Невидимая смерть, приходящая с сухим хлопком, разносящая черепа и рвущая артерии.

К вечеру Шрам сидел в укрытии возле южного ангара, курил, смотрел на периметр сквозь прищур. Солнце садилось красное и тяжёлое, превращая небо в кровавое месиво, окрашивая пыль в медный цвет. Жара спадала, но воздух оставался душным, пропитанным порохом, гарью и чем-то сладковатым — запахом разлагающейся плоти, доносившимся из города. Где-то за периметром стреляли, короткие автоматные очереди, потом тишина, потом снова. Где-то горел дом — столб дыма поднимался чёрной колонной в небо, расплываясь на ветру. Легионер считал выстрелы, определял оружие по звуку, по тембру, по ритму. АК — частые, резкие, узнаваемые. М16 — реже, звонче, выше. РПК — длинные очереди, басовитые, рвущие воздух. Где-то далеко на окраине работал крупнокалиберный пулемёт, глухие удары катились над городом, как молот по наковальне.

Снайперский выстрел отличался от всех остальных. Один, чёткий, сухой хлопок, разрезающий воздух. Потом тишина, длинная, пустая. Потом, может, ещё один. Пьер слышал их за день штук двадцать, не меньше. Каждый раз с разных позиций, никогда дважды из одного места. Стрелки меняли укрытия, работали и уходили, не давали себя засечь. Умные, обученные, понимающие тактику. Не местные пастухи с АК, выученные стрелять от бедра. Это были профессионалы, может бывшие военные, может наёмники, может просто талантливые ублюдки с холодной кровью и твёрдыми руками.

Один из выстрелов прозвучал слишком близко. Метрах в трёхстах, может меньше, трудно сказать точно в городской застройке, где эхо искажает звук. Северо-восток, за периметром, где стояли разрушенные дома с выбитыми окнами и осыпающимися стенами. Шрам поднял голову, прислушался, фильтруя шумы. Выстрел, пауза в пять секунд — достаточно чтобы досылать патрон, искать следующую цель — ещё выстрел. Кто-то стрелял по лагерю оттуда, методично, спокойно, профессионально. Русский посмотрел в ту сторону, прищурившись против закатного света. Дома двухэтажные, саманные, крыши плоские с низкими парапетами. Хорошие позиции для стрельбы, прямая видимость на аэропорт. Расстояние небольшое, сектора обзора широкие. Идеальное место для снайпера, который знает своё дело.

Он встал, взял FAMAS, пошёл к Дюмону. Сержант сидел у ящиков с патронами, пил тёплую воду из алюминиевой фляги, изучал потрёпанную карту, испещрённуюометками красным карандашом.

— Снайпер на северо-востоке, — сказал Пьер без вступлений, без формальностей. — В домах за проволокой. Близко. Триста метров, может меньше.

Дюмон поднял взгляд, посмотрел в указанном направлении, щурясь против солнца.

— Видел?

— Нет. Слышал. Два выстрела, пять секунд между ними. СВД, похоже. Или что-то более древнее и возможно советское. Калибр тяжёлый.

— И что предлагаешь?

— Пойду, сниму.

Сержант посмотрел на него внимательно, оценивающе.

— Один?

— Да.

— Темнеет через полчаса. Успеешь?

— Да.

Дюмон помолчал, прикидывая риски, потом кивнул.

— Иди. Но если засада — не геройствуй, отходи. Нам не нужны мёртвые герои, нужны живые солдаты.

Легионер не ответил. Просто развернулся, пошёл к периметру длинными шагами, не торопясь, но и не медля. Взял дополнительный магазин из ящика, сунул за пояс, холодный металл прижался к пояснице. Нож проверил не глядя — пальцы нащупали рукоять, потянули, лезвие вышло из ножен бесшумно, зашло обратно с мягким щелчком. На месте. Пошёл вдоль колючей проволоки, пригнувшись ниже линии парапетов, смотрел на дома впереди. Искал выход, слабое место в периметре. Проволока везде, три ряда, натянута туго, внизу противопехотные мины — французские, импровизированные. У южного угла был проход — старая калитка, заваренная металлическими полосами, но с дырой внизу, где кто-то выломал прутья. Французы использовали её для ночных патрулей, для разведки, для вылазок. Шрам подполз на локтях, протиснулся, цепляясь разгрузкой за острые края металла, оказался по ту сторону.

Тишина накрыла его как одеяло. Город был мёртвый, опустевший, выжженный страхом. Все попрятались в подвалах, в погребах, в тех домах где стены ещё держались. Те, кто не успел — лежали на улицах трупами, раздувшимися от жары, чёрными, с обтянутой кожей и оскаленными зубами. Мухи облепляли их толстым слоем, жужжали, поднимались тучами при приближении. Пьер шёл вдоль стен, автомат в руках, ствол опущен под сорок пять градусов, палец лежит вдоль спусковой скобы. Взгляд скользил по окнам, по дверям, по крышам, по теням в переулках. Окна зияли пустыми глазницами, стекла выбиты, шторы колыхались на ветру как саваны. Двери висели на одной петле или валялись на земле, разбитые, исполосованные автоматными очередями. На стенах следы от пуль — россыпи белых оспин на саманной глине. Кровь, много крови, потёки бурые и почти чёрные, высохшие на солнце. Лозунги на арабском и французском, нацарапанные углём или нарисованные краской: "Смерть неверным", "Селека победит", "Аллах акбар", "Убирайтесь из нашей страны". Мёртвый город, съеденный войной, превращённый в декорации ада.

Дом, откуда стреляли, был впереди, метрах в пятидесяти. Двухэтажный, саманные стены толстые, крыша плоская обнесённая невысоким парапетом, лестница с торца, открытая, каменная. Окна второго этажа смотрели прямо на аэропорт, прямой обзор, никаких помех. Идеальная позиция, выбранная человеком который понимал геометрию войны. Шрам подошёл с тыла, прижался спиной к горячей стене, прислушался. Замер, остановил дыхание, фильтровал звуки. Тишина. Потом шорох — кто-то двигался на втором этаже, осторожно, медленно. Ткань тёрлась о бетон, металл лязгнул тихо — затвор винтовки. Снайпер на позиции, работает.

Русский обошёл дом, нашёл лестницу. Узкая, каменная, ступени обвалились местами, открытая солнцу и взглядам. Опасная. Но другого пути не было. Начал подниматься, медленно, ставя ноги на края ступеней, там где камень крепче. Шаг, пауза, прислушаться. Шаг, пауза. Автомат прижат к груди, указательный палец скользнул со скобы на спуск, безымянный ощупал переводчик огня — на автомате. Дыхание через нос, медленное, беззвучное. Сердце билось спокойно, привычно, как на тренировке. Адреналин поднимался волнами, сладкий, липкий, обостряющий чувства. Зрение стало ярче, слух острее, время замедлилось.

Наверху была терраса, огороженная низкой стеной из тех же саманных блоков. Снайпер лежал у парапета, спиной к лестнице — первая ошибка, не прикрыл тылы. Чёрная одежда, галабия длинная, платок на голове повязан по-бедуински, лицо закрыто шемагом. Винтовка на сошках, раскладных, металлических. СВД, старая советская, но ухоженная — дерево приклада обмотано изолентой чёрной, оптика крупная на кронштейне, самодельный глушитель на стволе, труба толстая обмотанная тряпками. Рядом лежали гильзы — штук десять, может больше, латунные, отблескивающие на закате. Снайпер смотрел в прицел, медленно водил стволом слева направо, искал цель, высчитывал поправки, ждал момента.

Легионер шагнул на террасу. Бетон под тяжёлым берцем хрустнул тихо, песчинка скатилась, звук крошечный но достаточный. Снайпер услышал, инстинкт сработал раньше сознания. Дёрнулся всем телом, начал разворачиваться, правая рука рванула к поясу, где висел пистолет — старый ТТ в кожаной кобуре.

Пьер шагнул, быстро, экономно, два шага закрыли расстояние, прыжок короткий. Ударил ногой, берцем, каблуком, всем весом тела сверху вниз, прямо между лопаток, в место где позвоночник тоньше, где позвонки соединяются хрящами. Вся масса в удар — семьдесят восемь килограмм обрушились на спину как топор. Хруст — громкий, отчётливый, сухой, как ломается толстая сухая ветка. Позвоночник лопнул, диски разошлись, костные отломки пробили спинной мозг. Снайпер выдохнул, воздух вышел из лёгких с хрипом и свистом, тело обмякло мгновенно, упало ничком на бетон. Руки и ноги дёрнулись, судорожно, нервные импульсы бились в обрывках нейронов, потом замерли. Паралич полный. Хребет сломан, связь мозга с телом оборвана.

Шрам наступил на шею, придавил голову ботинком к горячему бетону, вдавил лицо в пыль. Снайпер хрипел, пытался дышать сквозь платок, не мог. Глаза открыты, смотрели в сторону, мутные, расширенные, испуганные. Понимал что умирает, чувствовал как жизнь вытекает, как лёгкие не слушаются, как темнота наползает с краёв зрения. Умирал медленно, задыхаясь, давясь собственной слюной и кровью. Легионер смотрел на него сверху вниз, без эмоций, без жалости, без злости. Просто ждал. Подождал минуту, длинную, тягучую, пока хрипы стихли, пока грудь перестала подниматься, пока глаза замутнились окончательно. Убрал ногу. Мёртв. Ещё один труп в городе полном трупов.

Обыскал тело быстро, профессионально. Пистолет — ТТ старый довоенный, затёртый до металла, но смазанный, рабочий. Патроны к СВД — сорок штук, в двух брезентовых подсумках китайского производства. Бинокль армейский советский, тяжёлый, в потёртом чехле. Рация японская, маленькая, выключенная, батарея села. Фляга с водой, почти пустая. Деньги — местные франки, пачка грязных купюр, бесполезных. Карты нет, документов нет, ничего личного. Просто боевик. Один из тысяч, что воюют здесь за деньги, за веру, за месть, за что угодно. Лицо под платком молодое, лет двадцать пять, борода редкая, шрамы на щеках — ритуальные, племенные. Местный, значит. Но стрелял хорошо, слишком хорошо для пастуха. Может учился где-то, может воевал в другой стране. Не важно теперь.

Взял СВД, осмотрел внимательно. Винтовка тяжёлая, килограммов шесть с оптикой и патронами. Ствол чистый внутри, смазан, без раковин. Затвор работает плавно, мягко, без заеданий. Оптика — советский ПСО-1, старая ещё, с сеткой дальномерной и крестом прицела, но стёкла чистые, механизм подкручен, работает чётко. Глушитель самодельный — труба из нержавейки, набитая стекловатой и металлическими сетками, обмотанная тряпками для теплоизоляции. Работает или нет — проверить можно только стрельбой, но раз снайпер пользовался, значит эффект есть. Магазин полный, десять патронов длинных, тяжёлых, латунные гильзы блестят. Калибр 7.62x54R, винтовочный, пробивная пуля весом девять с половиной грамм, летит на километр с половиной, убивает насмерть на любой дистанции. Хорошее оружие. Не новое, времён афганской войны, может вьетнамской, но надёжное. Советы умели делать винтовки.

Русский сел у парапета, положил СВД на сошки, устроился удобно. Приклад в плечо, щека на гребень, глаз к окуляру. Посмотрел в прицел на аэропорт. Картинка чёткая, увеличение кратное. Видно всё как на ладони — палатки серые, грузовики в ряд, людей маленьких, снующих между укрытиями. Видно периметр, колючую проволоку в три ряда, мешки с песком, позиции пулемётов. Хорошая позиция, не зря снайпер выбрал её. Отсюда можно бить по любой точке аэропорта, видно всё, укрыться легко.

Повернул винтовку влево, на север, туда откуда били миномёты. Водил стволом медленно, сканировал город через оптику. Видел дома разрушенные, улицы пустые, завалы мусора и обломков. Искал движение, признаки жизни. Нашёл. Метрах в пятистах, у разрушенной мечети с обвалившимся минаретом, группа людей. Человек десять, в тёмной одежде, с автоматами на плечах. Вокруг них ящики деревянные штабелями, может боеприпасы, может гранаты. Двое таскали что-то тяжёлое, длинное — ствол миномёта, калибр восемьдесят два миллиметра, советский тоже. Командир стоял в центре группы, махал руками, отдавал приказы, указывал направления. Высокий, выше остальных, в белой рубахе чистой, выделяется на фоне грязных галабий. Автомат на плече на ремне. Лицо чётко видно через оптику — борода седая, лицо худое обветренное, глаза яркие. Командир, старший, уважаемый.

Пьер прицелился, не спеша, выставляя марки. Дистанция пятьсот метров по дальномеру. Ветер слабый, справа, гонит пыль — поправка минимальная, два щелчка влево. Цель неподвижная, стоит, жестикулирует. Прицельная марка на грудь, центр массы. Выдох медленный, лёгкие опустошаются, диафрагма расслабляется. Пауза между ударами сердца, короткая, секундная. Плавное нажатие на спуск, подушечкой пальца, без рывка.

Выстрел. Отдача толкнула в плечо знакомо, приклад ударил в ключицу, ствол дёрнулся вверх миллиметров на тридцать. Глушитель сработал — звук не грохот обычный, а хлопок глухой, приглушённый, не режущий уши. Похож на хлопок автомобильной двери. Легионер не терял цель из виду, держал в окуляре. Видел как пуля попала, как командир дёрнулся на месте, как схватился за грудь обеими руками, как упал назад, ноги подкосились. Упал между ящиками, исчез из вида. Остальные застыли на секунду, не поняли что случилось. Потом заорали, бросились к командиру, потом врассыпную, поняли что стреляют.

Шрам досылал патрон механическим движением, затвор назад щелчок, гильза вылетела вбок, затвор вперёд, патрон в патронник. Искал следующую цель, ствол ходил вправо-влево. Один боевик тащил ящик, не бросил, не успел спрятаться — жадность или глупость. Прицел на спину между лопаток, поправка минимальная, выстрел. Попал в поясницу, ниже чем целился — пуля просела. Боевик упал на колени, уронил ящик, скрючился. Не мёртв, но выведен из строя, позвоночник прострелен. Следующий — бежал к укрытию за обломками стены, прыгал через кучи мусора. Прицел на ноги, опережающая — цель движется быстро. Выстрел. Пуля прошла мимо, попала в стену, выбила облако пыли. Шрам не дёрнулся, не выругался. Досылал патрон спокойно, ждал. Боевик остановился за углом, думал что укрылся. Высунул голову, смотрел в сторону аэропорта — решил что оттуда стреляют. Ошибка последняя. Легионер прицелился в голову, профиль виден чётко, висок открыт. Выстрел. Голова дёрнулась, боевик упал за угол, не видно больше. Попал или нет — неясно, но упал значит попал.

Магазин пуст. Перезарядил, руки работали автоматически, не думая. Выбросил пустой, достал полный из подсумка, вставил в шахту, досылал патрон. Десять выстрелов. Искал цели дальше, водил стволом по городу. Видел пикап белый, ехал по улице, на кузове пулемёт тяжёлый на турели, двое боевиков — один за рулём, второй у пулемёта. Ехали к аэропорту, собирались стрелять. Русский прицелился в лобовое стекло, в водителя. Дистанция шестьсот метров, цель движется, скорость километров тридцать. Опережение на метр вперёд. Выстрел. Стекло разлетелось паутиной, пикап свернул резко, врезался в стену дома, остановился. Пулемётчик на кузове упал, ударился о борт. Второй боевик выскочил из кабины — пассажир, не водитель. Бежал от машины, испуганно, быстро. Пьер выстрелил, попал в бедро, боевик упал, пополз на локтях волоча ноги. Ещё выстрел, выше, в грудь. Замер лицом в пыль.

Перезарядил, третий магазин. Работал методично, спокойно, без спешки. Дыхание ровное, сердце спокойное, руки твёрдые. Состояние как в трансе — мозг отключён, тело делает само, инстинкты и тренировка. Искал цели, находил, стрелял. Видел группу на крыше дома трёхэтажного, метрах в шестистах. Четверо, с РПГ — гранатомётом. Готовились стрелять по аэропорту, целились, выставляли прицел. Шрам выстрелил в того, кто держал трубу на плече. Попал в плечо, рука оторвалась, гранатомёт выпал, покатился по крыше, упал вниз. Остальные бросились поднимать, суетились. Легионер стрелял по ним методично, один выстрел за другим. Попал ещё в двоих, один в живот, второй в шею. Оба упали. Четвёртый спрыгнул с крыши на землю, метра четыре высота, убежал хромая.

Перезарядил, четвёртый магазин последний. Патронов оставалось десять, потом кончатся. Пьер работал быстрее теперь, не экономил время. Искал цели крупные, скопления. Снял ещё пятерых — один таскал ящик с гранатами, видно по маркировке китайской. Второй пытался завести мотоцикл старый, дёргал педаль. Третий стоял на перекрёстке, смотрел в бинокль в сторону аэропорта, искал откуда стреляют. Четвёртый и пятый бежали вдвоём, несли раненого между собой. Все упали. Некоторые сразу, голова или сердце. Некоторые корчились, истекая кровью на пыльных улицах, хватались за раны, звали помощь.

Боевики начали прятаться, наконец поняли. Осознали что кто-то стреляет, причём не с аэропорта — угол неправильный. Снайпер где-то в городе, бьёт издалека, убивает точно. Начали искать, показывать пальцами на крыши, разворачивать оружие. Пулемёт на пикапе развернули в сторону домов, начали строчить вслепую, по площадям. Пули свистели далеко, били в стены других зданий. Время уходить, засекут скоро.

Последний магазин, десять патронов. Шрам потратил их быстро, минуты за две. Стрелял по скоплениям, по тем кто высовывался слишком смело, по тем кто бежал через открытые места. Попал в пятерых точно, ещё двоих ранил. Магазин опустел, затвор остался сзади, патронов нет. Винтовка горячая, ствол дымится, от глушителя идёт запах паленой ткани и металла.

Русский встал, взял СВД за цевьё, горячее, обжигало ладонь. Подсумки с пустыми магазинами на пояс. Спустился с крыши быстро, не оглядываясь. Труп снайпера оставил там, пусть лежит. Пошёл обратно к периметру, другой дорогой, через переулки. Быстрым шагом, но не бегом. Оглядывался, смотрел по сторонам, слушал. Сзади начали стрелять — автоматные очереди длинные, злые, беспорядочные. Боевики строчили по домам наугад, не видели цель. Пули свистели в воздухе, били в стены, выбивали куски самана, звенели по железу. Легионер не ускорялся, не паниковал. Использовал укрытия, двигался от стены к стене, не высовывался на открытые места.

Добрался до проволоки, нашёл дыру, протиснулся. Разгрузка зацепилась за металл, порвалась ткань, оторвался карабин. Плевать. Оказался на территории аэропорта. Французские солдаты увидели его, узнали по силуэту, по форме, не стреляли. Подняли руки, показывая что свой. Шрам дошёл до укрытия у ангара, сел на ящик с патронами, положил СВД рядом бережно. Вытер пот с лица грязной ладонью, размазал пыль. Закурил, руки не дрожали, твёрдые. Дыхание ровное, частое но ровное. Адреналин спадал волнами, оставляя усталость тяжёлую, приятную. Усталость после работы.

Дюмон подошёл через минуту, посмотрел на винтовку, на легионера.

— Снайпера снял?

— Да.

— Это его винтовка?

— Да.

Сержант присел рядом, достал свою пачку сигарет, закурил тоже.

— Слышали стрельбу оттуда. Много стрельбы. Это ты стрелял?

— Да.

— Сколько снял?

Пьер пожал плечами.

— Не считал. Патронов было сорок. Использовал все. Сколько попаданий — хрен знает. Двадцать, может больше.

Дюмон присвистнул, качнул головой.

— Охуеть можно. Они там озверели, видел в бинокль. Бегают, орут, стреляют по домам. Думают что у нас целая снайперская группа.

— Теперь есть винтовка, — кивнул Шрам на СВД. — Можно использовать если надо.

— Оставь себе. Пригодится ещё. Хорошая работа, Шрам. Серьёзно.

Легионер кивнул, не ответил. Докурил, встал, взял винтовку. Понёс в барак, где стояли койки. Положил рядом с FAMAS у изголовья. Теперь у него было два оружия. Автомат для ближнего боя, для штурмов, для улиц. Винтовка для дальнего, для крыш, для охоты. Хороший набор для войны в городе.

Лёг на койку не раздеваясь, только ботинки скинул. Закрыл глаза, руки за голову. Усталость навалилась разом, тяжёлая, сладкая. За день убил человек двадцать пять, может тридцать. Снайпера голыми руками, остальных из винтовки. Не чувствовал ничего. Ни вины, ни гордости, ни удовлетворения. Просто работа выполнена. Цели поражены, патроны использованы, задача закрыта. Легионер не считает убитых, не запоминает лиц. Легионер делает то что приказано, убивает тех кого надо, выживает как может.

Ночью в Банги было тихо. Боевики притихли, зализывали раны, считали потери, хоронили командира и остальных. Снайпер с СВД напугал их, заставил быть осторожнее, прятаться глубже. Может на день, может на два. Потом они привыкнут, осмелеют снова, полезут ближе. Но пока была тишина, редкая, непривычная.

Пьер спал тяжело, без снов. СВД лежала рядом на полу, готовая к работе. Завтра будет ещё один день войны. Ещё мишени в прицеле, ещё патроны в магазинах, ещё кровь на улицах. Приказ есть приказ — убивать тех кого скажут, столько сколько надо, пока не кончатся патроны или пока сам не сдохнешь.

Легионер на войне. Шрам в Банги. Русский с чужим именем и винтовкой мёртвого врага. Живой, молчаливый, смертельно опасный.

Через три дня в Банги легионеры начали обживаться. Это была армейская привычка — где бы ты ни оказался, как бы плохо ни было, первым делом наводишь порядок. Устраиваешь быт, организуешь пространство, создаёшь подобие дома. Не из сентиментальности, не из тоски по уюту. Просто потому что порядок даёт контроль, контроль даёт спокойствие, спокойствие даёт шанс выжить. Хаос убивает быстрее пуль — когда не знаешь где твой автомат, где вода, где аптечка, когда всё валяется кучей и ты тратишь драгоценные секунды на поиски. В Легионе учили: обустраивайся везде, даже если останешься на день. Потому что этот день может стать последним, и лучше прожить его по-человечески.

Барак, который отдали второй роте, был старым ангаром для техники, переделанным под жильё. Металлическая крыша гофрированная, ржавая, гремела под дождём и раскалялась на солнце. Стены из шлакоблоков, кое-где оштукатуренные, кое-где голые. Пол бетонный, холодный ночью, горячий днём, покрытый слоем красной пыли, которая въедалась везде. Окна узкие, высоко под потолком, затянутые металлической сеткой — от гранат и осколков. Внутри тридцать коек железных, старых французских, ещё колониальных времён. Матрасы тонкие, набитые чем-то жёстким, пахли плесенью и потом предыдущих постояльцев. Одеяла серые армейские, колючие. Подушек не было.

Первым делом навели порядок грубый, военный. Разметили пространство по отделениям — каждому отделению свой сектор, свои койки, свои ящики для снаряжения. Вымели пыль, вынесли мусор, который остался от предыдущего гарнизона — пустые консервные банки, гильзы, окурки, порванные тряпки. Протянули верёвки для сушки одежды — от столба к столбу, через весь барак. Оружейные стойки сколотили из досок, найденных на развалинах — прислонили к стенам, каждый автомат на своём месте, стволом вниз. Ящики с патронами сложили у входа, накрыли брезентом. Гранаты в отдельный угол, подальше от коек, в металлический сейф старый, с выбитым замком. Аптечки развесили по стенам — одна на отделение. Огнетушители проверили, хоть они были старые и полупустые, но лучше чем ничего.

Ковальски притащил откуда-то металлическую бочку, прожжённую, и устроил печку для кипячения воды. Поставил её у дальней стены, вывел трубу в дыру в крыше, наложил камней для удержания жара. Дрова нашёл в городе — обломки мебели, доски от заборов, старые двери. Теперь по вечерам можно было греть воду, заваривать нормальный кофе, а не пить растворимое дерьмо из пайков. Рядом с печкой устроили импровизированную кухню — ящики вместо столов, жестяные миски, котелки, консервные ножи, фляги для воды. Мыло хозяйственное большими кусками, жёсткое, едкое, но работало. Полотенца общие, висели на верёвке, всегда мокрые во влажном воздухе.

Милош раздобыл где-то радиоприёмник старый транзисторный, чинил его два дня, потом заработал. Ловил только местную станцию и какую-то арабскую, музыка чужая, режущая слух, но хоть какой-то звук, не тишина, не стоны раненых из лазарета по соседству. Поставил приёмник на ящик в центре барака, сделал из этого место общее. Вокруг легионеры собирались вечерами, сидели на койках, на ящиках, на полу, курили, слушали, молчали или говорили. Редко о войне. Чаще о прошлом, о далёких местах, о женщинах, о выпивке, о планах после ротации. Врали друг другу и себе, что будет "после", хотя все знали что для кого-то "после" не наступит.

Попеску нашёл в разрушенном доме зеркало целое, большое, в деревянной раме. Притащил на себе, повесил на стену возле рукомойника. Теперь можно было бриться нормально, не вслепую. Легионеры брились каждое утро, несмотря на жару, несмотря на экономию воды, несмотря ни на что. Устав требовал, традиция требовала. Небритое лицо — признак разложения, потери дисциплины, начала конца. Бритый солдат — живой солдат, помнящий кто он. Шрам брился молча, быстро, холодной водой, без пены. Лезвие скользило по коже, соскребало щетину, оставляло лицо гладким, шрам белел ярче на загорелой коже. Смотрел на себя в зеркало — чужое лицо, чужое имя, чужая жизнь. Но живое. Пока живое.

Янек принёс откуда-то доски и гвозди, сколотил полки примитивные, прибил к стенам над койками. Теперь у каждого было своё место для личного — фотографий если были, писем, книг, талисманов, всякой мелочи которую таскают солдаты. У Пьера на полке лежали: запасные магазины к FAMAS, коробка патронов к СВД, точильный камень для ножа, пачка французских сигарет "Gitanes" крепких, едких, книга потрёпанная на русском — Стругацкие, "Пикник на обочине", читал в третий раз. Больше ничего. Ни фотографий, ни писем, ни крестиков, ни амулетов. Прошлое вырезано, будущее туманно, есть только настоящее — койка, оружие, сигареты, книга.

Драган раздобыл где-то краску белую, нарисовал на стене у входа большими буквами: "2ème REP - Deuxième Section" — второй парашютный полк, вторая секция. Ниже приписал девиз Легиона: "Legio Patria Nostra" — Легион наша родина. Получилось криво, буквы разного размера, краска потекла в жару, но читалось. Это было важно — обозначить территорию, заявить кто здесь, кто держит этот барак, этот кусок бетона и металла в аду Банги.

Гарсия был суеверный, католик фанатичный. Повесил над своей койкой крест деревянный, вырезанный из обломка винтовочного приклада. Молился каждый вечер, стоя на коленях на бетоне, шёпотом, быстро, крестился широко. Некоторые посмеивались, но не зло, без издёвки. Каждый справлялся как умел. Кто молился, кто пил, кто писал письма, кто просто спал, отключаясь от реальности. Малик молился тоже, мусульманин, расстилал коврик тонкий, поворачивался к Мекке — вычислил направление по компасу — кланялся, касался лбом пола, шептал суры. Никто не мешал. У смерти нет религии, перед пулей все равны — христиане, мусульмане, атеисты. Молись если помогает, не молись если нет. Главное стреляй метко и прикрывай товарища.

Русский не молился. Не верил ни во что, кроме автомата, патронов и собственных рук. Бог если и существовал, то давно отвернулся от таких мест как Банги. Или не существовал вообще, и мир был просто хаосом, где сильные убивают слабых, где везение решает больше чем мораль. Пьер научился полагаться только на себя. В России, когда всё рухнуло. В Легионе, когда понял что братство держится не на дружбе, а на взаимной пользе — ты прикрываешь спину товарища, потому что завтра он прикроет твою. Не любовь, а расчёт. Холодный, честный, работающий.

К концу недели барак преобразился, стал похож на жилое место. Не дом, нет, никогда не дом. Но база, укрытие, пространство организованное и предсказуемое. У каждого своя койка, своё место, своя рутина. Подъём в шесть, умывание холодной водой из бочки, бритьё, кофе горячий густой если повезло, сухпаёк если нет. Проверка оружия, чистка, смазка, пересчёт патронов. Инструктаж у Дюмона — куда патруль, какие задачи, кого ждать, откуда ждать засады. Потом день — патруль, засада, зачистка, охрана периметра, разгрузка грузовиков, починка укреплений. Тяжёлая работа под солнцем, пот литрами, вода тёплая противная, пыль в зубах, в глазах, в лёгких. Вечер — возвращение, если повезло вернуться. Чистка оружия снова, всегда после выхода. Ужин — консервы, рис, хлеб чёрствый, кофе. Сидение у радио, курение, редкие разговоры. Сон тяжёлый, на жёстком матрасе, под рёв вентиляторов если включат генератор, под тишину если топливо кончилось. Иногда обстрелы ночью — миномёты, снайпера. Тогда подъём, в укрытия, отстрел, потом обратно спать если дожили.

Порядок держал. Рутина спасала от безумия. Когда вокруг город горит, когда каждый день кто-то умирает, когда не знаешь доживёшь ли до завтра — важно иметь ритуал. Чистить автомат каждый вечер, одними движениями, в одной последовательности. Ставить ботинки у койки строго параллельно, носками к проходу. Складывать форму на ящик аккуратно, разгрузку вешать на спинку койки, чтобы ночью в темноте нащупать и надеть за секунды. Проверять гранаты, считать магазины, точить нож. Ритуал превращает хаос в порядок, страх в спокойствие, солдата в машину.

Легионеры обжились в Банги как обживались везде — быстро, эффективно, без сентиментов. Барак стал их территорией, их крепостью маленькой внутри большой крепости аэропорта. Здесь можно было расслабиться немного, снять бронежилет, положить автомат рядом а не держать в руках. Здесь были свои, знакомые лица, знакомые запахи — пот, табак, оружейное масло, кофе. Здесь была иллюзия безопасности, хрупкая, ломкая, но лучше чем ничего.

Шрам лежал на койке вечером, смотрел в потолок. Вокруг барак гудел тихо, обжитый звуками жизни. Ковальски храпел на соседней койке, лицо красное обгоревшее, рот открыт. Милош сидел у радио, крутил ручку настройки, ловил станции, слушал треск помех. Попеску писал письмо домой, в Румынию, медленно выводя буквы карандашом, язык высунут от усердия. Малик читал Коран, покачивался, губы шевелились. Гарсия точил нож на бруске, монотонно, шшшш, шшшш, металл по камню. Янек разбирал пистолет, проверял пружины, смазывал механизм. Обычный вечер в бараке легионеров.

Снаружи стреляли — далеко, на окраине города, автоматные очереди и взрывы. Внутри было тихо, относительно. Стены толстые, крыша над головой, товарищи рядом. Завтра снова патруль, снова стрельба, может кто-то умрёт. Но сегодня все живы, все здесь, все вместе. И барак обжит, и рутина налажена, и есть где голову приклонить.

Легионеры на войне. Не герои, не авантюристы, не идеалисты. Просто солдаты, наводящие уют в аду, потому что так велит инстинкт выживания. Потому что человек не может жить в хаосе, ему нужен порядок, даже если этот порядок — просто чистый автомат и ровно стоящие ботинки.

Пьер закрыл глаза. Усталость тянула вниз, в сон тяжёлый без сновидений. СВД лежала у койки, FAMAS висел на спинке. Нож под подушкой. Ботинки рядом, готовые. Всё на своих местах. Порядок наведён.

Можно спать.

Сон пришёл глубокой ночью, когда жара спала и в барак просочилась прохлада. Пьер провалился в темноту между одним вздохом и другим, и темнота раскрылась белым.

Снег. Везде снег. Не красная пыль Банги, не жёлтый песок Мали, не серый бетон Марселя. Белый, чистый, нетронутый снег, лежащий толстым слоем на земле, на ветках, на крышах. Тишина такая плотная, что слышно как снежинки падают, касаются других снежинок, оседают без звука. Холод жёсткий, сухой, сибирский — минус двадцать пять, воздух обжигает ноздри, въедается в лёгкие. Но приятный холод, честный, не предательский как здешняя жара что высасывает жизнь незаметно. Здесь холод говорит прямо: я убью тебя если ты слабый, я закалю если выдержишь.

Тайга вокруг. Бескрайняя, молчаливая, равнодушная. Сосны и ели, стволы чёрные на фоне белого, ветки согнулись под тяжестью снега. Кедры могучие, старые, помнящие столетия. Между деревьями сумрак синий, даже днём солнце сюда не добирается полностью, только пятна света, косые, холодные. Под ногами снег скрипит, хрустит, проваливается до колена. Идти тяжело, каждый шаг — работа, ноги тонут, вытаскивать их надо с усилием. Дыхание паром, густым белым облаком, висит в воздухе секунду, растворяется.

Он идёт по тайге, молодой ещё, лет двадцать, может меньше. Лицо без шрама, гладкое, обветренное. Телогрейка на нём ватная, шапка-ушанка, валенки, рукавицы овчинные. За плечами рюкзак брезентовый армейский, тяжёлый. В руках ружьё — ТОЗ-34, двустволка старая отцовская, приклад потёртый, стволы холодные. Идёт на охоту, один, как любил. Деревня осталась позади, километров пять назад. Здесь только тайга, снег и тишина.

Останавливается, слушает. Тишина абсолютная, звенящая. Нет ветра, нет птиц — зимой они улетели или замолкли. Только иногда треск — дерево лопается от мороза, древесина не выдерживает напряжения. Звук резкий, как выстрел, потом снова тишина. Пьер стоит, дышит, смотрит. Видит следы на снегу — заячьи, петляющие, путаные. Видит помёт лосиный, чёрные катышки под кустом. Видел отпечаток крыла — глухарь садился здесь, искал семена, взлетел. Тайга полна жизни скрытой, невидимой, но она здесь, вокруг, под снегом, в дуплах, в норах.

Идёт дальше. Снег скрипит под валенками, мороз кусает щёки, нос онемел. Руки в рукавицах тоже холодеют, пальцы деревенеют. Но приятно, чёрт возьми, приятно. Чувствуешь себя живым, настоящим, не фантомом. Здесь всё просто — холод, снег, деревья, ты. Никаких приказов, никаких уставов, никакой войны. Только ты и тайга, древний контракт между человеком и природой: уважай меня — я тебя не убью, будь слабым — сдохнешь.

Выходит на поляну. Посреди тайги круглое пространство, где деревья отступили, может пожар был когда-то, может болото замёрзшее. Снег здесь лежит ровным ковром, ослепительно белый на солнце. Солнце низкое, зимнее, висит над горизонтом, светит ярко но не греет. Небо синее, прозрачное, высокое. Воздух чистый, каждый вдох как родниковая вода.

Пьер садится на поваленное дерево, сметает снег рукавицей, достаёт термос из рюкзака. Открывает, пар вырывается густой. Чай крепкий, сладкий, кипяток. Наливает в крышку-кружку, пьёт маленькими глотками. Тепло разливается по груди, по животу, пальцы оттаивают. Достаёт хлеб чёрный, отламывает кусок, жуёт медленно. Сало замороженное, режет ножом, кладёт на хлеб. Простая еда, но здесь, в морозной тайге, вкуснее любого ресторана.

Сидит, ест, смотрит на поляну. Думает ни о чём. Голова пустая, спокойная. Нет прошлого, нет будущего. Есть только сейчас — снег, чай, тишина. Это было давно, в той жизни которую он вырезал. До армии, до Чечни, до того что заставило его бежать. Когда он был просто парнем из сибирской деревни, охотником, который знал тайгу лучше чем городские улицы. Когда имя было настоящим, лицо целым, душа не такой тяжёлой.

Вдруг движение. На краю поляны, между деревьями. Волк. Большой, серый с чёрной полосой по хребту. Стоит, смотрит на человека жёлтыми глазами, спокойно, без агрессии. Просто смотрит, оценивает. Не страх в глазах, не злость. Равнодушие. Ты здесь, я здесь, тайга большая, места хватит. Не лезь ко мне — я не полезу к тебе.

Пьер медленно кладёт кружку, берёт ружьё. Плавно, без резких движений. Курки взведены, стволы направлены. Палец на спуске. Целится в волка, прицел на грудь. Дистанция метров тридцать, чистый выстрел. Волк не двигается, стоит, смотрит. Как будто знает что человек не выстрелит. Как будто проверяет.

Легионер держит прицел секунду, две, три. Палец давит на спуск, ещё немного — и выстрел, и волк упадёт в снег, и кровь растечётся красным пятном. Но не стреляет. Опускает ружьё, медленно, не отводя взгляда. Волк смотрит ещё мгновение, потом разворачивается и уходит в тайгу. Тени поглотили его, растворили. Остались только следы на снегу, цепочка уходящая в глубину.

Пьер смотрит вслед. Почему не выстрелил? Не знает. Может потому что волк один, как он. Может потому что в тайге свои законы, и убивать просто так — нарушение. Может просто не хотелось ломать тишину выстрелом. Здесь, в этом сне, в этой памяти, всё было чисто, правильно, на своих местах. Не хотелось портить.

Допивает чай, собирает рюкзак, встаёт. Идёт обратно, к деревне, по своим следам. Снег скрипит, мороз крепчает, солнце садится за деревья, небо розовеет. Скоро темнота, сибирская зимняя ночь, глухая, длинная. Надо успеть дойти до дома. До печки жаркой, до щей густых, до матери, которая ругается что поздно, но рада что живой.

Идёт, и с каждым шагом тайга тает. Снег становится прозрачным, деревья расплываются, холод уходит. Жара возвращается, влажная, удушающая, африканская. Белое сменяется красным, тишина — грохотом, чистота — вонью. Сон рвётся, как старая ткань.

Шрам открыл глаза. Барак, жара, духота. Потолок ржавый над головой, вентилятор стоит, генератор заглох. Пот покрывает тело, форма мокрая, прилипла к коже. Во рту сухость, на языке привкус пыли. Рядом храп Ковальски, кашель Милоша, чей-то стон во сне. Снаружи выстрелы далёкие, взрывы, крики. Банги, Африка, война.

Он лежал не двигаясь, смотрел в темноту. Сон ещё держался осколками — холод на коже, вкус чая, белизна снега. Потом растаял окончательно, исчез, оставив только тоску тупую, глухую. Тоску по тому что было и никогда не будет снова. По тайге, по зиме, по тишине. По жизни простой, понятной, где волк есть волк, снег есть снег, и ты знаешь кто ты.

Здесь он не знал кто он. Легионер с чужим именем, солдат без родины, русский который забыл русский язык — нет, не забыл, просто не говорил, годами, до онемения. Человек который вырезал прошлое, но прошлое всё равно возвращалось, по ночам, снами о снеге.

Сибирь была далеко, за тысячами километров, за океаном, за годами. Может деревня уже сгорела, может мать умерла, может тайга вырублена. Не важно. Туда дороги нет, обратного пути не существует. Он сделал выбор когда бежал, когда пришёл в Легион, когда стал Пьером Дюбуа. Выбор окончательный, необратимый.

Но сны не спрашивают разрешения. Сны приходят и показывают то что зарыто глубоко. Белый снег, чёрная тайга, жёлтые глаза волка. Холод честный, тишина чистая. Всё то что здесь, в Африке, в войне, в Легионе — не существует.

Легионер закрыл глаза снова. Попытался вернуться в сон, в снег, в тайгу. Но сон не вернулся. Остались только жара, духота, пот. Реальность, которую не обмануть.

Он полежал ещё немного, потом встал. Нашёл флягу в темноте, напился тёплой воды. Вышел из барака, закурил под звёздами. Небо здесь было другое — южное, с незнакомыми созвездиями, с Млечным путём широким, ярким. Не сибирское небо, где Большая Медведица над головой, где Полярная звезда указывает дом.

Курил, смотрел на звёзды, на горящий город за периметром. Думал о снеге, который никогда не выпадет здесь. О тайге, в которую никогда не вернётся. О волке, который ушёл в чащу и не оглянулся.

Может быть правильно сделал волк. Не оглядываться. Идти вперёд. Жить пока жив.

Докурил, вернулся в барак, лёг на койку. Закрыл глаза. Больше не спал до рассвета. Просто лежал, слушал как дышат товарищи, как стреляют в городе, как проходит ночь.

А где-то далеко, за тысячами километров, в сибирской тайге шёл снег. Тихо, мягко, бесконечно. Засыпал следы, сглаживал края, превращал мир в чистый лист.

Но этого листа Пьеру больше не увидеть. Его лист был исписан кровью, порохом и чужими именами. И стереть это было невозможно.

Шрам сидел на ящике с патронами у края периметра, спиной к мешкам с песком, лицом к небу. Два часа ночи, смена караула закончилась, следующий патруль в пять утра. Три часа свободных, можно спать, но не хотелось. В бараке душно, воздух стоит мёртвый, пахнет потом и немытыми телами. Храп Ковальски, стоны кого-то во сне, кашель Милоша — всё это давило, не давало провалиться в темноту. Легионер вышел, взял сигареты, сел здесь, где тихо, где только ветер слабый гонит пыль по бетону.

Курил медленно, затяжки длинные, дым задерживал в лёгких, выпускал через нос. Французские "Gitanes", крепкие, едкие, царапают горло, но привычные. Сигарета тлела красной точкой в темноте, единственный свет кроме звёзд. Руки лежали на коленях, автомат рядом, прислонён к мешку. Всегда рядом, даже когда отдыхаешь. Привычка, инстинкт, правило выживания.

Небо над Банги было огромным, распахнутым, бездонным. Не такое как в Европе, где города светят, загрязняют темноту электричеством. Здесь, в Африке, в самом центре континента, небо было первобытным, таким каким его видели люди тысячи лет назад. Чёрное полотно, усыпанное звёздами так густо, что казалось их больше чем темноты между ними. Млечный Путь тянулся через зенит широкой рекой, молочно-белой, мерцающей. Созвездия незнакомые, южные — Южный Крест виден низко над горизонтом, острый, яркий. Центавр, Скорпион, какие-то ещё, названий не помнил. Астрономию не изучал, звёзды знал только по необходимости — где север, где юг, как ориентироваться ночью в пустыне. Остальное не важно.

Но красиво, чёрт возьми. Красиво и равнодушно. Звёзды смотрели вниз на этот город горящий, на аэропорт осаждённый, на людей убивающих друг друга, и им было всё равно. Они горели миллионы лет до того как человек появился, будут гореть миллионы лет после того как последний человек сдохнет. Войны, империи, жизни, смерти — пыль для них, ничто. Пьер смотрел на эту бесконечность и чувствовал себя муравьём, букашкой, песчинкой. Его жизнь, его убийства, его побег из России, служба в Легионе — всё это не значило ничего в масштабах вселенной. Он родится, поживёт, умрёт, его забудут. Даже имя забудут, потому что имя ненастоящее, а настоящее он сам забыл почти, не произносил годами. Пыль на ветру, тень на стене, эхо уже затихшее.

Странное успокоение давала эта мысль. Не депрессия, не отчаяние. Спокойствие. Если всё не важно, если всё пройдёт и сотрётся, то зачем волноваться? Зачем бояться смерти, если она придёт всё равно — завтра, через год, через двадцать лет? Зачем мучиться прошлым, если прошлое умерло и не вернётся? Живи сейчас, делай что должен, умри когда придёт время. Философия солдата, простая до примитивности, но работающая.

Русский выпустил дым, смотрел как он поднимается, растворяется в темноте. Вспомнил как в детстве дед рассказывал про звёзды. Старый, седой, воевавший ещё при Сталине, дошедший до Берлина. Сидели вечером у дома, дед курил махорку, мальчишка смотрел на небо. "Видишь вон ту яркую? Это Сириус. Самая яркая на нашем небе. А вон та звезда, красноватая — Антарес, сердце Скорпиона. Древние думали что это боги живут там. Хрен знает, может и живут. Только им на нас плевать, внучек. Мы для них как мухи — родились, пожужжали, сдохли." Дед смеялся, кашлял, плевался. Потом замолкал, курил, смотрел в небо долго, и лицо становилось грустным. Может вспоминал товарищей, похороненных где-то в немецкой земле. Может просто старость чувствовал, близость конца.

Дед умер когда Пьеру было пятнадцать. Инсульт, быстро, без мучений. Похоронили в деревне, под берёзами. Мать плакала, отец молчал, мальчишка стоял у могилы и не понимал что чувствует. Первая смерть близкая, первое осознание что всё кончается. Потом были другие смерти — отец, друзья в армии, враги в Чечне, товарищи в Легионе, незнакомые люди в африканских деревнях. Смерть стала привычной, обыденной, частью работы. Но память о деде осталась, о звёздах, о словах что боги на них плевать.

Может дед был прав. Может боги есть, но им действительно плевать. Или нет богов, есть только звёзды, холодные, безразличные шары раскалённого газа, горящие в пустоте. Не важно в конце концов. Результат один — человек один, помощи ждать неоткуда, спасать себя надо самому. Никто не придёт, не вытащит, не простит. Ты сам себе судья, палач, спаситель.

Затушил сигарету, растёр окурок о подошву, сунул в карман — не оставлять мусор, правило. Достал пачку, вытряхнул следующую. Последняя в пачке. Надо будет завтра выменять у Попеску, у румына всегда были запасы, меняли на что угодно. Прикурил от спички, прикрыв пламя ладонью. Вспышка жёлтая, короткая, погасла. Снова темнота, красная точка сигареты, звёзды.

Где-то в городе стрельба — короткая автоматная очередь, потом тишина. Кто-то убил кого-то, или промахнулся, или просто палил в воздух от страха. Здесь стреляли каждую ночь, иногда часто, иногда редко, но всегда. Город не спал никогда, война не останавливалась. Днём резня, ночью засады. Люди убивали друг друга за землю, за веру, за деньги, за месть. Вечный цикл, крутящийся столетиями. Африка всегда воевала, воюет, будет воевать. Племена, религии, границы нарисованные белыми на картах — всё это поводы, оправдания. Настоящая причина проще — человек любит убивать. Это в его природе, в генах. Он хищник, и война его естественное состояние.

Легионер знал это по себе. Он не ненавидел тех кого убивал. Не радовался их смерти. Просто делал работу, профессионально, хладнокровно. Нажимал на спуск, пуля летела, человек падал. Механика простая. Но внутри, где-то глубоко, была готовность убивать. Не жажда крови, не садизм. Готовность. Способность переступить черту, которую большинство людей переступить не может. Может потому что армия выбила мораль. Может потому что в России видел слишком много. Может родился таким. Не важно. Факт оставался — он мог убивать без угрызений совести, и это делало его полезным инструментом в руках тех, кто войны начинает.

Философствование бесполезное. Пьер усмехнулся сам себе, в темноте, беззвучно. Что изменится от размышлений? Ничего. Завтра он встанет, возьмёт автомат, пойдёт на задание. Может убьёт кого-то, может кто-то убьёт его. Звёзды будут смотреть так же равнодушно, будут гореть когда его труп сгниёт в африканской земле. Смысла искать нет, смысла нет. Есть только движение вперёд, пока ноги несут. Есть только приказ, патрон, спуск.

Но иногда, такими ночами, хотелось остановиться. Просто сидеть, курить, смотреть на звёзды. Не думать о войне, о смерти, о прошлом. Просто быть. Существовать в моменте, чувствовать ветер на коже, табак на языке, видеть красоту неба. Маленькое счастье, доступное даже здесь, в аду. Может единственное счастье для таких как он.

За спиной скрипнула дверь барака, кто-то вышел. Шаги тяжёлые, знакомые. Милош. Серб подошёл, сел рядом на другой ящик, не спрашивая. Молчал минуту, потом попросил:

— Дай огня.

Шрам протянул спички. Милош прикурил, вернул коробок. Сидели вдвоём, курили, смотрели на небо. Не разговаривали. Не надо было. Оба понимали зачем вышли — подышать, отдохнуть от бара, от людей, от самих себя. Компания молчаливая лучше чем одиночество, но не требующая слов.

Минут через пять Милош сказал, тихо:

— В Сербии небо другое. Не такое яркое. Но привычнее.

Пьер кивнул, хотя серб не видел в темноте.

— В Сибири тоже другое.

— Скучаешь?

— Нет.

— Врёшь.

Легионер затянулся, выдохнул дым.

— Может. Иногда. Но дороги назад нет.

— Ни у кого из нас нет, — Милош усмехнулся. — Легион — последняя остановка. Дальше только вперёд, до самого конца.

— Или до пули.

— Или до пули.

Замолчали снова. Докурили, затушили окурки. Милош встал, потянулся, позвонки хрустнули.

— Пойду попробую поспать. Подъём скоро.

— Иди.

Серб ушёл, дверь скрипнула, закрылась. Шрам остался один. Посидел ещё минут десять, может пятнадцать. Потом тоже встал, взял автомат, пошёл в барак. Лёг на койку, не раздеваясь, только ботинки снял. Руки за голову, глаза в потолок. Усталость тяжёлая, приятная. Не от работы физической, от работы мозга, который весь вечер переваривал мысли, воспоминания, вопросы без ответов.

Закрыл глаза. Звёзды остались за стеной, за крышей, высоко над этим городом, этой войной, этой жизнью. Холодные, далёкие, вечные. Они будут гореть когда его не станет. Будут светить другим солдатам, другим войнам, другим людям которые сядут на ящики посреди ночи и попытаются найти смысл в бессмысленном.

Пьер уснул под утро, тяжело, без снов. А звёзды продолжали гореть, равнодушные, безмолвные, прекрасные. Свидетели всего и судьи никого.

Глава 3

Рассвет в Банги был грязно-оранжевым, солнце поднималось из-за города медленно, окрашивая дым от ночных пожаров в кровавые оттенки. Шрам занял позицию на крыше самого высокого здания внутри периметра аэропорта — недостроенной вышки диспетчерской, три этажа бетона с провалами вместо окон. Тащил СВД, патроны, воду, бинокль, рацию. Поднимался в четыре утра, пока темно, пока снайпера противника спят или меняют позиции. Устроился в северо-восточном углу, за обломками бетонных блоков, откуда видно полгорода. Расстелил плащ-палатку под себя, разложил магазины в ряд — шесть штук, шестьдесят патронов. Проверил винтовку, протер оптику, выставил сошки. Приготовился ждать.

Внизу легионеры готовились к прорыву. План был простой и жестокий: ударная группа из двух секций, бронетранспортеры впереди, пехота следом, задача — прорвать блокаду на северном направлении, где боевики контролировали два квартала, перекрыли дорогу из города, не давали подвозить припасы. Две недели французы сидели в осаде, жили на остатках, раненых накопилось больше двадцати, медикаменты кончались, патроны тоже. Подкрепление пришло — легионеры, свежие, злые, готовые драться. Вчера разведка засекла штаб боевиков в мечети на площади — там собирались командиры, планировали атаки. Леруа решил: снять командование, потом бить в лоб, пока они в замешательстве. Классическая тактика, работает если снайпер хороший и пехота не боится крови.

Русский смотрел в бинокль на город, сканировал улицы методично, квартал за кварталом. Искал движение, скопления, технику. Нашел быстро — у мечети стояли четыре пикапа с пулеметами, вокруг них человек тридцать, в темной одежде, с оружием. Собрание. Слишком много людей для простого патруля. Командиры, значит. Переключился на оптику винтовки, навел на группу. Дистанция пятьсот двадцать метров по дальномеру. Ветер слабый, справа, три метра в секунду. Коррекция два щелчка влево. Утро, солнце низко, светит в спину, хорошо — не слепит, не выдаёт бликами на линзах.

В центре группы стоял высокий мужик в белой рубахе — выделялся, как флаг на танке. Командир главный, судя по тому как остальные его слушали, кивали. Жестикулировал активно, показывал в сторону аэропорта, что-то объяснял. Рядом трое — один с планшетом, второй с рацией, третий просто стоял, автомат на груди. Офицеры, заместители, штабные. Цели приоритетные.

Легионер прицелился в белую рубаху, центр масс. Выдох, пауза, спуск. Выстрел, отдача в плечо, глушитель приглушил звук до глухого хлопка. Пуля летела полторы секунды, рисовала дугу в воздухе, падала, компенсируя гравитацию. Попала в грудь, чуть правее сердца. Командир дёрнулся, схватился за рану, упал на колени, завалился набок. Остальные застыли на секунду — не поняли откуда, не услышали выстрела, расстояние большое. Шрам уже досылал патрон, искал следующую цель. Мужик с планшетом нагнулся к упавшему, проверял пульс. Глупость. Прицел на спину, выстрел. Попал между лопаток, пуля прошла навылет, вышла через живот. Упал на командира сверху, дёргался, умирал.

Паника началась. Боевики заорали, бросились врассыпную, кто к пикапам, кто за стены мечети, кто просто побежал куда глаза глядят. Третья цель — мужик с рацией, бежал к пикапу. Шрам опередил, выстрел в бегущую фигуру, попал в бедро, боевик упал, рация выпала, покатилась по земле. Не убил, но вывел из строя, связь нарушена. Четвертая цель — другой командир, судя по возрасту и одежде, старший, седобородый, орал на остальных, пытался организовать. Стоял у пикапа, махал руками. Ошибка. Прицел на голову, расстояние большое, но цель неподвижная. Выстрел. Промах, пуля прошла мимо, попала в кузов пикапа, звякнула по металлу. Досылать патрон, заново прицелиться. Старик уже садился в кабину. Прицел на окно, выстрел. Стекло разлетелось, старик дернулся, рухнул на руль. Попал в шею или голову, не видно точно, но не важно — он вне игры.

Пикапы завелись, начали разворачиваться, уезжать. Легионер стрелял по ним, методично, без спешки. Пятый выстрел — в водителя второго пикапа, лобовое стекло, попал. Машина свернула, врезалась в стену. Шестой — по пулемётчику на третьем пикапе, попал в плечо, боевик упал с кузова. Седьмой — опять по водителю, но промах, машина уехала. Восьмой, девятый, десятый — по разбегающимся боевикам, попал в двоих, третий промах. Магазин пуст. Перезарядка, руки работают быстро, механически. Второй магазин, досылать патрон. Площадь у мечети уже пустела, боевики попрятались, унесли раненых, оставили четверых мёртвых лежать на асфальте. Штаб разгромлен, командование обезглавлено. Можно начинать.

Русский переключился на рацию, нажал кнопку:

— Орел для Ястреба. Цели поражены. Четверо ликвидированы, трое ранены. Противник в замешательстве. Можете начинать.

Голос Леруа, металлический, искажённый помехами:

— Принято, Орел. Хорошая работа. Прикрываете наступление с высоты. Если увидите угрозу — подавляйте.

— Понял.

Снайпер положил рацию, посмотрел вниз на аэропорт. БТР выкатились из укрытий, три машины, бронированные, с пушками двадцать миллиметров. Люки открыты, легионеры высунулись, автоматы наготове. Следом пехота — две секции, человек сорок, растянулись цепью, интервалы по пять метров. Дюмон впереди, орет команды, машет рукой. Ковальски, Малик, Попеску, Гарсия, Милош — все там, внизу, готовые ломиться в город. Шрам видел их с высоты, маленьких, но узнаваемых по силуэтам, по движениям.

БТР двинулись к воротам, медленно, тяжело, гусеницы грохотали по бетону. Ворота открыли, проволоку убрали, путь свободен. Машины выползли за периметр, повернули на север, пошли по улице прямой, широкой. Пехота следовала по краям, вдоль стен, использовали укрытия, не кучковались. Профессионально, как учили. Легион не атакует толпой, Легион атакует системой — огонь и движение, прикрытие и маневр.

Снайпер смотрел в оптику, искал угрозы. Нашел — на крыше дома слева, метрах в четырехстах, двое боевиков с РПГ. Готовились стрелять по БТР, целились, один держал трубу, второй заряжал гранату. Шрам навёл ствол, быстро, плавно. Прицел на того, кто держит трубу. Дистанция четыре сотни, ветер усилился, четыре метра в секунду. Коррекция три щелчка, вверх один на падение пули. Выстрел. Попал в грудь, боевик упал назад, РПГ выпал, покатился по крыше. Второй боевик бросился поднимать, Пьер стрелял снова, попал в спину. Оба мертвы или ранены тяжело, угроза нейтрализована.

БТР продолжали идти, не останавливались, пушки вращались, искали цели. Первый обстрел начался через минуту — автоматная очередь из окна дома справа. Пули звякали по броне, не пробивали. БТР развернул пушку, дал очередь двадцатками, стена взорвалась в фонтане пыли и осколков, окно разнесло в щепки. Стрельба оттуда прекратилась. Пехота побежала вперёд, пригнувшись, перебежками. Достигли первого перекрестка, залегли, прикрылись за обломками машин сгоревших.

Снайпер работал методично, снимая цели по мере их появления. Боевик на крыше с автоматом — выстрел, попадание в голову. Пулемётчик в окне второго этажа — выстрел, попадание в плечо, пулемёт замолчал. Группа из трёх человек бежала с миномётом по улице — три выстрела, попал в двоих, третий бросил трубу, убежал. Снайпер врага на колокольне церкви, далеко, метров семьсот — сложный выстрел, ветер боковой, компенсация большая. Прицелился, выдох, выстрел. Промах, пуля прошла мимо. Досылать, заново. Второй выстрел, попал. Снайпер выпал из колокольни, упал на землю, не двигался больше.

Легионеры прорвались на вторую улицу, БТР впереди, давили баррикаду из мусора и досок, расчищали путь. Пехота зачищала дома по обеим сторонам, входили, стреляли, выходили. Короткие очереди внутри, крики, взрывы гранат. Боевиков выбивали методично, не оставляя никого в тылу. Сопротивление слабело, противник терял организацию, бежал беспорядочно. Без командиров, без связи, без плана — просто толпа вооружённых людей, не армия.

Шрам расстрелял четвёртый магазин, перезарядил пятый. Патронов оставалось двадцать. Экономил, стрелял только по важным целям. Командиры, пулемётчики, снайперы, расчёты гранатомётов. Остальных оставлял пехоте. Его работа — снимать тех, кто опасен издалека или тех, кто организует сопротивление.

Прорыв занял два часа. Легионеры прошли три квартала, выбили боевиков с позиций, дошли до главной дороги ведущей из города. Дорога была свободна, противник отступил, бежал на окраины. Леруа приказал закрепиться, поставить блокпосты, контролировать въезды. БТР развернулись, заняли ключевые перекрёстки. Пехота растянулась по периметру, заняла дома, установила пулемёты на крышах. Инженеры начали ставить проволоку, минировать подходы. За шесть часов создали оборонительный контур вокруг дороги, превратили три квартала в зону контролируемую французами.

Первая колонна с припасами пришла к полудню — восемь грузовиков, набитых ящиками. Патроны, гранаты, медикаменты, еда, вода, топливо. Разгружали быстро, легионеры таскали ящики цепочкой, складировали в подвалах, в домах укреплённых. Появилась связь нормальная — спутниковая антенна, рация мощная. Медики начали эвакуацию раненых — погрузили на грузовики, отправили в Нджамену, оттуда самолётами во Францию. Подвезли технику — ещё два БТР, джипы, миномёты, боеприпасы к пушкам.

К вечеру ситуация изменилась кардинально. Французы перестали быть осаждёнными, стали осаждающими. Контролировали аэропорт, дорогу, три квартала города. Боевики откатились на окраины, зализывали раны, считали потери. Потеряли больше пятидесяти человек убитыми за день, семерых командиров, технику, позиции. Легионеры потеряли пятерых раненых, одного убитого — пуля снайперская, поймал в шею, умер мгновенно. Повезло, могло быть хуже.

Шрам спустился с вышки к вечеру, когда стрелять стало не в кого. Забрал винтовку, пустые магазины, спустился по лестнице. Ноги затекли от долгого сидения, спина болела, глаза уставшие от оптики. Расстрелял пятьдесят восемь патронов, попал в тридцать два человека — считал примерно, точно не знал. Из них убитых точно двадцать, остальные ранены или контужены. Хорошая работа для одного снайпера за один день.

Дюмон встретил у барака, хлопнул по плечу:

— Охуенная стрельба, Шрам. Видел в бинокль, как ты их косил. Командиров снял чисто, они даже не поняли откуда прилетело.

— Делал что сказали.

— Леруа доволен. Говорит, что твоя работа переломила баланс. Без командования они рассыпались как карточный домик.

Легионер пожал плечами, не ответил. Прошёл в барак, положил винтовку, сел на койку. Вытащил фляжку, напился жадно, вода тёплая, противная, но нужная. Обезвоживание после целого дня на солнце, даже в тени вышки. Достал сигареты, закурил. Руки дрожали немного — не от страха, от напряжения долгого, от адреналина остаточного. Тело сбрасывало нагрузку, мышцы расслаблялись.

Ковальски влетел в барак, довольный, грязный, в саже и крови чужой:

— Мы их разъебали! Видел бы ты, Шрам, как они бежали! Мы прошли их позиции как нож масло!

— Видел, — ответил русский спокойно. — Сверху всё было видно.

— Ты там колдовал чё-то, они падали один за другим. Мы внизу охуевали, думали что у нас целый взвод снайперов работает.

— Один я.

— Ну ты даёшь, браток. Серьёзно.

Поляк плюхнулся на свою койку, закинул руки за голову, улыбался в потолок. Остальные легионеры заходили по очереди — грязные, усталые, живые. Милош с ссадиной на лбу, но довольный. Попеску с порванной формой, ругался по-румынски, но смеялся. Гарсия молился, благодарил Бога за спасение. Малик молча снимал разгрузку, проверял оружие, лицо серьёзное — у него товарищ умер, тот что пулю в шею поймал. Янек сидел молча, смотрел в пол, первый бой настоящий, убил человека в упор, руки тряслись.

К ночи барак обжился снова, но теперь атмосфера другая. Не напряжение осаждённых, а спокойствие победителей. Не страх, а усталость после работы тяжёлой. Легионеры отмылись, переоделись, поели горячего — привезли полевую кухню, сварили суп настоящий, с мясом, не консервы. Сидели, ели, разговаривали, смеялись, вспоминали эпизоды боя, преувеличивали подвиги, врали друг другу без обид.

Шрам ел молча, слушал, не участвовал в разговорах. Ему не нужна была слава, не нужно признание. Он сделал работу, получилось хорошо, достаточно. Завтра будет новый день, новые задачи, может новые жертвы. Пока же можно отдохнуть, поесть, поспать.

За окном город был тихий. Выстрелы прекратились, пожары погасли. Французы контролировали ключевые точки, патрулировали улицы, выставили посты. Вертолёты кружили над городом, подсвечивали прожекторами. Боевики попрятались, зализывали раны, хоронили мёртвых, планировали реванш. Но сейчас, сегодня, победа была за Легионом.

Пьер лёг на койку, укрылся одеялом колючим. Закрыл глаза, попытался расслабиться. Перед глазами всплывали картинки дня — лица в прицеле, тела падающие, кровь на асфальте. Тридцать два человека, может больше. Все враги, все стреляли первыми или готовились стрелять. Все имели выбор — воевать или не воевать. Выбрали воевать, получили пулю. Справедливо. Честно. Легионер не чувствовал вины. Только усталость, тяжёлую, всепоглощающую.

Уснул быстро, провалился в темноту без снов. СВД лежала рядом, вычищенная, смазанная, готовая к следующему дню. Тридцать два человека сегодня, может столько же завтра. Пока патроны есть, пока враги лезут, пока приказ действует.

Приказ есть приказ. Убивать тех, кого надо. Столько, сколько надо. Пока сам не умрёшь или пока война не кончится.

Зачистка началась на рассвете. Третий день после прорыва, боевики откатились на окраину, закрепились в жилом квартале — двухэтажные дома, плотная застройка, узкие улицы. Превратили каждый дом в крепость: баррикады в окнах, амбразуры в стенах, снайпера на крышах. Держались упорно, огрызались, не хотели сдавать позиции. Леруа приказал выбить их окончательно, не оставить никого, взять квартал полностью. Три секции на штурм, артиллерия на подавление, задача — дом за домом, комната за комнатой, пока всех не выкурят или не положат.

Шрам шёл во второй паре штурмовой группы, за Дюмоном и Маликом. FAMAS в руках, предохранитель снят, переводчик на автомате — три выстрела одним нажатием. Экономия патронов, точность выше чем на полном автомате. На разгрузке шесть магазинов, на поясе четыре гранаты — две осколочные оборонительные, две наступательные лимонки. Нож на бедре, пистолет запасной за спиной. Бронежилет тяжёлый, керамические пластины, защита от АК на средних дистанциях. Каска низко на лбу, подбородочный ремень врезался в кожу. Перчатки тактические, чтобы не резать руки об осколки стекла, об острые края металла.

Квартал был мёртвый, опустошённый. Стены домов изрешечены пулями, в саманных блоках зияли дыры от гранатомётов, крыши обвалились местами. На улицах мусор, обломки, трупы — старые, раздутые, чёрные, воняющие. Никто не убирал, не хоронил. Мухи облепляли их толстым слоем, жужжали, поднимались тучами. Запах такой, что хотелось блевать — сладковатый, тошнотворный, въедающийся в одежду, в волосы, в лёгкие. Легионеры шли, не обращая внимания. Привыкли. На войне везде пахнет смертью.

Первый дом — угловой, двухэтажный, окна заложены мешками с песком. Из амбразуры второго этажа торчал ствол пулемёта, не стрелял — ждал, когда подойдут ближе. Дюмон показал рукой: Милош, Попеску — с фланга, Шрам, Малик — с фронта, остальные — прикрытие. Разошлись, заняли позиции. Русский прижался к стене соседнего дома, выглянул из-за угла. Пулемёт повёл ствол, нащупывая цель. Легионер отпрянул, пули прошили воздух там где была его голова секунду назад, били в стену, выбивали куски самана, свистели рикошетами.

— Граната! — рявкнул Дюмон.

Пьер выдернул чеку с осколочной, держал рукоять зажатой три секунды, считал — раз, два, три — бросил в окно первого этажа. Бросок точный, граната влетела в амбразуру, исчезла внутри. Взрыв — глухой удар, стены дрогнули, из окна вырвался дым серый, густой, осыпалась штукатурка. Крики внутри, короткие, болезненные. Секундная пауза. Малик метнул свою гранату в соседнее окно, ещё взрыв, ещё дым. Милош с фланга бросил третью, в дверь, дверь разнесло в щепки.

— Вперёд!

Легионеры ворвались внутри, не дожидаясь пока осядет пыль. Дюмон первый, низко пригнувшись, автомат на изготовку. За ним Шрам, справа Малик, слева Милош. Внутри темно, дым ест глаза, лёгкие, видно плохо. Первая комната — двое боевиков на полу, один без ноги, корчится, орёт, второй лежит тихо, осколки в голову. Русский дал короткую очередь в орущего, три пули в грудь, замолчал. Дальше, не останавливаться, зачистка это движение, остановишься — умрёшь.

Коридор узкий, в конце лестница на второй этаж. Оттуда стрельба — автоматные очереди, длинные, беспорядочные, пули свистят в коридоре, бьют в стены, в потолок. Легионеры прижались к стенам, не лезут на рожон. Малик выдернул гранату, швырнул вверх по лестнице, не целясь, просто вброс. Взрыв на втором этаже, потолок содрогнулся, посыпалась пыль. Стрельба прекратилась, вместо неё стоны, мат по-арабски.

Дюмон полез первым, пригнувшись, автомат вперёд. Шрам следом, прикрывает спину. Вышли на площадку второго этажа — трое боевиков, один мёртвый, двое раненых, стонут, пытаются ползти. Легионер не тратил патроны, прошёл мимо, пинком отбросил их автоматы в сторону. Пусть истекают, добьют потом. Впереди комната, дверь открыта, внутри движение.

Пьер выдернул лимонку, бросил внутрь, не заходя. Взрыв в замкнутом пространстве страшнее — ударная волна отражается от стен, многократно усиливается. Окна вылетели наружу, дверь сорвало с петель. Легионер вошёл сразу после взрыва, автомат на плече, палец на спуске. Двое боевиков у стены, оглушённые, контуженные, один сидит держится за голову, второй лежит, кровь из ушей. Шрам дал по одной очереди, три пули каждому. Упали, дёрнулись, замерли.

Комната за комнатой, методично, быстро. Граната внутрь, взрыв, вход, зачистка огнём. Не церемонятся, не кричат "руки вверх", не берут пленных. Здесь не для парада, здесь для уничтожения противника. Боевики стреляют — легионеры стреляют. Боевики прячутся — легионеры бросают гранаты. Правила простые, как в мясорубке.

Третий дом был хуже. Боевики укрепились серьёзно — баррикады в коридорах, простреливаемые сектора, засады в комнатах. Пулемёт стоял на лестнице, бил по первому этажу, не давал подняться. Дюмон попробовал кинуть гранату, не долетела, покатилась назад, взорвалась внизу. Попеску ранило — осколок в икру, не тяжело, но идти не может. Оттащили его в укрытие, перевязали, оставили у входа.

— Шрам, есть идеи? — Дюмон смотрел на лестницу, прикидывал.

Легионер осмотрелся, увидел дыру в стене — граната или гранатомёт пробили. Вела в соседний дом. Показал:

— Через дыру. Обойдём с фланга.

— Давай.

Протиснулись через пролом, оказались в соседнем доме. Темно, запах пожара, обгорелые балки. Нашли лестницу, поднялись на второй этаж тихо, без шума. Стена между домами тонкая, саманная. Милош приложил ухо, слушал. Показал пальцами — трое, по ту сторону, слышно голоса.

Пьер выдернул последнюю осколочную, Малик свою тоже. Два мощных удара — кувалдой по стене, саман обрушился, дыра полтора метра шириной. Швырнули гранаты в пролом, не видя что там. Двойной взрыв, крики, грохот. Ворвались через дыру, автоматы строчат. Трое боевиков на полу, один без руки, двое порваны осколками. Пулемёт стоит у окна, без расчёта. Дюмон развернул пулемёт, дал очередь вниз по лестнице, туда где боевики прятались. Крики, топот, стрельба ответная.

Шрам кинул последнюю лимонку вниз, вслепую. Взрыв, стоны. Побежал вниз по лестнице, не ждёт пока стихнет. Внизу трое боевиков, контуженные, оглушённые, автоматы валяются рядом. Русский расстрелял всех в упор, короткие очереди, два метра дистанция, каждая пуля попадает. Кровь брызгает на стены, на пол, на его форму. Запах пороха, гари, кишок. Дом взят.

Следующий дом, потом ещё один. К полудню зачистили шесть домов. Двадцать восемь боевиков убито, пятеро взято ранеными — их связали, бросили на улице под охраной. Легионеры потеряли троих раненых, никого убитых — везло. Патроны кончались, гранаты тоже. Пьер расстрелял четыре магазина, сто двадцать патронов, использовал все гранаты. Руки тряслись от отдачи, плечо болело от приклада, уши звенели от взрывов. Форма в крови, на сапогах куски плоти, на лице копоть. Лицо врага один раз, с двух метров, видел глаза — широкие, испуганные, молодые. Дал очередь, глаза погасли.

Последний дом — самый укреплённый. Штаб местный, судя по антеннам на крыше. Боевики отстреливались яростно, не хотели сдаваться. Забросали окна гранатами, шесть штук, все что оставались у отделения. Взрывы один за другим, дом задымился, стены треснули. Ворвались все разом — десять легионеров, орут, стреляют, давят массой. Внутри восемь боевиков, дрались до последнего, один с ножом бросился на Милоша, серб увернулся, ударил прикладом в челюсть, кости хрустнули. Остальных расстреляли в упор, в коридоре, в комнатах, везде. Не щадили, не спрашивали. Работали как машины — вошли, убили, вышли.

К двум часам дня квартал был взят. Двенадцать домов зачищены, боевиков нет — все мертвы или разбежались. Легионеры установили флаг французский на самой высокой крыше. Инженеры начали укреплять позиции, ставить проволоку, рыть окопы. Периметр расширился ещё на два квартала. Дорога в город теперь полностью под контролем.

Шрам сидел на обломках стены, курил, смотрел в пустоту. Автомат на коленях, пустой — магазин расстрелян, вставлять новый лень. Рядом валялись гильзы — его, товарищей, врагов. Блестели на солнце латунью. Кровь на руках засохла, тёмная, липкая. Форма мокрая от пота и чужой крови. Во рту вкус пороха, на зубах пыль. Голова гудела от взрывов, уши звенели, перед глазами пятна.

Дюмон подошёл, сел рядом, протянул флягу. Пьер напился, вода тёплая, с привкусом пластика, но живительная. Вернул флягу.

— Хорошо сработал, — сказал сержант. — Особенно в третьем доме. Фланговый обход, чётко.

Легионер не ответил, кивнул только.

— Убил сегодня много?

— Не считал. Много.

— Чувствуешь что-то?

— Усталость. Больше ничего.

Дюмон усмехнулся, понимающе.

— Правильно. Так и надо. Начнёшь чувствовать — сломаешься. Легион не для тех кто чувствует.

Замолчали. Сидели, курили, смотрели на разрушенный квартал. Вокруг легионеры зачищали трупы — оттаскивали на край улицы, складывали в кучу. Потом сожгут или закопают. Полевая санитария. Собирали оружие — АК ржавые, патроны, гранаты. Всё пригодится. Медики оказывали помощь раненым — своим и пленным. Своим первые, пленным что останется.

К вечеру всё было закончено. Зачистка завершена, квартал под контролем, боевики уничтожены или выбиты. Операция в Банги переходила в новую фазу — не оборона, не прорыв, а удержание, патрулирование, контроль территории. Война затяжная, неяркая, без больших сражений. Будут снайперские перестрелки, мины, засады, редкие стычки. Но не штурмы, не зачистки.

Пьер вернулся в барак, снял снаряжение, разгрузку, бронежилет. Тело ныло, мышцы болели, синяки на плечах от отдачи, ссадины на руках. Умылся холодной водой из бочки, стёр кровь с лица, с рук. Вода окрасилась розовой, потекла на бетон. Переоделся в чистое, старую форму бросил в мешок для стирки — не отстирается, но попробовать можно.

Сел на койку, разобрал FAMAS. Чистил долго, тщательно, вычищал нагар из ствола, из затвора, из газоотводной трубки. Смазывал каждую деталь, проверял пружины, механизмы. Автомат спас ему жизнь сегодня, работал безотказно, ни одной осечки, ни одного клина. Надо ухаживать за оружием, оно отплатит тем же.

Собрал, проверил, поставил у койки. СВД рядом, тоже чистая, готовая. Два оружия, два способа убивать — издалека и в упор. Оба необходимы, оба мастерски освоены. Снайпер и штурмовик в одном лице. Универсальный солдат, идеальный легионер.

Лёг на койку, закрыл глаза. Перед глазами всплывали картинки дня — взрывы, дым, лица в прицеле ФАМАС, два метра дистанция, пули входят в тела, кровь брызжет. Молодое лицо боевика, испуганные глаза, рот открыт чтобы закричать, три пули в грудь, падает. Много таких лиц, десятки, не запоминаются. Сливаются в одно — лицо врага, лицо мёртвого.

Сколько убил сегодня? Двадцать, тридцать? Не считал, не важно. Завтра может ещё столько же. Послезавтра. Пока война идёт, пока приказы есть, пока враги лезут.

Граната в окно, взрыв, вход, очередь. Простая формула, работающая безотказно. Легион учил убивать эффективно, без лишних движений, без героизма. Граната делает половину работы, автомат доделывает остальное. Система, проверенная десятилетиями, сотнями зачисток, тысячами трупов.

Пьер уснул под звуки барака — храп, кашель, чей-то тихий разговор. Сон пришёл тяжёлый, без сновидений. Тело отключилось, восстанавливалось, готовилось к следующему дню.

А за окном Банги затихал. Французы контролировали половину города, боевики другую половину. Граница проходила между кварталами, невидимая, но чёткая. По обе стороны солдаты спали, чистили оружие, ели, курили. Завтра будут убивать друг друга снова. Война продолжится, затянется на недели, на месяцы. Кто-то умрёт, кто-то выживет, кто-то просто исчезнет.

Но сегодня зачистка закончена. Квартал взят. Враги мертвы. Легионеры живы.

Приказ выполнен.

Вечер был тёплый, душный, без ветра. Солнце село час назад, оставив небо тёмно-фиолетовым с полосой оранжевого на западе. Костёр горел в центре импровизированного лагеря — между двумя БТР, защищённый от снайперов стенами разрушенных домов. Дрова нашли в развалинах — обломки мебели, доски, старые двери. Огонь трещал, плевался искрами, освещал лица легионеров оранжевым светом, отбрасывал длинные тени на бетон.

Двенадцать человек сидели вокруг, кто на ящиках, кто на земле, кто на разгрузке. Расслабленные, усталые, с автоматами рядом — всегда рядом, даже у костра. Дюмон раздавал карты — потрёпанную французскую колоду, жирную от пальцев, измятую. Играли в белот, армейскую версию, простую, с маленькими ставками — сигареты, шоколад из пайков, консервные ножи. Милош забирал большинство раздач, усмехался, складывал выигрыш перед собой. Попеску ругался по-румынски, обвинял серба в шулерстве, но без злости, просто по привычке.

Ковальски достал откуда-то гитару — старую, с тремя струнами, найденную в доме. Настраивал долго, ухом, подкручивал колки, дёргал струны, морщился. Потом заиграл что-то медленное, минорное, восточноевропейское. Мелодия грустная, тягучая, как водка в горле. Никто не знал названия, но все слушали. Музыка в зоне боевых действий — редкость, подарок, передышка от грохота и криков.

Гарсия подпевал тихо, по-испански, слова свои, не подходящие к мелодии, но это не важно. Голос хриплый, прокуренный:

— "En la noche oscura, donde la muerte baila, un soldado llora, por su tierra lejana..."

Тёмной ночью, где смерть танцует, солдат плачет о далёкой земле. Что-то в этом духе. Пьер не знал испанский хорошо, только обрывки. Сидел чуть в стороне от костра, на мешке с песком, курил, смотрел на огонь. Лицо расслабленное, редкий момент когда мышцы не напряжены, когда не надо следить за каждым углом, каждой тенью. Днём была зачистка, тяжёлая, кровавая. Вечером можно отдохнуть. Часовые на постах, периметр выставлен, мины по подходам. Можно расслабиться.

Малик сидел отдельно, спиной к стене, читал Коран при свете фонарика. Губы шевелились беззвучно, палец водил по строчкам. Янек писал письмо, склонившись над блокнотом, карандаш скрипел по бумаге. Писал в Польшу, девушке которая может уже забыла его, может нашла другого. Но писал всё равно, нужно было верить что кто-то ждёт.

Драган точил нож, монотонно, бруском по лезвию, шшшш, шшшш. Металл блестел в свете костра, острый как бритва. Проверял остроту на волоске, сорванном с руки — волос падал разрезанный. Довольный кивок, нож в ножны.

— Эй, Шрам, — окликнул Ковальски, не переставая играть. — Ты поёшь что-нибудь? По-русски?

Легионер покачал головой:

— Нет.

— Совсем? Ни одной песни не помнишь?

— Помню. Не хочу петь.

— Жаль, — поляк усмехнулся. — Русские песни хорошие, грустные. Как наши.

Пьер затянулся, выпустил дым, смотрел как он поднимается, растворяется в темноте. Помнил песни. Много песен. Деревенские, застольные, армейские, блатные. Помнил голос матери, певшей над колыбелью. Помнил деда, певшего про войну, про фронтовые дороги. Помнил себя молодого, орущего пьяные частушки с друзьями в бане. Но это было в другой жизни, у другого человека. Здесь он Пьер Дюбуа, француз по документам, легионер по судьбе. Не поёт по-русски, не вспоминает, не возвращается.

— А ты, Милош, давай что-нибудь сербское, — попросил Гарсия.

Серб отложил карты, подумал, начал петь низким басом, без музыки:

— "Tamo daleko, daleko od mora, tamo je selo moje, tamo je ljubav moja..."

Там далеко, далеко от моря, там моя деревня, там моя любовь. Старая песня сербских солдат Первой мировой, застрявших далеко от дома. Голос Милоша был тяжёлый, глубокий, шёл из груди. Остальные замолчали, слушали. Даже те кто не понимал слов, понимали смысл. Тоска по дому, которого нет, по жизни которая закончилась, по человеку которым был раньше.

Когда серб закончил, тишина повисла на минуту. Только треск костра, далёкие выстрелы в городе, чей-то кашель.

Потом Дюмон сказал, глядя в огонь:

— Все мы далеко от дома. У кого дом был. У кого не было — мы просто далеко от жизни нормальной. Легион это последняя станция перед концом. Дальше только смерть или старость в инвалидном доме.

— Весёлый ты сегодня, сержант, — хмыкнул Попеску.

— Реалист, — Дюмон плюнул в огонь. — Но пока мы живы — мы живы. И это уже хорошо. Сегодня зачистили квартал, не потеряли никого убитыми. Завтра может быть хуже. Так что радуйтесь вечеру, ублюдки.

Засмеялись, негромко. Разлили вино — кто-то раздобыл две бутылки алжирского красного, кислого, но алкогольного. Пили из жестяных кружек, по глотку, не напиваясь. Алкоголь в зоне боевых действий запрещён, но кого это останавливало. Главное не нажраться, быть готовым если что.

Шрам пил, чувствовал как вино согревает желудок, расслабляет мышцы. Хотелось ещё, но ограничился одной кружкой. Дисциплина. Контроль. Всегда контроль.

Игра в карты продолжилась, гитара играла, разговоры текли неспешно. Кто-то вспоминал женщин — реальных или выдуманных, не важно. Кто-то хвастался подвигами, преувеличивал, врал без обид. Кто-то молчал, смотрел в огонь, думал о своём. Обычный вечер солдат на войне — редкий островок нормальности среди океана крови.

Луны не было. Небо чёрное, звёзды яркие, Млечный Путь широкой рекой. Темнота густая за периметром костра, не видно ничего дальше десяти метров. Часовые на постах — четверо, по углам периметра, в каске с ночными приборами, автоматы наготове. Остальные у костра, расслабленные.

Слишком расслабленные.

Боевики ползли в темноте, бесшумно, как тени. Тридцать человек, лучшие бойцы, отобранные, обученные. Лица вымазаны углём, одежда тёмная, оружие примотано тряпками чтобы не звенело. Ножи, автоматы с глушителями самодельными, гранаты. Ползли по-пластунски, медленно, метр за метром. Знали где мины — разведка засекла, промаркировала палочками незаметными. Обходили минные поля, подползали к периметру.

Часовые не видели их. Ночные приборы старые, дальность малая, боевики вне зоны видимости. Не слышали — ползли бесшумно, без шороха. Первый часовой умер тихо — нож в горло сзади, рука на рту, задушил хрип. Тело опустили на землю мягко. Второй часовой через минуту — та же техника, нож, тишина, труп. Третий, четвёртый. Все четверо сняты за пять минут, периметр открыт.

Боевики поднялись, пошли к лагерю пригнувшись, быстро, автоматы наготове. Тридцать метров, двадцать, десять. Видят костёр, легионеров вокруг, расслабленных, беззащитных. Командир боевиков поднял руку, готовясь дать сигнал к атаке.

И наступил на мину.

Взрыв разорвал ночь. Оранжевая вспышка, грохот, ударная волна. Командир разлетелся на куски, ещё трое боевиков рядом упали, изрешечённые осколками. Мина противопехотная французская, радиус поражения пятнадцать метров.

Легионеры у костра сорвались с мест мгновенно, инстинкт, тренировка. Автоматы в руки, рассредоточиться, в укрытия. Шрам схватил FAMAS, перекатился за мешки с песком, вскинул автомат на плечо. Темнота, не видно ничего. Ещё взрыв — граната, боевики бросили. Осколки засвистели, ударили в мешки, в бетон.

— Контакт! Периметр прорван! — орал Дюмон в рацию. — Все на позиции!

Автоматные очереди из темноты, длинные, беспорядочные. Пули свистели над головами, били в стены, в землю. Легионеры отвечали огнём, стреляли туда откуда вспышки, но не видели целей. Ночной бой — слепой, хаотичный, страшный.

Русский видел тени, движущиеся в темноте. Прицелился в одну, дал короткую очередь, три выстрела. Тень упала. Другая тень справа, ближе, метров пять. Ещё очередь, промах, тень нырнула в укрытие. Боевики подползали, использовали темноту, приближались.

Костёр ещё горел, освещал центр лагеря, делал легионеров видимыми. Милош метнул гранату в костёр, взрыв разбросал горящие головни, темнота стала полной. Теперь обе стороны слепые.

Первый боевик ворвался в периметр с криком, автомат строчит на бегу. Попеску встретил его в упор, ствол в ствол, оба стреляли одновременно. Боевик упал, Попеску тоже, хрипел, держался за живот. Медик! Кто-то потащил румына в укрытие.

Шрам видел силуэт, метрах в трёх, бежал к нему с ножом. Легионер не успевал развернуть автомат, слишком близко. Выдернул свой нож, встретил атаку. Клинки столкнулись, звякнули, боевик давил весом, тяжёлый, сильный. Пьер ушёл вбок, подставил ногу, боевик споткнулся, потерял баланс. Русский ударил ножом в шею, сбоку, где артерия. Лезвие вошло глубоко, тёплая кровь хлынула на руку, на лицо. Боевик хрипел, падал, тянул легионера за собой. Пришлось вырвать нож, оттолкнуть труп.

Вокруг рукопашная, выстрелы в упор, крики, стоны. Ковальски дрался с двоими, бил прикладом, ломал кости, орал по-польски. Малик резал ножом, быстро, профессионально, убил троих за минуту. Гарсия стрелял из пистолета, патроны кончились, бросил пистолет, схватил камень, разбил череп боевику.

Янек лежал на земле, боевик над ним, душил, руки на горле. Поляк хрипел, не мог дышать, лицо синело. Шрам подбежал, ударил ногой в голову боевика, каблуком, сбоку. Хруст, боевик свалился в сторону. Янек закашлялся, задышал, схватил автомат, расстрелял боевика лежащего.

Дюмон орал команды, пытался организовать оборону, но хаос был полный. Темнота, дым, мелькающие тени, выстрелы отовсюду. Невозможно отличить своих от чужих, только по голосу, по силуэту.

Граната упала рядом с Шрамом, покатилась. Русский среагировал мгновенно — схватил, швырнул обратно в темноту. Взрыв там, вдали, крики. Ещё граната, с другой стороны. Легионер упал ничком, закрыл голову руками. Взрыв над ним, осколки просвистели, один порезал плечо, неглубоко. Поднялся, автомат вперёд, смотрел по сторонам.

Драган дрался ножом с боевиком, оба резали, оба истекали кровью. Хорват был быстрее, опытнее. Обманным движением раскрыл защиту врага, вогнал клинок под рёбра, в сердце. Боевик обмяк, упал. Драган стоял, качался, держался за рану на боку, кровь сочилась между пальцев.

Милош работал как машина — приклад в лицо, нож в живот, затвор в челюсть. Убил пятерых, сам не поцарапан. Серб был рождён для этого, для ближнего боя, для мясорубки. Лицо спокойное, дыхание ровное, движения точные.

БТР завёлся, башня развернулась, пушка двадцатка начала строчить в темноту, туда откуда лезли боевики. Трассеры резали ночь красными линиями, пули рвали воздух, били в дома, в землю, в тела. Боевики залегли, атака захлебнулась.

Но часть уже внутри периметра, дерутся врукопашную, не отступают. Фанатики, смертники, готовые умереть. Один боевик с поясом шахида бежал к БТР, орал "Аллах Акбар!" Шрам выстрелил в упор, очередь в грудь, боевик упал, но пояс не сдетонировал — неисправность или не успел нажать.

Легионер перезаряжал магазин, руки работали автоматически, не глядя. Пустой магазин выбросил, новый вставил, досылать патрон. Огляделся. Вокруг трупы, свои и чужие, раненые стонут, кто-то кричит "медик!", кто-то просто орёт от боли или ярости.

Боевики начали отступать, поняли что не прорвут, что легионеры держатся. Отползали в темноту, таща раненых, оставляя мёртвых. Стрельба стихала, становилась реже, дальше. Потом прекратилась совсем. Тишина, только стоны раненых, тяжёлое дыхание, чей-то плач.

— Кончилось? — хрипло спросил Ковальски, перезаряжая автомат.

— Кончилось, — ответил Дюмон. — Проверить периметр! Посчитать потери! Медики, сюда!

Зажгли фонари, осмотрелись. Картина была кошмарной. Двенадцать трупов боевиков внутри периметра, ещё семь снаружи, у мин. Четверо легионеров убито — все четыре часовых, с перерезанными глотками. Шестеро раненых — Попеску тяжело, пуля в живот, Драган средне, нож в бок, остальные легко, осколки, порезы. Кровь везде, на земле, на стенах, на людях. Запах пороха, кишок, смерти.

Шрам сидел на земле, спиной к стене, автомат на коленях. Форма в крови, чужой и своей — порез на плече саднил, неглубокий, перевяжет потом. Лицо в копоти, в крови, руки тряслись от адреналина. Нож рядом, лезвие красное, капает. Вытер о штанину, убрал в ножны.

Дюмон обходил позиции, проверял живых, закрывал глаза мёртвым. Остановился у Шрама:

— Цел?

— Цел. Царапина только.

— Хорошо. Мина спасла нас. Если бы не она — резали бы во сне.

— Везение.

— Везение, — согласился сержант. — Но везение кончается. Надо усилить охрану, поставить больше мин, датчики движения. Они ещё попытаются.

Русский кивнул, встал, пошёл помогать медикам. Перевязывали раненых, останавливали кровь, кололи морфин тем кто орал от боли. Попеску грузили на носилки, понесли в лазарет — шансы пятьдесят на пятьдесят, пуля не задела артерию, но кишки пробиты. Драгана зашили на месте, перевязали туго, он стиснул зубы, не застонал ни разу.

Трупы боевиков оттащили за периметр, свалили в кучу. Утром сожгут или закопают. Своих четверых накрыли брезентом, положили в тень. Завтра отправят домой, в цинковых гробах, с флагами, с почестями. Легионеры не оставляют своих.

К часу ночи навели порядок, заняли новые позиции, выставили удвоенную охрану. Костёр не разжигали больше. Сидели в темноте, курили, молчали. Никто не спал, адреналин ещё в крови, уши звенели, руки дрожали.

Шрам сидел у стены, автомат на коленях, смотрел в темноту. Вспоминал бой — нож в шею боевика, тёплая кровь на руке, хрип умирающего. Лицо боевика, близко, в двух сантиметрах, глаза широкие, испуганные, потом пустые. Убил в рукопашную, не первый раз, но каждый раз по-своему. На расстоянии убивать проще — не видишь глаз, не чувствуешь дыхания, не слышишь последнего вздоха. Вблизи смерть интимная, личная, остаётся в памяти.

Но память можно заткнуть. Сигаретой, усталостью, следующим боем. Память солдата короткая, иначе сойдёшь с ума.

Рассвет пришёл медленно, грязно-серый. Банги проснулся, начался новый день войны. Легионеры похоронили своих, сожгли чужих, укрепили периметр. Жизнь продолжалась.

Но больше никто не сидел у костра вечерами. Не играл в карты, не пел песен. Урок усвоен. Расслабишься — умрёшь. На войне нет передышки, нет безопасности. Есть только бдительность, автомат и готовность убивать первым.

Легионеры в Банги. Шрам среди них. Живой, окровавленный, молчаливый. Выживший ещё одну ночь.

Сколько ещё таких ночей — никто не знал.

Построились в пять утра, когда небо только начинало сереть на востоке. Леруа дал брифинг короткий, без лишних слов:

— Ночная атака была со стороны восточных кварталов. Значит, там их база, укрытия, может, склады. Идём туда, прочёсываем, зачищаем. Всех мужчин боевого возраста — задерживать для допроса. Кто сопротивляется, кто бежит, кто с оружием — стрелять без предупреждения. Женщин и детей — отдельно, но проверять. Вопросы?

Вопросов не было. Все поняли. После ночного нападения, после четверых убитых часовых с перерезанными горлами, после часового боя в темноте — никто не хотел церемониться. Боевики нарушили все правила, напали ночью, резали спящих. Ответ будет соответствующий.

Три секции, сто человек, четыре БТР. Выдвинулись в шесть, когда солнце поднялось, но свет ещё был серый, рассеянный. Шли через разрушенные кварталы, где уже зачищали позавчера, мимо сгоревших пикапов, мимо трупов прошлых боёв — раздувшихся, чёрных, воняющих. Мухи поднимались тучами. К восточным кварталам подошли к семи утра.

Квартал был жилой, ещё живой. Дома целые, на верёвках сушилось бельё, из труб шёл дым — готовили завтрак. Люди на улицах — женщины с кувшинами, дети бегали, козы паслись на пустыре. Увидели легионеров, замерли, потом начали разбегаться, прятаться, загонять детей в дома, захлопывать двери.

— Окружить квартал! Никого не выпускать! — приказал Леруа.

БТР развернулись, заняли все выходы. Пехота растянулась цепью, перекрыла переулки. Капканом накрыли весь квартал, человек пятьсот внутри, может, больше. Дюмон повёл свою секцию с севера, входили в дома методично, быстро.

Первый дом — дверь выбили ногой, ворвались. Внутри семья: мужик, женщина, трое детей. Мужик лет сорока, худой, борода седая, глаза испуганные. Руки поднял сразу, закричал что-то по-арабски, может, «не стреляйте», может, «я мирный».

— Наружу! Быстро! — рявкнул Дюмон по-французски, потом по-арабски ломано: — Барра! Барра!

Семью вытолкали на улицу. Мужика к стене, руки за голову. Обыскали — ничего, только нож кухонный. Посмотрели на руки — мозолей нет, грязь под ногтями, пахнет козами. Пастух, может. Или крестьянин. Или боевик, прячущийся под видом крестьянина.

— Смотри на меня, — Шрам подошёл вплотную, посмотрел в глаза. Мужик дрожал, отводил взгляд, бормотал молитву. — Ты воевал? Стрелял? Где оружие?

— Ла, ла! — нет, нет — мужик качал головой. — Ана фалях! — я крестьянин.

Легионер осмотрел его. Одежда грязная, старая, под ногтями земля. Но руки без мозолей от мотыги, зато указательный палец правой руки потёрт, мог быть от спускового крючка. Или от чего угодно. Неоднозначно.

Пьер посмотрел на Дюмона. Сержант пожал плечами:

— Возьми с собой. Допросят потом.

Мужика связали пластиковыми стяжками, руки за спину, посадили на землю у стены. Женщину и детей оставили в доме, сказали не выходить. Пошли дальше.

Второй дом — пустой, жильцы сбежали, оставили всё. Котёл на огне, рис варился. Обыскали быстро, в углу нашли патроны — десяток штук, к АК, завёрнутые в тряпку. Значит, здесь боевик жил. Или просто хранил на всякий случай. Не важно. Патроны — доказательство.

Третий дом — мужик молодой, лет двадцать пять, пытался убежать через заднее окно. Милош поймал, ударил прикладом в живот, скрутил. Тащили наружу, мужик сопротивлялся, орал, плевался. Бросили на землю лицом вниз.

— Почему бежал? — спросил Дюмон на ломаном арабском.

Мужик не отвечал, только дышал тяжело, смотрел в землю. Обыскали — ничего. Посмотрели руки — мозоли на ладонях, на указательном пальце потёртость чёткая. Держал оружие, стрелял. Плечо правое — синяк старый, от отдачи автомата.

— Ты боевик, — сказал Дюмон. Не вопрос, утверждение.

— Ла! Ана... — мужик начал оправдываться, но Дюмон махнул рукой.

— Заткнись. К стене.

Поставили к стене дома, руки за голову. Ковальски держал автомат направленным на него. Мужик дрожал, бормотал молитву, плакал. Моча потекла по штанам.

— Стрелять? — спросил Ковальски у Дюмона тихо.

Сержант посмотрел на пленника, подумал секунду.

— Стреляй.

Очередь короткая, три выстрела. Мужик дёрнулся, ударился о стену, сполз вниз, оставляя красный след. Замер в луже крови.

Женщина выбежала из дома напротив, закричала, увидела труп. Бросилась к нему, упала на колени, завыла. Легионеры не остановили, прошли мимо. Не их дело.

Четвёртый дом — двое мужиков, оба средних лет. Один с автоматом старым, ржавым, прятал под кроватью. Нашли сразу, первым делом проверяли под кроватями, под досками пола, в кучах тряпья. Обоих вывели, поставили к стене.

— Автомат зачем? — спросил Шрам.

— Для защиты! От бандитов! — один отвечал по-французски, ломано, с акцентом жутким.

— От каких бандитов?

— Разные! Грабят, убивают! Нужна защита!

— Значит, стрелял из него?

— Нет! Нет, никогда!

Легионер взял автомат, проверил ствол — грязный, давно не чищен. Затвор заржавел, не работает. Магазин пустой. Может, и правда не стрелял. Может, стрелял давно, потом бросил. Не проверить.

— К остальным, — сказал Пьер, кивнув на группу пленников, человек десять уже, сидели под охраной у БТР.

Двоих отвели. Обыски продолжились.

Пятый дом — мужик старый, за семьдесят, беззубый. Внук рядом, лет десять, мальчишка. Старик сидел на полу, курил трубку, спокойный. Увидел легионеров, не испугался, только кивнул.

— Оружие есть? — спросил Малик по-арабски.

— Нет, — ответил старик. — Я старый. Не воюю давно.

— Воевал раньше?

— Давно. С французами, когда они колонией владели. Потом с соседним племенем. Потом ещё кто-то. Не помню. Старый я.

Малик усмехнулся. Обыскали дом, ничего не нашли. Старика оставили, внука тоже. Ушли.

К полудню обыскали половину квартала. Нашли двенадцать автоматов, пять пистолетов, гранаты, патроны ящиками, три миномёта в подвале одного дома. Склад, значит. Боевики хранили здесь арсенал, среди мирного населения, прятались за женщинами и детьми.

Задержали тридцать мужчин, всех боевого возраста. Часть действительно боевики, часть — непонятно. Сидели под охраной, руки связаны, молчали или молились. Некоторые требовали отпустить, кричали, что они мирные, что у них семьи. Никто не слушал.

Шестой дом — мужик вышел сам, руки поднял. Говорил по-французски чисто, без акцента:

— Я врач. Работаю в клинике. Не боевик. Лечу всех, французов тоже лечил, когда привозили раненых.

Показал документы — диплом врача, удостоверение, фотографию в белом халате. Проверили, позвонили в штаб, подтвердили — действительно врач, работал с французским госпиталем, свой.

— Свободен, — сказал Леруа. — Но оставайся дома, не высовывайся.

Врач кивнул, ушёл в дом, закрыл дверь. Повезло ему.

Седьмой дом — мужик бежал, выскочил из задней двери, побежал по переулку. Янек увидел, крикнул «стой!» Мужик не остановился, бежал быстрее. Янек выстрелил одиночным, попал в ногу. Мужик упал, закричал, держался за бедро, кровь хлестала между пальцев. Подбежали, скрутили.

— Почему бежал? — спросил Дюмон.

Мужик хрипел, не отвечал, от боли или от страха. Перевязали ногу, жгут наложили, перестал истекать. Обыскали — ничего. Посмотрели руки — чистые, без мозолей, без потёртостей. Лицо молодое, испуганное, не воина лицо.

— Испугался, наверное, — сказал Ковальски. — Побежал от страха, а не потому что виноват.

— Или виноват и побежал, — возразил Милош.

Дюмон посмотрел на раненого, подумал.

— К пленным. Допросят, разберутся.

Раненого потащили к БТР, бросили с остальными. Кто-то из пленников врачей знал, перевязывал заново, останавливал кровь.

Обыски продолжались. Дом за домом, комната за комнатой. Нашли ещё оружие, ещё патроны, ещё гранаты. Квартал был насыщен вооружением, боевики хранили везде — в подвалах, на чердаках, в ямах во дворах. Задержали ещё двадцать мужчин.

Восьмой дом — мужик с ножом выскочил, бросился на легионеров. Самоубийственная атака, отчаянная. Шрам встретил его автоматной очередью в грудь, три выстрела, упал сразу. Нож выпал из руки, покатился. Зашли в дом — там женщина и трое дочерей, все изнасилованы, избиты, одна мёртвая, горло перерезано. На стене надпись кровью, по-арабски: «Предатели французов».

— Боевики были здесь, — сказал Малик, глядя на надпись. — Наказали этого мужика за сотрудничество с нами. Изнасиловали семью, убили дочь. Он с ума сошёл, бросился на нас, хотел умереть.

Молчание тяжёлое. Даже видавшие виды легионеры отвернулись. Женщин вывели, укутали одеялами, отвели к медикам. Труп девочки накрыли. Мужика-самоубийцу тоже накрыли. Вышли из дома.

— Вот такая война, — сплюнул Дюмон. — Хуже зверей.

К трём часам дня квартал был прочёсан полностью. Пятьдесят мужчин задержаны, сидят под охраной. Оружие конфисковано, два грузовика забиты. Несколько домов сожжены — там были склады, взрывчатка, уничтожили на месте контролируемым подрывом.

Леруа собрал командиров, показал на пленников:

— Что делать с ними? В лагерь везти — нет места, охранять — нет людей. Допрашивать — нет времени, переводчик один, устал. Отпустить — вернутся к боевикам, будут стрелять в нас.

Повисла пауза. Все понимали, к чему он клонит.

— У нас приказ — зачистить, — сказал Леруа тихо. — Зачистить значит зачистить. Боевики здесь прятались, оружие хранили, с населением смешались. Отделить невозможно. После ночного нападения, после четверых наших убитых — я не буду рисковать жизнями легионеров ради местных, которые, может, боевики, а может, нет.

Тишина. Никто не возражал. Никто не соглашался вслух. Просто молчали.

— Расстрелять подозрительных, — сказал Леруа. — Кто с оружием был, кто бежал, кто со следами на руках. Двадцать человек примерно. Остальных отпустить, но предупредить — если ещё найдём оружие в этом квартале, сожжём всё к чертям.

Отобрали двадцать мужчин. Критерии размытые, субъективные — кто выглядел подозрительно, кто бежал, у кого руки натёртые, у кого взгляд злой. Может, половина из них действительно боевики, может, меньше, может, больше. Не узнать без долгих допросов, а времени нет, желания тоже.

Отвели за дома, в пустырь, где никто не видит. Поставили к стене ямы старой, может, когда-то фундамент копали. Двадцать мужчин, разного возраста, от двадцати до пятидесяти. Некоторые плакали, молились, просили пощады. Некоторые молчали, смотрели с ненавистью. Один плевался, орал проклятия.

Взвод легионеров, двадцать человек, выстроились напротив. Автоматы на изготовку. Шрам был среди них, в дальнем конце шеренги. Смотрел на пленников без эмоций. Видел лица — испуганные, злые, смиренные. Все разные, все живые пока. Через минуту будут мёртвые.

— Прицелиться! — скомандовал Леруа.

Двадцать стволов поднялись, нацелились в грудь, в голову.

— Огонь!

Залп. Сорок выстрелов одновременно, грохот, дым, стена исчезла в облаке пыли. Тела дёрнулись, упали, свалились в яму. Некоторые сразу мёртвые, некоторые корчились, хрипели. Добивали одиночными выстрелами в голову, чтобы не мучились.

Тишина после выстрелов. Только звон в ушах, запах пороха, дым стелется над ямой. Двадцать трупов в куче, кровь течёт, пропитывает землю.

Легионеры опустили автоматы, повернулись, пошли обратно к грузовикам. Никто не говорил, не смотрел друг на друга. Просто шли молча, тяжело.

Шрам шёл, смотрел в землю. Может, того, кто действительно боевик, может, того, кто просто не туда попал. Не узнать уже. Не важно уже.

Остальных тридцать пленников отпустили, развязали, сказали уходить. Бежали быстро, не оглядываясь, боялись, что передумают, расстреляют всех.

Легионеры погрузились в БТР, поехали обратно на базу. Везли конфискованное оружие, документы найденные, карты. Операция выполнена, квартал зачищен, боевики выбиты или уничтожены.

Но в грузовике тишина была мёртвая. Никто не шутил, не говорил, не радовался. Сидели, смотрели в пол, курили. Даже Ковальски молчал, обычно болтливый.

Дюмон сидел, закрыв глаза, голова откинута на борт грузовика. Лицо серое, усталое. Постарел за день лет на пять.

Пьер смотрел в открытый борт на проплывающий город. Красная пыль, разрушенные дома, чёрный дым на горизонте. Банги умирал медленно, сгорал в войне, которая не кончится никогда.

Двадцать человек расстреляны сегодня. Может, виновные, может, нет. На войне без правил, в городе без закона, в стране без будущего — вина и невиновность понятия размытые. Есть только мы и они, свои и чужие, живые и мёртвые.

Легионер закрыл глаза, попытался не думать. Но перед глазами стояли лица — двадцать лиц, за секунду до залпа, последняя секунда жизни. Потом дёрнулись, упали, исчезли.

Он не чувствовал вины. Не чувствовал ничего. Пустота внутри, холодная, знакомая. Механизм сработал — приказ получен, приказ выполнен. Солдат не думает, солдат делает. Так учили, так правильно, так выживают.

Но где-то глубоко, в том месте, которое он запечатал и не открывал годами, что-то дрогнуло. Человек внутри машины, задавленный, но не убитый, дёрнулся, попытался что-то сказать. Но машина заткнула его, вернула в темноту. Не время сейчас быть человеком. Время быть солдатом.

Грузовик въехал на базу, остановился. Легионеры выгрузились, разошлись по баракам. Вечером будет доклад, подсчёт трофеев, может, награды. Завтра новый день, новые задачи.

А в восточном квартале женщины выли над ямой, где лежали их мужья, сыновья, братья. Двадцать трупов, которые надо похоронить до заката по обычаю. Двадцать семей, которые будут ненавидеть французов, легионеров, белых. Двадцать причин для мести, для новых боевиков, для новых атак.

Колесо крутилось. Война продолжалась. Кровь порождала кровь.

И где-то в этой мясорубке шёл русский легионер по прозвищу Шрам, с пустыми глазами и тяжёлым автоматом, убивающий тех, кого скажут, не спрашивая зачем.

Потому что приказ есть приказ.