Шрам: город мёртвых.

Глава 1

Глава 1

Осенний ливень полоскал марсельский порт третьи сутки подряд, превращая каменные ступени старой гавани в скользкие серые водопады, по которым в мутную морскую воду несло окурки, обрывки газет и пустые пачки из-под дешёвых сигарет. В кабаке у рыбного ряда было темно и сыро, от нагретых батарей поднимался тяжёлый дух мокрой шерсти, а с кухни тянуло пережаренным чесноком и мидиями в винном соусе. Хозяин заведения, грузный провансалец с седыми усами, лениво протирал стойку влажной тряпкой и то и дело косился на угловой столик у запотевшего окна, где второй час кряду убывала пузатая бутылка нормандского кальвадоса.

Пьер Дюбуа крутил в пальцах низкий толстостенный стакан, наблюдая за тем, как жёлтый свет уличного фонаря дробится в янтарной жидкости. Дождь за стеклом действовал успокаивающе, хотя старый шрам, пересекавший левую бровь и уходивший через скулу к самому углу рта, привычно тянуло на перемену погоды. Француз никуда не спешил. После весенней командировки на юг Судана у него оставалось достаточно денег, чтобы не дёргаться по пустякам, снимать приличную комнату с видом на черепичные крыши и по утрам пить нормальный кофе, не проверяя предварительно, нет ли под днищем машины магнитной мины.

Его собутыльник придерживался совершенно иного взгляда на текущее положение дел.

Красавчик сидел напротив, развалившись на скрипучем венском стуле с таким видом, словно этот прокуренный припортовый гадюшник был как минимум закрытым клубом в Монако. Даже промозглая марсельская сырость не смогла испортить его пижонского лоска: светлые густые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая правильное, чуть нахальное лицо без единой морщины, а под расстёгнутой кожаной курткой тонкой итальянской выделки виднелась тёмно-синяя шёлковая рубашка, распахнутая ровно настолько, чтобы женская половина человечества могла оценить гладкую загорелую грудь. Наёмник скучающе подбросил на ладони тяжёлую серебряную зажигалку, поймал её на лету и страдальчески вздохнул, проводив долгим масляным взглядом племянницу бармена, уносившую поднос с грязной посудой в сторону кухни.

— Клянусь всеми святыми, Пьер, ещё два дня такой жизни, и я пойду сдаваться в монастырь, — протянул блондин, поворачиваясь к старшему товарищу и картинно закатывая голубые глаза. — Желательно в женский, конечно, где-нибудь под Авиньоном, потому что в мужском у меня от постных рож и молитв окончательно испортится цвет лица. Ты посмотри на эту девчонку у стойки. Какие бёдра, какая походка, какой изгиб шеи, когда она поправляет передник! Это же чистая поэзия во плоти, живой рубенсовский шедевр, а я вынужден сидеть тут с тобой, нюхать жареную камбалу и считать медяки в кармане, потому что кое-кто слишком долго ждёт вестей от начальства.

— Никто не заставлял тебя спускать восемь тысяч франков за одну неделю в Ницце, — спокойно заметил Дюбуа, делая небольшой глоток яблочного бренди и ставя стакан на кружок из прессованного картона. — Я тебе сразу сказал, чтобы ты не снимал тот номер в «Негреско» и не связывался с близняшками из варьете. У тебя деньги в руках держатся хуже, чем вода в дырявом решете, Лях.

Молодой наёмник мгновенно подался вперёд, и его холёное лицо вспыхнуло праведным негодованием, отчего он стал похож на оскорблённого в лучших чувствах гвардейского корнета.

— Да сколько можно повторять, чёрт побери, что я не поляк! — возмущённо прошипел блондин, стукнув ладонью по мокрой столешнице так, что пепельница подпрыгнула. — У меня бабка из Лиона, а дед всю жизнь виноградники под Бордо держал! То, что я три года назад в Варшаве увёл жену у заместителя военного атташе и мне пришлось прыгать со второго этажа в кусты сирени в одних кальсонах, ещё не делает меня уроженцем Кракова! Вы с Турком прилепили ко мне это дурацкое прозвище, а теперь каждая собака в конторе думает, что я по ночам ем бигос и молюсь на портрет Пилсудского!

Пьер усмехнулся одними уголками губ, глядя на то, как приятель гневно поправляет воротник рубашки. История с польским дипломатом действительно наделала много шума в узких кругах, особенно когда выяснилось, что неугомонный ловелас умудрился прихватить с тумбочки рогоносца не только свои часы, но и коробку отличных гаванских сигар, которыми потом угощал всю группу на пересылке в Бриндизи.

— Ладно, не кипятись, — миролюбиво произнёс Шрам, пододвигая бутылку к краю стола. — Называй себя хоть испанским грандом, сути это не меняет. Близняшки уехали в Милан с каким-то банкиром, а ты сидишь в Марселе и пьёшь за мой счёт.

— Между прочим, это было лучшее вложение капитала в этом квартале, — мгновенно остыв, самодовольно ухмыльнулся Лях и плеснул себе кальвадоса на два пальца. — Ты бы видел, что вытворяет младшая, когда выпьет шампанского с клубникой. У неё родинка вот тут, чуть ниже поясницы, и такая гибкость в позвоночнике, что любой гимнастке из цирка впору удавиться от зависти. Жизнь коротка, старик. Мы завтра можем словить шальную пулю в какой-нибудь пыльной канаве, где из всех развлечений будут только скорпионы да дизентерия, так какой смысл копить бумажки под матрасом? Женщин надо любить, пока кровь горячая, а деньги придумали только для того, чтобы красивым девочкам было не скучно с нами завтракать.

— Красивая философия, — согласился Дюбуа, потянувшись к внутреннему карману своей потёртой кожаной куртки за сигаретами.

Когда пола куртки отошла в сторону, в тусклом свете бра под левой подмышкой ветерана матово блеснула тёмная сталь старого бельгийского «Браунинга Хай-Пауэр» в разношенной оперативной кобуре из мягкой телячьей кожи. Пьер любил этот пистолет за безотказность, плоскую рамку, которая совершенно не оттягивала плечо при долгой носке, и двухрядный магазин на тринадцать патронов. Оружие было доведено до ума хорошим мастером ещё в те годы, когда Дюбуа носил сержантские нашивки: предохранитель увеличен под быстрый сброс большим пальцем, магазинный разобщитель удалён, чтобы спуск стал коротким и сухим, а ореховые щёчки рукояти за десяток лет так притёрлись к ладони, что пистолет казался естественным продолжением руки.

Колокольчик над входной дверью кабака звякнул, впуская с улицы порыв сырого морского ветра, и на пороге появился человек, чьё присутствие в этом заведении выглядело ещё более чужеродным, чем шелковая рубашка Ляха.

Виктор Крид неторопливо сложил длинный чёрный зонт-трость, стряхнул капли с полей фетровой шляпы и оглядел полупустой зал холодными голубыми глазами. На бывшем капитане сидело безупречно сшитое графитовое пальто из плотного кашемира, не имевшее ни единого мокрого пятна, словно даже марсельский ливень не решался испортить дорогую английскую ткань. Начищенные оксфорды бесшумно прошли по посыпанному опилками полу, оставляя за собой тонкий шлейф дорогого одеколона с нотами кедра и хорошего трубочного табака.

— Я смотрю, ваша культурная программа не отличается разнообразием, джентльмены, — негромко произнёс Крид, подходя к столику и брезгливо отодвигая кончиком зонта забытую кем-то на соседнем стуле промокшую газету. — Пьер как всегда изображает памятник скорби у окна, а наш юный друг пытается загипнотизировать буфетчицу взглядом голодного кота.

— Здравствуй, Виктор, — Дюбуа коротко кивнул, освобождая место у стены. — Буфетчица для него старовата, он тут на племянницу хозяина зуб точит. Присаживайся, если не боишься испачкать манжеты о местную скатерть.

— Переживу, — Крид расстегнул пуговицы пальто, аккуратно сел напротив них и сделал едва заметный жест бармену, который тут же засуетился у верхней полки, доставая бутылку приличного шотландского виски, припасённую для редких богатых гостей. — Хотя должен признать, Пьер, выбор явочных мест у тебя с каждым годом становится всё более мрачным. В следующий раз назначь встречу сразу в портовом морге, там по крайней мере не так сильно воняет прогорклым маслом.

— Зато здесь никто не суёт нос в чужие разговоры, а у заднего выхода стоит открытый переход на рыбный склад и две глухие улочки без камер, — резонно ответил Шрам, выпуская струйку дыма к потолку. — Ты приехал лично, а не прислал курьера с билетами. Значит, дело горит.

Лях мгновенно растерял всю свою томную вальяжность. Голубые глаза блондина азартно блеснули, он подался через стол, едва не опрокинув стопку локтем, и понизил голос до заговорщического шёпота:

— Только не говори, что опять придётся тащиться в экваториальные болота охранять какого-нибудь чернокожего министра от его собственных родственников, капитан! У меня от малярийного хинина до сих пор в ушах звенит, а местные девки пахнут пальмовым жиром так, что никакое спиртное не спасает. Скажи, что мы едем в приличное место с тёплым климатом и большими деньгами.

Крид дождался, пока хозяин бара с поклоном поставит перед ним бокал с виски, бросил на поднос хрустящую купюру и лишь после того, как старик удалился за стойку, достал из портфеля плоскую пластиковую папку без надписей.

— Климат там сейчас более чем тёплый, — тонко улыбнулся Виктор, положив папку между бутылкой кальвадоса и пепельницей. — Почти тридцать восемь градусов в тени, сухой ветер с пустыни и двадцать миллионов человек вокруг. Вы летите в Каир.

Дюбуа молча переглянулся с напарником и придвинул папку к себе, откидывая верхнюю крышку. Внутри лежали несколько глянцевых спутниковых снимков с высоким разрешением, распечатка банковских транзакций и крупная фотография грузного усатого мужчины лет шестидесяти в генеральском мундире ливанской армии с иконостасом орденских планок на груди.

— Фарид Хаддад, — негромко прокомментировал Крид, постучав ухоженным ногтем по снимку. — До прошлого месяца возглавлял главное управление тыла и специальных фондов в Бейруте. Когда под ним зашаталось кресло после майских разборок в долине Бекаа, генерал не стал дожидаться трибунала или взрыва собственной машины. Он оказался человеком запасливым: подогнал к резервному хранилищу два армейских грузовика, загрузил в них полторы тонны золота в банковских слитках старой швейцарской штамповки, прихватил закрытые архивы с расписками европейских политиков за нелегальный транзит оружия и через Кипр перебрался в Египет.

— Полторы тонны рыжего металла, — благоговейно выдохнул Лях, и на его красивом лице проступило выражение почти религиозного восторга. — Матерь божья, да это же целый железнодорожный вагон счастья! За такой куш я готов лично спеть ему колыбельную на арабском, прежде чем мы отправим старика к гуриям!

— Золото — это бонус, за которым охотится половина ближневосточных разведок, — охладил его пыл Крид, отпивая глоток виски. — Наших нанимателей в Париже и Женеве в первую очередь интересуют две металлические кассеты с микрофильмами и бухгалтерскими гроссбухами Хаддада, которые он держит при себе в качестве страхового полиса. Если эти бумаги всплывут в прессе, три министра во Франции и пара сенаторов в Штатах лишатся своих кресел в двадцать четыре часа. Египетские власти официально его не выдают, поскольку Хаддад успел щедро отсыпать местным генералам из МВД за тихое убежище. Он купил укреплённый особняк на острове Замалек в самом центре Каира, выписал из Ливана взвод личной гвардии из числа бывших фалангистов и сидит за четырёхметровым забором.

— Официальные службы лезть не хотят, чтобы не устраивать дипломатический скандал с египтянами, — подытожил Пьер, внимательно изучая схему подъездных путей к острову посреди Нила. — Поэтому понадобились мы. Зайти тихо, свернуть шею старику, забрать кассеты с архивом и списать всё на грабёж или разборки ливанских кланов. А что с золотом?

— Всё, что сможете вывезти из его подвала за время операции и перегрузить на катер нашего связного в Булаке, делится пополам между Синдикатом и вашей группой, — спокойно ответил Виктор, глядя прямо в серые глаза Дюбуа. — По моим прикидкам, даже если вы заберёте треть груза, на каждого из вас выйдет столько, что хватит на безбедную старость. Турок и Матео уже ждут на квартире у старых доков, снаряжение ушло дипломатическим бортом сегодня утром. Допивайте свой кислый сидр и собирайтесь, господа. Самолёт взлетает на рассвете.

Конспиративная квартира Синдиката располагалась на верхнем этаже старого каменного пакгауза в районе Ла-Жольет, где в девятнадцатом веке хранили колониальные пряности и тюки с египетским хлопком. Под высокими сводчатыми потолками с потемневшими дубовыми балками стоял сухой полумрак, пахло оружейным маслом «Баллистол», крепким турецким кофе и свежей типографской краской. На длинном столе, сколоченном из корабельных досок, горели две настольные лампы на гибких ножках, выхватывая из темноты разложенные листы каирской картографии и раскрытые алюминиевые кофры с образцами специального снаряжения.

Когда Дюбуа и Лях в сопровождении Крида поднялись по чугунной винтовой лестнице и переступили порог, работа в помещении шла полным ходом.

У широкого кирпичного камина, в котором вместо дров стояли пустые цинки из-под патронов, устроился Эль Турко. Снайпер сидел в глубоком потёртом кресле, положив ноги в мягких замшевых ботинках на низкую скамейку, и с невозмутимым спокойствием человека, находящегося в законном отпуске, протирал замшевой салфеткой линзы прицела. В углу его рта привычно дымилась тонкая сигарета с ментолом, а на коленях лежала разобранная немецкая винтовка «Маузер» шестьдесят шестой модели с тяжёлым матчем стволом и укороченной ствольной коробкой телескопического типа.

Чуть поодаль, прямо за краем большого стола, суетился Матео. Жилистый, невысокий корсиканец с густыми сросшимися бровями и вечной трехдневной щетиной сидел в одной чёрной майке-алкоголичке, открывавшей татуированные предплечья и старый шрам от ножа на ключице. Подрывник с ювелирной осторожностью аптекаря взвешивал на электронных весах серые бруски пластита «Семтекс», периодически сверяясь с записной книжкой и что-то сердито бормоча себе под нос на родном диалекте.

— Вы только посмотрите на эту идиллию, — с порога громогласно возвестил Лях, сбрасывая мокрую куртку на вешалку и по-хозяйски подходя к кофейнику на плитке. — Один курит свои дамские палочки с мятой, второй лепит куличики из гексогена, и хоть бы кто-нибудь догадался сбегать вниз за свежими круассанами для промокших боевых товарищей! Турок, старый ты подкаблучник, какими судьбами? Ты же в прошлом месяце клялся, что вы с Габриэль едете на воды в Виши лечить нервы и пить минералку по часам!

Эль Турко даже не повернул головы, лишь аккуратно сдул невидимую пылинку с барабанчика ввода вертикальных поправок и выпустил к потолку тонкую струйку сизого дыма.

— В Виши скучно, а минералка там отдаёт тухлыми яйцами и ржавыми гвоздями, — негромко, с лёгкой хрипотцой отозвался снайпер, поднимая спокойные карие глаза на приятелей. — Здравствуй, Пьер. Мы с Габи действительно собирались посидеть дома до рождества, но французские доктора из частной клиники выкатили такой счёт за свои обследования и гормональные курсы, будто они собираются лепить мне наследника из чистого золота. Так что я решил, что две недели на южном солнышке пойдут семейному бюджету только на пользу. Заодно отдохну от тёщи, которая каждый божий день спрашивает, когда же в доме наконец появятся детские ползунки, словно я тут на курорте прохлаждаюсь, а не стараюсь в три смены.

— О, старик, в этом деле главное — не терять энтузиазма и правильно выбирать калибр! — заржал блондин, наливая себе кофе в фарфоровую чашку без ручки. — Если хочешь, я могу дать тебе пару платных консультаций по технике сближения, хотя в твоём случае я бы скорее посоветовал меньше спать в обнимку со своим «Маузером». Жена у тебя женщина святая, но даже самая терпеливая француженка начнёт ревновать, если муж по ночам гладит винтовочный приклад нежнее, чем её собственную задницу.

— Зато у моей винтовки предсказуемая отдача, и она не требует перекрашивать спальню в персиковый цвет каждые полгода, — невозмутимо парировал Турок, с мягким маслянистым щелчком вставляя затвор в направляющие пазы. — А за твоими консультациями, дорогой мой варшавский гусар, обычно приходят судебные приставы или ревнивые мужья с двустволками, так что мы с Габриэль как-нибудь справимся старым дедовским способом.

— Я не из Варшавы, чтоб тебя черти взяли! — автоматически огрызнулся Лях, но тут же махнул рукой и переключился на угрюмого корсиканца: — Матео, а ты чего сидишь как сыч на именинах? Опять таможенники в порту твои любимые детонаторы помяли?

Матео поднял тяжёлый взгляд исподлобья, аккуратно отложил латунный капсюль пинцетом в бархатную ячейку футляра и перекрестился левой рукой.

— Не каркай под руку, белобрысый, когда человек работает с эфирами, — глухо произнёс сапёр с характерным раскатистым акцентом уроженца Аяччо. — Я эти электродетонаторы полдня перебирал вручную, потому что бельгийские поставщики Крида набрали на склады каких-то криворуких стажёров. Сопротивление мостика гуляет на две десятых ома, изоляция на проводах жёсткая, как подошва старого сапога. Если бы я не проверил партию тестером, мы бы в Каире стояли перед сейфом этого вашего генерала и стучали в дверцу кулаком, как бедные родственники.

Дюбуа подошёл к столу, поздоровался за руку со снайпером и подрывником, после чего склонился над открытыми оружейными кейсами. То, что Виктор показал им сейчас для ознакомления перед тем, как дублирующий комплект встретит их на месте в Египте, вызывало искреннее уважение у любого человека, понимающего толк в хорошем металле.

В первом кофре на сером поролоне покоилась модернизированная бельгийская винтовка FN FAL десантного образца со складным рамочным прикладом из алюминиевого сплава и укороченным до сорока пяти сантиметров тяжёлым стволом. Это было грозное, бескомпромиссное оружие под полноценный натовский патрон семь шестьдесят два на пятьдесят один, способное с двухсот метров прошить кирпичную кладку или остановить легковой автомобиль одним попаданием в блок цилиндров. Поверх крышки ствольной коробки была намертво посажена фрезерованная планка с низкопрофильным оптическим прицелом постоянной четырёхкратной мощности, а рядом лежал массивный многокамерный глушитель из воронёной стали с накаткой для быстрой скрутки.

Пьер взял винтовку за пистолетную рукоять, вскинул к плечу, проверяя баланс, и удовлетворённо кивнул. Оружие весило добрых четыре с половиной килограмма без магазина, но лежало в руках плотно и надёжно, обещая контролируемый подброс даже при стрельбе быстрыми двойками в тесных коридорах особняка.

Рядом, во втором ящике, который тут же с жадностью оккупировал Лях, лежал укороченный штурмовой пулемёт FN Minimi в модификации для подразделений специального назначения — с телескопическим прикладом, коротким стволом с массивным пламегасителем и мягким брезентовым коробом под рассыпную ленту на сто патронов, который не гремел при беге, в отличие от стандартных пластиковых ящиков. Для самого Матео в арсенале нашёлся итальянский боевой дробовик Franchi SPAS-12 с характерным перфорированным кожухом ствола и крюком на складном прикладе, позволявшим вести огонь с одной руки при развороте из-за щита или дверного косяка.

— Снаряжение пойдёт через французское консульство в Александрии и завтра к вечеру будет ждать вас в старом кожевенном квартале Каира у нашего резидента, — заговорил Крид, раскладывая поверх топографических карт четыре темно-синие книжечки паспортов и пачку таможенных деклараций. — Переходим к делу, господа. Остров Замалек — это дипломатический квартал, нашпигованный постами туристической полиции и охраны посольств. Подъехать туда на грузовике с пулемётом наперевес не выйдет. Вы заходите в страну по документам технических специалистов марсельской геодезической компании, нанятой министерством мелиорации Египта для осмотра старых насосных коллекторов вдоль русла Нила.

Лях оставил в покое пулемётную ленту, с любопытством подхватил со стола свой паспорт, раскрыл его на странице с фотографией и замер с открытым ртом. Над столом повисла короткая пауза, после чего лицо красавчика медленно налилось густым малиновым румянцем.

— Виктор, ты издеваешься надо мной?! — трагическим фальцетом возопил блондин, тыча пальцем в гербовую печать на развороте документа. — Тадеуш Ковальский, место рождения — город Лодзь, командированный инженер Варшавского института водного хозяйства! Ты это специально сделал, да?! Признавайся, это этот старый интриган Пьер тебя подговорил?!

За столом грохнул дружный хохот. Даже хмурый Матео не выдержал и затрясся в беззвучном смехе, придерживая живот рукой, а Эль Турко от удовольствия выпустил идеальное колечко ментолового дыма, глядя на беснующегося напарника.

— Прекрасная легенда, по-моему, — с каменным лицом ответил Крид, хотя в его ледяных глазах плясали откровенно издевательские чёртики. — У польских гидротехников старые контракты с египетским правительством ещё со времён постройки Асуанской плотины, их специалисты прилетают в Каир каждую неделю и не вызывают у местной контрразведки Мухабарат ни малейших вопросов. К тому же, со своим светлым чубом и славянской физиономией ты вылитый пан Ковальский. Выучи пару слов по-польски, чтобы не опозориться на паспортном контроле.

— Да чтоб вам всем пусто было, юмористы проклятые, — беззлобно выругался Лях, захлопывая паспорт и пряча его в нагрудный карман, но уже через секунду на его губах снова заиграла нахальная ухмылка. — Ладно, хрен с вами, буду паном инженером! Зато если я в каирском отеле завалю в постель какую-нибудь горячую жену немецкого посла и нацеплю на люстру её кружевные панталоны, все претензии пойдут в польское посольство, а Франция останется с чистой репутацией!

— Главное, чтобы ты до штурма особняка не нацепил себе что-нибудь венерическое, пан Ковальский, — сухо заметил Дюбуа, склоняясь над схемой виллы генерала Хаддада и прижимая углы ватмана тяжёлыми магазинами от винтовки. — Слушайте сюда и запоминайте цифры. Особняк трёхэтажный, старой колониальной постройки, стоит на первой линии у самой воды в западной части острова. Участок обнесён глухой каменной стеной с камерами внешнего наблюдения по углам, но у генерала старая бейрутская привычка — он не доверяет электронике больше, чем живым людям. Внутри периметра постоянно находятся шестнадцать человек из его личной христианской милиции. Смена караулов происходит в восемь вечера и в четыре утра.

— Что по тяжёлому вооружению у охраны? — деловито спросил Турок, подвигаясь ближе к свету лампы и отмечая карандашом высотные здания на соседней улице. — Если это бывшие фалангисты из Восточного Бейрута, у них там наверняка не только хлопушки под пиджаками.

— На балконе второго этажа со стороны сада и на плоской крыше над гаражом дежурят две пары с ручными пулемётами РПК и приборами ночного видения первого поколения, — пояснил Пьер, сверяясь с агентурной сводкой Крида. — Остальные ходят с укороченными автоматами Калашникова и «Узи». Главная проблема — сам кабинет и спальня Хаддада на третьем этаже. Старик параноик: после покушения в восемьдесят девятом он велел обшить стены спальни стальными листами в палец толщиной и поставить банковскую бронедверь с сувальдным замком и внутренним засовом, которую обычной кувалдой или гранатой не вскроешь.

— Любая сталь имеет свою точку усталости, если правильно приложить к ней двести граммов пластита с медной кумулятивной облицовкой, — уверенно заявил Матео, похлопав по своему кожаному сапёрному подсумку. — Я сделаю направленный шнуровой заряд. Он перерубит ригели замка за долю секунды и вдавит дверь внутрь вместе с тем, кто вздумает стоять за ней с автоматом, а стены даже не закоптятся. Мне нужно только три минуты тишины у порога, чтобы прилепить мастику и вставить взрыватель.

— Тишину мы тебе обеспечим, — кивнул Шрам, обводя карандашом крышу недостроенного доходного дома в ста двадцати метрах от генеральского сада. — Турок садится вот здесь, на верхнем ярусе стройки, и контролирует оба балкона и выезд из подземного гаража. Мы с Ляхом и Матео заходим со стороны реки через старый лодочный причал, снимаем нижние посты ножами и глушителями, после чего чистим дом снизу вверх. На месте нас встретит местный человек Синдиката — бывший капитан египетской военной разведки из коптов по имени Тарик. Он обеспечит транспорт, оружие и покажет слепые зоны у воды. Вопросы есть?

— Есть один, и самый главный, — подал голос Лях, откидываясь на спинку стула и закладывая руки за голову. — Если мы вытащим из подвала этого ливанского хомяка хотя бы полтонны золота, как мы потащим двадцать ящиков на горбу до катера? Я, конечно, парень крепкий и в постели могу трудиться без перерыва до утра, но работать портовым грузчиком в мои планы не входило.

— Во дворе виллы у Хаддада стоит собственный бронированный фургон для перевозки ценностей, купленный у списанного банковского резерва, — ответил Крид, защёлкивая замки на своём портфеле и поднимаясь с места. — Тарик умеет водить всё, что движется на колёсах и гусеницах. Загрузите металл в кузов, доедете три квартала до старой пристани в Булаке, перебросите ящики на баркас — и через два часа будете пить холодное пиво на сухогрузе под панамским флагом в нейтральных водах. Советую выспаться, джентльмены. В Каире сейчас неспокойно, в бедных кварталах какую-то заразу нашли, полиция перекрывает улицы, так что времени на раскачку у вас будет немного.

Ближе к трём часам ночи дождь над Марселем наконец выдохся, оставив после себя низкую, рваную пелену тумана, пахнущую водорослями, мазутом и холодным мокрым камнем. В комнате пакгауза было темно и тихо: на походных раскладушках вдоль стены мирно сопел Лях, натянув одеяло до самого подбородка, Матео спал чутко, по-звериному положив ладонь на ремень своего подсумка, а в углу на кресле ровно дышал Эль Турко, накрыв лицо полой расстёгнутой куртки.

Пьер бесшумно приоткрыл узкую стеклянную дверь и шагнул на каменный балкончик, нависавший над пустынным переулком.

Холодный ночной воздух приятно остудил разгорячённое после долгого планирования лицо. Внизу, за тёмными силуэтами портовых кранов и складских крыш, глухо ворочалось Средиземное море, а где-то далеко на рейде протяжно, басовито проревел тифон уходящего в море сухогруза. Дюбуа опёрся локтями о мокрый чугунный парапет, несколько секунд вглядываясь в редкие жёлтые огни на противоположном берегу бухты, а затем медленно расстегнул нагрудный карман своей куртки.

Пальцы нащупали привычный, отполированный тысячами прикосновений пластиковый корпус старого мобильного телефона.

Пьер достал трубку, бережно протёр большой ладонью потускневшее стекло и, не глядя на кнопки, по памяти набрал знакомый до последней чёрточки номер. Он знал каждую клавишу на ощупь, знал, как чуть заедает пятёрка в центре и как тихо поскрипывает задняя крышка, если сжать корпус чуть сильнее обычного. Поднеся телефон к левому уху, туда, где начиналась белёсая борозда старого шрама, наёмник прикрыл глаза и стал ждать, вслушиваясь в далёкий, еле уловимый шорох, похожий на шелест сухой травы на ветру.

— Алло, Жанна? — совсем тихо, тем мягким, домашним голосом, которого никогда не слышал ни один человек из его боевой группы, произнёс Дюбуа, и жёсткие складки у его рта сами собой разгладились. — Прости, что так поздно, родная. Я не разбудил тебя?

Француз замолчал, внимательно слушая ответ, и на его обветренном лице появилась тёплая, чуть виноватая улыбка. В такие минуты с его плеч словно сваливался пудовый свинцовый груз всех прошлых войн, грязных контрактов и чужих смертей, оставляя только удивительную, звенящую лёгкость.

— Да нет, всё в полном порядке, просто задержались с ребятами в порту, обсуждали бумаги по новой командировке, — негромко продолжал он, глядя на то, как с края чугунной решётки срывается и летит вниз тяжёлая прозрачная капля. — Придётся слетать на юг на недельку, в Каир. Ничего серьёзного, обычная бумажная волокита и сопровождение груза, ты же знаешь Виктора, он любит перестраховаться и послать тех, кому доверяет. Там сейчас тепло, солнце светит, не то что наша сырость. Я думал заехать к тебе перед вылетом, но борт дают слишком рано, не успею обернуться до рассвета.

Пьер сделал паузу, кивая каким-то своим мыслям и бережно прижимая холодную трубку к щеке, словно пытаясь согреть её собственным дыханием.

— Конечно, я буду осторожен, обещаю. Турок со мной летит, мы друг за другом присмотрим, так что тебе совершенно не о чем тревожиться. Знаешь, я тут подумал: когда вернёмся с этого дела, я наконец-то возьму нормальный отпуск на всё лето. Бросим к чёрту эти пыльные города, уедем на побережье под Антиб, снимем тот белый дом со ставнями у самой воды, который нам тогда понравился, и будем каждое утро ходить на рынок за свежими персиками и вином. А из Каира я привезу тебе настоящий шёлковый платок со старого базара, тёмно-зелёный, под цвет твоих глаз. Только ты дождись меня, ладно? Спи спокойно, моя хорошая. Я позвоню, как только устроимся на месте.

Он постоял ещё минуту, не отнимая телефона от уха, словно боялся оборвать тонкую, невидимую нить, связывающую его с тем единственным местом во вселенной, где его ещё кто-то ждал просто так, без оружия и денег, а потом аккуратно убрал аппарат обратно в карман у самого сердца и застегнул клапан на пуговицу.

Ночь на балконе снова стала холодной, пахнущей ржавым железом и мокрым асфальтом.

Когда через два часа над холмами Прованса только начала пробиваться бледная, сизая полоска рассвета, от ворот старого пакгауза без шума и включённых фар отъехал тёмный микроавтобус с тонированными стёклами. Улицы Марселя были ещё пустынны; редкие дворники в жёлтых жилетах сметали мокрую листву с тротуаров, а у закрытых пекарен разгружали мешки с мукой. Машина быстро проскочила городские кварталы, вылетела на скоростное шоссе в сторону аэропорта Мариньян и, миновав главный пассажирский терминал, свернула к дальнему техническому сектору за бетонным забором с колючей проволокой, где базировалась частная и грузовая авиация.

Охрана на шлагбауме даже не стала заглядывать в салон: стоило водителю предъявить пропуск с печатью портового управления, как полосатая стрела тут же поползла вверх.

На дальней стоянке у кромки взлётной полосы, поблёскивая мокрыми от утренней росы серебристыми крыльями без единого бортового номера на фюзеляже, уже прогревал две хвостовые турбины двухдвигательный «Гольфстрим». У спущенного трапа двое техников в синих комбинезонах заканчивали крепить в багажном отсеке герметичные ящики со снаряжением.

— Вот это я понимаю — отношение к ценным кадрам! — бодро заявил Лях, выпрыгивая из микроавтобуса на мокрый бетон, поправляя на переносице тёмные очки-авиаторы, совершенно бесполезные в хмурых предрассветных сумерках, и подхватывая свою дорожную сумку. — Никаких тебе очередей с визгливыми мамашами, никаких тупых таможенников, лапающих твои личные вещи, и кожаные кресла в салоне! Пьер, скажи честно, там на борту есть стюардесса, или нам опять всю дорогу придётся любоваться на небритую физиономию Матео?

— Если будешь много болтать, я посажу тебя в багажный отсек прямо на ящик с детонаторами, и ты всю дорогу до Африки будешь молиться, чтобы самолёт не тряхнуло в воздушной яме, — буркнул корсиканец, поднимаясь по ступенькам трапа первым и занимая место у иллюминатора по левому борту.

Салон бизнес-джета встретил их мягким полумраком, запахом дорогой кожи и тёплым сухим воздухом кондиционеров. Эль Турко без лишних слов устроился в хвостовом кресле, вытянул длинные ноги в проход, натянул на глаза вязаную шапку и сложил руки на груди, явно намереваясь доспать те часы, которые у него отнял ночной переезд.

Дюбуа поднялся на борт последним, бросил свой потёртый вещмешок на верхнюю полку и сел в широкое кресло напротив Ляха, который уже успел залезть в бортовой мини-бар и теперь с видом знатока изучал батарею маленьких сувенирных бутылочек с коньяком и джином.

Тяжёлая входная дверь с шипением пневматики втянулась внутрь и встала на замки. Гул турбин за тонкой обшивкой перешёл в высокий, мощный свист, самолёт плавно стронулся с места, вырулил на главную полосу и, вдавив пассажиров в мягкие спинки кресел стремительным разгоном, оторвался от мокрого марсельского бетона.

Пьер посмотрел в круглый иллюминатор. Внизу, под крылом, быстро уходили назад серые кварталы старого порта, каменный бастион замка Иф и свинцовая рябь залива, а через минуту машина с глухим гулом пробила плотную пелену дождевых облаков и вырвалась в ослепительное, бездонное синее небо, залитое утренним солнцем. Курс лежал прямо на юго-восток, через Средиземное море, к жёлтым пескам и дымным минаретам Каира, которому оставалось жить человеческой жизнью меньше семидесяти двух часов.

Глава 2

Глава 2

Когда механик откинул люк бизнес-джета и опустил металлический трап на раскалённый бетон военного сектора базы Алмаза, в прохладный салон ворвался такой плотный, обжигающий поток воздуха, будто снаружи распахнули заслонку промышленной домны. После дождливого Марселя каирский полдень бил под дых без всякого предупреждения. Солнце висело в белёсом, выцветшем от пыли зените мутным раскалённым пятном, а ветер со стороны Синайской пустыни гнал по взлётной полосе мелкую жёлтую взвесь, которая в первую же минуту забивалась под воротник и начинала противно поскрипывать на зубах.

Пьер спустился по ступенькам первым, придерживая ремень дорожной сумки на плече, и сразу почувствовал, как рубашка под лёгкой курткой прилипает к лопаткам. Воздух здесь не просто грел — он стоял густым, тяжёлым киселём, в котором смешались вонь сгоревшего авиационного керосина, запах перегретого битума и сладковатый, тошнотворный душок гниющих на жаре отбросов, доносившийся из соседних городских кварталов.

Следом на бетон спрыгнул Лях. Блондин тут же стащил с плеч свой пижонский кожаный пиджак, перекинул его на согнутый локоть и брезгливо поморщился, глядя на покрытые слоем рыжей пыли носки своих итальянских туфель.

— Ну и сковородка, провалиться мне на этом месте, — протянул он, поправляя тёмные очки на переносице и расстёгивая ещё одну пуговицу на шёлковой рубашке. — Виктор обещал нам бархатный сезон и лёгкий южный бриз, а мы прилетели прямо в духовку к сатане. Если я тут пробуду хотя бы неделю, с меня шкура слезет чулком, и ни одна порядочная женщина в Париже не ляжет со мной в постель без защитного крема от ожогов.

— Тебе полезно немного пропотеть, пан Ковальский, а то от марсельского портвейна у тебя щёки скоро шире плеч станут, — негромко заметил шедший позади Эль Турко, щурясь от яркого света и прикуривая тонкую ментоловую сигарету прямо на ходу. — Только не вздумай снимать рубашку при местных военных, иначе они решат, что к ним прислали артистов из европейского кабаре, и заставят тебя танцевать на капоте.

— Ещё раз назовёшь меня Ковальским, Турок, и я ночью насыплю тебе в затворную коробку песка из кошачьего лотка, — огрызнулся Драгон, хотя злиться на таком пекле у него явно не хватало сил. — Меня так и тянет посмотреть в глаза тому умнику из канцелярии Крида, который выправил мне эту филькину грамоту. Написали бы нормальную фамилию предков, так нет же, надо было приплести эту чёртову Лодзь! Я туда за всю жизнь ни ногой не ступал, мне и варшавских приключений хватило выше крыши.

— Зато пограничный офицер в будке даже не открыл твой вкладыш с визой, — урезонил его Дюбуа, кивнув в сторону низкого одноэтажного здания диспетчерской, возле которого в жидкой тени чахлой пальмы стоял старый, видавший виды микроавтобус «Фольксваген» с облупившейся бежевой краской на бортах. — Шагайте быстрее и не крутите головами по сторонам. На полосе слишком много чужих глаз.

Аэродром действительно жил какой-то нервной, непривычной для тыловой базы жизнью. Вдоль рулёжной дорожки стояли четыре транспортных «Геркулеса» египетских ВВС с открытыми кормовыми рампами, вокруг которых суетились солдаты в мокрых от пота песочных гимнастёрках, загружая внутрь какие-то оцинкованные ящики с красными полосами медицинского ведомства. У выезда из технического сектора вместо обычной пары сонных жандармов дежурил полноценный армейский взвод при двух бронетранспортёрах американского производства, причём пулемётчик в башенке держал руки на рукоятях крупнокалиберного «Браунинга» так, словно ждал прорыва танковой колонны со стороны взлётного поля.

У капота микроавтобуса их дожидался сухощавый, жилистый мужчина лет сорока пяти в мешковатых серых брюках и простой полотняной рубахе навыпуск. У него было узкое, смуглое лицо с глубокими складками у рта, коротко стриженные волосы с густой проседью на висках и очень спокойные, внимательные глаза человека, привыкшего всю жизнь слушать чужие секреты и молчать о своих. Когда он протянул ладонь для рукопожатия, Пьер заметил на внутренней стороне его правого запястья крошечный, выцветший до синевы татуированный крестик — старую метку египетских христиан-коптов, которую делали ещё в детстве.

— Добрый день, месье Дюбуа, — произнёс встречающий на вполне сносном французском с мягким гортанным призвуком. — Меня зовут Тарик. Господин Крид предупредил, что ваш рейс прибудет без задержек. Давайте ваши сумки в багажник и садитесь внутрь, здесь не любят, когда иностранцы долго стоят возле ангаров.

Матео молча закинул свой тяжёлый баул на задний ряд сидений, покосившись на рессоры машины, которые жалобно скрипнули под весом багажа, и устроился у окна, положив на колени кожаную куртку. Остальные расселись следом. Внутри микроавтобуса пахло нагретым кожзаменителем, дешёвым табаком «Клеопатра» и сушёной мятой, пучок которой болтался на бечёвке под салонным зеркалом. Тарик повернул ключ в замке зажигания, стартер натужно взвыл, и машина, выпустив из выхлопной трубы клуб сизого дыма, покатила к контрольно-пропускному пункту.

На выезде с базы их продержали почти десять минут. Молодой лейтенант военной полиции в сдвинутом на затылок красном берете долго листал их синие паспорта, сверяя фотографии с оригиналом, а двое солдат с автоматами «Маади» наперевес заглянули в салон. На лице одного из бойцов была натянута марлевая повязка, сползшая на подбородок, а под глазами темнели глубокие синие круги от недосыпа. Тарик перекинулся с офицером парой гортанных фраз по-арабски, протянул ему бумагу с гербовой печатью министерства мелиорации и незаметно вложил между страницами свёрнутую трубочкой пачку местных фунтов. Лейтенант мгновенно потерял интерес к европейским инженерам, махнул рукой в сторону шлагбаума, и микроавтобус вывернул на широкую автомагистраль, ведущую к центру города.

— Что у вас тут за манёвры, Тарик? — спросил Пьер, пересаживаясь ближе к водительскому креслу и наблюдая за тем, как навстречу им с включёнными мигалками пронеслась колонна крытых армейских грузовиков, набитых солдатами в полной боевой выкладке. — Мы в Каире не первый раз, но раньше на въезде из аэропорта не ставили пулемётные гнёзда с мешками песка. Опять студенты на площадях бунтуют или исламисты из Верхнего Египта решили попугать туристов?

Копт плавно переключил передачу, объезжая застрявшую в правом ряду тележку с гнилыми апельсинами, которую тащил тощий ослик, и покачал головой.

— Если бы исламисты, месье Пьер, с ними полиция разбирается просто и без лишнего шума, — ответил водитель, прибавляя звук у старого кассетного приёмника в приборной панели, откуда сквозь треск помех лилась быстрая, тревожная речь диктора новостей. — Четыре дня назад в трущобах Маншият-Насер, там, где живут сборщики мусора, началась какая-то скверная болезнь. По радио говорят, что это редкая форма тропического бешенства или менингита, которую завезли с контрабандным скотом из Судана. Сначала власти не обращали внимания, мало ли кто умирает в бедных кварталах, но позавчера зараза перекинулась на Имбабу и Булак.

— И что, из-за обычного менингита на перекрёстках ставят бронетранспортёры? — усомнился Эль Турко, глядя в окно на проплывающие мимо серые бетонные коробки спальных районов, крыши которых были сплошь уставлены ржавыми спутниковыми тарелками и голубятнями из фанеры.

— В том-то и дело, что болезнь странная, — Тарик нахмурился, крепче сжимая оплётку руля. — Мой двоюродный брат работает санитаром в госпитале Каср аль-Айни. Он вчера звонил матери и сказал, чтобы мы не пили сырую воду из-под крана и не выходили на улицу после темноты. Говорит, больные сначала горят от лихорадки, у них идёт чёрная рвота, а потом они сходят с ума и начинают бросаться на врачей и родственников. Кусаются, как бешеные собаки, рвут зубами мясо, и никакой морфий их не берёт, приходится привязывать к железным койкам ремнями. Сегодня утром армия оцепила две больницы в южном секторе, оттуда всю ночь вывозили тела на военных грузовиках в сторону пустыни.

— Прекрасное место для курортного романа, ничего не скажешь, — фыркнул Драгон, обмахиваясь сложенной вчетверо газетой. — Мало нам было блох в Судане, теперь ещё придётся следить, чтобы местные красотки во время поцелуя не откусили тебе нос. Слушай, друг Тарик, а в том районе, где сидит наш толстый ливанец, эта пакость ещё не водится? Мне бы очень не хотелось подцепить насморк перед тем, как мы станем сказочно богатыми людьми.

— На острове Замалек тихо, там живут дипломаты, иностранцы и большие генералы, — успокоил его связной, сворачивая с широкого проспекта в лабиринт узких, задыхающихся от пыли и выхлопных газов улочек старого города. — Там своя система очистки воды, а полиция не пускает оборванцев даже на мосты. Ваш Хаддад выбрал самое безопасное место в Каире, хотя в последние сутки его люди тоже занервничали. Мой человек, который торгует водой у его забора, видел, как вчера вечером во двор виллы загнали тяжёлый банковский фургон и удвоили охрану на крыше.

— Чует старая крыса, что запахло жареным, — пробормотал Матео со своего места, проверяя пальцами целостность ремней на своём рюкзаке. — Ливанцы народ пуганый, они гражданскую войну пережили, так что если вокруг начинается заваруха, он не станет ждать, пока военные перекроют дороги.

— Значит, и нам тянуть нельзя, — подвёл черту Дюбуа, вглядываясь в густую, шумную толпу на тротуарах, где женщины в чёрных платках торговались с продавцами лепёшек, а чумазые мальчишки лавировали между бамперами гудящих машин. — Вези нас сначала к железу, Тарик. Проверим стволы, соберём заряды и сразу до темноты сядем ему на хвост.

Старый кожевенный квартал за византийским акведуком Султана аль-Гури встретил их таким густым, удушливым зловонием, что даже видавший виды Матео поспешно прижал к носу рукав куртки, а Драгон застыл на подножке микроавтобуса с перекошенным от отвращения лицом. В узких глинобитных дворах, затянутых сверху рваными полотнищами брезента от солнца, веками вымачивали и дубили верблюжьи и овечьи шкуры. В каменных чанах кисла бурая жижа из гашёной извести, голубиного помёта и дубильной кислоты, а вдоль стен на деревянных распорках сушились сотни жёлтых кож, щедро смазанных прогорклым бараньим жиром, который на сорокаградусной жаре плавился и стекал прямо в дорожную пыль.

— Матерь божья, да тут же дышать можно только через противогаз! — простонал блондин, зажимая нос двумя пальцами и стараясь не наступить в мутный ручей, текущий посреди двора. — Пьер, если эта дрянь въестся в мою куртку, я заставлю Виктора оплатить мне новый гардероб в Милане! Как тут вообще люди живут, у них что, обоняние при рождении вырезают?

— Зато ни одна полицейская ищейка в этом квартале не возьмёт след даже через пять минут, а жандармы обходят эти мастерские за три улицы, чтобы не пачкать сапоги, — резонно ответил Тарик, пропуская гостей в низкую, обитую ржавым железом дверь в глубине каменного сарая. — Осторожнее со ступеньками, внизу скользко.

Подвал под кожевенной лавкой оказался неожиданно глубоким и просторным. Сводчатые потолки из тёсаного известняка уходили ещё во времена мамлюков, и здесь, на четырёхметровой глубине, почти не чувствовалось уличного пекла, хотя тяжёлый дух сырой овчины и нашатыря пробивался даже сквозь толстые стены. В центре помещения под двумя мощными лампами дневного света стоял длинный верстак, заваленный промасленной бумагой и шомполами, а в дальней стене чернел проход в старую, давно пересохшую галерею римского водостока, заваленную в конце мешками с речным песком для отстрела оружия.

У верстака их ждал пожилой, совершенно седой старик с сухой, пергаментной кожей и изуродованной левой кистью, на которой не хватало трёх пальцев. Он молча поклонился Тарику, бросил быстрый, равнодушный взгляд на европейцев и без лишних слов сдёрнул брезентовое покрывало с разложенного на столе арсенала.

У наёмников при виде содержимого ящиков сразу потеплели глаза. Сразу чувствовалось, что снабженцы Синдиката в Александрии не стали экономить на мелочах и подобрали инструмент со знанием дела.

Пьер подошёл к краю стола и первым делом взял в руки свою штурмовую винтовку. Это была бельгийская FN FAL десантного образца, но доработанная оружейником специально для тяжёлых условий пустыни и городского боя. На массивной затворной раме фрезой были выбраны косые диагональные канавки для отвода песка и порохового нагара, чтобы автоматику не заклинило даже после сотни выстрелов в пыльную бурю. Ствол укоротили до предела возможного для сохранения баллистики мощного винтовочного патрона семь шестьдесят два на пятьдесят один, снабдив его резьбой под тяжёлый стальной глушитель расширительного типа, который лежал тут же в промасленной ветоши. Цевьё заменили на перфорированный кожух из термостойкого пластика, а сверху на жёстком кронштейне сидел компактный четырёхкратный прицел с толстой, хорошо различимой в сумерках сеткой.

Дюбуа оттянул рукоять взведения на левой стороне коробки, заглянул в зеркально чистый патронник и отпустил затвор, который с сухим, смачным лязгом встал на боевые упоры. Баланс у винтовки был чуть смещён вперёд, как раз чтобы гасить злую отдачу при стрельбе короткими очередями.

Рядом с винтовкой лежала его личная сбруя, прилетевшая дипломатическим багажом: потёртая кожаная кобура со старым добрым «Браунингом Хай-Пауэр» под девятимиллиметровый парабеллум и тяжёлый французский окопный нож в жёстких ножнах с металлической клипсой для крепления на голени или разгрузке. Пьер вытащил клинок на пару дюймов, проверяя заточку большим пальцем. Толстое, обоюдоострое лезвие с воронёным антибликовым покрытием и тяжёлым стальным навершием на рукояти, которым можно было крошить черепа как орехи, находилось в идеальном состоянии.

— А вот и моя девочка, иди сюда, родная, — довольно заворковал рядом Лях, сразу забыв про вонь бараньего жира и бережно поднимая со стола укороченный пулемёт FN Minimi Para. — Ты только посмотри на эти формы, Пьер! Короткий ствол, выдвижной приклад, мягкий мешок на сто орешков под брюхом и пламегаситель такой, что в упор зажарит любого шакала! С такой игрушкой в руках я чувствую себя как минимум министром культуры на приёме в Лувре.

В подтверждение своих слов блондин ловко откинул крышку ствольной коробки, проверил бронзовые ролики лентопротяжного механизма, защёлкнул её обратно и подхватил со стола второй предмет своего вожделения — тяжёлый цельнометаллический пистолет «Иерихон» израильской выделки с матовым хромированным затвором и коробкой патронов с экспансивными пулями.

— Взял бы себе нормальный «Глок», он на полкило легче и не цепляется курком за подкладку, — заметил Эль Турко, который в другом конце верстака уже неторопливо собирал свою снайперскую винтовку «Маузер» SP66.

Оружие у снайпера было штучной работы: тяжёлый свободно вывешенный ствол с продольными долами для охлаждения, регулируемая во всех плоскостях ложа из пропитанного ореха и массивный цейсовский прицел переменной кратности со светосильным объективом, позволявшим различать пуговицы на кителе с полукилометра даже при свете луны. В дополнение к дальнобойному инструменту Турок выбрал для себя скромный немецкий пистолет-пулемёт MP5K в набедренной кобуре — короткий, без приклада, но с передней рукояткой, способный в случае нужды за две секунды выплюнуть тридцать пуль в каждого, кто рискнёт подойти к снайперской позиции ближе чем на десять шагов.

— «Глок» — это бездушный кусок водопроводной трубы для американских полицейских, которые стреляют раз в год по банкам из-под колы, — презрительно фыркнул Драгон, загоняя магазин в рукоять израильского пистолета и любуясь тем, как свет лампы играет на гранях стальной рамки. — Оружие должно иметь вес и породу, как хорошая женщина! Когда берёшь в руку настоящий металл, сразу понимаешь, за что ты любишь эту грешную жизнь, а пластик оставь домохозяйкам для кухонных комбайнов.

Матео в их споре не участвовал. Корсиканец молча проверил работу переводчика режимов на своём боевом дробовике Franchi SPAS-12, переключив его с помповой перезарядки на газоотводный полуавтомат, и принялся набивать брезентовый патронташ тяжёлыми магнумовскими патронами двенадцатого калибра в чёрных гильзах. Половина зарядов была снаряжена крупной свинцовой картечью восемь с половиной миллиметров, способной на пятнадцати метрах вымести начисто любой гостиничный коридор, а вторая половина содержала стальные точенные пули катушечного типа для вышибания дверных замков и пробивания автомобильных двигателей. Закончив с ружьём, сапёр открыл деревянный ящик с маркировкой геологической службы, достал оттуда брикеты пластита и принялся сноровисто резать серую, податливую как глина массу тонким сапожным ножом, укладывая полоски взрывчатки в медные желоба для кумулятивного реза.

Пьер накрутил глушитель на ствол своей винтовки, вставил коробчатый магазин на двадцать патронов с дозвуковой тяжёлой пулей и шагнул в тёмный проём римской галереи. Вскинув оружие к плечу, он поймал в перекрестье прицела белый меловой крестик на центральном мешке с песком и дважды плавно нажал на спуск.

В узком каменном своде раздалось два сухих, приглушённых хлопка, перекрытых громким металлическим клацаньем массивной затворной рамы, а из мешка в двадцати метрах впереди выбило две струйки серой пыли на расстоянии спичечного коробка друг от друга. Отдача была мягкой, растянутой, прицельная марка почти не уходила с линии огня.

— Машинка в порядке, — сказал Дюбуа, возвращаясь к верстаку, ставя винтовку на предохранитель и обращаясь к связному: — Тарик, что по транспорту и одежде? В европейских куртках мы на Замалеке будем светиться как рождественская ёлка.

— Всё готово наверху во дворе, месье Пьер, — ответил копт, кивая на деревянный сундук в углу подвала. — Там рабочие комбинезоны городской телефонной компании, мотки кабеля, ящики с инструментами и каски. Во дворе стоит закрытый фургон ремонтной бригады с государственными номерами. Документы на проведение срочных работ по замене линии связи возле ливанского посольства подписаны заместителем префекта района. Квартира, которую мы сняли для наблюдения, находится на четвёртом этаже дома напротив виллы Хаддада, там сейчас идёт ремонт, хозяева уехали в Александрию на всё лето, а ключи у меня в кармане.

— Тогда пакуем железо в кабельные бухты и выдвигаемся, — скомандовал Шрам, рассовывая запасные магазины по карманам разгрузочного жилета. — Хочу занять точку до того, как солнце сядет в реку.

Остров Замалек жил своей собственной, отгороженной от остального каирского безумия жизнью. Стоило старому ремонтному фургону перевалить через мост Шестого Октября и свернуть под густые кроны столетних баньянов и фикусов, как удушливая пыль бедных кварталов сменилась влажной прохладой Нила и запахом подстриженных газонов. Вдоль тихих улочек стояли особняки начала прошлого века с коваными решётками балконов, лепными карнизами и закрытыми деревянными ставнями, за которыми прятались резиденции послов, квартиры нефтяных магнатов и закрытые клубы для иностранцев.

Впрочем, сегодня тревожное дыхание огромного города дотянулось и сюда. На съезде с моста стоял не обычный пост туристической полиции в белой форме, а два армейских джипа с пулемётами и десяток солдат внутренней безопасности в чёрных касках с пластиковыми щитами. Они нервно останавливали каждую машину, заставляя водителей открывать багажники, и подозрительно всматривались в лица пассажиров, словно искали среди них беглых каторжников. Бумага из префектуры и казённый вид телефонного фургона с лестницей на крыше сработали безотказно: сержант лишь бегло заглянул в кузов, где на деревянных барабанах с чёрным кабелем сидели угрюмый Матео и жующий жвачку Драгон в синих застиранных спецовках, и махнул жезлом, приказывая проезжать без задержки.

Дом, в котором Тарик подготовил наблюдательный пункт, стоял на углу тихой улицы ибн-Занки, всего в восьмидесяти метрах по диагонали от массивной каменной ограды генеральской виллы. Наёмники занесли длинные ящики из-под инструментов через чёрный ход со двора, поднялись по гулкой мраморной лестнице с облупившейся позолотой на перилах и вошли в просторную шестикомнатную квартиру на четвёртом этаже.

Внутри пахло сухой известковой побелкой, старым паркетом и скипидаром. Мебель в комнатах была сдвинута к стенам и накрыта белыми простынями, с потолка свисали голые патроны без люстр, а высокие окна угловой гостиной, забранные деревянными жалюзи, выходили прямо на парадный въезд и внутренний сад особняка Хаддада.

За полчаса группа обжила помещение по всем правилам полевой науки. У самого порога входной двери Матео натянул на уровне щиколотки тонкую медную проволоку, подсоединив её к механизму выдергивания чеки от сигнальной мины без взрывателя, но с капсюлем-воспламенителем, который при срабатывании давал громкий хлопок и сноп искр, достаточный, чтобы разбудить мертвого. В глубине комнаты, за двумя козлами для штукатуров, чтобы силуэт стрелка не читался с улицы даже в сильную оптику, Эль Турко оборудовал лёжку: застелил стол старым ватным матрасом, установил треногу с широкоугольной зрительной трубой, а рядом на сошках положил свой «Маузер».

Сумерки упали на Каир быстро, почти без перехода, как всегда бывает в этих широтах, и город за окнами мгновенно накрыла душная, липкая темнота, прорезаемая светом уличных фонарей и далёким, тревожным воем сирен скорой помощи, который не смолкал на восточном берегу реки ни на минуту.

Пьер сидел на перевёрнутом ведре из-под краски возле края окна, глядя в бинокль ночного видения сквозь узкую щель в деревянных ставнях.Зеленоватая картинка в окулярах отчётливо высвечивала территорию виллы. Фарид Хаддад действительно окопался основательно: по углам высокой стены светились инфракрасные прожекторы камер наблюдения, у массивных кованых ворот прохаживались двое рослых бородачей в пятнистых штанах и чёрных рубашках с автоматами Калашникова на груди, а на плоской крыше над гаражом виднелся силуэт пулемётчика, который лениво курил, прислонившись к парапету рядом с установленным на сошках РПК. Сам трёхэтажный особняк тонул в темноте, и только на верхнем этаже, за тяжёлыми бархатными шторами генеральского кабинета, пробивалась узкая полоска жёлтого электрического света.

— Старик не спит, — тихо проговорил Дюбуа, опуская бинокль на грудь и потирая переносицу. — Охрана меняется каждые два часа, но дисциплины у них на грош. Тот, что на крыше гаража, за последние сорок минут три раза уходил вниз по лестнице поболтать с водителем у фургона, а часовые у ворот сидят на пластиковых стульях и слушают радио. Вейрутское ополчение во всей красе: грозный вид, золотые цепочки на шее, а в карауле ведут себя как сторожа на бахче.

— Ты лучше посмотри на балкон второго этажа в левом крыле, командир, — оживился Драгон, который лежал на полу чуть левее, наблюдая за домом в запасной прицел от винтовки Шрама. — Там десять минут назад выходила подышать воздухом такая чёрненькая козочка в шёлковом халатике, что у меня чуть линза не запотела от одного её вида! Волосы до пояса, фигурка точёная, как статуэтка, и ножки такие, будто их вытачивали на заказ в Париже. Спорим на сотню баксов, что этот старый козёл Хаддад завёл себе молодую жену или племянницу для услады глаз на пенсии?

— Это его вторая жена, бывшая певица из ночного клуба в Джунии, — подтвердил Тарик, сидевший в углу комнаты у приоткрытого чемодана с радиостанцией, настроенной на полицейскую волну. — Ей двадцать четыре года, она прилетела к нему из Кипра на прошлой неделе. Только я бы на вашем месте не строил на её счёт никаких планов, месье: женщина капризная, истеричная, и при ней неотлучно ходит телохранитель из числа родственников генерала, бывший чемпион Бейрута по боксу.

— Боксёры падают точно так же, как и все остальные, если аккуратно приложить их прикладом по затылку, а оставлять такую красоту в слезах и одиночестве после смерти престарелого супруга — это просто свинство с точки зрения мужской солидарности, — не унимался блондин, мечтательно улыбаясь в темноте. — Турок, вот скажи как человек семейный: разве не благородно с моей стороны будет утешить безутешную вдову и заодно помочь ей донести шкатулку с бриллиантами до нашего катера?

Эль Турко, не отрываясь от окуляра зрительной трубы, медленно выпустил струйку ментолового дыма в сторону потолка.

— Если ты задержишь отход группы хотя бы на тридцать секунд ради юбки, Драгон, я лично прострелю тебе обе ягодицы из мелкокалиберного пистолета, и тогда утешать тебя будут санитары в тюремном госпитале Каира, — спокойно пообещал снайпер и вдруг резко подался вперёд, подкручивая кольцо резкости на трубе. — Пьер, глянь-ка вниз, на перекрёсток справа от набережной. Там у вас какие-то местные гулянья начинаются.

Дюбуа мгновенно вскинул бинокль, переводя взгляд с генеральского забора на соседнюю улицу, уходящую в сторону моста.

В круге жёлтого света под уличным фонарём у закрытой цветочной лавки остановилась бело-чёрная патрульная машина каирской полиции с вращающейся синей мигалкой на крыше. Двое полицейских в фуражках и с короткими пистолетами-пулемётами «Беретта» на ремнях вылезли из салона, громко крича что-то по-арабски в сторону тёмной аллеи под деревьями.

Секунду спустя из тени фикусов на мостовую вывалились трое. Двигались они до странности неестественно, какими-то рваными, дёргаными рывками, словно марионетки, у которых перепутались верёвки: ноги в рваных штанах заплетались, головы мотались из стороны в сторону, а с подбородков на грязные рубахи свисали длинные нити густой тёмной слюны. Один из бродяг, одетый в заляпанный кровью халат мясника с рынка, шёл с вывернутой под немыслимым углом левой рукой, из которой прямо сквозь ткань торчал белый обломок кости, но совершенно не обращал на это внимания.

Старший полицейский шагнул вперёд, взмахнул резиновой дубинкой и рявкнул приказ остановиться, но человек в халате мясника вдруг издал низкий, булькающий вой, больше похожий на рычание раненого зверя, и с пугающей для своего увечного вида прытью бросился прямо на патрульного.

Полицейский отшатнулся и, не раздумывая, нажал на спуск «Беретты». В ночной тишине фешенебельного квартала сухо и хлестко застучала короткая очередь. Девятимиллиметровые пули ударили нападавшему прямо в центр груди и живот, выбив из грязного халата облачка пыли и клочья ткани. От любого нормального человека после четырёх попаданий в упор осталась бы только куча тряпья на асфальте, но мясник лишь качнулся назад от импульса пуль, тут же восстановил равновесие и, не сбавляя хода, вцепился руками в плечи опешившего стража порядка, вгрызаясь зубами ему прямо в незащищённую шею под воротником рубашки.

Кровь хлынула чёрным в свете фонаря фонтаном, заливая капот патрульной машины. Полицейский истошно, по-бабьи закричал, пытаясь оторвать от себя обезумевшего бродягу, пока двое других оборванцев с такой же слепой яростью кинулись на его напарника.

Второй патрульный оказался парнем с крепкими нервами: он в последний миг отскочил за открытую дверцу автомобиля, передёрнул затвор и принялся стрелять длинными, паническими очередями в упор. Первые пули снова ушли в тела, не причинив нападавшим никакого видимого вреда — один из бродяг с простреленным насквозь боком продолжал лезть через капот, скребя ногтями по краске, — и только когда ствол «Беретты» от отдачи задрало вверх и свинцовый веер прошёлся по лицам и головам безумцев, разбрызгивая по асфальту кости и мозги, оба тела наконец рухнули на мостовую как подкошенные.

Сменив магазин дрожащими руками, уцелевший полицейский подбежал к барахтающемуся на земле товарищу, приставил ствол в упор к затылку рычащего мясника и выпустил ещё пол-обоймы, превратив голову нападавшего в бесформенное месиво.

В комнате на четвёртом этаже повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением полицейской рации в углу да отдалённым воем сирен, которые теперь неслись к месту стрельбы со всех концов острова.

— Ни хрена себе у вас тут прохожие за сигаретами ходят, — тихо присвистнул Драгон, медленно опуская прицел и глядя на то, как внизу полицейский пытается зажать руками хлещущую из разорванного горла напарника кровь. — Турок, ты видел это? В него же минимум полмагазина всадили в грудак с трёх шагов, а он даже не чихнул, пока ему черепушку не разнесли в щепки! Под чем они таким гуляют, что свинец не берёт?

— Под дешёвой африканской синтетикой с конским транквилизатором, — хмуро буркнул Матео, не любивший всё, что не укладывалось в понятные законы баллистики и взрывного дела. — Я такое два года назад в Йоханнесбурге видел: местные бандиты нажрутся таблеток с крысиным ядом и порохом, у них болевой порог отключается напрочь, прут на пулемёт с отстреленными пальцами, пока сердце не разорвётся или позвоночник не перебьёшь.

— По радио как раз передают вызов с этой улицы, — глухо отозвался Тарик, снимая один наушник и бледнея под своей тёмной смуглой кожей. — Патрульный кричит диспетчеру, что на них напали те самые больные, которые сбежали вечером из карантинного барака в Булаке. Они переплыли рукав Нила по опорам старого моста.

Пьер молча смотрел в бинокль на то, как во дворе генеральской виллы от звуков близкой стрельбы мгновенно погас свет на третьем этаже, а к воротам с оружием наперевес выбежали ещё четверо охранников Хаддада, нервно вглядываясь через решётку в сторону перекрёстка.

— Наркотики там или африканское бешенство, но моторика у этих ребят отключается только при разрушении головного мозга или шейных позвонков, — негромко, с привычной практичностью старого пехотинца сказал Дюбуа, опуская бинокль и поворачиваясь к своей группе. — Мотайте это себе на ус, парни. Если вдруг в темноте столкнёмся с такими гуляками, патроны на стрельбу по корпусу не переводить — бейте сразу в голову или ломайте колени, чтобы не могли бегать. Турок, твоя смена у трубы до двух часов ночи, потом тебя сменит Матео. Остальным спать вполглаза и обувь не снимать. Завтра у нас будет очень длинный день.

Глава 3

Глава 3

К полудню вторых суток угловая комната на четвёртом этаже прогрелась так основательно, что старый дубовый паркет под ногами начал пахнуть растопленной мастикой и горячей пылью. Открывать деревянные ставни настежь было нельзя, чтобы не выдать наблюдательный пункт случайным взглядом с генеральской крыши, поэтому густой каирский зной застаивался под высокими потолками неподвижным маревом. Потолочный вентилятор крутить тоже не рисковали — его ржавый подшипник выл на всю лестничную клетку, так что воздух в помещении казался выжатым до последней капли влаги и горчил от табачного дыма.

Драгон сидел на расстеленном поверх штукатурных козлов брезенте в одних армейских штанах песочного цвета, сбросив рубашку и подставив под слабый сквозняк из коридора мокрую от пота спину. Перед ним на куске чистой ветоши лежал разобранный до винтика израильский пистолет «Иерихон». Светловолосый наёмник с ленивым изяществом протирал промасленной тряпочкой массивный хромированный затвор с характерными скошенными гранями у дульного среза, то и дело прикладываясь к пластиковой бутылке с тёплой минералкой.

— Нет, парни, вы как хотите, а в следующий раз я подписываю контракт только после того, как Виктор предоставит мне справку из метеорологического бюро, — негромко бубнил блондин, щуря голубые глаза и проверяя на свет канал полигонального ствола, который у израильской машинки не имел привычных прямоугольных нарезов и потому почти не свинцевался даже после полусотни выстрелов подряд. — Ну разве это человеческие условия для работы? Я вчера вечером посмотрел на себя в зеркало в ванной и чуть не расплакался: под глазами круги, кожа пересохла, губы потрескались. Ещё сутки в этой каменной духовке, и я стану похож на сушёную воблу, которую забыли на батарее.

— Переживаешь, что ливанская вдова не оценит твой богатый внутренний мир, если у тебя начнёт облезать нос? — не отрываясь от окуляра зрительной трубы, поинтересовался Эль Турко.

Снайпер, в отличие от изнывающего приятеля, казался выкованным из огнеупорного материала. Он по-прежнему сидел в застёгнутой до середины груди льняной рубашке с закатанными рукавами, невозмутимо покуривая тонкую ментоловую сигарету и стряхивая пепел в пустую банку из-под сардин.

— Женщины любят глазами только первые пять минут, мой дорогой турецкий друг, а дальше в дело вступают обаяние, напор и знание анатомии, — со знанием дела назидательно произнёс Драгон, вставляя витую возвратную пружину на направляющий стержень и с сочным металлическим лязгом загоняя затвор на стальную рамку пистолета. — Хотя товарный вид в нашем деле тоже списывать со счетов нельзя. Вот помню, два года назад в Момбасе наняли нас с одним бельгийцем присматривать за виллой голландского старикашки, который торговал необработанными алмазами из Конго. Жара стояла точно такая же, влажность сто процентов, бельгиец весь покрылся какой-то красной потницей и сидел в подвале в обнимку с кондиционером, а я, как человек культурный, каждое утро выходил к бассейну в свежей белой сорочке чистить свой карабин.

— И конечно же, у старикашки обнаружилась молодая супруга, которая страдала от одиночества и неразделённой любви, — сухо предположил Пьер, сидевший на полу у соседнего окна и снаряжавший тяжёлые двадцатизарядные магазины для своей бельгийской винтовки.

Патроны семь шестьдесят два на пятьдесят один из старых армейских запасов приятно холодили пальцы гладкой латунью гильз. Дюбуа укладывал их в стальные коробки с особой системой: два обычных оболочечных со свинцовым сердечником, следом один бронебойный с чернёным носиком из закалённой инструментальной стали, способный проломить чугунную ванну или двигатель грузовика, а в самый низ магазина, последними тремя штуками — трассеры, чтобы в горячке ночного боя сразу видеть, когда коробка подходит к концу и пора тянуться к разгрузке за свежей.

— Лучше, командир, гораздо лучше! — глаза блондина мечтательно заблестели, он отложил собранный пистолет на кобуру и даже причмокнул губами от нахлынувших воспоминаний. — Супруга у него была дама строгая, из бывших протестантских миссионерок, с такой кислой миной, будто она на завтрак пила уксус вместо кофе. Зато к ней на каникулы из Претории приехали две племянницы-мулатки, дочки какого-то местного судьи. Двадцать лет каждой, кожа цвета молочного шоколада, талии такие, что двумя ладонями обхватить можно, а грудь высокая, крепкая, как два спелых манго! Они сначала делали вид, что ужасно боятся человека с ружьём, всё хихикали у шезлонгов и роняли в воду свои соломенные шляпки, чтобы я за ними нырял. А на четвёртую ночь, когда старый хрыч уехал в Найроби подписывать бумаги, они сами пришли ко мне в гостевой флигель с бутылкой рома и сказали, что у них в спальне завелся огромный паук и им страшно спать одним.

— И ты, разумеется, как истинный пан Ковальский, пошёл ловить паука тапком и читал им до утра жития святых, — хмыкнул Матео из угла, где корсиканец с помощью тонкого мультитула обжимал медные гильзы детонаторов на концах огнепроводного шнура.

— Да пошёл ты со своим Ковальским, сапёр чёртов, у тебя от запаха тротила уже вся фантазия высохла! — возмутился Драгон, но тут же расплылся в довольной, широкой ухмылке. — Какой там паук, братцы! Мы этого паука искали под простынями трое суток без перерыва на обед. Я тогда потерял четыре килограмма живого веса, стёр в кровь оба колена о тростниковый коврик и выпил все запасы хозяйского джина со льдом. Зато когда мы улетали, девочки плакали на взлётной полосе так искренне, что таможенник из сочувствия даже не стал проверять наши сумки! Вот это я понимаю — работа на африканском континенте, а не то что сейчас: сидим в пыли, за окном какие-то бешеные оборванцы грызут полицию, а наш главный клиент заперся в своём бункере и даже носа во двор не кажет.

— Уже кажет, — вдруг перебил его Эль Турко, и в спокойном голосе снайпера появилась та сухая, натянутая нотка, от которой все разговоры в комнате оборвались на полуслове. — Пьер, иди сюда. Кажется, наш ливанец передумал дожидаться вечера.

Дюбуа отложил снаряжённый магазин, бесшумно поднялся с пола и встал за левым плечом товарища, прикладывая к глазам шестикратный армейский бинокль с просветлённой цейсовской оптикой.

За кованой решёткой виллы Хаддада от прежней сонной дремоты не осталось и следа. Тяжёлые чугунные створки въездных ворот были распахнуты внутрь, а по гравийной дорожке, ломая колёсами подстриженные кусты роз, задом к парадному крыльцу пятился массивный трёхосный инкассаторский броневик на базе американского армейского грузовика. Машина выглядела настоящей крепостью на колёсах: скошенные стальные борта, окрашенные в матовый песочный цвет, узкие бойницы с толстыми пуленепробиваемыми стёклами, спаренные колёса с системой подкачки шин и мощный стальной таран, наваренный поверх переднего бампера.

Во дворе царила откровенная, плохо скрываемая паника. Десяток охранников из ливанской гвардии генерала, побросав свои куртки и оставив автоматы висеть за спинами на ремнях, бегом таскали из подвального прохода длинные приземистые ящики из тёмно-зелёного дерева, окованные по углам стальной полосой и снабжённые пломбами швейцарского банка. Каждую такую укладку несли вдвоём, низко пригибаясь под тяжестью металла и надрывно ругаясь, когда сапоги скользили по ступенькам.

На верхнюю площадку мраморного крыльца вышел сам Фарид Хаддад. На генерале не было ни парадного кителя, ни домашнего халата — грузный старик был одет в мятую полевую куртку без погон, на широком ремне висела расстёгнутая кобура с крупным пистолетом, а в левой руке он прижимал к животу продолговатый алюминиевый дипломат с кодовыми замками. Генерал багровел от крика, размахивал правой рукой с зажатым в ней платком, которым поминутно вытирал мокрую лысину, и пинал под зад суетящихся носильщиков, то и дело с тревогой поглядывая в сторону городских кварталов за рекой, откуда даже сюда, сквозь закрытые ставни, доносился глухой, непрерывный гул сирен и редкие сухие хлопки выстрелов.

— Ни черта себе сборы, — пробормотал подошедший сзади Лях, заглядывая через плечо командира. — Они же грузят весь золотой запас прямо среди бела дня! Он что, совсем страх потерял перед местной жандармерией?

— Ему сейчас плевать на жандармерию, — ответил Тарик, который сидел у радиостанции, плотно прижав оба наушника к ушам и быстро крутя ручку настройки частот. Лицо копта стало землисто-серым, на скулах заходили жёлваки. — Месье Пьер, в городе творится что-то страшное. Полицейские частоты забиты криками о помощи, половина постов в Булаке и Шубре вообще перестала выходить на связь. Десять минут назад по закрытому каналу МВД передали приказ коменданта Каира: к шести часам вечера полностью перекрыть все мосты через Нил бетонными блоками и ввести в город танковую дивизию из Дахшура. Военным приказано открывать огонь на поражение по любым группам людей, которые попытаются покинуть карантинные зоны.

— Значит, старик получил весточку от своих купленных друзей в министерстве и понял, что к темноте остров превратится в мышеловку, — мгновенно оценил обстановку Дюбуа, не отрывая бинокля от глаз. — Если этот броневик сейчас выйдет за ворота и смешается с армейскими колоннами на трассе до военной базы Алмаза, мы его вместе с архивом и золотом уже не догоним. Времени на погрузку полторы тонны слитков у них уйдёт ещё минут сорок, не больше.

— И как мы войдём во двор среди дня? — нахмурился Матео, подходя к окну с дробовиком в руке. — На крыше гаража сидит пулемётчик, у ворот четверо с автоматами, а замок на калитке и главных воротах электронный, с магнитной картой и наборной панелью. Если я рвану створку пластитом прямо с улицы, они закроются в броневике и перещелкают нас через бойницы, пока мы будем перелезать через битый кирпич.

— Взрывать ворота не придётся, — сказал Пьер, переводя прицельную сетку бинокля на боковую калитку в глухой садовой стене особняка. — Смотрите туда.

Железная дверца в стене открылась, и в узкий переулок выскочили двое ливанцев в гражданских пиджаках, под которыми отчётливо топорщились наплечные кобуры. Тот, что шёл впереди — сухопарый черноволосый мужчина лет тридцати пяти с аккуратной бородкой и папкой бумаг под мышкой, — на ходу проверял магазин своего компактного пистолета-пулемёта, а второй, широкоплечий крепыш со сломанным носом, нёс в руке портативную рацию и связку ключей с жёлтой пластиковой картой магнитного пропуска от ворот.

— Это Рафик, личный адъютант и племянник генерала, — сразу узнал бородача Тарик, прищурившись в щель между ставнями. — Видимо, пошёл за два квартала к военной комендатуре Замалека, чтобы заверить пропуск на проезд броневика через армейский пост у моста. Без печати коменданта солдаты сейчас не пропускают даже дипломатические машины. Идут пешком, потому что улица у посольства перегорожена бетонными надолбами.

Дюбуа опустил бинокль на стол и посмотрел на египтянина холодным, тяжёлым взглядом.

— Где они пойдут, чтобы срезать угол до комендатуры?

— Через старый тупик за заброшенной оранжереей паши, там узкий проход между высокими заборами, люди днём в жару туда вообще не заглядывают, — без запинки ответил связной, уже поднимаясь с пола и одёргивая длинную полотняную рубаху.

— Отлично. Турок, Матео, Лях — собирайте всё железо, пакуйте ранцы и спускайтесь к фургону во двор, — скомандовал Шрам, проверяя ход «Браунинга» в подрукавной кобуре и перевешивая ножны с окопным ножом с голени на пояс с правой стороны, под полу свободной куртки. — Мы с Тариком перехватим племянника на обратном пути, возьмём карту от ворот и коды сигнализации. Через пятнадцать минут мы заходим к генералу в гости без стука.

Улица встретила их слепящим светом и душным запахом раскалённого асфальта, смешанного с цветущим олеандром и гарью далёких пожаров. На восточном берегу Нила, за широкой лентой мутной зеленоватой воды, в белёсое небо поднимались три жирных чёрных столба дыма, будто там горели склады с автомобильными покрышками или мазутом. Редкие прохожие на тротуарах Замалека не прогуливались, как обычно, вдоль витрин дорогих лавок, а торопливо шагали к своим домам, прижимая к себе пакеты с крупой и бутылями питьевой воды, а металлические рольставни ювелирных магазинов и банков были наглухо опущены и заперты на висячие замки.

Пьер и Тарик шли быстро, но без суеты, держась густой тени под каменными заборами старых особняков. Чтобы не привлекать внимания возможной наружки, француз набросил поверх рабочей рубахи лёгкую куртку песочного цвета, а голову прикрыл мятой полотняной кепкой. Связной шёл на полшага впереди, засунув правую руку в широкий боковой карман штанов. Там у бывшего офицерского разведчика лежала вещь редкая и для уличной работы незаменимая — старый советский бесшумный пистолет ПБ с интегрированным двухсекционным глушителем, оставшийся на тайных складах ещё со времён, когда под Каиром стояли советские военные советники. Дюбуа видел эту машинку ещё в подвале кожевенной мастерской: тяжёлая, цельностальная, с вынесенной вперёд возвратной пружиной в рукояти и расширительной камерой с металлической сеткой, которая охлаждала пороховые газы так эффективно, что при выстреле был слышен только сухой лязг затвора.

Впрочем, сегодня Пьер рассчитывал обойтись вовсе без свинца. Выстрел, даже самый тихий, оставлял на камнях гильзы и лишнюю кровь, а им требовалось получить ответы быстро и чисто.

Проход за старой оранжереей действительно оказался глухим каменным коридором шириной едва ли в три шага. С одной стороны высилась глухая четырёхметровая стена заброшенного ботанического сада, увитая сухими, колючими плетями бугенвиллии, а с другой тянулся задний фасад старого доходного дома с заложенными кирпичом окнами первого этажа. Посреди переулка стоял переполненный ржавый контейнер со строительным мусором, сужавший тропу до узкого лаза, где двум взрослым мужчинам приходилось бы расходиться боком.

— Они возвращаются, — тихо шепнул Тарик, заглянув за угол стены с помощью маленького круглого зеркальца на стальной спице, и тут же отступил в глубокую нишу старой заколоченной калитки. — Идут быстро, крепыш впереди, держит руку под пиджаком. Рафик позади, прячет бумаги в папку.

Пьер молча кивнул, прижавшись спиной к нагретому известняку прямо за ржавым бортом мусорного бака. Дыхание наемника стало ровным и неглубоким, старая боль в левом виске ушла, уступив место той холодной, расчётливой ясности, которая всегда приходила за секунду до рукопашной. Он не стал доставать нож заранее — в тесном каменном мешке сначала нужно было лишить противника равновесия и опоры, а сталь пускать в ход только тогда, когда чужие руки уже не могут дотянуться до спускового крючка.

Быстрые шаги застучали по каменным плитам переулка. Ливанцы явно нервничали: они шли почти бегом, оглядываясь через плечо на дым за рекой и громко переговариваясь на гортанном бейрутском диалекте.

— ...я тебе говорю, майор в комендатуре сидел белый как полотно и даже деньги пересчитывать не стал! — задыхаясь от быстрой ходьбы и жары, злобно говорил адъютант Рафик, вытирая пот со лба рукавом пиджака. — У них там в штабе творится полный развал, половина батальона в Имбабе бросила посты! Если мы не выедем с острова через двадцать минут, армия взорвёт съезды с мостов, и мы останемся здесь вместе с этим золотом как крысы в кувшине!

Первым с углом мусорного контейнера поравнялся широкоплечий телохранитель со сломанным носом. Охранник был опытным уличным бойцом и потому держал подбородок опущенным, а правую ладонь не снимал с рукояти заткнутого за пояс «Узи», но заметить человека, слившегося с серой тенью за железным баком, он не успел.

Дюбуа шагнул из ниши без малейшего замаха, вкладывая в короткое движение всю массу своего восьмидесятипятикилограммового тела.

Левая ладонь француза с коротким, жёстким шлепком сбила в сторону правый локоть ливанца, не давая тому выдернуть пистолет-пулемёт из-за ремня, а правый кулак, в котором уже был зажат тяжёлый стальной черенок окопного ножа, с чудовищной силой впечатался снизу вверх прямо в угол нижней челюсти охранника, точно туда, где сходились нервные узлы. Раздался глухой, сухой треск ломающейся кости. Голова крепыша резко мотнулась набок, глаза мгновенно закатились под лоб, но Пьер не дал тяжёлому телу рухнуть на камни и поднять шум: он тут же перехватил теряющего сознание бойца под мышку, крутанул вокруг себя и с размаху впечатал его виском в железное ребро контейнера, одновременно выдергивая из-за чужого пояса воронёный «Узи».

В ту же секунду за спиной глухо ухнуло. Тарик сработал не менее чисто: когда адъютант Рафик от неожиданности отшатнулся назад, пытаясь расстегнуть кобуру на груди, копт коротким подшагом зашёл ему за спину, ударом ребра ботинка под коленный сгиб обрушил ливанца на плиты, а затем придавил коленом его позвоночник к земле, заломив правую руку за спину под таким острым углом, что в плечевом суставе сухо щёлкнули связки.

Рафик открыл было рот, чтобы заорать во всё горло, но тут перед самым его лицом опустился на корточки Дюбуа.

Тяжёлое воронёное лезвие французского окопного ножа легло плашмя на взмокшую кожу шеи адъютанта, а острая кромка у самой гарды на миллиметр вдавилась в пульсирующую жилку под кадыком. Серые глаза человека со шрамом через всю щеку смотрели сверху вниз так спокойно и буднично, что ливанец мгновенно подавился собственным криком, издав лишь тонкий, захлёбывающийся сип.

— Если дёрнешься или попробуешь набрать воздуха для крика, я не стану тебя резать, я просто проткну трахею на два пальца вглубь, и ты будешь захлёбываться собственной кровью минут десять, — тихо, почти доверительно произнёс Пьер по-французски, зная, что любой офицер из Бейрута владеет этим языком как родным. — Кивни, если понял меня правильно.

Адъютант судорожно, мелко дёрнул подбородком, стараясь не задеть бритвенную сталь, и из его расширенных от ужаса зрачков по грязным щекам покатились крупные слёзы пополам с потом.

— Умница, — одобрил наёмник, свободной левой рукой быстро обыскивая карманы пленника и вытаскивая оттуда жёлтую магнитную карту, связку ключей от сейфовых ячеек и листок плотной бумаги с гербовой печатью каирской комендатуры. — Меня интересуют три вещи, Рафик, и у тебя есть ровно тридцать секунд, чтобы ответить на них без вранья, иначе я начну отрезать тебе пальцы по одному. Первое: какой сегодня цифровой код на внутренней панели ворот и в подвальном хранилище? Второе: сколько человек сейчас внутри дома вместе с генералом? Третье: куда вы так спешите с этим броневиком?

— Не убивайте, клянусь пресвятой девой, я всё скажу! — зашептал ливанец пересохшими, побелевшими губами, косясь на неподвижное тело своего охранника, из-под головы которого по пыльным камням медленно расползалась тёмная лужица. — Код на воротах и на двери в гараж одинаковый — четыре единицы, решётка, восемьдесят два! Это год, когда генерал получил полковника в Бейруте! В доме сейчас двенадцать парней во дворе и внизу у машин, ещё четверо наверху на третьем этаже у спальни Хаддада, и с ним его молодая жена со своим братом-телохранителем! Мы уезжаем на военный аэродром в Хелуане, генерал отдал полмиллиона долларов командующему сектором за транспортный самолёт до Ларнаки!

— Чего же он так продешевил и решил бросить свой особняк посреди дня? — Пьер чуть сильнее нажал обухом клинка на ключицу пленника. — Узнал, что по его душу приехали из Европы?

— Да плевать ему на Европу, вы что, слепые, что ли?! — в голосе Рафика прорвалась неподдельная, животная истерика человека, который заглянул за край бездны. — Город умирает, месье! Вчера вечером вода в трубах стала горькой и пахла ржавым железом, а ночью в старых кварталах начался настоящий ад! Мой родной брат лежал с аппендицитом в военном госпитале у реки, я ездил за ним сегодня в девять утра, чтобы забрать его к нам на виллу... Там во дворе лежали сотни трупов, завёрнутых в простыни, и прямо при мне эти мертвецы начали рвать ткань и подниматься на ноги! У них глаза белые, как варёные яйца, изо рта течёт чёрная сукровица, а когда солдаты открыли по ним огонь из автоматов, они даже не падали, а повалили караульных на землю и стали рвать им животы зубами, как дикие гиены! Мы еле вырвались оттуда на джипе, по нам стреляли свои же военные на мосту! Если вы останетесь в Каире до заката, вам никакое золото не поможет — здесь к утру не останется ни одного живого человека!

Тарик, продолжавший удерживать пленника коленом, глухо пробормотал короткую коптскую молитву и посмотрел на француза с мрачной тревогой во взгляде.

— Он не врёт про госпиталь, месье Пьер, — негромко сказал египтянин. — Те цифры кода, что он назвал, сходятся с тем, что видел мой человек у ворот вчера вечером, когда приезжала машина с продуктами.

Дюбуа несколько секунд молча всматривался в трясущееся, перекошенное от страха лицо ливанского адъютанта. В словах про оживающих покойников было слишком много безумия для человека, привыкшего верить только баллистическим таблицам и весу порохового заряда, но вчерашняя сцена с расстрелом трёх бродяг под окнами квартиры неприятно кольнула память холодным сквозняком. Как бы там ни было, контракт никто не отменял, а миллионы на счетах и архивные кассеты Крида сами себя в лодку не погрузят.

— Спасибо за откровенность, Рафик, — ровно сказал Шрам. — Ты нам очень помог.

Наёмник не стал пускать в ход лезвие, чтобы не пачкать куртку свежей кровью. Вместо этого он коротким, отработанным движением перехватил подбородок ливанца левой ладонью, упёрся правой в затылок и резким, сухим рывком корпуса сломал ему шейные позвонки. Тело под коленом Тарика мгновенно обмякло, выдохнув остатки воздуха.

Вдвоём они за две минуты закинули обоих ливанцев внутрь глубокого мусорного контейнера, завалили их сверху мешками со старой штукатуркой и обломками гипсокартона, после чего Пьер подобрал с земли трофейный «Узи» с тремя запасными магазинами в брезентовом подсумке, спрятал оружие под куртку и коротко кивнул связному в сторону выхода из тупика.

На четвёртый этаж Дюбуа взлетел через две ступеньки, не чувствуя ни одышки, ни тяжести трофейного железа за поясом. Стоило ему переступить порог квартиры и бросить на ящик с инструментами жёлтую магнитную карту вместе с пропусками комендатуры, как вся группа пришла в движение с той слаженной, безмолвной быстротой, которая отличает старых профессионалов от шумных любителей.

— Сворачиваем лавочку, парни, у нас ровно пять минут на выход, — чётко проговорил Пьер, сбрасывая с плеч гражданскую куртку и натягивая через голову плотную разгрузку песочного цвета поверх длинной местной рубахи с широкими рукавами, которая отлично скрывала контуры бронежилета и не стесняла движений в плечах. — План меняется на ходу. Хаддад грузит золото и архивы в инкассаторский броневик прямо сейчас и собирается рвать когти на военный аэродром в Хелуане, потому что к вечеру армия блокирует мосты из-за карантина. Ждать темноты мы не можем. Заходим во двор на нашем ремонтном фургоне через пять минут, открываем ворота магнитной картой племянника, гасим охрану у машин в упор, пока они таскают ящики, а мы с Матео и Ляхом ломимся на третий этаж за стариком и его бумагами.

— Ого, штурм в разгар рабочего дня под палящим солнышком! — Драгон с весёлым азартом потёр ладони, в мгновение ока натягивая свою шёлковую рубаху, поверх которой тут же защёлкнул пряжки ремнно-плечевой системы с подсумками для пулемётных коробов. — Обожаю такие наглые визиты, когда хозяева даже не успевают спрятать столовое серебро в буфет! Только скажи мне одно, командир: если мы перестреляем его носильщиков у крыльца, кто будет дотаскивать остальные ящики с золотом до кузова? Неужели моему благородному позвоночнику всё-таки придётся поработать на благо французской экономики?

— Загрузили уже почти две трети, остальное докидаем в четыре руки за три минуты, если не будешь торговать лицом у зеркала, — отрезал Матео, который уже успел упаковать свои кумулятивные рамки в плоский штурмовой ранец и теперь вешал на широкую грудь боевой дробовик Franchi SPAS-12 на тактическом ремне. — Пьер, сколько человек наверху возле генерала?

— Четверо гвардейцев в коридоре третьего этажа, плюс сам старик, его молодая жена и её братец-боксёр в спальне за бронедверью, — ответил Дюбуа, проверяя крепление тяжёлого глушителя на стволе своей винтовки FN FAL и досылая первый патрон с чернёным бронебойным носиком в патронник. — Во дворе крутятся ещё двенадцать человек, но половина из них сейчас без оружия в руках — таскают слитки из подвала по узкой лестнице. Если ударим внезапно, положим основную массу в первые десять секунд.

— Я на крышу недостроя перебираться не успею, слишком мало времени, — спокойно сказал Эль Турко, складывая сошки на своём «Маузере» и проверяя ход затвора на коротком пистолете-пулемёте MP5K в набедренной кобуре. — Буду работать прямо отсюда, из этого окна. Дистанция восемьдесят пять метров, превышение двенадцать градусов — для моей винтовки это вообще не расстояние, я им отсюда могу сигареты во рту тушить. Первым выстрелом сниму пулемётчика на крыше гаража, вторым уберу водителя броневика, если он вздумает завести мотор, а дальше буду отсекать всех, кто попытается выскочить из подвала или со второго этажа на балкон.

— Добро, — кивнул Пьер. — Как только мы зачистим двор и войдём в дом, сворачивай трубу, спускайся вниз к Тарику и садитесь за руль генеральского броневика. Наш телефонный фургон бросим прямо в воротах, чтобы перекрыть въезд с улицы на случай, если на стрельбу приедет местная полиция. Маски и платки на лица надеть всем: на углах особняка стоят камеры с записью на удалённый сервер, светить физиономиями перед египетской контрразведкой нам ни к чему.

Наёмники быстро заканчивали экипировку. Дюбуа натянул на голову чёрную трикотажную балаклаву с выцветшим белым рисунком черепа на лицевой части, которая впитывала пот и не давала пыли лезть в рот и ноздри, а поверх неё ловко, по старой легионерской привычке, обмотал шею и макушку плотным клетчатым арабским платком-куфией, оставив открытой лишь узкую полоску вокруг серых глаз. Лёгкий защитный шлем с закреплённым на лбу и поднятым пока вверх двухтубусным прибором ночного видения для работы в тёмных подвалах без электричества сел на голову как влитой.

— Пацаны, гляньте на нашего командира, вылитый ангел смерти из арабских сказок! — ухмыльнулся Драгон, завязывая свой собственный платок на манер пиратской банданы и проверяя подачу ленты из брезентового короба в приёмник укороченного пулемёта Minimi. — Если этот старый боров Хаддад увидит в дверях такую нарядную рожу с черепом, у него инфаркт случится раньше, чем Матео успеет нажать на кнопку взрывателя!

— Идите вниз к машине и прогревайте двигатель, я догоню вас через две минуты, — сказал Пьер, поправляя ремень тяжёлой винтовки на груди и беря со стола рацию ближней связи. — Мне нужно проверить чёрный ход.

Дождавшись, пока тяжёлые ботинки Ляха, Матео и Тарика простучат по мраморным ступеням вниз, а Эль Турко мягко прикроет за ними входную дверь квартиры и вернётся к своему стрелковому столу, Дюбуа спустился на один пролёт ниже и остановился на полутёмной площадке третьего этажа.

Здесь было тихо и прохладно. Высокое узкое окно во двор было забрано старым цветным витражом с потускневшими синими и жёлтыми стёклами, сквозь которые послеполуденное каирское солнце падало на каменный пол длинными косыми полосами. Снизу, со двора, доносилось глухое ворчание заведённого Тариком мотора ремонтного фургона, а где-то далеко за рекой, не переставая ни на секунду, выли сирены и бухали тяжёлые, раскатистые взрывы, словно там уже вовсю шла настоящая война.

Пьер прислонил винтовку к стене, стянул с правой руки стрелковую перчатку с обрезанными пальцами, оттянул вниз край балаклавы с нарисованными зубами черепа и достал из нагрудного кармана разгрузки свой старый, потёртый мобильный телефон.

Нажав знакомые кнопки, наёмник прижал прохладный пластик к уху и закрыл глаза, прислоняясь затылком к холодной штукатурке стены.

— Жанна? Это я, родная, — совсем тихо проговорил он в полумрак подъезда, и его огрубевший от пыли и табака голос сразу стал мягким и спокойным. — Я буквально на минутку, у нас тут как раз перерыв перед тем, как закончим с бумагами. Слышишь меня нормально? Тут связь сегодня какая-то странная, в городе гроза собирается или ветер с пустыни помехи гонит.

Он помолчал немного, внимательно вслушиваясь в тишину трубки, и уголки его губ под сдвинутой маской дрогнули в бережной улыбке.

— Да, тут оказалось даже быстрее, чем мы с Виктором рассчитывали. Хозяева торопятся уехать, так что мы сейчас подпишем последние акты приёмки, погрузим ящики и часа через два уже будем полностью свободны. Я же говорил тебе, что поездка пустяковая, больше собирались. Что ты там делаешь сейчас? Наверняка опять возишься со своими цветами на веранде или затеяла печь тот яблочный пирог с корицей?

Пьер перевёл взгляд на пыльное витражное стекло, за которым в раскалённом мареве над крышами Замалека кружилась стая чёрных ворон, встревоженных дымом с восточного берега.

— Ты только не вздумай ждать меня сегодня со звонком до полуночи, ложись спать вовремя, — попросил он с тёплой, почти виноватой заботой в голосе. — Мы вечером сразу сядем на катер и пойдём вниз по реке к морю, там связи может не быть до самого утра. Как только поднимемся на борт судна в Александрии, я сразу наберу тебя с корабля. Не волнуйся ни о чём, моя хорошая, со мной всё в полном порядке. До скорого, родная.

Дюбуа осторожно отнял телефон от уха, несколько мгновений подержал его на раскрытой ладони, глядя на тёмное, покрытое сеткой старых царапин стекло, затем бережно убрал аппарат обратно в нагрудный карман у сердца и застегнул клапан на две пуговицы.

Лицо ветерана снова стало жёстким и непроницаемым, будто высеченным из серого камня. Натянув балаклаву с черепом обратно на нос, он надел перчатку, подхватил за цевьё тяжёлую винтовку FN FAL и коротким нажатием клавиши включил гарнитуру рации на воротнике.

— Турок, я на выходе. Как картинка во дворе?

— Грузят последние четыре ящика, Пьер, — тут же отозвался в наушнике спокойный голос снайпера, сопровождаемый сухим щелчком снимаемого с предохранителя «Маузера». — Генерал уже спустился с крыльца и садится на переднее сиденье броневика, а его молодая козочка с телохранителем грузят чемоданы в задний отсек. У вас ровно две минуты до того, как они закроют двери.

— Принял, держи пулемётчика на мушке и бей по моей команде, — ответил Шрам, бесшумно толкая плечом заднюю дверь подъезда и выходя в слепящее пекло двора, где у ступенек уже подрагивал готовый к броску фургон с его людьми. — Начинаем работу, парни. Живыми у ворот никого не оставлять.

Глава 4

Глава 4

Сорваться с места посреди бела дня генералу так и не дали его же собственные покровители из каирского гарнизона. Едва группа Дюбуа спустилась к фургону во двор, как по улице ибн-Занки с оглушительным грохотом траков прошла колонна египетских десантников на бронетранспортёрах, наглухо перегородив выезд к мосту железобетонными блоками и рогатками с колючей проволокой. Командир патруля тридцать минут кричал на выбежавшего к воротам Хаддада через мегафон, угрожая расстрелять инкассаторский грузовик из крупнокалиберного пулемёта, если ливанец посмеет высунуть нос на проезжую часть до особого распоряжения военного коменданта. В итоге взбешённый старик, проклиная местные порядки и собственную жадность, приказал запереть недогруженный броневик во дворе, а сам вместе с заветным алюминиевым чемоданчиком, молодой женой и личной охраной поднялся обратно на третий этаж, решив дождаться темноты, когда с военными на блокпосту можно будет договориться за наличные без лишних свидетелей.

Густые фиолетовые сумерки упали на остров Замалек к семи часам вечера, но долгожданной прохлады с реки они не принесли. От медленной, маслянистой воды Нила поднимался тяжёлый пар, смешанный с удушливой гарью сотен пожаров, которые теперь полыхали по всему восточному берегу от Булака до самой цитадели. Небо над городом светилось тревожным медно-красным заревом, а ветер гнал через протоку мелкий чёрный пепел, оседавший на широких листьях пальм и садовых магнолий.

Пьер стоял по пояс в тёплой, пахнущей тиной и старым мазутом воде под сгнившими деревянными сваями лодочного причала, в полусотне шагов от залитой голубоватым светом чаши генеральского бассейна. За спиной наёмника бесшумно, словно три тёмные тени, выходили на берег Лях, Матео и Тарик. Перебраться сюда с соседнего заброшенного участка вдоль кромки камышей оказалось делом десяти минут: ливанские часовые слишком надеялись на четырёхметровую кирпичную стену и камеры с уличной стороны, мало обращая внимания на тёмную воду за садовой балюстрадой.

Дюбуа поднял левую руку и дважды легко щёлкнул пальцами по клавише тангенты на воротнике, подавая условный сигнал.

В наушнике тут же раздался тихий шорох и спокойный, чуть ленивый голос Эль Турко, который к сумеркам успел перебраться с четвёртого этажа жилого дома на верхний ярус соседней бетонной стройки, откуда внутренний двор виллы просматривался как на ладони:

— Вижу вас у причала, Пьер. На плоской крыше над гаражом пулемётчик наконец-то перестал бегать вниз за сигаретами и устроился за парапетом, а второй часовой гуляет по балкону второго этажа прямо над вашими головами. У обоих ночные бинокли старого образца, но они ими почти не пользуются, больше смотрят на пожары за рекой. Убираю верхних через три секунды.

Наёмник в воде приподнял голову, глядя сквозь опущенные окуляры прибора ночного видения на верхнюю террасу особняка.

Спустя мгновение со стороны недостроенного здания донёсся едва различимый за шумом речной волны и далёкими сиренами глухой звук, похожий на сухой треск сломанной ветки. Тяжёлая дозвуковая пуля калибра семь шестьдесят два на пятьдесят один, выпущенная из длинного ствола «Маузера» с массивным интегрированным глушителем, прошла восемьдесят метров по пологой дуге и вошла часовому на балконе точно под левое ухо. Ливанец в пятнистой куртке даже не успел понять, что произошло: его руки мягко соскользнули с мраморных перил, колени подогнулись, и он без единого звука осел на каменный пол террасы за широкими вазонами с геранью, так что снизу со двора его исчезновения никто не заметил.

Затвор в руках Турка сработал быстро и без малейшего лязга — снайпер умел придерживать рукоять большим пальцем в самом конце хода, чтобы сталь не стучала о ствольную коробку. Ещё через две секунды второй глухой шлепок свинца по плоти заставил пулемётчика на крыше гаража ткнуться лбом в прицельную планку своего РПК, свесив безжизненную руку на мешок с песком.

— Верх чистый, — доложил Турок тем же ровным, будничным тоном, каким обычно просил передать за столом солонку. — У бассейна остались двое. Один сидит в шезлонге спиной к вам и чистит яблоко ножом, второй пошёл за угол к генераторной будке проверить уровень солярки. Дверь в зимний сад открыта настежь.

— Принял, работаем тихо, — шепнул Пьер, выбираясь по скользким каменным ступеням на подстриженный газон и жестом показывая Матео и Тарику занять позицию у садовой беседки, чтобы держать под прицелом двери гаража и парадное крыльцо, где возле инкассаторского броневика курила основная смена караула.

Винтовку FN FAL француз закинул за спину на широком тактическом ремне, чтобы длинный ствол с глушителем не мешал работать вплотную, а в правую ладонь привычно лёг тяжёлый окопный нож обратным хватом, когда лезвие идёт вдоль предплечья и не даёт случайных бликов в свете садовых фонарей.

Драгон двигался следом, ступая по мокрой траве мягкими подошвами своих пустынных ботинок совершенно беззвучно. Свой громоздкий пулемёт блондин на время передал корсиканцу, оставив при себе лишь израильский пистолет в набедренной кобуре и узкий итальянский стилет с наборной кожаной рукоятью, которым он владел не хуже, чем вилкой на званом ужине.

Они разошлись веером у кустов гибискуса. Свет от подводных прожекторов бассейна окрашивал дорожку из белого известняка в мягкие бирюзовые тона, а в воздухе густо пахло хлоркой и переспелыми мандаринами. Охранник в шезлонге, грузный детина лет тридцати с густой чёрной бородой и расстёгнутым воротом камуфляжной рубахи, лениво срезал кожуру с зелёного яблока длинной серповидной навахой, положив свой укороченный автомат Калашникова на соседний плетёный столик. Он был настолько поглощён созерцанием зарева над Каиром, что даже не повернул головы, когда за спинкой его лежака выросла высокая фигура в клетчатом платке и маске с белым черепом.

Пьер не стал тратить силы на замах. Шагнув вплотную к изголовью шезлонга, ветеран левой рукой намертво перехватил ливанца за густую бороду, резким движением задрал его подбородок вверх, открывая горло и одновременно лишая возможности крикнуть, а правой коротко, снизу под грудину, по самую гарду вогнал обоюдоострое лезвие окопного ножа прямо в сердце, с силой провернув клинок по часовой стрелке.

Бородач лишь судорожно вздрогнул всем телом, его пальцы конвульсивно сжали половинку яблока, раздавив мякоть в кашу, а из открытого рта вырвался слабый, булькающий выдох. Дюбуа подержал обмякшее тело ещё несколько секунд, пока ноги охранника не перестали скрести каблуками по плитке, после чего выдернул нож, вытер сталь о спинку шезлонга и за воротник стянул мертвеца прямо в воду бассейна, придержав за плечи, чтобы не поднять лишнего плеска.

В пяти метрах левее, за углом увитой плющом стены генераторной будки, раздалась короткая глухая возня и тихий хруст, словно кто-то наступил сапогом на сухой орех. Четверть минуты спустя из темноты вынырнул Драгон, волоча за подмышки второго часового с неестественно вывернутой набок шеей. Опустив тело на край бортика, блондин аккуратно скатил его в воду вслед за первым, проводил взглядом медленно тонущую в голубой подсветке фигуру и недовольно потряс кистью правой руки.

— Чёрт бы побрал этих бейрутских качков, отъелись на генеральских харчах так, что шею еле провернёшь, — еле слышно пожаловался наёмник, поправляя сбившуюся набок бандану и подбирая с газона оброненный часовым фонарик. — Клянусь честью, Пьер, у этого бугая воротник размера пятьдесят шестого, не меньше, и вся грудь в таких густых чёрных кудрях, будто он свитер на голое тело надел. Никакой эстетики в работе, сплошная тяжёлая атлетика.

— Меньше любуйся на чужие кудри и бери свой пулемёт у Матео, — так же тихо ответил Шрам, поднимая со столика трофейный автомат убитого бородача, отстёгивая от него магазин и забрасывая само оружие подальше в колючие кусты, чтобы оно никому не попалось под руку. — Входим через зимний сад. На первом этаже прислугу не трогать, если не полезут с железом, наша цель на третьем.

Просторная застеклённая оранжерея встретила их влажной тропической духотой и запахом сырой земли из огромных глиняных кадок с финиковыми пальмами. В доме было подозрительно тихо: видимо, повара и горничные из местных жителей разбежались по своим кварталам ещё утром, когда по городу поползли первые слухи о чуме в больницах, и внутри особняка оставалась только привезённая из Ливана гвардия Хаддада.

Группа выстроилась в привычный штурмовой порядок прямо за стеклянными дверями, ведущими в центральный холл. Первым шёл Дюбуа, сняв с плеча свою тяжёлую винтовку FN FAL и переведя флажок предохранителя на одиночный огонь, в полушаге за его правым плечом двигался Матео с дробовиком наперевес, а Драгон прикрывал тыл и верхние галереи, зажав под мышкой приклад короткого пулемёта. Тарик остался в саду у выхода к гаражу, держа под прицелом бесшумного пистолета калитку, через которую в любой момент могли заглянуть охранники от броневика.

Холл особняка поражал той кричащей, безвкусной роскошью, которую так любят разбогатевшие на военных поставках восточные генералы. Пол был выложен скользкими плитами розового итальянского мрамора, в центре под хрустальной люстрой величиной с хорошую копну сена возвышалась белая гипсовая копия античной богини в человеческий рост, а вдоль стен из резного ливанского кедра на позолоченных тумбах стояли пузатые китайские вазы династии Цин. Широкая парадная лестница с ковровой дорожкой вела на второй этаж, раздваиваясь на две полукруглые балюстрады, которые опоясывали холл сверху наподобие театрального балкона.

Они успели дойти до середины зала и ступить на первую ступеньку лестницы, когда тишину дома разорвал резкий, пронзительный писк.

Пьер сразу понял, в чём дело, едва скользнув взглядом по резной деревянной балясине у своих колен: в декоративную розетку на высоте колена был вмонтирован крошечный глазок инфракрасного датчика пересечения луча, который старик Хаддад поставил отдельно от общей системы охраны и запитал от собственного аккумулятора на третьем этаже.

Наверху, за перилами галереи второго этажа, мгновенно захлопали двери, послышался топот тяжёлых армейских ботинок по паркету и гортанный крик на арабском:

— Внизу чужие! Бей по лестнице!

Дюбуа даже не стал тратить долю секунды на команду — он просто широким взмахом левой руки толкнул шедшего рядом Матео за массивную мраморную колонну, а сам в одно движение ушёл перекатом через плечо под каменный постамент со статуей богини.

Секунду спустя с верхней балюстрады по мраморным ступеням ударил огненный ливень.

Ливанцы не жалели свинца: сверху одновременно заработали ручной пулемёт Калашникова и три автомата, превратив парадную лестницу в филиал каменоломни. Оглушительный грохот выстрелов в замкнутом каменном пространстве бил по ушам так, что зазвенело в висках. Пули с воем рикошетили от розового мрамора, высекая снопы жёлтых искр, рвали в клочья красную ковровую дорожку и крошили гипсовую статую над головой Пьера, осыпая наёмника густым белым дождём из каменной пудры и отбитых пальцев античной красавицы. Одна из очередей прошлась вдоль стены, и две бесценные китайские вазы одна за другой лопнули с громким фарфоровым звоном, разлетевшись по полу тысячей расписных черепков.

— Вот же сукины дети, чуть причёску мне не подправили! — перекрывая грохот канонады, заорал Драгон, который успел нырнуть за массивный дубовый диван с кожаной обивкой у входа в гостиную и теперь с яростным наслаждением вдавил гашетку своего Minimi.

Укороченный пулемёт в руках блондина взревел с бешеной скорострельностью восемьсот выстрелов в минуту. Из дульного тормоза вырвалось полуметровое пламя, гильзы веером посыпались на битый фарфор, а плотная струя натовских пуль калибра пять пятьдесят шесть прошлась по деревянным перилам верхней галереи, словно гигантская бензопила. Резной ливанский кедр разлетался в мелкую щепу, сверху посыпались осколки разбитых бра и куски штукатурки, и один из автоматчиков Хаддада, неосторожно высунувшийся по пояс для прицельной стрельбы, с коротким вскриком перевалился через остатки балюстрады, с глухим шмяканьем рухнув спиной прямо на мраморный пол холла.

Однако пулемётчик наверху оказался стрелком тёртым. Он засел в глубоком каменном углу за несущей опорой на повороте лестницы третьего этажа, выставив наружу только сошки и ствол своего РПК, и продолжал поливать проход короткими, злыми очередями, не давая никому из группы даже высунуть голову из-за колонн.

— Пьер, он нас тут прижмёт, пока те орлы со двора не прибегут на шум и не зажмут нас в клещи! — крикнул Матео, с грохотом посылая из своего полуавтоматического дробовика заряд картечи по верхнему карнизу, чтобы заставить второго автоматчика спрятаться за угол. — Колонна его держит, твой винтовочный патрон этот известняк не пробьёт!

— Вижу, дай мне три секунды и готовь зажигалку! — отозвался Шрам, меняя пробитый осколком магазин на своей винтовке и выглядывая из-за левого края постамента.

Стрелять с глушителем в такой заварухе уже не имело ни малейшего смысла, но тяжёлая стальная банка на конце ствола отлично гасила отдачу, позволяя класть пули почти в одну точку. Поймав в четырёхкратный прицел узкую щель между мраморными балясинами наверху, где мелькнул локоть третьего стрелка, пытавшегося перезарядить свой «Узи», Дюбуа трижды быстро нажал на спуск. Тяжёлые пули семь шестьдесят два прошили сухое дерево перил навылет, вошли ливанцу в плечо и ключицу, развернув его вокруг оси и отбросив к стене, где он и сполз на ковёр, оставляя на светлых обоях широкую красную полосу.

— Лях, давай длинную по углу над лестницей, не давай пулемётчику опустить ствол! — скомандовал Пьер. — Матео, выжигай это гнездо к чертям!

Блондин за диваном с готовностью оскалился, поднял свой пулемёт на вытянутых руках над спинкой мебели и дал непрерывную очередь в тридцать патронов прямо по каменному выступу, за которым сидел вражеский стрелок. Пули со звоном крошили край колонны, осыпая пулемётчика каменной крошкой и заставляя его зажмуриться и втянуть голову в плечи.

Этой короткой заминки корсиканцу хватило с головой. Матео выдернул из подсумка на груди тяжёлую американскую зажигательную гранату в гладком жестяном корпусе, отпустил скобу с сухим щелчком капсюля, выждал ровно секунду на срабатывание замедлителя и с размаху, с точностью городошника швырнул цилиндр по крутой дуге прямо на площадку второго этажа, за спину пулемётного расчёта.

Граната глухо стукнулась о паркет, прокатилась под ноги ливанцу и лопнула без особого грохота, но с ослепительной, режущей глаза белой вспышкой.

Термитно-фосфорный состав с температурой горения под две с половиной тысячи градусов в одно мгновение превратил угол галереи в пылающий филиал преисподней. Жидкие брызги белого огня разлетелись во все стороны, намертво прилипая к одежде, волосам и оружию стрелка, прожигая ковры и дубовый паркет насквозь. Сверху раздался такой страшный, нечеловеческий вой заживо сгорающего человека, что даже бывалый Драгон на секунду убрал палец со спуска и поморщился. Охваченный густым белым дымом и слепящим пламенем силуэт с пулемётом в руках выскочил из своего укрытия, вслепую заметался по горящему коридору, но Пьер не дал ему мучиться долго — короткая одиночная пуля из FN FAL аккуратно вошла ливанцу в переносицу, оборвав крик и опрокинув дымящееся тело на спину.

В этот же миг за спиной, со стороны сада и гаража, застучали сухие хлопки снайперской винтовки Турка и глухие, похожие на удары бича выстрелы бесшумного пистолета Тарика — охранники со двора, бросившиеся было на подмогу генералу, попали под перекрёстный огонь прямо на дорожке у бассейна.

— Дорога свободна, парни, двигаем наверх, пока тут всё здание не занялось! — скомандовал Дюбуа, вскакивая из-за разбитого постамента и через две ступеньки взлетая по усеянной гильзами и битым мрамором лестнице на второй этаж.

Едкий белый дым от горящего фосфора уже тянуло сквозняком под высокие потолки, от него драло горло и слезились глаза, но наёмники, прикрыв лица платками и перешагнув через догорающий ковёр, быстро миновали галерею и поднялись по узкому боковому маршу в хозяйское крыло третьего этажа.

Коридор перед апартаментами генерала Хаддада встретил их странной, совершенно непонятной для боевой тревоги обстановкой.

Никакой засады за баррикадами из мебели здесь не было. Два последних охранника из личной гвардии старика лежали мёртвыми прямо на персидской дорожке в пяти шагах от массивной, обитой стальными листами двери хозяйской спальни. Причём убили их явно не из огнестрельного оружия: у первого, здоровенного усатого детины в разгрузке, было буквально вырвано полшеи вместе с кадыком, а вокруг тела на ковре стояла огромная, густая лужа тёмной крови, в которой валялся его собственный автомат со сломанным прикладом. Второй гвардеец сидел, привалившись спиной к стене, с простреленной в двух местах грудью и неестественно вывернутой головой, причём на его лице застыла такая маска дикого, первобытного ужаса, какую Пьер не видел даже у солдат, попавших под газовую атаку в Ираке.

А из-за самой бронированной двери спальни, сквозь толстый слой стали и дубовой обшивки, доносился глухой, захлёбывающийся старческий крик, звон бьющегося стекла и тяжёлые, сочные выстрелы крупнокалиберного пистолета, за которыми следовало какое-то утробное, звериное рычание и глухие удары тела о металл.

Наёмники переглянулись, остановившись в трёх метрах от порога. Драгон осторожно потрогал носком ботинка руку убитого гвардейца у стены, перевёл взгляд на разодранное в клочья горло первого охранника и тихо присвистнул, поднимая брови:

— Я, конечно, знал, что у восточных генералов бывают бурные семейные сцены с молодыми жёнами, но чтобы они в разгар штурма резали собственную охрану зубами и стреляли по люстрам — это что-то новенькое. Пьер, кто там у него внутри сидит, ручной леопард, что ли?

— Сейчас узнаем, — коротко бросил Дюбуа, беря на прицел стальное полотно двери, на котором вокруг замочной скважины темнели свежие маслянистые отпечатки окровавленных ладоней, словно кто-то снаружи пытался открыть замок перед смертью. — Матео, замок заблокирован изнутри на ригели. Вскрывай быстро, пока старик там сам себя со страху не застрелил вместе с кодами от кассет.

Корсиканец не стал задавать лишних вопросов. Опустившись на одно колено у дверного косяка, сапёр привычным движением скинул ранец, достал оттуда заранее заготовленную гибкую магнитную рамку со шнуровым зарядом пластита в медной оболочке и с глухим щелчком прилепил её прямо поверх сувальдного замка и верхнего засова. Пальцы подрывника сработали со скоростью фокусника: вставил капсюль-детонатор в гнездо, провернул кольцо боевого взвода на портативной машинке и, подхватив с пола свой дробовик, отскочил за выступ стены к остальным.

— Четыре секунды, пацаны, рты откройте, — предупредил Матео, вжимаясь плечом в кирпичную кладку.

Шрам отступил на два шага за угол, перехватил поудобнее свою FN FAL, прижал приклад к плечу и чуть приоткрыл рот, чтобы ударная волна в узком коридоре не повредила барабанные перепонки.

Сухой, короткий и невероятно резкий удар направленного взрыва сотряс верхний этаж особняка так, что со стен посыпались картины в золочёных рамах, а в окнах со звоном вылетели цветные витражи. Кумулятивная струя раскалённой меди перерубила стальные пальцы замков за тысячную долю секунды, и тяжёлая стокилограммовая дверь, сорванная с петель чудовищным давлением газов, с грохотом влетела внутрь спальни, пропахав углом полированный паркет.

Не дожидаясь, пока осядет густое облако серой взрывной пыли и едкого тротилового дыма, Пьер шагнул в проём первым, уводя ствол винтовки влево, а за ним следом в комнату ворвался Драгон, держа свой пулемёт у бедра.

То, что открылось им в просторной, залитой жёлтым светом торшеров спальне, заставило даже невозмутимого француза на мгновение замереть на пороге с пальцем на спусковом крючке.

В дальнем углу комнаты, за массивным письменным столом из красного дерева, заваленным рассыпанными золотыми монетами, бумагами и двумя стальными кассетами архива, стоял сам генерал Фарид Хаддад. Грузный старик был в одной нижней шёлковой рубашке, залитой потом и чужой кровью, его седые волосы растрепались, а лицо перекосила судорога такого безумного, животного ужаса, что он даже не заметил ни выбитой взрывом двери, ни вошедших в комнату людей в масках. В вытянутых дрожащих руках генерал сжимал тяжёлый, покрытый золотой гравировкой американский «Кольт» сорок пятого калибра и с отчаянным визгом нажимал на спуск снова и снова, посылая пулю за пулей в двух существ, которые лезли на него прямо через опрокинутые кресла.

Первым существом был тот самый рослый телохранитель-боксёр, брат генеральской жены, только узнать в нём человека теперь было почти невозможно. Его дорогая белая рубашка на груди и животе превратилась в сплошное кровавое сито от попаданий тяжёлых тупоносых пуль сорок пятого калибра, левая ключица была раздроблена и торчала наружу белой костью, но парень не падал и даже не морщился от боли. Его запрокинутое лицо обрело мертвенно-землистый оттенок, губы и подбородок были густо измазаны какой-то чёрной, вязкой пеной вперемешку со сгустками свежей плоти, а глаза, абсолютно белые, затянутые мутной молочной плёнкой без зрачков, слепо уставились на старика за столом. Издавая низкий, клекочущий вой из прокушенной гортани, боксёр голыми руками ломал дубовую столешницу, пытаясь дотянуться скрюченными пальцами до генеральского лица.

А рядом с ним, перебирая по полу босыми, перепачканными в крови ногами и хищно припадая на четвереньки, как голодная кошка перед прыжком, подбиралась та самая двадцатичетырёхлетняя красавица в голубом пеньюаре, которой ещё вчера вечером так восхищался в прицел Лях.

Тонкий шёлк на её высокой груди был разодран в клочья, открывая две глубокие сквозные пулевые раны под рёбрами, из которых толчками сочилась густая, почти чёрная венозная сукровица. Длинные чёрные волосы спутанными прядями прилипли к мокрому, искажённому нечеловеческой гримасой лицу, а когда она, оскалив мелкие ровные зубы, с шипением метнулась через край стола прямо к горлу своего престарелого мужа, затвор генеральского «Кольта» с сухим металлическим щелчком встал на задержку, израсходовав последний патрон в магазине.

— Матерь божья, Пьер, что это за тварь такая?! — ошарашенно выдохнул за спиной Драгон, глядя на то, как полуголая девица с простреленными лёгкими пытается перегрызть Хаддаду руку, которой тот отбивался от неё пустым золочёным пистолетом. — Это же та самая певичка с балкона! Какого дьявола она ещё двигается с двумя дырками от сорок пятого калибра под сиськами?!

— Понятия не имею, но к столу с кассетами их лучше не подпускать, — хладнокровно ответил Дюбуа, вскидывая свою винтовку к плечу и вспоминая правило, которое усвоил ещё вчера ночью у окна: никаких выстрелов по корпусу, только голова. — Отойди на шаг вправо, не стой на линии выброса гильз.

Поймав в перекрестье прицела бритый затылок беснующегося боксёра, который уже перевалился животом через край письменного стола и схватил визжащего генерала за воротник рубашки, Шрам плавно выбрал свободный ход спуска и дважды коротко выстрелил.

Две тяжёлые натовские пули с трех метров буквально снесли верхнюю часть черепа телохранителя, забрызгав книжные шкафы за спиной Хаддада тёмными ошмётками, и массивное тело боксёра мгновенно потеряло всякую силу, рухнув мешком на рассыпанные по полу бумаги. Ещё через долю секунды ствол винтовки Пьера сместился чуть левее, и третья пуля вошла точно в висок бывшей бейрутской певицы, оборвав её шипение на полувдохе и отбросив безжизненное тело в голубом шёлке на край двуспальной кровати.

В спальне воцарилась густая, пахнущая пороховым дымом, горелой медью и свежей мертвечиной тишина, в которой было слышно лишь, как тяжело, со свистом и хрипом дышит сползший по стенке на пол генерал Фарид Хаддад, бессмысленно прижимая к груди свой алюминиевый чемоданчик и глядя на вошедших наёмников круглыми, обезумевшими глазами.

Глава 5

Глава 5

Пороховая гарь от выстрелов в закрытой спальне сразу забила ноздри резким, кислым запахом сгоревшего пироксилина и раскалённой меди. Телохранитель в рваной рубашке лежал поперёк рассыпанных по ковру бумаг неподвижной грудой мяса, однако бывшая бейрутская певица на краю кровати затихла лишь на пару секунд. В последний миг перед выстрелом женщина дёрнула головой в сторону, поэтому тяжёлая натовская пуля не разнесла черепную коробку, а лишь наискось сорвала скулу вместе с левым ухом, обнажив белую челюстную кость и зубы.

Любой живой человек от такого ранения умер бы от болевого шока ещё до того, как коснулся спиной матраса, но молодая жена генерала вдруг судорожно выгнулась мостиком, опёрлась на вывернутые локти и снова попыталась встать, слепо поводя из стороны в сторону залитым чёрной жижей лицом и звонко щёлкая челюстями в пустоте.

В то же мгновение дверца соседней гардеробной комнаты с треском распахнулась от удара изнутри, и оттуда, путаясь ногами в упавших с вешалок генеральских мундирах, вывалился пожилой дворецкий в ливрейном жилете. На седой голове старика зияла глубокая вмятина от тяжёлого бронзового подсвечника, которым Хаддад, судя по всему, пытался успокоить своего слугу десятью минутами ранее, а вся грудь была бурой от собственной загустевшей крови. Издав булькающий, захлёбывающийся свист, старик бросился прямо на стоявшего у входа Драгона, выставив вперёд скрюченные пальцы с обломанными до мяса ногтями.

— Да чтоб вас черти драли, вы тут вообще когда-нибудь умираете с первого раза?! — выругался блондин, отшагнув за дверной косяк, чтобы не испачкать штаны в летящих со рта слуги чёрных брызгах.

Пьер не стал тратить время на раздумья или смену позиции. Коротко переложив приклад бельгийской винтовки плотнее к плечу, француз навскидку, не целясь через оптику, всадил одну пулю прямо в переносицу набегающего дворецкого, отчего затылок старика брызнул мелкими осколками на зеркальную дверцу шкафа, а затем плавно развернул ствол к кровати и поставил аккуратную точку в центре лба дёргающейся женщины в голубом шёлке.

Оба тела рухнули на пол одновременно, и на этот раз в комнате воцарилась окончательная тишина, нарушаемая лишь звоном катящихся по паркету латунных гильз да прерывистым, сиплым скулежом из-за письменного стола.

— Прощай, моя несостоявшаяся восточная сказка, — с неподдельной грустью вздохнул Драгон, перешагивая через ноги мертвого слуги и заглядывая за край кровати. — Какая была женщина, Пьер, какие формы, какой темперамент! Правда, кусаться в постели я люблю в несколько более нежном смысле этого слова, но всё равно жалко до слёз. Матео, скажи как человек с тонкой душевной организацией: что за холера тут у них приключилась?

— Понятия не имею, но если будешь долго стоять над трупами с открытым ртом, сам начнёшь так же на прохожих кидаться, — хмуро буркнул корсиканец, который с дробовиком наперевес уже быстро проверял ванную комнату и балкон, после чего вернулся к столу и похлопал ладонью по двум опечатанным сургучом стальным кассетам с архивом. — Коробки Виктора здесь, замки целые. Забираем и уходим, у меня от этого дома мурашки по спине бегают.

Дюбуа не спеша обошёл массивный стол из красного дерева, переступил через лужу густой, неприятно пахнущей болотной тиной крови и остановился над сидящим на полу Фаридом Хаддадом.

Генерал выглядел жалко. От грозного бейрутского казнокрада с фотографии Крида осталась лишь трясущаяся куча рыхлого старческого тела в мокрой от пота и чужой сукровицы нижней рубахе. Его левое предплечье было перетянуто шёлковым галстуком выше неглубокой рваной ссадины, которую он, видимо, успел получить, когда отбивался от взбесившегося дворецкого, а некогда холёное усатое лицо осунулось и покрылось нездоровыми серыми пятнами. Когда тень человека в маске с черепом упала на него, старик судорожно дёрнул пустым золочёным «Кольтом», позабыв, что затвор стоит на задержке, и сухо пощёлкал спусковым крючком.

Шрам носком армейского ботинка легко выбил бесполезную игрушку из ослабевших пальцев ливанца, отфутболив пистолет по ковру к ногам Драгона, и опустился перед генералом на одно колено, уперев горячий кожух глушителя своей винтовки ему прямо в грудину.

— Руки от чемодана убери и положи на колени, Фарид, — негромко, ровным тоном произнёс француз. — Кто ещё остался в доме?

Блондин тем временем с животным любопытством сороки подхватил с пола генеральский пистолет, повертел его перед глазами и восхищённо прищелкнул языком. Это был классический армейский «Кольт» модели тысяча девятьсот одиннадцатого года, но превращённый бейрутскими ювелирами в настоящий памятник человеческому тщеславию: рамка и затвор были покрыты толстым слоем матового золота с глубокой чернёной гравировкой в виде кедровых ветвей и арабской вязи, спица курка и клавиша автоматического предохранителя на рукояти отливали серебром, а щёчки были вырезаны из цельного куска желтоватой слоновой кости.

— Ты только посмотри на эту цыганскую прелесть, командир! — радостно объявил Лях, сбрасывая пустой магазин и заглядывая в патронник. — Работа старой школы, ручная подгонка, спуск мягкий, как поцелуй первокурсницы! Я забираю эту пушку себе в качестве компенсации за моральный ущерб. Буду ходить с ней по воскресеньям в булочную на Монмартре, пусть булочник думает, что я внебрачный сын арабского эмира.

— Вы... вы люди Асада или из Парижа? — прохрипел Хаддад, глядя снизу вверх в спокойные серые глаза Дюбуа за прорезью чёрной маски и мелко крестясь дрожащей пятернёй. — Если вас прислал тот французский замминистра из-за документов по поставкам ракет в восемьдесят восьмом, забирайте кассеты даром! Вон они на столе лежат, все расписки внутри, я не сделал ни одной копии, клянусь гробом матери! Только вывезите меня отсюда на вашей машине к военным в Хелуан, я отдам вам всё золото, что лежит внизу в броневике! Полторы тонны чистых слитков, вы поделите их между собой и купите себе пол-Европы!

— Золото мы заберём в любом случае, генерал, для этого нам твоё разрешение не требуется, — ответил Пьер, не убирая ствола от его груди и замечая, как под кожей на шее старика вздуваются странные тёмно-синие прожилки, похожие на сетку замёрзших вен. — Тебя укусили?

— Нет! То есть это не укус, этот проклятый старик Ибрагим просто оцарапал мне локоть ногтями, когда я выбил у него поднос с утренним кофе! — Хаддад задыхался, с его губ летели брызги слюны, а глаза лихорадочно блестели от начинающегося жара. — Месье, вы не понимаете, что происходит за этими стенами! Вы приехали за моими бумагами, а попали на собственные похороны! Каиру конец, всему городу конец! Вчера ночью кто-то отравил главные отстойники водоканала в Род-эль-Фараге и Фустате! Мне звонил в полдень мой друг, полковник медицинской службы из министерства обороны, он плакал в трубку как ребёнок и сказал, что в воде какая-то немыслимая зараза, которую не берёт ни хлорка, ни кипячение!

— Племянник твой нам уже пел эту песню в переулке десять минут назад, — холодно перебил его Матео, складывая тяжёлые стальные кассеты с архивом в свой штурмовой ранец и затягивая ремни. — Хватит заговаривать нам зубы сказками про мертвецов, старик, давай ключи от фургона и говори, как отключить блокировку двигателя, пока я тебе колено из дробовика не разнёс.

— Вы глупцы, если думаете, что это сказки! — сорвался на тонкий, надрывный крик ливанец, тыча окровавленным пальцем в сторону кровати, где лежало тело его молодой жены. — Лейла не выходила со двора три дня! Она просто выпила утром стакан воды со льдом из-под фильтра и приняла душ, а через четыре часа у неё началась чёрная рвота, остановилось сердце, и когда мы с её братом пытались сделать ей искусственное дыхание, она открыла белые глаза и вырвала ему зубами кусок щеки! В этом городе двадцать миллионов человек пили эту воду с самого утра, вы понимаете это своими солдатскими мозгами?! К полуночи здесь каждый дом превратится в могильник, и никакие деньги вам не помогут, если вы не доберётесь до самолёта!

В словах умирающего генерала было столько отчаянной, неприкрытой правды, что даже вечно улыбающийся Драгон перестал вертеть в руках золочёный «Кольт» и задумчиво покосился на окно, за которым в сгустившихся сумерках над рекой разгоралось багровое зарево и всё отчётливее слышалась непрерывная трескотня автоматных очередей со стороны центральных кварталов.

Пьер молча расстегнул пальцами в перчатке верхний карман своего разгрузочного жилета, вытащил оттуда маленький цифровой фотоаппарат со встроенным передатчиком для спутникового терминала и посмотрел на старика:

— Где ключи от зажигания и какой код на топливном клапане броневика?

Хаддад, окончательно обессилев от крика, бессильно откинулся затылком на ножку дубового стола и дрожащей рукой полез в карман своих домашних брюк, вытаскивая оттуда массивный стальной ключ с плоской бородкой и брелоком американского завода.

— В этом чемоданчике... лежат дубликаты и полмиллиона наличными в долларах на дорогу... — еле слышно прошептал генерал, роняя ключ на ковёр перед коленями наёмника. — Под рулевой колонкой справа есть чёрная коробочка с кнопками... Наберёте семь-три-ноль-девять перед тем, как поворачивать ключ, иначе сработает пиропатрон и заблокирует подачу солярки в насос... Убейте меня сразу, месье, я не хочу становиться таким, как они... У меня уже внутри всё горит, будто я наглотался битого стекла...

Дюбуа поднял ключ, спрятал его в карман, а затем левой рукой расстегнул кобуру под мышкой и достал свой верный бельгийский «Браунинг». Заряжать винтовку ради одного человека в упор было ни к чему, да и девятимиллиметровая пуля на таком расстоянии делала работу чище, не разбрызгивая лишнего на объектив камеры.

— Спи спокойно, генерал, — просто сказал Пьер, снимая пистолет с предохранителя коротким движением большого пальца и направляя воронёный ствол точно в центр мокрого старческого лба. — Считай, что тебе повезло больше, чем остальным.

Сухой, хлесткий выстрел «Хай-Пауэра» прозвучал в просторной комнате почти негромко. Голова Фарида Хаддада мягко стукнулась о резную деревянную тумбу стола, плечи опустились, и бывший казначей ливанской армии затих навсегда, глядя в потолок неподвижными, но ещё сохранившими человеческий цвет глазами.

Шрам убрал пистолет обратно в кобуру, включил камеру, сделал два чётких снимка лица покойника в свете фотовспышки — один общий план, второй крупно, чтобы эксперты Крида в Женеве не сомневались в личности клиента, — после чего подхватил с пола алюминиевый чемоданчик с деньгами и повернулся к своим бойцам:

— Дело сделано. Уходим вниз по чёрной лестнице прямо в гараж, забираем Турка с Тариком и рвём с этого проклятого острова на всех парах.

Узкая бетонная лестница для прислуги, пахнущая сырым цементом и средством для мытья полов, вывела их с третьего этажа прямо в подземный уровень особняка, минуя задымлённый от сгоревшего фосфора парадный холл. Тяжёлая железная дверь на входе в гаражный бокс была приоткрыта, и у косяка их уже поджидал Тарик, держа в опущенной руке свой бесшумный советский пистолет с длинной трубой глушителя, а чуть дальше, у бетонного пандуса выезда во двор, стоял Эль Турко, закинув чехол со снайперским «Маузером» за спину и перехватив обеими руками короткий штурмовой MP5K.

— Во дворе прибрались? — деловито спросил Дюбуа, передавая алюминиевый дипломат и ключ от зажигания египтянину.

— Пятеро лежат у бассейна, ещё троих мы с Турком уложили на пандусе, когда они побежали наверх на звук твоего взрыва, — быстро доложил связной, проверяя ключ. — Остальные носильщики, как только началась пальба в доме, даже за оружием не полезли — просто побросали тележки и сиганули через садовый забор в переулок. Здесь внизу никого нет, мотор броневика ещё тёплый.

Подземный гараж генеральской виллы больше напоминал бункер военного склада, чем обычную стоянку для хозяйских машин. Под низкими сводами из монолитного железобетона, освещёнными лампами в проволочных корзинах, кроме пары пыльных представительских «Мерседесов», стоял тот самый трёхосный инкассаторский гигант, собранный по спецзаказу на базе американского армейского грузовика «Ошкош». Вблизи машина внушала ещё большее уважение, чем через оптику с четвёртого этажа: клёпаные листы катанной броневой стали толщиной в добрый палец защищали не только кузов и кабину, но и моторный отсек с широкими жалюзи радиатора, массивные колёса в человеческий рост были обуты в пулестойкую резину с грунтозацепами для песка, а в крыше над местом переднего пассажира темнел круглый люк с турельным кольцом, на котором, правда, сейчас не было пулемёта.

Задние бронестворки кузова были распахнуты настежь, и внутри, уложенные ровными штабелями на деревянных паллетах и притянутые к полу стальными цепями с талрепами, темнели три десятка окованных железом ящиков. Ещё четыре точно таких же ящика остались стоять снаружи на гидравлической складской тележке прямо у кормового трапа — ливанские гвардейцы не успели закинуть их внутрь каких-нибудь десять минут.

Драгон с горящими глазами первым вскочил по откидной ступеньке внутрь бронированного чрева, вытащил из-за пояса короткую стальную монтировку, которую прихватил с верстака у стены, и с хрустом сорвал свинцовую банковскую пломбу с крайнего верхнего ящика. Откинув крышку, блондин запустил пальцы в мелкую древесную стружку и с натугой вытащил на свет тускло блеснувший под лампой трапециевидный брусок жёлтого металла размером с пачку масла, на гладкой верхней грани которого было чётко выбито клеймо цюрихского монетного двора и проба четыре девятки.

— Матерь божья, пацаны, я сейчас заплачу от умиления и стану примерным католиком! — благоговейно прошептал наёмник, прикладывая холодный двенадцатикилограммовый слиток к своей небритой щеке. — Вы только гляньте на этот благородный цвет! Тут в каждом ящике по четыре таких кирпича, это же почти полсотни килограммов чистой радости в одной коробке! Пьер, я официально прощаю тебе и марсельский ливень, и эту чёртову жару, и даже польский паспорт! Когда мы довезём эту прелесть до катера в Булаке, я куплю себе небольшую яхту в Каннах, назову её «Генерал Хаддад» и найму команду исключительно из шведских массажисток без комплексов!

— Засунь кирпич обратно в стружку и помогай закидывать оставшиеся четыре ящика с тележки, мечтатель хренов, — безжалостно оборвал его лирический настрой Матео, ставя свой дробовик на пол кузова и ухватываясь обеими руками за железные скобы крайней укладки на пандусе. — Если через пять минут к воротам подъедут те десантники с перекрёстка на БТРе, шведские массажистки будут носить цветочки на твою скромную могилку.

Вчетвером — Пьер, Лях, Матео и Эль Турко, в то время как Тарик уже забрался в водительскую кабину и возился под рулевой колонкой с набором кода блокировки, — они навалились на тяжёлые ящики. Работа была адовой: каждая укладка с металлом весила за пятьдесят килограммов, скользкие от пота ладони срывались со стальных ручек, а в душном бетонном подвале без притока свежего воздуха мгновенно стало нечем дышать. Первый и второй ящики с глухим стуком легли на пол кузова поверх цепей, третий они затолкали общими усилиями к самой переборке, и когда наёмники уже наклонились над последней коробкой на тележке, со стороны широкого въездного пандуса и из тёмного коридора прачечной в глубине подвала одновременно раздался странный, шаркающий топот десятков ног.

Шрам выпрямился первым, мгновенно бросив ручку ящика и вскидывая винтовку к плечу.

Сверху, со двора виллы, где они оставили распахнутыми боковую калитку в переулок после перехвата адъютанта, по наклонному бетонному спуску в гараж вваливалась толпа. Их было человек пятнадцать, и при одном взгляде на этих гостей у любого нормального человека волосы встали бы дыбом под шлемом.

Впереди бежали те самые сбежавшие десять минут назад носильщики генерала, только теперь их камуфляжные рубахи были разорваны в клочья и залиты густой чёрной сукровицей, бившей из прокушенных шей и раздранных плеч. А вместе с ними, сбиваясь в плотную, рычащую стаю и сталкиваясь плечами в узком проходе, неслись обитатели соседних богатых особняков Замалека: пожилой господин в дорогом, но превращённом в кровавые лохмотья теннисном костюме, две женщины с растрёпанными волосами и безумными, закатившимися до полной белизны глазами, какой-то уличный разносчик в длинной галабее и толстый повар с соседней кухни, из чьей собственной ключицы торчала рукоять глубоко вогнанного мясницкого тесака.

Одновременно с этим железная дверь прачечной в дальнем углу гаража слетела с защёлки от мощного удара, и оттуда на свет ламп выскочили ещё четверо — местные садовники и горничные Хаддада, которых, видимо, заперли в подсобке ещё днём, когда у них начались первые приступы лихорадки.

Никто из них не кричал по-человечески и не пытался прятаться от направленных на них стволов. Вся эта разношёрстная масса двигалась с пугающей, судорожной быстротой голодных хищников, почуявших запах теплой живой плоти в закрытом помещении, а под низкими бетонными сводами гаража разнёсся такой оглушительный, слитный вой и щёлканье челюстей, что у Тарика в кабине от неожиданности сорвался палец с ключа зажигания.

— Контакт с двух сторон! — коротко скомандовал Дюбуа, отступая на шаг к заднему борту броневика. — Корпус не бить, патроны даром сожжёте! Матео, держи прачечную, остальные — по пандусу, только в головы!

Подземный бокс взорвался таким плотным, оглушительным грохотом стрельбы, что лампы под потолком заходили ходуном на проводах, а с бетонных стен посыпалась старая штукатурка.

Первым по узкому коридору прачечной ударил Матео. Корсиканец вскинул свой Franchi SPAS-12 к щеке и в полуавтоматическом режиме, когда тяжёлый затвор перезаряжался сам со скоростью пулемёта за счёт отвода пороховых газов, выпустил четыре патрона магнумовской картечи подряд с расстояния в шесть шагов. Восемь с половиной миллиметров свинца на такой дистанции работали как мясницкий топор: свинцовый сноп первой же вспышкой оторвал бежавшему впереди садовнику голову вместе с шеей и половиной правого плеча, швырнув обезглавленное тело назад на напиравших сзади горничных. Вторая порция картечи пришлась слишком низко, разворотив живот и грудную клетку бывшей кухарке в белом переднике — из её тела на кафельный пол вывалились внутренности вперемешку с чёрной жижей, но женщина даже не замедлила бега, продолжая тянуть вперёд окровавленные руки, пока третий выстрел сапёра не разнёс её лицо в кровавую кашу.

На главном въездном пандусе творилось ещё более дикое побоище.

Драгон, стоявший на откидной подножке кузова, с перекошенным от отвращения и азарта лицом зажал спуск своего укороченного пулемёта Minimi, ведя ствол слева направо на уровне человеческого роста. Длинная очередь в сорок патронов пять пятьдесят шесть прошила первые ряды атакующих насквозь, высекая искры из бетонного пола и стен. Два бывших носильщика Хаддада и женщина в вечернем платье рухнули с размозжёнными черепами, однако те, кому пули перебили лишь ноги или прошили насквозь лёгкие, падали на четвереньки и продолжали с невероятным упорством ползти к машине по скользкой от крови бетонке, скребя пальцами по камню и оставляя за собой широкие бурые полосы.

— Да что же это за дрянь такая, Пьер, они же вообще без тормозов прут! — заорал блондин, когда толстый повар с тесаком в плече, получив три пули в грудь, перепрыгнул через тела упавших и едва не ухватил самого Драгона за штанину у бампера.

Дюбуа и Эль Турко работали рядом, плечом к плечу у правого крыла грузовика, с той холодной, механической расчётливостью старых стрелков, которая спасает жизнь, когда вокруг начинается сумасшедший дом.

Турок стрелял из своего короткого немецкого MP5K короткими, отсечёнными по два-три патрона очередями, держа оружие двумя руками за пистолетную рукоять и переднюю тактическую ручку. Девятимиллиметровые пули ложились кучно, с трёх-четырёх метров аккуратно выбивая глаза и переносицы тем тварям, которые прорывались сквозь пулемётный веер Ляха. Шрам же бил из своей тяжёлой винтовки FN FAL одиночными, размеренно, как на стрельбище под Марселем: выдох, совмещение прицельной марки с виском или переносицей дёргающегося силуэта, плавный нажим — и тяжёлый винтовочный патрон с глухим хлопком глушителя отбрасывал очередного безумца на бетон с проломленным черепом.

Когда в магазине винтовки закончились патроны и затвор встал на задержку بعد двадцатого выстрела, прямо из-за угла пандуса на Пьера с разбегу выскочил тот самый пожилой господин в разорванном теннисном костюме, с перебитой пулемётом челюстью, висевшей на одном лоскуте кожи. Расстояние между ними было меньше двух шагов — времени на смену винтовочной коробки не оставалось ни секунды.

Француз просто отпустил винтовку повиснуть на грудном ремне, коротким шагом ушёл с линии броска влево и одновременно с этим правой рукой выдернул из подрукавной кобуры свой «Браунинг Хай-Пауэр», в то время как левая перехватила соскользнувшего по капоту безумца за воротник рубашки. Приставив дульный срез пистолета в упор к виску бывшего соседа генерала, Дюбуа дважды нажал на спуск, оборвав глухое рычание, и оттолкнул осевшее тело под колёса, где его тут же добил прикладом подоспевший Матео.

В этот самый момент под капотом инкассаторского гиганта наконец с оглушительным, басовитым рёвом ожил восьмицилиндровый танковый турбодизель «Катерпиллер», выбросив из боковых выхлопных труб густое облако чёрного солярочного дыма, который мгновенно смешался с пороховым чадом в гараже.

— Бросайте к чёрту этот последний ящик и прыгайте в кузов! — перекрывая грохот мотора и вой новых тварей, которые уже сбегали во двор особняка с улицы на звуки канонады, скомандовал Пьер, запрыгивая на подножку передней правой двери рядом с кабиной водителя. — Тарик, давай полный вперёд, сноси ворота к дьяволу!

Тяжёлые кормовые бронедвери кузова с глухим металлическим лязгом захлопнулись изнутри, когда Матео и Эль Турко, втащив за шиворот отстреливающегося из золочёного «Кольта» Драгона, провернули массивный штурвал центрального засова. Спустя секунду по стальной обшивке грузовика снаружи с градом глухих ударов забарабанили десятки кулаков и зубов опоздавших мертвецов, а в узкое бронестекло задней бойницы ткнулась искажённая, залитая чёрной пеной рожа с выбитым глазом, оставляя на толстом триплексе жирные багровые разводы.

Пьер ввалился на правое командирское кресло в кабине, на ходу захлопывая за собой пулестойкую дверцу и защёлкивая внутренний фиксатор, и бросил быстрый взгляд на водителя.

Тарик был бледен как мел, по его смуглым вискам градом катился пот, но руки бывшего офицера разведки на огромном рулевом колесе не дрожали. Выжав тугую педаль сцепления до самого пола, копт с хрустом воткнул первую пониженную передачу и вдавил газ в пол.

Десятитонный трёхосный «Ошкош», гружённый полутора тоннами банковского золота в слитках, взревел турбиной так, что заложило уши, присел на задние мосты и, сминая широкими скатами брошенную у трапа тележку вместе с копошащимися на бетоне телами, рванул вверх по наклонному пандусу на свет божий. Вылетев из подземелья во двор особняка, машина даже не сбавила хода перед запертыми чугунными воротами, за которыми поперёк выезда стоял их собственный телефонный фургон.

— Держитесь за поручни, месье Пьер! — крикнул Тарик, вцепляясь в баранку обеими руками и пригибаясь к приборной панели.

Удар вышел сокрушительным. Наваренный на переднюю раму стальной клин тарана из рельсовой стали с визгом и скрежетом врезался прямо в среднюю стойку кованых ворот Хаддада, вырвав каменные столбы из кирпичной кладки вместе с петлями и проводами камер наблюдения, а через долю секунды бампер броневика подмял под себя левое крыло лёгкого ремонтного «Фольксвагена», отшвырнув пустой фургон в сторону на тротуар, как пустую картонную коробку.

В кузове позади кабины глухо загремели цепи, удерживающие паллеты с золотом, послышался отборный мат Драгона, который при таране не удержался на ногах и проехался спиной по стреляным гильзам до самой переборки, но броневик, тяжело перевалившись через груду битого кирпича и чугунных прутьев, уже выскочил на асфальт улицы ибн-Занки и, набирая ход на второй передаче, понёсся к выезду на набережную Нила.

Пьер перезарядил свою винтовку свежим магазином из разгрузки, положил оружие на колени стволом к окну и посмотрел сквозь толстый многослойный стеклоблок лобового окна вперёд.

То, что творилось сейчас на улицах тихого дипломатического острова и за широкой водой реки, не укладывалось ни в какие учебники по городским беспорядкам или военным переворотам.

Каир умирал прямо у них на глазах, стремительно, шумно и страшно, захлёбываясь в собственной крови и огне.

От того армейского блокпоста десантников, который ещё два часа назад перекрывал квартал и не пускал машину генерала к мосту, осталась лишь дымящаяся груда искорёженного металла. Один из бронетранспортёров горел посреди перекрёстка ярким рыжим костром, из его открытых десантных люков валил жирный чёрный дым с запахом палёного человеческого мяса, а вокруг распахнутых дверей соседнего французского консульства в свете догорающих уличных фонарей катались по асфальту десятки сцепившихся в единый клубок фигур. Оставшиеся в живых солдаты в песочных беретах, сбившись спинами друг к другу на крыше второго БТРа, в панике расстреливали в упор из автоматов лезущую на броню со всех сторон толпу обезумевших горожан, среди которых вперемешку с оборванцами из трущоб мелькали люди в дорогих деловых костюмах, женщины в разорванных платьях и даже полицейские в залитых чёрной рвотой белых мундирах.

Когда тяжёлый инкассаторский грузовик, не разбирая дороги и давя колёсами брошенные посреди проезжей части легковушки, вылетел на широкую набережную, перед сидящими в кабине открылась панорама всего восточного берега от Булака до старинной цитадели на холме.

Небо над двадцатимиллионным мегаполисом окончательно потеряло цвет вечерних сумерек, превратившись в гигантский бурлящий купол из чёрной сажи и багровых отсветов сотен неконтролируемых пожаров. Горели многоэтажные отели вдоль реки, полыхали бензоколонки и склады в порту, а над крышами министерских зданий у площади Тахрир то и дело вздымались к небу ослепительные огненные шары взрывающихся газовых магистралей.

Прямо над серединой Нила, на высоте птичьего полёта, с надрывным воем перебитого хвостового винта крутился в воздухе армейский вертолёт «Газель». Из его открытой кабины сыпались вниз какие-то горящие обломки, судя по всему, на борту прямо во время полёта началась драка с заражённым пассажиром или пилотом, и секунду спустя машина, потеряв управление, косо клюнула носом и с чудовищным грохотом врезалась в верхний пролёт телевизионной башни на острове Гезира, осыпав набережную дождём из горящего авиационного керосина и обломков лопастей.

И над всем этим сошедшим с ума вавилонским столпотворением, перекрывая треск пулемётов, грохот взрывов и вой миллионов человеческих глоток, с высоких каменных минаретов сотен каирских мечетей, откуда в этот вечерний час должен был литься размеренный напев муэдзинов к молитве, вдруг взревели включённые на полную мощность механические сирены гражданской обороны. Их пронзительный, завывающий на одной высокой ноте вой отражался от воды и бетонных стен, пробирая до самых костей и возвещая о том, что старый мир в этой долине закончился навсегда.

В узкое окошко связи между кабиной и грузовым отсеком просунулась взлохмаченная светлая голова Драгона с прижатым к разбитой при таране губе платком.

— Командир, я, конечно, дико извиняюсь, что отвлекаю от экскурсии по вечернему городу, — прокричал блондин сквозь рёв дизеля и грохот сминаемых бампером дорожных ограждений, — но что-то мне подсказывает, что наш панамский сухогруз в порту сегодня вечером никуда не плывёт! Там на пристани в Булаке сейчас такой фейерверк идёт, будто американцы решили повторить высадку в Нормандии! Куда мы вообще едем с этой кучей металла, если весь город превратился в один сплошной сумасшедший дом?!

— На пристань в Булаке соваться нельзя, там берег уже горит и склады охвачены толпой, — глухо отозвался Тарик, выворачивая тяжёлый руль влево, чтобы обойти перевёрнутый набок горящий троллейбус, вокруг которого в темноте копошились десятки скрюченных теней, пирующих над телами пассажиров. — Впереди мост Каср-эль-Нил! Если проскочим по нему на восточный берег и свернём по старой дороге на юг, мы сможем укрыться в Коптском квартале за стенами крепости Вавилон, там база полковника Вэнса и вертолётная площадка Синдиката!

Пьер посмотрел вперёд, туда, где за изгибом набережной в свете прожекторов и горящих машин угадывались гранитные львы у въезда на главный городской мост, забитый до отказа тысячами бегущих в обе стороны людей и застрявшей в мёртвой пробке военной техникой.

— Слышали водителя, парни? — спокойно сказал Дюбуа, поворачиваясь к окошку кузова и проверяя, легко ли выходит из кобуры его «Браунинг». — Пристегните ремни покрепче, откройте боковые бойницы и держите патроны под рукой. Насчёт шведских массажисток сегодня не обещаю, Лях, но вечер у нас определённо перестаёт быть скучным. Тарик, не сбавляй газ, идём на прорыв через мост!

Глава 6

Глава 6

Тяжёлый трёхосный броневик вылетел с тихой боковой улочки на широкую набережную Нила, с хрустом подмяв под передний мост чугунную скамейку и вывернув с корнем молодую декоративную пальму в каменной кадке. Внутри стальной коробки стоял такой оглушительный грохот от ревущего на предельных оборотах танкового дизеля и лязга цепей в кузове, что разговаривать можно было только криком. Вентиляция мгновенно натянула с улицы едкую гарь горящих покрышек, запах пролитого бензина и тот тяжёлый, сладковато-медный дух свежей крови, который Пьер слишком хорошо помнил по резне в африканских деревнях.

Через узкие скошенные стеклоблоки кабины было видно, что вся южная оконечность острова Замалек превратилась в одну гигантскую, обезумевшую воронку, стягивающуюся к предмостной площади.

Тысячи людей бросили свои дома, дорогие квартиры и дипломатические особняки, пытаясь вырваться с окружённого водой куска суши на восточный берег к спасительным армейским казармам и правительственным кварталам. Вся четырехполосная проезжая часть перед въездом на мост Каср-эль-Нил была намертво забита брошенными автомобилями: поперёк дороги стояли дипломатические лимузины с распахнутыми дверями, перевёрнутые набок чёрно-белые каирские такси, застрявшие на бордюрах грузовики со строительными лесами и автобусы с выбитыми стёклами. Между этим мёртвым железом в сторону реки текла ревущая человеческая река — женщины в домашних халатах прижимали к себе плачущих детей, старики тащили на себе кожаные чемоданы, какие-то чиновники в разорванных пиджаках бежали наперегонки с официантами из прибрежных ресторанов, теряя на бегу туфли и портфели с бумагами.

И прямо по пятам этой обезумевшей толпы, вываливаясь из тёмных переулков, садов и разбитых витрин первых этажей, катилась серая, стремительная волна заражённых.

Они не шли медленным шагом контуженых калек — подстегнутая диким голодом и запахом тёплой плоти стая неслась длинными, судорожными прыжками, легко вспрыгивая на капоты и крыши застрявших машин. Сотни людей с мертвенно-белыми глазами и чёрными от запекшейся сукровицы подбородками врезались в задние ряды бегущих, валили отстающих на асфальт и рвали их в четыре-пять глоток сразу, а те, кого укусили полчаса назад у северных причалов, уже поднимались из луж собственной крови и тут же бросались на своих вчерашних соседей.

— Тарик, бери левее, по трамвайной насыпи и тротуару! — скомандовал Дюбуа, упираясь левой рукой в стальную приборную панель, чтобы не вылететь из кресла на очередном ухабе. — Если влетим в эту кашу из легковушек посреди дороги, сядем мостами на чью-нибудь крышу и останемся тут навсегда!

Копт молча кивнул, с силой навалившись всем корпусом на широкое рулевое колесо. Десятитонный «Ошкош» взревел турбиной, взгромоздился правыми скатами на высокий гранитный бордюр набережной и пошёл вдоль чугунного парапета реки, как ледокол сквозь торосы. Стальной клин тарана на переднем бампере с оглушительным скрежетом сминал багажники и крылья припаркованных у обочины «Пежо» и «Мерседесов», отшвыривая полуторатонные седаны с дороги в кусты олеандра или прямо на капоты соседних машин.

В этот момент в крыше кузова прямо за переборкой кабины с металлическим грохотом откинулась круглая бронированная крышка верхнего люка.

В проёме по пояс показался Драгон. Ветер от реки и жар близких пожаров тут же растрепали его светлые волосы, выбившиеся из-под сдвинутой на затылок банданы, но блондин, широко расставив ноги на стальном помосте внутри кузова и уперев бёдра в мягкий валик турельного кольца, чувствовал себя как рыба в воде. Свой укороченный пулемёт FN Minimi наёмник положил цевьём на передний срез люка, прямо над крышей водительской кабины, а в правую набедренную кобуру вместо штатного пистолета засунул отобранный у ливанского генерала золочёный «Кольт», который матово поблёскивал рукоятью из слоновой кости в багровых отсветах горящего неба.

— Поберегись внизу, пацаны, сейчас будет шумно! — азартно заорал Лях, передёргивая затворную рукоять пулемёта, и тут же дал первую короткую очередь поверх капота, сбивая наземь троих окровавленных оборванцев в рваных галабеях, которые с крыши застрявшего фургона с мороженым уже примеривались прыгнуть прямо на лобовые бронестёкла грузовика. — Тарик, родной, не жалей казённую солярку, дави эту нечисть в лепёшку! Турок, подай снизу ещё две коробки с лентами, у нас тут намечается большая охота!

Из глубины кузова, где на притянутых цепями ящиках с золотом сидели Эль Турко и Матео, удерживая равновесие во время дикой тряски, высунулась рука снайпера с двумя мягкими брезентовыми коробами на сто патронов каждый.

— Ты бы меньше торчал из люка своей белобрысой башкой, пан Драгон, — негромко, но отчётливо произнёс Турок, который сам устроился у правой боковой бойницы кузова и периодически короткими двойками из своего пистолета-пулемёта MP5K снимал тех тварей, которые пытались ухватиться пальцами за дверные ручки и зеркала заднего вида. — В толпе полно полицейских и солдат, которые палят с перепугу во всё подряд. Прилетит шальная пуля в лоб — и некому будет тратить генеральские миллионы в Ницце.

— Пусть только попробуют испортить мой профиль, я им с того света явлюсь и всю водку в казармах выпью! — огрызнулся блондин, снова зажимая спуск пулемёта.

Minimi над головой Пьера загрохотал длинными, злыми отсечками по десять-пятнадцать выстрелов, осыпая крышу кабины дождём горячих латунных гильз, которые со звоном скатывались по броневому листу на капот и летели под колёса. Оружие в руках Ляха работало без единой задержки: газовый регулятор пулемёта был заранее переведён на усиленный режим для стрельбы в условиях сильной запылённости, и тяжёлая затворная рама легко проталкивала патроны пять пятьдесят шесть даже сквозь густую копоть, летевшую от горящих вдоль набережной зданий.

Перед самым въездом на мост Каср-эль-Нил, там, где на высоких каменных постаментах застыли две огромные бронзовые фигуры львов, толпа и брошенный транспорт сбились в такую плотную пробку, что даже тяжёлый армейский грузовик начал терять скорость, пробуксовывая всеми шестью ведущими колёсами по скользкому от крови и раздавленных тел асфальту.

С крыши перевёрнутого полицейского пикапа на длинный нос броневика с глухим стуком упали сразу две фигуры — рослый детина в разорванной форме сержанта речной охраны с вырванным куском щеки и какая-то полуголая женщина с длинными спутанными волосами. Ударившись о стальные жалюзи капота, они не скатились под бампер, а с невероятной цепкостью ухватились скрюченными, поломанными пальцами за решётку радиатора и дворники, в долю секунды подтянувшись к самому лобовому стеклу. Обезумевшая женщина с такой яростью ударилась лбом о многослойный триплекс прямо перед лицом Дюбуа, что на внутренней стороне стекла побежала тонкая трещинка, а бывший сержант полиции принялся грызть зубами стальную оправу фары, заливая броню густой чёрной слюной.

— Убери эту падаль со стекла, я дороги не вижу! — крикнул Тарик, отчаянно крутя руль, чтобы не врезаться в гранитный постамент бронзового льва, вокруг которого вжимались в камень десятки перепуганных насмерть женщин и стариков.

Дюбуа не стал открывать свою боковую бойницу — угол был слишком острым. Вместо этого он коротким ударом кулака снизу вверх постучал в стальной потолок кабины прямо под ногами пулемётчика:

— Лях, капот почисти!

Опускать ствол пулемёта так низко мешал высокий бортик люка, но блондин не растерялся ни на секунду. Отпустив Minimi повиснуть на тактическом ремне поперёк груди, Драгон одним слитным движением выхватил из кобуры тяжёлый золочёный «Кольт» генерала Хаддада, перегнулся через край брони по пояс и с двух рук, почти в упор, выпустил четыре патрона сорок пятого калибра сверху вниз по лежащим на капоте телам.

Тяжёлые экспансивные пули весом в пятнадцать граммов каждая на расстоянии вытянутой руки сработали как кувалда. Череп бывшего полицейского сержанта лопнул от попадания в затылок, забрызгав лобовое стекло густой багровой кашей, а женщину после двух пуль в шею и висок просто смело с покатого крыла грузовика под задние колёса, которые глухо подпрыгнули, переезжая через препятствие.

— Чисто, командир, включай дворники! — весело гаркнул сверху блондин, сдувая пороховой дымок с золочёного дульного среза и снова хватаясь за рукояти пулемёта. — Хотя должен заметить, что раньше женщины бросались ко мне на капот с куда более приятными намерениями!

Броневик с натужным воем коробки передач протиснулся между гранитным львом и догорающим остовом микроавтобуса, снёс чугунную будку постового и наконец вырвался на широкий четырёхсотметровый пролёт моста Каср-эль-Нил, переброшенного через главное русло реки к площади Тахрир.

Однако радость от того, что им удалось выскочить с охваченного резнёй острова, прожила ровно пять секунд — до того момента, как пороховой дым и речной туман впереди немного рассеялись порывом ветра, открыв картину, творившуюся на восточном конце переправы.

Съезд с моста на площадь Тахрир был наглухо, в три ряда перекрыт бетонными пирамидами, рогатками с колючей проволокой и двумя приземистыми, выкрашенными в жёлтый пустынный камуфляж танками «Абрамс» республиканской гвардии Египта. Вокруг танков за мешками с песком залегли десятки пехотинцев в стальных касках и противогазах, а позади них били в небо слепящими белыми лучами два мощных зенитных прожектора, установленных в кузовах армейских грузовиков.

Военные на блокпосту получили приказ не выпускать с заражённого острова ни одну живую душу и выполняли его с той слепой, истерической жестокостью, которая охватывает солдат, когда командование бросает их сдерживать неизвестную чуму.

Не разбирая в слепящем свете прожекторов, кто бежит по мосту впереди — здоровые женщины с детьми, раненые старики или ревущие стаи кусающих всех подряд мертвецов, — пулемётчики на башнях обоих танков и автоматчики за бруствером вели непрерывный, шквальный огонь на поражение прямо вдоль мостового пролёта.

Тяжёлые крупнокалиберные пулемёты «Браунинг» с танковых турелей били длинными, оглушительными очередями, от которых чугунные перила моста звенели как натянутая струна. Полудюймовые пули со стальными сердечниками прошивали по три-четыре человеческих тела подряд, отрывали руки и головы, пробивали насквозь жестяные кузова брошенных посреди моста легковушек и вырывали из асфальта куски бетона величиной с кулак. Вся середина переправы была завалена сотнями тел в три слоя, по которым, скользя в лужах крови и падая под новыми очередями, метались в поисках укрытия уцелевшие беженцы и ползли вперёд с перебитыми хребтами безумные твари.

— Сукины дети, они же косят всех без разбора! — сквозь зубы процедил Матео, глядя в переднюю смотровую щель кузова на то, как трассирующие струи с танковых башен сносят в реку группу людей у правого парапета. — Тарик, не вздумай переть на танки в лоб! У «Абрамса» в стволе бронебойный лом или кумулятивный снаряд, они наш фургон вместе с этим золотом разнесут в мелкие брызги с одного выстрела и даже не спросят документы!

— Ныряй вниз, Лях, быстро! — рявкнул Дюбуа, услышав, как по верхнему бронелисту кузова с оглушительным звоном кузнечного молота чиркнула шальная крупнокалиберная пуля со стороны блокпоста, выбив сноп синих искр.

Драгон не заставил себя упрашивать: он в долю секунды провалился внутрь кузова, захлопнув за собой тяжёлую крышку люка как раз в тот момент, когда ещё две пули из танкового пулемёта с визгом срикошетили от края турельного кольца.

Пробиться до конца моста броневику так и не удалось.

В ста пятидесяти метрах от восточного берега, прямо посреди центральной полосы, стоял огромный двухэтажный туристический автобус с разбитыми панорамными окнами, внутри которого полыхали кожаные кресла. Тарик попытался обойти горящую махину справа, притиснувшись вплотную к массивному каменному парапету моста, но в эту самую секунду сзади в корму автобуса на полном ходу врезался потерявший управление бензовоз муниципальной службы, водитель которого был убит шальной пулей за рулём.

Раздался глухой взрыв топливных баков, заднюю часть двухэтажного автобуса развернуло поперёк дороги и со страшным скрежетом сминаемого металла припечатало прямо в левый борт проскакивающего мимо инкассаторского «Ошкоша».

От чудовищного бокового удара десятитонный броневик подбросило на правых колёсах, вмяв его стальной кузов в гранитную тумбу мостового ограждения. Переднюю рулевую тягу грузовика заклинило намертво вывернутым колесом автобуса, двигатель чихнул, дёрнулся дважды и заглох, а через секунду горящий бензин из пробитого бака муниципальной машины потёк по асфальту прямо под днище и мосты наёмничьего фургона, мгновенно охватывая колёса густым, чёрным с багровыми языками пламенем.

Внутри стального кузова погас свет — от удара сорвало клеммы с аккумуляторов, и в наступившей духоте, быстро наполняющейся едким запахом горящей резины и раскалённой краски, зазвучал спокойный, не допускающий возражений голос Пьера, который уже выбивал плечом перекошенную правую дверцу кабины, выходящую на узкий тротуар у самой воды:

— Машине конец, через две минуты рванёт солярка в наших баках! Все наружу через правый борт и задние двери! Золото в ящиках бросить, не задерживаться ни на секунду!

— Как это бросить?! — отчаянно взвыл в темноте кузова Драгон, в голосе которого прозвучала такая искренняя душевная боль, словно у него на глазах сжигали Лувр вместе с Джокондой. — Пьер, побойся бога, тут полторы тонны чистых швейцарских слитков! Мы что, зря глотали эту пыль и воевали с припадочными покойниками, чтобы подарить всё это богатство каирским рыбам?!

— Возьмёшь больше двух слитков в ранец — утонешь вместе с ними или сдохнешь под пулемётами на первой сотне метров, каждый брусок весит двенадцать килограммов! — жёстко отрезал Дюбуа, спрыгивая с подножки кабины на узкую каменную полосу тротуара за правым бортом броневика, который пока ещё прикрывал их своей массивной стальной тушей от прямого огня с танкового блокпоста. — Быстро! По два слитка в рюкзаки, забрать все запасные патроны, гранаты и кассеты Виктора! На сборы ровно тридцать секунд, кто не успеет — остаётся жариться внутри!

Задние бронестворки кузова со скрипом распахнулись. В багровом свете полыхающего рядом туристического автобуса наёмники работали в бешеном темпе, под грохот рвущихся у автобуса покрышек и непрекращающийся вой сирен над рекой.

Матео, чей штурмовой ранец уже оттягивали две тяжёлые стальные кассеты с архивом генерала и остатки пластита, без лишней жадности сунул на дно мешка всего один золотой брусок, зато до отказа набил все карманы разгрузки пачками магнумовских патронов для своего дробовика и ручными гранатами. Эль Турко с присущим ему хладнокровием аккуратно уложил два слитка между мягкими свёртками запасного белья в своём ранце, чтобы тяжёлый металл не бил по позвоночнику при беге, проверил крепление снайперского «Маузера» за спиной и первым спрыгнул на асфальт, тут же взяв под прицел своего короткого пистолета-пулемёта пространство позади грузовика, откуда сквозь клубы чёрного дыма уже начинали вываливаться первые тени заражённых, бегущих на свет пожара.

Труднее всех расставание с сокровищем давалось Ляху. Светловолосый пижон с проклятиями на трёх языках запихнул два двенадцатикилограммовых бруска в свой десантный ранец, попытался сунуть третий за пазуху разгрузочного жилета, но под тяжёлым взглядом Шрама с трагическим стоном швырнул лишний слиток обратно в ящик со стружкой.

— Клянусь святым Януарием, я никогда себе этого не прощу! — бормотал блондин, спрыгивая с дымящейся подножки кузова на мостовую и поправляя на плечах потяжелевший пулемёт вместе с двумя запасными коробами лент. — Оставить полторы тонны золота посреди моста! Да если я расскажу об этом в каком-нибудь приличном кабаке в Марселе, меня просто выгонят на улицу как клинического идиота! Тарик, скажи хоть ты: если мы завтра вернёмся сюда с аквалангами, эти ящики можно будет достать со дна?

— Если мы сейчас не унесём отсюда ноги, месье, доставать со дна придётся нас самих, — глухо ответил копт, который прихватил из кабины только тот самый алюминиевый дипломат генерала с наличными долларами и теперь стоял у парапета, перезаряжая свой бесшумный пистолет ПБ.

Положение на мосту тем временем становилось критическим. Сзади, со стороны острова Замалек, сквозь плотную стену горящих машин к застрявшему броневику прорывались уже не отдельные безумцы, а сплошная, ревущая лавина из полутора сотен обращённых, которые сметали на своём пути последних уцелевших беженцев. А впереди, всего в ста пятидесяти метрах, за бетонными надолбами площади Тахрир продолжали грохотать танковые пулемёты, отсекая любой выход на открытую проезжую часть.

Дюбуа быстро оценил обстановку, переглянувшись с Турком и перекинув свою винтовку в левую руку, чтобы правой поправить сползший под тяжестью двадцати четырёх килограммов золота ремень ранца.

— По верху через блокпост мы не пройдём, танкисты бьют на любое движение без предупреждения, — быстро проговорил Пьер, указывая стволом FN FAL вниз, за чугунную решётку мостового парапета. — Под пешеходным тротуаром вдоль стальных ферм моста идёт широкий технический карниз для обслуживания телефонных кабелей и труб водопровода. Он выводит прямо к каменным быкам восточной набережной под самым носом у танков, в мёртвой зоне их пулемётов. Матео, ставь мину с замедлителем в кузов броневика, чтобы эти твари сзади не сели нам на плечи, и все по очереди за парапет на карниз! Живо!

Корсиканец не стал тратить время на сложные расчёты. Достав из подсумка тяжёлую противопехотную мину направленного действия «Клеймор» в выгнутом пластиковом корпусе, внутри которого поверх слоя взрывчатки С-4 лежали семьсот стальных шариков, сапёр просто поставил её на рожки на край открытого пола кузова лицом к набегающей сзади толпе мертвецов, а вместо штатной проводной машинки вставил в гнездо капсюля тридцатисекундную зажигательную трубку с тёрочным воспламенителем. Дёрнув шнурок, отчего внутри латунной гильзы глухо хлопнул капсюль и пошёл тонкий сизый дымок замедлителя, Матео подхватил свой дробовик и вслед за Тариком и Турком легко перемахнул через чугунную балюстраду моста на узкий решетчатый настил, висящий в четырёх метрах над чёрной, маслянистой водой Нила.

Пьер и Драгон перелезли через перила последними, когда передние ряды воющей, залитой чёрной слюной стаи уже выскочили из-за хвоста догорающего туристического автобуса в двадцати шагах от кормы «Ошкоша».

На техническом карнизе под мостом было тесно, сыро и оглушительно громко от гула стальных балок, которые ходили ходуном от взрывов и стрельбы наверху. Наёмники быстро, пригибаясь под низкими чугунными раскосами и стараясь не поскользнуться на мокром от речных брызг железе, двинулись гуськом вперёд, к массивному гранитному устою восточного берега. Дополнительная тяжесть золотых слитков в ранцах давала о себе знать на каждом шаге, вдавливая лямки в плечи сквозь разгрузку, но никто даже не заикнулся о том, чтобы сбросить добычу в воду.

Когда они отошли от места аварии метров на сорок, наверху, прямо над их головами, одновременно сдетонировали мина Матео и раскалившиеся от горящего бензина топливные баки броневика.

Глухой, сокрушительный удар рванул мостовое полотно так, что с чугунных сводов в реку посыпались пудовые куски старой ржавчины и бетонной крошки. Семьсот стальных шариков шрапнели веером вымели проезжую часть позади грузовика, превратив первые три десятка бегущих мертвецов в кровавые лохмотья, а столб горящей солярки взметнулся на высоту пятиэтажного дома, наглухо перекрыв проход по мосту сплошной стеной ревущего огня.

— Прощай, моя яхта в Каннах, спи спокойно, дорогой товарищ Хаддад! — перекрикивая грохот пожара, проорал шедший за Пьером Лях, оглядываясь через плечо на охваченный пламенем остов инкассаторской машины, внутри которой сейчас плавились в деревянных ящиках полторы тонны швейцарского золота. — Клянусь честью, если мы выберемся из этой задницы живыми, я неделю буду пить только чистый медицинский спирт и плакать над фотографиями швейцарских банков!

До каменной лестницы, вырубленной в массивном гранитном быке восточного берега и ведущей наверх к скверу у старого здания министерства иностранных дел, оставалось пройти по карнизу не больше шестидесяти метров.

И тут Пьер, шедший первым, вдруг заметил странную перемену наверху.

Тяжёлые танковые пулемёты и автоматы десантников на блокпосту у площади Тахрир, которые последние двадцать минут молотили без единой паузы, внезапно замолчали все разом, словно по невидимой команде. В наступившей на секунду тишине, сквозь треск пожаров и вой тварей за огненной завесой на мосту, стало слышно, как на съезде с переправы с надрывным рёвом дизельных турбин сдают задним ходом многотонные «Абрамсы», с хрустом ломая гусеницами собственные баррикады из мешков с песком, а солдаты оцепления, бросая ящики с патронами и раненых, врассыпную бегут от берега в глубь каменных кварталов города.

Старый, вбитый годами войны инстинкт сработал у Дюбуа раньше, чем мозг успел сложить два и два. Пехота и танки никогда не бросают укреплённый рубеж перед мостом просто так — они уходят только тогда, когда по квадрату сейчас отработает своя же тяжёлая артиллерия или авиация.

Француз резко задрал голову вверх, глядя в просвет между стальными фермами моста на затянутое багровым дымом ночное небо над руслом Нила.

Оттуда, с юга, со стороны правительственных аэродромов Хелуана, разрезая низкие тучи смога ослепительными синими конусами форсажного пламени и перекрывая все земные звуки нарастающим, разрывающим барабанные перепонки сверхзвуковым громом турбин, прямо вдоль реки на бреющем полёте шла пара истребителей-бомбардировщиков F-16 египетских военно-воздушных сил.

Власти Каира поняли, что карантинные кордоны на мостах не удерживают двадцатимиллионный город от заразы, и приняли единственное доступное им военное решение — обрубить переправы вместе со всеми, кто ещё оставался на них.

— Воздух! — что было мочи гаркнул Пьер, срывая голос до хрипоты и толкая в спину идущего впереди Тарика. — Бегом на берег за гранитную опору, сейчас мост складывать будут! Бегом, мать вашу!

Наёмники рванули по узкому железному настилу с такой скоростью, словно у них за спиной открылись ворота самого ада. Никто больше не берёг силы и не смотрел под ноги: кованые каблуки ботинок грохотали по ржавой решётке, тяжёлое оружие и золотые слитки в ранцах нещадно били по спинам и бёдрам, а воздух в лёгких обжигал горло раскалённым наждаком.

Они успели долететь до конца металлического пролёта и спрыгнуть с карниза на широкую каменную площадку берегового устоя у самой воды, когда с пилонов ведущего истребителя, промелькнувшего над мачтами освещения тёмной хищной тенью, сорвались две тяжёлые полутонные управляемые бомбы с лазерным наведением.

Первая бомба вошла под острым углом прямо в центральный разводной пролёт моста Каср-эль-Нил, в тридцати метрах позади догорающего инкассаторского броневика, а вторая, секундой позже, с сухим сверхзвуковым хлопком пробила асфальт и стальные балки крайней фермы всего в сорока шагах за спинами бегущих наёмников, у самого соединения моста с береговой опорой.

Мир вокруг раскололся на части от чудовищного, ослепительного двойного взрыва.

Сначала ноги Пьера почувствовали, как под ними на полметра просел и содрогнулся вековой гранитный монолит набережной, а затем из-под мостового полотна вырвалось такое плотное, нестерпимо яркое бело-оранжевое пламя, что ночь на сотню метров вокруг превратилась в ослепительный полдень. Пятьсот килограммов взрывчатки в стальном корпусе за сотую долю секунды испарили многотонные клёпаные фермы из английской стали, вывернули из бетона чугунные опоры и переломили хребет старому каирскому мосту в двух местах сразу.

Дюбуа успел лишь схватить одной рукой за воротник разгрузки бежавшего последним Драгона и вместе с ним упасть лицом вниз за массивный каменный выступ парапета береговой лестницы, закрывая голову руками.

Ударная волна прокатилась над их спинами с рёвом тропического урагана. Горячий, сжатый как стальной поршень воздух сорвал с головы француза защитный шлем вместе с креплением ночного прибора, вдавил грудную клетку в холодный гранит так, что из лёгких со свистом вышибло всё дыхание, а сверху на распластавшихся людей обрушился настоящий камнепад из кусков раскрошенного асфальта, горящих автомобильных покрышек, покорёженного железа и тысяч тонн поднятой со дна реки воды.

Несколько долгих секунд Пьер не слышал вообще ничего, кроме тонкого, пронзительного колокольного звона в контуженных ушах и глухого стука собственного сердца где-то в горле.

Когда он наконец с трудом оторвал залитое речной водой и грязью лицо от каменных плит, кашляя от густой цементной взвеси, и приподнялся на одном локте, придерживая винтовку, глазам ветерана открылась жуткая картина.

Моста Каср-эль-Нил больше не существовало. На месте двух его центральных пролётов над чёрной, кипящей от падающих горящих обломков водой Нила зиял огромный стометровый провал, из которого в небо поднимались клубы бурого пара и дыма. Искорёженные стальные фермы с висящими на них гроздьями машин ушли на дно вместе с остатками генеральского золота и сотнями людей, а с оборванного края уцелевшей западной секции моста в реку продолжали с воем сыпаться горящие легковушки и охваченные пламенем фигуры заражённых.

В полукилометре севернее, там, где через реку проходила высокая эстакада моста Шестого Октября, в этот же самый миг взметнулись к небу четыре новых исполинских огненных столба — вторая пара бомбардировщиков методично и безжалостно добивала соседнюю переправу, отрезая центр города от западного берега и дороги на пирамиды Гизы.

— Все целы?! — прохрипел Дюбуа чужим, плохо слушающимся голосом, сдергивая с лица мокрую, забитую цементной пылью балаклаву с черепом и сплевывая на камни розовую от лопнувшего на губе сосуда слюну.

Первым из-под завала обломков и мокрых веток у стены зашевелился Драгон. Блондин с трудом сел на ступеньках, ощупал свою светлую шевелюру, густо засыпанную серым бетонным крошевом и речным илом, и посмотрел на командира совершенно шальными, но вполне живыми глазами.

— Если не считать того, что у меня в ушах сейчас играет похоронный марш Шопена на полную громкость, а в штанах плещется полведра нильской водички с головастиками, то жить буду, — проорал наёмник, оглушённый близким разрывом авиабомбы, и с тоской посмотрел на бурлящий водоворот посреди реки, где только что сгинул их броневик. — Но должен признать, Пьер, что египетские лётчики — редкостные свиньи! Утопить полторы тонны золота прямо у нас на глазах — это преступление против человечности, за такое надо судить в Гааге!

Чуть выше по лестнице, помогая друг другу подняться на ноги, отряхивались от битого кирпича Матео, Эль Турко и прижимающий к груди окровавленный локоть Тарик. Турок даже во время падения под бомбовым ударом ухитрился прикрыть своим телом чехол с драгоценным «Маузером» и теперь первым делом проверял, не сбился ли прицел на креплении, а корсиканец мрачно вытряхивал воду из ствола своего дробовика.

— Хватит орать, Ковальский, мы не глухие, — буркнул Матео, сплёвывая песок и глядя наверх, на охваченную пожарами и автоматной стрельбой площадь Тахрир, откуда после ухода танков уже неслись дикие крики прорвавшейся из старых кварталов толпы. — Твоё золото хотя бы на дне в прохладе лежит, а мы с вами сейчас оказались на этом берегу без колёс, без прикрытия и с отрезанными мостами за спиной.

Пьер поднялся во весь рост, подобрал из лужи свой сорванный взрывной волной шлем с разбитым вдребезги левым окуляром ночного прибора, без сожаления отстегнул бесполезную теперь оптику и швырнул её в реку. Передёрнув затвор бельгийской винтовки, чтобы вытряхнуть попавшую в окно выбрасывателя щебёнку, старый легионер окинул тяжёлым взглядом зарево над двадцатимиллионным мегаполисом, который военные только что наглухо запечатали со всех сторон, превратив в одну огромную братскую могилу.

— Два слитка у тебя за спиной всё ещё лежат, Лях, так что на билет до Марселя и бутылку хорошего вина нам хватит, если сумеем сохранить свои шкуры, — спокойно сказал Дюбуа, проверяя магазин и поворачиваясь к связному. — Тарик, веди нас через старые переулки вдоль набережной на юг. До рассвета оставаться на открытых улицах нельзя — сейчас вся эта голодная стая с площади хлынет к реке. Оружие наизготовку, дистанция три шага, двигаем рысью!

Глава 7

Глава 7

Густой чёрный пепел оседал на мокрые гранитные ступени набережной медленно, словно грязный зимний снег где-нибудь в предгорьях Савойи, только вместо свежести этот снег нёс с собой удушливый жар раскалённого бетона, запах сгоревшей взрывчатки и горелого речного ила. Посреди Нила, там, где ещё пять минут назад высились клёпаные английские пролёты моста Каср-эль-Нил, теперь бурлила и пенилась огромная чёрная воронка, в которой с глухим шипением догорали пятна разлитой солярки и плавали кверху брюхом оглушённые полутонными фугасами рыбины.

Пьер сидел на нижней ступеньке у самой кромки воды, привалившись спиной к холодному каменному парапету, и неторопливо продувал апертуру прицела своей бельгийской винтовки. Правое ухо после близкого разрыва авиабомбы всё ещё закладывало ватной глухотой, а под языком держался противный солоноватый привкус лопнувшего сосуда, однако руки слушались твёрдо. Ветеран отстегнул магазин, пальцем проверил верхний патрон в пачке, убедился, что мелкий речной песок не набился под затворную раму в районе выбрасывателя, и с коротким щелчком загнал стальную коробку обратно в шахту.

Два двадцатичетырёхкаратных швейцарских слитка на дне его десантного ранца давили на поясницу сквозь мокрую рубаху увесистыми кирпичами, напоминая о том, что сегодняшний вечер прошёл не совсем впустую.

Рядом, сидя прямо на битом кирпиче и вытянутых ногах, Драгон стащил со своей левой ступни высокий пустынный ботинок из жёлтой замши и с мрачным видом вылил из него на камни добрую кружку мутной нильской воды вперемешку с мелкой щебёнкой.

— Если я после этого купания подхвачу какой-нибудь нильский грибок между пальцами, я официально подам в отставку и уйду работать дегустатором в винный погреб под Дижоном, — проворчал блондин, выжимая мокрый шерстяной носок и с тоской разглядывая безнадёжно испорченную шёлковую рубаху, на которой пятна оружейной смазки живописно перемешались с серой цементной грязью и чужой сукровицей. — Ты только посмотри на меня, Пьер. Ещё утром я выглядел как человек, которому любая дама из высшего общества с радостью доверит ключи от своей спальни, а сейчас меня даже в портовый бордель Марселя пустят разве что полы мыть. И это я ещё молчу про то, что полторы тонны нашего кровного золота сейчас лежат на глубине десяти метров и радуют местных сомов!

— Радуйся, что сам не лежишь рядом с этим золотом в обнимку с генеральским бампером, — отозвался Эль Турко, который стоял на одно колено чуть выше по лестнице, внимательно просматривая в цейсовскую оптику своего «Маузера» верхнюю кромку набережной и угол здания министерства иностранных дел. — Если бы мы задержались на том карнизе ещё на пятнадцать секунд, твои красивые светлые кудри сейчас бы собирали сачком ниже по течению, где-нибудь в районе дельты.

Даже после взрыва и купания под брызгами снайпер умудрился сохранить свой невозмутимый, почти домашний вид: только тонкая ментоловая сигарета в углу его рта немного отсырела и криво дымилась с одного бока, да на щеке темнела длинная царапина от летевшего с моста куска щебня.

Матео в разговорах участия не принимал — корсиканец с сосредоточенным сопением перевязывал индивидуальным пакетом рассечённый локоть Тарика. Осколок чугунной балюстрады распорол рукав полотняной рубахи связного и оставил на предплечье глубокую, длиной в палец борозду, из которой густо сочилась тёмная венозная кровь. Сапёр не церемонился: плеснул прямо в рану спиртом из фляжки, отчего египтянин глухо зашипел сквозь стиснутые зубы, а затем туго, в четыре оборота прихватил бинт поверх марлевой подушечки, завязав концы морским узлом.

— Кость цела, только шкуру попортило, до свадьбы заживёт, — буркнул подрывник, пряча пустую прорезиненную обёртку от пакета в карман разгрузки и подхватывая с камней свой дробовик Franchi SPAS-12. — Пьер, наверху на площади начинается какая-то нездоровая возня. Танки ушли к казармам у телецентра, а вся та шваль, которую они держали огнём, сейчас вывалилась на перекрёсток. Если мы тут ещё десять минут будем сушить портянки Ковальского, они заглянут через парапет и забросают нас собственными зубами.

— Ещё одно слово про Ковальского, Матео, и я подарю тебе этот мокрый носок на день рождения в красивой коробочке с бантом, — лениво огрызнулся Драгон, натягивая ботинок обратно на ногу и быстро затягивая шнуровку на крючках, после чего вскочил с камней и повесил свой укороченный пулемёт Minimi на плечо. — Ладно, командир, шутки шутками, а куда мы теперь подадимся? Аэропорт на северо-востоке, до него по прямой километров пятнадцать через весь этот горящий бедлам, а катер нашего друга в Булаке, судя по тем столбам пламени у пристани, уже догорел до ватерлинии.

Дюбуа поднялся со ступеньки, поправил на голове сбившийся клетчатый платок и подошёл к связному, который уже проверял магазин своего бесшумного советского пистолета одной здоровой рукой, придерживая другой алюминиевый чемоданчик Хаддада с наличными долларами.

— Что скажешь, Тарик? В Алмазу к самолёту нам сейчас пешком не пробиться, армия наверняка перекрыла проспект Рамзеса и шоссе Салах-Салем в три кольца. Где у вас тут запасная нора Синдиката на случай большой войны?

Копт осторожно согнул и разогнул перевязанную руку, проверяя, не слишком ли туго бинт пережал вены, и кивнул на юг, вниз по течению реки, где за тёмными силуэтами садов Гарден-Сити в багровом мареве угадывались древние купола и башни старых кварталов.

— В аэропорт соваться нельзя ни в коем случае, месье Пьер, — негромко, но твёрдо заговорил бывший разведчик. — Час назад, ещё когда мы сидели в квартире на Замалеке, я слышал по военной частоте приказ начальника генерального штаба: все взлётные полосы в Алмазе и Каирском международном заблокированы тягачами, диспетчерские башни эвакуированы, а зенитные батареи получили распоряжение сбивать любое воздушное судно, которое попытается подняться в воздух без личного кода президента. Город закрыли наглухо, как чумной барак. Единственное место, где мы сейчас найдём связь с господином Кридом, патроны и надёжные стены — это южный сектор, район Маср аль-Кадима, Старый Коптский Каир.

— Крепость Вавилон? — прищурился Шрам, припоминая старые оперативные сводки по ближневосточной логистике конторы.

— Именно она, — подтвердил Тарик. — Там под видом реставрационных мастерских при старом монастыре Святого Георгия уже пять лет работает главная перевалочная база полковника Вэнса. Римские стены там толщиной в три метра из тёсаного известняка и обожжённого кирпича, под землёй — собственные артезианские колодцы, склады с топливом, генераторы и укреплённый радиоцентр, а во внутреннем дворе за башнями оборудована закрытая вертолётная площадка. Если кто-то в этом городе и способен продержаться неделю посреди такого безумия и вытащить нас отсюда по воздуху, то только люди Вэнса.

— Три метра римского камня и холодное пиво в подвале — это звучит куда лучше, чем прогулка по ночному бульвару в компании припадочных людоедов, — одобрительно кивнул Лях, проверяя, как ходит в набедренной кобуре его трофейный золочёный «Кольт». — Сколько туда топать пешком, если без остановок на осмотр достопримечательностей?

— По набережной Корниш по прямой около шести километров, — ответил египтянин, нахмурившись и глядя наверх, откуда с площади Тахрир доносились дикие, сливающиеся в один сплошной звериный гул вопли, звон бьющихся витрин и беспорядочные автоматные очереди отступающих полицейских патрулей. — Но по самой набережной или через широкие улицы центра мы не пройдём и полумили. Там сейчас открытое пространство, всё просматривается в свете горящих зданий, и толпы заражённых бегут как раз вдоль реки от площади. Нам придётся сначала забрать чуть севернее и глубже в застройку, уйти в старые ремесленные переулки на границе Булака и Азбакии, где мастерские жестянщиков и старые ткацкие склады, а уже оттуда, дворами и вдоль ветки наземного метро, спуститься на юг к Коптскому кварталу. Там улицы узкие, как щели, машины не проедут, и можно идти в тени крыш.

— Шесть километров с двадцатью четырьмя килограммами золота за плечами и полным боекомплектом по душным подворотням, — философски заметил Эль Турко, выплёвывая потухший окурок в воду и закидывая ремень снайперской винтовки на грудь, чтобы в тесноте сразу работать с короткого пистолета-пулемёта. — Отличная вечерняя прогулка для укрепления сердечной мышцы. Пошли, Пьер, пока эти ребята наверху не доели тех бедолаг у музея и не спустились к воде попить.

Дюбуа коротко махнул рукой, выстраивая походный порядок:

— Тарик идёт в головном дозоре в двух шагах передо мной, показывает повороты. За мной Матео со своей метлой двенадцатого калибра, дальше Турок, а Лях замыкает со своим пулемётом и смотрит нам в спину. На рожон не лезть, одиночных тварей по возможности обходить тихо или убирать ножами, свинцом без крайней нужды не сорить — на звук выстрелов в этих каменных колодцах сбежится полрайона. Двинули.

Они поднялись по узкой гранитной лестнице берегового устоя, осторожно выглянули из-за парапета и, воспользовавшись тем, что густой чёрный дым от горящего на площади правительственного автобуса ветер погнал вдоль берега плотной завесой, быстро, пригнувшись к самой земле, перебежали широкую полосу асфальта набережной, нырнув в спасительную темноту бокового проулка за зданием старой типографии.

Стоило им углубиться в старые кварталы за площадью на какие-нибудь три сотни шагов, как просторный европейский Каир с его широкими бульварами, пальмами и неоновыми вывесками отелей оборвался, точно отрезанный ножом.

Начался настоящий восточный лабиринт, который строился веками без всякого плана и геометрии: узкие, кривые улочки шириной в три-четыре метра, где облупленные четырёхэтажные дома из серого кирпича и глины нависали друг над другом деревянными закрытыми балконами-машрабиями так близко, что верхние этажи почти смыкались над головой, оставляя лишь узкую рваную полоску багрового от пожаров неба. Под ногами вместо асфальта тянулась утоптанная веками жирная земля вперемешку с битым ракушечником, металлической стружкой из токарных лавок и гнилыми овощными очистками, а из открытых люков ливневой канализации тянуло таким густым, кислым смрадом застоявшихся нечистот и тухлой воды, что даже привычный ко всему Матео то и дело сплевывал в сторону сквозь платок.

Электричества в квартале не было — видимо, трансформаторную подстанцию разнесли ещё днём во время первых бунтов, и в глубоких каменных ущельях стояла вязкая, липкая, как гудрон, темнота, которую лишь изредка прорезали тусклые оранжевые отсветы далёких зарева да догорающие в переулках остовы перевёрнутых мопедов.

Идти было тяжело. Духота между нагретыми за день стенами стояла невыносимая, пот градом катился из-под касок и платков, заливая глаза едкой солью, а тяжёлые ранцы с золотыми слитками и цинками патронов с каждым километром оттягивали плечи всё сильнее, заставляя ремни разгрузок впиваться в ключицы до онемения.

Но страшнее духоты и усталости были звуки, которыми жил этот погружённый во тьму муравейник.

За наглухо заколоченными ставнями верхних этажей, в глубине тёмных подъездов без дверей и за железными решётками подвальных мастерских не прекращалась глухая, отчаянная возня. Где-то совсем рядом, буквально за тонкой кирпичной стенкой соседнего дома, слышался надрывный плач ребёнка, звон падающей медной посуды и короткие, захлёбывающиеся крики людей, запертых в собственных квартирах наедине с обезумевшими родственниками. На перекрёстках в лужах рассыпанной муки и машинного масла валялись брошенные сандалии, разорванные женские платки и окровавленные обрывки одежды, но самих тел на мостовой почти не было видно, словно кто-то методично утаскивал и живых, и мёртвых с открытых мест в глубокие норы.

Дважды группе приходилось замирать в глубоких нишах за деревянными воротами старых столярных мастерских, пропуская мимо себя толпы заражённых.

И вот тогда Пьер, внимательно наблюдавший за улицей сквозь прицел своей винтовки, впервые заметил деталь, от которой у старого легионера между лопаток прошёл неприятный холодок.

Обезумевшие горожане — все эти бывшие лавочники, грузчики, домохозяйки и водопроводчики с белыми, вывернутыми глазами и чёрной пеной на подбородках — больше не метались по переулкам хаотично, как это было час назад у моста. Теперь они бежали по тёмным улочкам плотными, сбитыми стаями по двадцать-тридцать голов, причём все стаи двигались строго в одном направлении, словно стадо овец, которое невидимые овчарки гнали по заранее намеченному руслу.

Разгадка открылась им ещё через полчаса пути, когда Тарик вывел отряд из узкого прохода между мебельными складами на небольшую круглую площадь перед старой османской мечетью с обвалившимся от давнего землетрясения минаретом.

Шрам, шедший следом за проводником, в последний миг успел ухватить копта за ремень на плече и резким движением втянуть его обратно за каменный выступ водопроводной колонки, одновременно подавая остальным знак залечь в тени под навесом закрытой мясной лавки.

Посреди площади, освещённой догорающим двигателем перевёрнутого набок армейского джипа и жёлтыми фарами застрявшего в дверях пекарни полицейского автозака, сбилась в плотное кольцо толпа из четырёх десятков тех самых дёрганых, залитых чёрной сукровицей заражённых. Однако они ни на кого не кидались и даже не пытались грызть тела трёх убитых полицейских, лежавших у колёс машины: вся эта грязная, тяжело сопящая и роняющая на булыжник хлопья пены масса покорно топталась на месте, опустив головы и не смея переступить невидимую черту вокруг крыльца мечети.

Потому что на широких каменных ступеньках паперти, прямо в полосе яркого света от автомобильных фар, стояли трое совершенно иных существ.

Пьер плавно приложился щекой к прикладу FN FAL, ловя стоящие на крыльце фигуры в четырёхкратную оптику, и невольно прищурил левый глаз.

Судя по остаткам экипировки, ещё сутки назад эти трое были бойцами элитного египетского отряда по борьбе с терроризмом «Отряд 777» — на их широких, атлетически сложенных торсах сидели чёрные тактические комбинезоны из плотного номекса и разгрузочные жилеты с подсумками под магазины от немецких пистолетов-пулемётов, а на бёдрах виднелись пустые пластиковые кобуры. Но лица и открытые кисти рук этих бывших спецназовцев не имели ничего общего с раздутыми, синюшными физиономиями обычных уличных безумцев.

Кожа у всех троих была абсолютно белой, сухой и гладкой, словно выточенной из старой меловой кости, сквозь которую на шеях и висках чётким геометрическим узором проступали угольно-чёрные, набухшие вены. В их движениях не было ни малейшей судорожности или слепой хромоты: они переступали по каменным плитам с пугающей, текучей плавностью крупных ночных хищников, у которых каждая связка и каждая мышца работали с избыточной, нечеловеческой силой. Глаза тварей в глубоких тёмных глазницах не были затянуты молочным бельмом — напротив, зрачки хищно и осмысленно отражали свет фар тусклым багровым отблеском, как у волков на ночной дороге, а когда самый рослый из троицы, видимо бывший командир группы со шрамом через лысый череп, повернул голову к толпе заражённых и издал короткий, сухой гортанный щелчок, похожий на треск ломающегося хряща, вся сорокаголовая орава на площади мгновенно подалась на шаг назад, испуганно скуля и прижимаясь животами к мостовой.

Закончив строить стаю, лысый хищник легко, одной рукой без видимого усилия поднял за воротник лежавшего у ступенек раненого, но ещё живого офицера полиции, который слабо шевелил губами и пытался оттолкнуть его слабой ладонью, запрокинул ему голову и с коротким влажным хлюпаньем впился удлинёнными, похожими на волчьи клыками прямо в сонную артерию пленника, жадно глотая бьющую толчками горячую кровь.

— Господи всемогущий, Пьер, ты это видишь? — одними губами, так тихо, что звук едва перебил собственное дыхание наёмников, выдохнул у левого плеча командира Драгон, положивший ствол своего пулемёта на каменный бортик колонки. — Это же не больные с лихорадкой... Они ими командуют как пастухи баранами! И этот лысый сейчас не куски мяса из него рвёт, он его пьёт живьём, как гребаный граф Дракула из старого кино!

— Тихо ты, — цыкнул на него Матео, бесшумно переводя селектор своего дробовика на полуавтоматический огонь и проверяя на ощупь запасные патроны в нагрудном патронташе. — Это бойцы из правительственного спецназа, их вчера первыми бросили оцеплять больницы в старом городе. Видать, наглотались там этой заразы из первых рук, только сдохли как-то неправильно.

— Нам не обойти эту площадь стороной, месье Пьер, — тревожно шепнул Тарик, прижимая к груди раненый локоть, сквозь белую повязку которого от быстрого бега по переулкам снова начала проступать свежая алая точка размером с монету. — За мечетью начинается глухая стена старого арсенала и канал, единственный проход к южным воротам и ветке метро идёт прямо вон через ту каменную арку за горящим джипом.

Шрам быстро оценил диспозицию. До спасительной арки на противоположном краю площади было не больше семидесяти шагов по дуге вдоль стены пекарни, но проскочить их незамеченными мимо трёх десятков пар глаз было невозможно. А главное — ветер из переулка дул прямо им в спины, вынося запах разгорячённых человеческих тел, порохового нагара и свежей крови из раны египтянина точно на середину площади.

И этот запах сделал своё дело раньше, чем Дюбуа успел отдать приказ на открытие огня.

Двое бледных спецназовцев на крыльце мечети, стоявших по бокам от своего пирующего вожака, синхронно, с пугающей резкостью повернули головы в сторону тёмного устья улочки, где под навесом мясной лавки затаились наёмники. Их узкие ноздри хищно раздулись, втягивая воздух, верхние губы вздёрнулись, обнажая длинные белые клыки, испачканные тёмной сукровицей, а затем лысый командир отшвырнул обмякшее, выпитое досуха тело полицейского на ступеньки, выпрямился во весь свой двухметровый рост и, указав окровавленным пальцем прямо на каменную колонку, за которой сидел Пьер, издал пронзительный, режущий уши гортанный свист.

Повинуясь этому сигналу, вся сорокаголовая стая обычных заражённых на площади развернулась на месте и с оглушительным, слитным рёвом ринулась через мостовую прямо в горловину переулка, а сами трое бледных хищников даже не побежали с ними по земле — они с места, одним немыслимым для человеческих мышц пятиметровым прыжком взлетели с паперти прямо на плоский каменный карниз второго этажа пекарни и понеслись по стенам и балконным решёткам в обход, намереваясь упасть наёмникам прямо на головы.

— Стволы к бою! — рявкнул Дюбуа, вскидывая винтовку и ловя в прицел бегущего по карнизу первого бледного спецназовца. — Лях, Матео — режьте толпу внизу по головам, не пускайте в переулок! Турок, мы с тобой берём этих троих наверху! Огонь!

Ночная площадь мгновенно захлебнулась в грохоте и пламени.

Укороченный пулемёт Minimi в руках Драгона и полуавтоматический дробовик корсиканца ударили в два ствола прямо в лоб набегающей по булыжнику серой волне. На расстоянии тридцати метров в узком створе улицы плотность огня была такой, что передние ряды обычных заражённых просто смело с ног, как сухую траву под косой: крупная картечь Матео вырывала куски черепов и перебивала шеи по трое за выстрел, а длинные пулемётные очереди блондина высекали из мостовой фонтаны каменной крошки, укладывая безумцев одного на другого в высокую, дёргающуюся баррикаду из тел.

Но с тремя бледными тварями наверху всё пошло совершенно не по правилам обычной войны.

Эль Турко выстрелил первым из своего снайперского «Маузера», поймав летящего с балкона на балкон второго упыря в перекрестье прицела прямо в воздухе. Тяжёлая винтовочная пуля калибра семь шестьдесят два на пятьдесят один со стальным сердечником на такой дистанции обладала энергией кузнечного молота: она ударила существу точно в центр грудины, пробила навылет кевларовый пакет тактического жилета вместе с позвоночником и вырвала из спины кусок ткани и чёрного мяса размером с кулак, сбросив спецназовца с трёхметровой высоты на капот полицейского автозака.

В ту же секунду Пьер быстро, в высоком темпе всадил три прицельных выстрела подряд из своей FN FAL в бегущего по крыше лавки лысого вожака. Две пули с глухим шлепком вошли твари в правое плечо и шею, разворотив ключицу и перебив горло сбоку, а третья чиркнула по скуле, сорвав половину нижней челюсти до самых коренных зубов. Вожак кубарем скатился по черепичному навесу вниз и с грохотом рухнул на деревянный прилавок мясника всего в шести шагах от позиции наёмников, разломав гнилые доски в щепки.

Любое живое существо на планете после таких попаданий винтовочного калибра превратилось бы в неподвижный труп, но то, что произошло в следующую секунду в жёлтом свете автомобильных фар, заставило даже невозмутимого Турка выругаться сквозь зубы и отшатнуться к стене.

Сбитый снайперской пулей на капот автозака упырь с пробитым насквозь позвоночником не остался лежать на смятом железе: он с сухим, костяным хрустом выгнулся, встал на все четыре конечности, и через рваную дыру на его груди наёмники собственными глазами увидели, как густая, похожая на кипящий мазут чёрная кровь мгновенно перестаёт течь, а разорванные белые волокна мышц с лёгким сизым парком сползаются обратно, стягивая сквозную рану со скоростью затягивающейся тиной проруби.

А прямо перед ними, среди обломков мясницкого прилавка, с низким, клокочущим шипением поднялся во весь рост лысый вожак. Его раздробленная винтовочной пулей Пьера нижняя челюсть с хрустом встала обратно в сустав, оторванный лоскут белой щеки прирос к кости прямо на ходу, оставив лишь грязный чёрный рубец, и прежде чем Дюбуа успел перенести прицел с его груди на переносицу, тварь одним неуловимым, смазанным прыжком преодолела разделявшие их шесть метров, выбив тяжёлым ударом ботинка в грудь пулемёт из рук перезаряжавшего ленту Драгона и отшвырнув самого блондина спиной в каменную стену дома.

От удара ноги упыря в грудную пластину разгрузки у Ляха перехватило дыхание так, что он лишь глухо крякнул, сползая по штукатурке на землю рядом с рассыпавшейся по камням пулемётной лентой, а лысый спецназовец уже навис над ним, выбросив вперёд правую руку с зажатым в ней широким армейским штык-ножом, которым он метил прямо в незащищённое горло оглушённого наёмника.

Пьер среагировал на чистых рефлексах, не пытаясь целиться из длинной винтовки в такой свалке.

Сделав короткий выпад вперёд, ветеран со всей силы впечатал массивный стальной глушитель на конце своей FN FAL сбоку в висок нагнувшегося над блондином монстра, а когда голова твари от удара четырёхкилограммовым рычагом качнулась в сторону и штык-нож вместо шеи Ляха с визгом вошёл на два дюйма в кирпичную кладку стены, Дюбуа нажал на спуск прямо от бедра.

Пуля семь шестьдесят два в упор прошила упырю бок и вышла через поясницу, обдав колени француза ледяными чёрными брызгами, но монстр даже не выпустил рукояти застрявшего в стене ножа — он лишь развернулся к Пьеру с такой бешеной скоростью, что воздух свистнул, и свободной левой рукой схватил раскалённый кожух винтовочного глушителя, пытаясь вырвать оружие вместе с руками стрелка.

Кожа на ладони твари зашипела и задымилась от прикосновения к нагретому десятками выстрелов металлу, запахло палёной шерстью и жжёным рогом, однако пальцы упыря сжимали сталь с силой гидравлических тисков, постепенно сгибая ствол к земле.

— Голову ему сноси, в корпус бесполезно, они затягиваются на глазах! — крикнул Пьер, упираясь каблуком в булыжник и не давая притянуть себя к оскаленной, полной длинных клыков пасти, от которой несло ледяным погребом и старой мертвечиной.

Но разнести череп этим белым бестиям из обычного стрелкового оружия оказалось куда сложнее, чем медлительным уличным гулям.

Когда Эль Турко, мгновенно бросив винтовку на ремень, вскинул свой короткий MP5K и всадил с трёх шагов очередь из пяти девятимиллиметровых пуль прямо в затылок и шею сцепившегося с командиром вожака, свинцовые оболочечные пули пистолетного патрона просто расплющились о неестественно плотную, словно окаменевшую от мутации черепную кость твари, сорвав с затылка куски белой шкуры с мясом, но не пробив свод черепа насквозь. Упырь лишь яростно взревел от контузии, оттолкнул Дюбуа одной рукой на ящики и прыгнул в сторону Турка, в то время как два других бледных спецназовца с площади уже летели через капот горящего джипа на помощь своему командиру, отсекая группу от выхода из переулка.

Обычная толпа заражённых, напиравшая сзади за спинами хищников, снова пошла валом, перелезая через гору расстрелянных тел у колонки. Тарик отчаянно палил по их головам из своего пистолета ПБ, уложив троих на самой кромке тротуара, а пришедший в себя Драгон, не успевая вставить ленту в отброшенный пулемёт, выхватил обеими руками из набедренных кобур сразу два ствола — свой израильский «Иерихон» и золочёный генеральский «Кольт» сорок пятого калибра — и принялся садить с двух рук по набегающим снизу мертвецам, отбиваясь от них как загнанный в угол волк.

— У них кости как из чугуна, девятка череп не берёт вскользь, а раны от винтовочных пуль зарастают за пять секунд! — проорал Турок, в последний миг уходя перекатом под каменную арку магазина от страшного рубящего удара второго спецназовца, который голым кулаком с размаху пробил деревянную ставню окна насквозь.

И вот тут своё веское слово сказал Матео.

Корсиканец заметил то, на что в горячке рукопашной не обратили внимания остальные: правая ладонь лысого вожака, которой тот секунду назад схватился за раскалённый до двухсот градусов винтовочный глушитель Пьера, так и осталась обугленной, с почерневшими, скрюченными пальцами, и чёрная плоть на месте ожога не затягивалась, а продолжала пузыриться и слезать лохмотьями.

— Они огня боятся, мать их так! — во всю глотку рявкнул подрывник, перекрывая грохот выстрелов и звериный вой на площади. — На жаре их гнилое мясо не срастается! Пьер, Турок — прижмитесь к стене и закройте глаза!

Не дожидаясь ответа, Матео отбросил свой дробовик на ремне за спину, двумя руками рванул молнию на своём сапёрном ранце и вытащил оттуда сразу две тяжёлые зажигательные гранаты AN-M14 в серых цилиндрических корпусах с красной маркировкой, внутри которых содержалось по семьсот граммов термитного состава «TH3» на основе оксида железа, алюминиевой пудры и нитрата бария, дополненного запальным стаканом из белого фосфора.

Зубами и пальцами выдернув обе чеки одна за другой, сапёр даже не стал бросать их далеко — он просто с силой катнул оба цилиндра по булыжной мостовой прямо под ноги всем троим бледным спецназовцам, которые как раз сбились в плотный треугольник посреди узкого горла переулка перед прыжком на зажатых у стенки наёмников, а сам рухнул грудью на каменный порог лавки, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

Дюбуа успел лишь пнуть под коленный сгиб стоявшего рядом Драгона, повалив блондина на спину за каменную колонку, и упасть сверху, прикрывая голову ладонями.

Секунду спустя узкий каменный переулок превратился в жерло действующего вулкана.

Два запала из белого фосфора лопнули с глухим, влажным хлопком, разбросав на пять метров вокруг густое облако горящих синеватым пламенем хлопьев и удушливого белого дыма, а следом за ними с яростным, оглушительным шипением, похожим на рёв паяльной лампы величиной с паровозный котёл, воспламенился основной термитный заряд обеих гранат.

Ослепительный, нестерпимо белый с фиолетовым отливом свет залил стены домов до самых крыш так ярко, что даже сквозь плотно сомкнутые веки и ладони Пьер увидел багровую сетку собственных сосудов. Температура в эпицентре в одно мгновение подскочила до двух с половиной тысяч градусов — булыжник мостовой под гранатами буквально закипел и потёк жидким стеклянным шлаком, а чугунная решётка ливневого стока рядом расплавилась, как свинцовый солдатик в печке.

Жидкий расплав горящего железа и прилипчивые сгустки белого фосфора обрушились на троих спецназовцев-упырей сплошным огненным душем.

То, что не могли сделать тяжёлые натовские пули со стальными сердечниками, химия и пламя сделали за три секунды. Как только раскалённая добела термитная масса попала на бледную кожу, тактическую броню и лица монстров, их чудовищная регенерация захлебнулась: вместо того чтобы стягивать края ран, чёрная маслянистая кровь внутри сосудов мгновенно вскипела от запредельного жара, разрывая вены и ткани изнутри с громким треском горящего сала.

Над площадью взметнулся такой пронзительный, высокий, выворачивающий душу наизнанку визг трёх сгорающих заживо тварей, что даже безмозглая толпа обычных заражённых позади них в ужасе попятилась от стены белого пламени, закрывая белые глаза окровавленными руками.

Двое рядовых упырей, которым брызги термита попали прямо на головы и грудь, рухнули в кипящий на камнях шлак почти сразу — огонь за секунды прожёг их черепные коробки и грудные клетки насквозь, превратив тела в чадящие, объятые густым белым дымом головни, от которых во все стороны летели ослепительные искры. А лысый вожак, превратившийся в живой ревущий факел с пылающей спиной и расплавившимся на груди разгрузочным жилетом, в слепой агонии попытался выскочить из огненного круга в сторону мечети, размахивая горящими, обугленными до костей руками.

Пьер поднял голову из-за колонки, щурясь от нестерпимого сияния и кашляя от густого фосфорного ангидрида, от которого в горле мгновенно пересохло, вскинул свою винтовку на колено и тремя быстрыми выстрелами в спину и затылок поставил точку в метаниях горящего командира. Ослабленная пламенем, прогоревшая до трещин черепная кость вожака на этот раз не выдержала удара тяжёлой пули семь шестьдесят два — голова твари разлетелась веером искр и чёрной золы, и дымящийся остов рухнул лицом на ступеньки паперти.

— Вот это я понимаю — дезинфекция по-корсикански! — откашливаясь до слёз и вытирая рукавом закопчённое лицо, прохрипел Драгон, который уже подхватил с земли свой пулемёт, быстро заправил ленту в приёмник и клацнул крышкой ствольной коробки. — Матео, клянусь всеми святыми, я больше никогда в жизни не скажу ни одного плохого слова про твои вонючие шашки! Поджарил этих бледных упырей лучше, чем шеф-повар в мишленовском ресторане!

— Не радуйся раньше времени, белобрысый, у меня таких гранат в ранце осталось всего четыре штуки, а патроны с зажигательной начинкой мы в мастерской брать не стали! — зло крикнул в ответ сапёр, поднимаясь с каменного порога и перезаряжая дробовик на ходу. — И послушайте, что творится в соседних кварталах!

Прислушиваться долго не пришлось.

Яркая, как маленькое солнце, вспышка термита на площади и грохот ночного боя сработали в вымершем районе Булака как сигнальный колокол на скотобойне. Отовсюду — с широкого проспекта у реки, из тёмных провалов соседних улиц, с крыш и из пробитых ворот старых фабрик — к площади у мечети со всех сторон катился нарастающий, многоголосый вой и топот тысяч ног. Если до сих пор наёмники имели дело с отдельными стаями в несколько десятков голов, то теперь в узкие переулки вокруг них втягивалась настоящая живая лавина, против которой их оставшиеся магазины были всё равно что горсть гороха против товарного поезда.

— К арке за джипом мы уже не проскочим, месье Пьер, там из боковой улицы прёт целая колонна! — крикнул Тарик, указывая стволом пистолета на противоположную сторону площади, откуда мимо догорающего остова машины уже вываливались первые десятки бегущих фигур. — Сюда, за угол пекарни! Под этим кварталом проходит старый английский ливневый коллектор девятнадцатого века, он выводит прямо к акведуку и южным садам перед самым Вавилоном!

Они метнулись в узкий тупиковый дворик за каменной стеной пекарни, в то время как на площади позади них первые ряды новой волны заражённых уже с воем неслись прямо по догорающим углям и расплавленному камню, не обращая внимания на огонь, обжигающий их босые ноги.

В углу двора, за грудой пустых ржавых бочек из-под пальмового масла, в каменную кладку мостовой действительно была вмонтирована массивная круглая чугунная решётка диаметром в добрый метр, закрывавшая спуск в подземный колодец. Толстая цепь с пудовым амбарным замком, которой муниципальные службы когда-то заперли лаз от воров и бродяг, намертво прикипела от вековой ржавчины.

— В сторону все! — рявкнул Матео, не тратя ни секунды на возню с отмычками или монтировкой.

Корсиканец вскинул свой Franchi SPAS-12, переключил его в ручной помповый режим, закинул в окно ствольной коробки специальный патрон со стальной точенной пулей «Бреннеке» и с полуметра, под углом, чтобы не срикошетило в лицо, выстрелил прямо в дужку пудового замка.

Оглушительный грохот двенадцатого калибра в каменном колодце двора слился со звоном разлетевшегося вдребезги калёного железа. Замок с куском ржавой цепи отлетел к стене, и Пьер с Ляхом, ухватившись в четыре руки за чугунные прутья, с натужным кряхтением откинули тяжёлую решётку набок, открывая чёрный, пахнущий сырым известняком и затхлой речной водой зев коллектора с уходящими вниз железными скобами.

— Тарик, вниз первый, показываешь направление фонарём! — скомандовал Дюбуа, разворачиваясь лицом к узкому проходу со стороны площади, откуда в двадцати шагах от них уже выскочили первые пять оборванцев с залитыми чёрной пеной грудями. — За ним Турок и Матео! Лях, держим проход десять секунд и прыгаем следом!

Два ствола — тяжёлая винтовка Шрама и укороченный пулемёт блондина — заработали синхронно, короткими, расчётливыми отсечками в упор. В узкой горловине дворика промахнуться было невозможно: пули семь шестьдесят два и пять пятьдесят шесть крошили лбы и лица передних тварей, сваливая их поперёк прохода живым заслоном, через который напиравшие сзади десятки безумцев перелезали с рычанием и хрустом ломаемых костей.

— Все внизу, Пьер, давай сюда! — глухо донёсся из-под земли голос Эль Турка.

— Прыгай, Драгон, не задерживай очередь! — крикнул француз, посылая последние три патрона с красными трассерами из своего магазина в голову огромного негра в рваной майке, который уже тянул руки к плечу наёмника, и отбивая прикладом в грудь следующего.

Блондин ловко закинул горячий пулемёт за спину, рыбкой нырнул в круглый лаз, проехавшись перчатками по ржавым скобам, а секунду спустя за ним в спасительную темноту колодца спрыгнул и сам Дюбуа, прямо в полёте ухватившись обеими руками за внутреннюю перекладину чугунной решётки.

Снизу за прутья тут же ухватился Матео, и вдвоём они с глухим металлическим ударом захлопнули тяжёлую крышку прямо перед оскаленными мордами первых заражённых, которые с разбегу повалились грудью на чугунную сетку. Через прутья на головы и плечи наёмников тут же закапала густая, вонючая чёрная слюна вперемешку с кровью, десятки скрюченных пальцев просунулись в ячейки, пытаясь достать людей внизу, но корсиканец быстро продел сквозь ушки решётки и скобу в каменной кладке длинный стальной ломик из своего сапёрного набора, намертво заклинив крышку изнутри.

Оставив беснующуюся, воющую и грызущую зубами чугун толпу наверху, пятёрка спустилась на три метра вниз, на скользкое каменное дно старого британского водостока, где по щиколотку стояла тёплая, пахнущая тиной и сероводородом вода.

Последующие два часа превратились в один бесконечный, вязкий кошмарный сон.

Они шли гуськом по низкому сводчатому тоннелю из красного викторианского кирпича, согнувшись в три погибели под замшелыми потолками, чтобы не разбить головы о свисающие со сводов чугунные трубы, и освещая себе путь лишь двумя тусклыми карманными фонариками с красными светофильтрами. Воздух под землёй был спёртым и тяжёлым, на каждом сотом метре через вентиляционные решётки наверху до них доносился непрекращающийся грохот уличных боёв, взрывы бензобаков и дикие крики умирающего на поверхности города, а временами своды коллектора мелко вздрагивали, осыпая за шиворот холодную кирпичную крошку, когда где-то в районе правительственных кварталов ложились тяжёлые танковые снаряды.

Золотые слитки в ранцах казались теперь раскалёнными чугунными гирями, ноги в мокрых насквозь ботинках были стёрты в кровь, а раненый Тарик на последнем километре уже откровенно пошатывался от потери крови и жара, опираясь здоровой рукой о плечо молчаливого Турка, который забрал у египтянина тяжёлый алюминиевый чемоданчик с долларами.

Наконец, когда на часах Дюбуа стрелки перевалили за половину пятого утра, кирпичный свод коллектора пошёл на подъём, вода под ногами исчезла, сменившись сухим речным песком и старой известняковой щебёнкой, и впереди за массивной кованой решёткой водосброса показался тусклый, пепельно-серый свет начинающегося рассвета.

Матео с помощью компактных гидравлических кусачек в два нажима перекусил проржавевшие прутья старой решётки, Пьер выбил секцию ударом каблука, и наёмники один за другим выбрались из подземелья по сухому каменному желобу на поверхность, оказавшись на дне глубокого древнего рва, заросшего колючим кустарником и сухой верблюжьей колючкой.

Поднявшись по осыпающемуся склону к краю бетонных надолбов, Дюбуа остановился и перевёл тяжёлое, хриплое дыхание, оглядывая открывшуюся перед ними картину.

Над Каиром поднималось мутное, кроваво-красное утреннее солнце, едва пробивавшееся сквозь плотную пелену чёрного дыма, затянувшего всё небо от горизонта до горизонта. А прямо перед ними, в ста шагах за расчищенной бульдозерами полосой отчуждения, которая была густо усеяна воронками от мин и сотнями обугленных, догорающих в утреннем тумане трупов, монолитной неприступной скалой возвышались круглые каменные башни древней римской крепости Вавилон.

Сложенные ещё при императоре Траяне из огромных блоков жёлтого известняка и прослоек красного плоского кирпича, трёхметровые стены бастиона были превращены наёмниками Синдиката в первоклассный современный укрепрайон. По верху зубчатых парапетов в три ряда вилась блестящая бритвенная спираль колючей проволоки, в древних лучных бойницах и на плоских крышах коптских церквей за стенами темнели длинные стволы крупнокалиберных пулемётов и автоматических гранатомётов за щитами из мешков с песком, а над массивными железными воротами башни гудели два мощных прожектора и вращалась антенна армейского радара.

Едва пять закопчённых, перемазанных с ног до головы в саже, глине и запекшейся чёрной крови фигур показались из кустов у края минного поля, как с правой круглой башни прямо им в лица ударил ослепительный луч поискового прожектора, сухо клацнул взводимый затвор станкового пулемёта, и хриплый голос с отчётливым южноафриканским акцентом рявкнул через рупор громкоговорителя по-английски:

— Стоять на месте, руки в стороны от стволов! Ещё один шаг к проволоке без пароля — и я сделаю из вас решето раньше, чем вы успеете назвать имя своей мамочки!

Пьер спокойно опустил свою винтовку на ремень стволом вниз, стянул с лица пропотевшую, серую от пыли маску с черепом и, достав из кармана маленький фонарик, трижды коротко мигнул зелёным светофильтром в сторону пулемётного гнезда на башне, после чего громко крикнул в утреннюю тишину:

— Не трать казённые ленты, бур, лучше скажи Вэнсу, что группа Дюбуа пришла от Виктора Крида с грузом из Замалека! И пусть ваш доктор приготовит чистые бинты и бутылку нормального виски — у нас была очень беспокойная ночь!