Шрам: 28 отдел

Глава 1

Медблок встретил его запахом дезинфекции и белым светом ламп. Пьер сел на жёсткий пластиковый стул, растянул ноги и прикрыл глаза. Кондиционер гудел монотонно, где-то скрипнула дверь, кто-то прошёл мимо резиновыми подошвами по линолеуму. Рядом дремал лейтенант с забинтованной рукой, а в углу гражданский нервно листал журнал, не читая.

База. Чистая, правильная, безопасная. Даже воздух какой-то отфильтрованный, без той вязкой смеси пота, дизеля и моря, которой он дышал последние два года.

Пьер провёл ладонью по лицу, почувствовал щетину. Тело было уставшим, но не убитым. Плечо не ныло. Колено держало. Даже старый шрам на боку молчал, хотя обычно на смену погоды тянуло. Он знал, что с ним что-то не так. Давно знал. И объяснять это военным врачам точно не собирался.

Дверь распахнулась.

— Мистер Дюбуа?

Женщина-капитан с папкой под мышкой глянула в список, кивнула.

— Заходите.

Кабинет — кушетка, столик с инструментами, компьютер, стойка с приборами. Запах резины и спирта. Капитан села за стол, открыла папку.

— Доктор Рейес. Стандартная процедура — кровь, давление, рентген, пара часов. Вопросы?

— Нет.

Она подняла взгляд поверх очков, оценивающе.

— История у вас богатая. Легион, ранения, переломы, контузии. Гепатит, малярию дважды подцепили. Впечатляет.

— Работа.

— Вижу. — Она напечатала что-то. — Раздевайтесь по пояс.

Пьер стянул куртку, футболку. Холодный воздух кондиционера прошёлся по коже. Рейес надела стетоскоп, приложила к груди. Слушала молча, потом велела повернуться. Пальцы холодные, быстрые, профессиональные. Прощупала рёбра, плечи, шею.

— Глубже. Ещё раз. Хорошо.

Она отступила, сняла стетоскоп.

— Шрамов много. Вот этот — огнестрел?

Коснулась бока.

— Афганистан.

— А это? — Палец скользнул по длинному неровному шраму на плече.

— Осколок. Балканы.

Рейес вернулась к столу. Пьер натянул футболку, поймал её взгляд на своих руках — на сухожилиях, мышцах, которые не выглядели раздутыми, но были слишком чёткими. Слишком плотными для его возраста и той жизни, что он вёл.

— Давление измерим.

Он закатал рукав. Она закрепила манжету, включила прибор. Посмотрела на экран. Нахмурилась. Включила снова. Подождала. Глянула на Пьера.

— Сто десять на семьдесят. Пульс пятьдесят два. — Пауза. — Нервничаете?

— Нет.

— Что-то принимаете? Для сердца?

— Нет.

Она записала, но брови остались сдвинутыми. Пьер видел, что она думает: пульс марафонца у человека, который два месяца жил на корабле, жрал консервы, спал по четыре часа. Неправильно. И она это чувствует.

— Теперь кровь.

Укол быстрый, три пробирки.

— Мистер Дюбуа?

Он моргнул.

— Да?

— Спросила, принимали ли вы стимуляторы. Анаболики, ноотропы, что-то такое.

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Рейес посмотрела внимательно. Выдохнула.

— Ладно. Дальше физкультура. Коридор направо, третья дверь. Сержант Коул проведёт тесты.

Пьер встал, взял куртку, вышел. Нашёл дверь. Толкнул.

Спортзал — небольшой, пахнет резиной и потом. Здоровенный чернокожий сержант с планшетом даже не поднял головы.

— Дюбуа?

— Да.

— Пять минут разминки. Беговая вон там.

Пьер скинул куртку, размялся. Коул что-то писал в планшете. Потом кивнул на турник.

— Подтягивания. До отказа.

Пьер взялся за перекладину. Подтянулся раз, два, три. Ровно, без рывков. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Мышцы горели, но не так, как должны. Он чувствовал — может ещё. Тридцать. Коул оторвался от планшета, прищурился. Сорок. Пьер остановился на пятидесяти, спрыгнул.

— Пятьдесят, — сказал Коул медленно. — Сколько весите?

— Восемьдесят два.

— Ага. — Записал. — Отжимания. Тоже до отказа.

Пьер лёг, упёрся ладонями. Начал. Сбился со счёта где-то на сотне. Коул присел рядом.

— На чём-то сидишь, чувак?

— Нет.

— Не гони.

— Не гоню.

Коул покачал головой, вернулся к планшету. Дальше приседания, планка, прыжки. Пьер делал всё механически, видел, как сержант хмурится. В конце заставил его пробежать три километра с датчиками. Пьер бежал, глядя в стену. Раньше, до Зоны, такая нагрузка выжала бы его досуха. Теперь — просто разминка. Сердце ровное, дыхание не сбивается.

Когда закончил, Коул снял датчики и покачал головой.

— Чувак, не знаю, что ты делаешь, но продолжай. Такое я видел только у олимпийцев. Да и то не у всех.

Пьер промокнулся полотенцем.

— Гены.

— Ну да. Гены. — Коул усмехнулся. — Ладно, не моё дело. Топай назад к Рейес. Она захочет на это посмотреть.

Когда Пьер вернулся, Рейес уже сидела перед компьютером с таблицами и графиками. Обернулась. В глазах что-то настороженное.

— Садитесь.

Он сел. Она постучала пальцем по экрану.

— Гемоглобин сто восемьдесят. Это на грани патологии. У вас нет горной болезни, эритропоэтин не принимаете?

— Нет.

— Лейкоциты в норме, но структура странная. Повышенная активность нейтрофилов. Инфекции нет?

— Нет.

Пауза. Она переключила окно.

— Физические показатели. Сила хвата девяносто два кило. Это уровень профи. Подтягивания, отжимания, выносливость — всё на верхней границе или выше. Восстановление пульса после нагрузки — тридцать секунд. — Она посмотрела на него. — Вы понимаете, что это ненормально?

— Понимаю.

— Вы что-то принимали? Экспериментальные препараты, что угодно?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Вы были в зонах радиационного заражения?

Слишком долгая пауза. Она заметила.

— Был, — сказал он. — Балканы. Обеднённый уран, зачистка складов. ЧЗО...

— Когда?

— Лет десять назад. Может раньше...

Рейес записала, но он видел — не верит. Смотрит как на головоломку, которая не складывается. Он понимал её. Сам не понимал, что сделал с ним Лебедев.

— Мистер Дюбуа, — сказала Рейес тихо, — если вы что-то скрываете, лучше сказать сейчас. Мы не полиция. Если у вас какое-то состояние, это не будет использовано против вас. Но нам нужно знать.

Молчание.

Он мог бы рассказать. Про Зону, про Лебедева, про сыворотку. Но что дальше? Вопросы. Анализы. Эксперименты. Его изолируют, начнут резать, изучать. Он станет не оператором, а образцом. Он видел, как военные обращаются с аномалиями.

— У меня всё нормально, — сказал он ровно. — Может, повезло с генами.

Рейес посмотрела долго. Вздохнула. Закрыла папку.

— Хорошо. Формально вы проходите. Сердце, лёгкие, печень, почки — всё в норме. Даже лучше. Я не могу отстранить человека за то, что он слишком здоров. — Усмехнулась без радости. — Но пометку ставлю. Обследования каждые три месяца. И если что-то изменится — любые симптомы, странности — сразу обращаетесь. Ясно?

— Ясно.

Она протянула распечатку.

— Медицинский допуск. Отнесёте координатору.

Пьер взял бумагу, вышел. В коридоре остановился, прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце билось ровно. Дыхание спокойное. Тело не болело, не ныло. Он был машиной. И это пугало больше любого врага. Потому что не знал, когда эта машина даст сбой.

Он выпрямился, сунул допуск в карман, пошёл по коридору.

Впереди новая работа. Новые монстры. Новая война. А старые тайны оставались с ним, как старые шрамы — молчаливые, необъяснимые, его собственные.

Оружейка находилась в дальнем углу базы, в приземистом бетонном здании без окон. Пьер шёл туда после обеда, когда жара немного спала, но воздух всё равно был влажным и липким. Дверь оказалась тяжёлой, стальной, с кодовым замком. Он набрал код, который ему дали, толкнул — и оказался в длинном коридоре с ещё одной дверью в конце. Вторая тоже требовала кода. Серьёзно подошли.

Внутри пахло оружейным маслом, порохом и металлом. Знакомый, почти домашний запах. Помещение было большим — стеллажи с оружием, верстаки, стойки с инструментами, сейфы вдоль стен. На верстаке лежал разобранный пулемёт, рядом ящики с патронами. В дальнем углу что-то шипело и искрило — кто-то работал сваркой.

— Закройте дверь! — рявкнул голос откуда-то из глубины. — Сквозняк!

Пьер закрыл дверь, прошёл вперёд. Из-за стеллажа появился мужик лет пятидесяти в замасленной футболке и защитных очках на лбу. Коротко стриженные седые волосы, жилистые руки в застарелых шрамах и ожогах, лицо человека, который всю жизнь возится с железом и взрывчаткой.

— Дюбуа?

— Да.

— Гарольд Вайс. Называйте Гарри. — Он вытер руки тряпкой. — Вы из новеньких для двадцать восьмого?

— Угу.

— Отлично. Значит, мне велели вас экипировать. — Он подошёл к столу, взял папку, полистал. — Легион, ЧВК, снайпер, штурмовик, универсал. Хорошо. С чем привыкли работать?

— HK417, М4, АК-74, СВД. Пистолет — Глок или SIG. Дробовик — Бенелли.

— Классика. — Гарри кивнул. — Что-то из этого возьмём. Но с дополнениями.

Он махнул рукой, и Пьер пошёл за ним к дальней стене, где висели винтовки и карабины. Гарри снял одну — знакомые очертания HK417, но с какой-то странной модификацией ствола и чуть изменённым магазином.

— Вот. Калибр тот же, семь шестьдесят два на пятьдесят один НАТО. Но ствол усилен, ресивер немного доработан. Потому что патроны не совсем обычные.

Он положил винтовку на стол, открыл ящик, достал магазин. Вытащил один патрон, протянул Пьеру. Тот взял, покрутил в пальцах. Пуля была серебристого цвета, но не стальная. Легче. И на донце капсюля странная маркировка — белый крестик.

— Серебро? — спросил Пьер с усмешкой. — Серьёзно?

— Сплав серебра с медью и свинцом, — сказал Гарри ровно, без улыбки. — Семьдесят процентов серебра. Пробивная способность чуть ниже обычной бронебойной, но для мягких целей работает отлично. И да, для некоторых тварей серебро реально имеет значение.

— Вампиры небось боятся?

— Вампиры боятся. — Гарри посмотрел на него без тени юмора. — А гули — ещё больше. У них метаболизм, который плохо реагирует на серебро. Отравление, некроз тканей, замедление регенерации. У вампиров немного другая физиология, но серебро тоже работает. Правда, их вы в Бангладеше вряд ли встретите. Они предпочитают другие климатические зоны.

Пьер хмыкнул.

— То есть вампиры существуют.

— Существуют. Но не те, что в кино. — Гарри забрал патрон обратно, вставил в магазин. — Реальные вампиры — это мутировавшие люди с изменённым метаболизмом. Им нужна кровь для выживания, они не переносят ультрафиолет, у них повышенная регенерация. Но они не превращаются в летучих мышей и не боятся чеснока. Зато их можно убить — серебром, огнём, разрушением мозга.

— Звучит как бред из фильма.

— Звучит. Пока вы не увидите, как гуль с тремя пулями в груди продолжает бежать. А с серебряными — падает и не встаёт. — Гарри положил магазин на стол. — Верить не обязательно. Просто используйте. Магазинов по тридцать патронов, стандарт. Дам вам шесть штук. Ещё два — с обычными бронебойными, если вдруг наткнётесь на живых людей в бронежилетах.

Он положил магазины на стол, потом достал коробку поменьше. Открыл. Внутри лежали патроны для пистолета — девятимиллиметровые, тоже серебристые.

— Для Глока. Тот же принцип. Четыре магазина, по семнадцать патронов.

— А святая вода в комплекте идёт? — спросил Пьер.

Гарри хмыкнул.

— Святая вода для вампиров работает, но не так, как в кино. Не испаряет их. Просто вызывает химический ожог, если правильно освящена. Проблема в том, что найти священника, который знает правильный обряд, херово трудно. Церковь не особо делится такими знаниями. — Он пожал плечами. — Мы тут занимаемся наукой, а не теологией.

— Наукой про нежить.

— Наукой про биологические аномалии. — Гарри поправил очки на лбу. — Называйте как хотите, но у них есть физиология. Есть слабости. Есть способы их убить. Наша задача — дать вам инструменты.

Он отошёл к другому стеллажу, снял дробовик. Benelli M4 — знакомая модель, Пьер работал с такими. Но и тут были изменения: ствол короче, на цевье какой-то странный фонарь с толстой линзой.

— Боеприпасы специальные, — сказал Гарри, доставая патроны из коробки. — Дробь смешанная: серебро, железо, соль.

— Соль? — Пьер не удержался от смешка. — Вы издеваетесь?

— Я серьёзен как инфаркт. Соль для некоторых существ работает как химический ожог. Плюс она гигроскопична — вытягивает влагу из тканей. Когда вы всадите такую дробь в гуля с близкого расстояния, он получит не просто рану. Он получит очаг некроза, который будет расползаться. Медленно, но расползаться.

— Звучит как алхимия.

— Звучит как химия. — Гарри вставил патрон в магазин. — Ещё есть зажигательные. Магниевая начинка. Попадёте — цель загорится. Гули не любят огонь. Вампиры тоже, хотя у них другая причина — ускоренный метаболизм делает их ткани более горючими.

Он положил дробовик рядом с винтовкой, достал ещё одну коробку. Открыл — внутри лежали гранаты, но не обычные. Корпуса белые, с красной полосой.

— Термобарические. Высокая температура, выжигание кислорода. Для замкнутых пространств — туннелей, подвалов, нор. Где гули обычно прячутся.

Пьер взял одну гранату, покрутил. Лёгкая. Пластиковый корпус.

— А крестик на грудь повесить не хотите?

Гарри наконец усмехнулся.

— Крестик можете взять, если верующий. На вампиров работает, но только если вы реально верите. Не знаю, почему. Может, психосоматика, может, что-то другое. Но если вы атеист — бесполезно. Гули на кресты вообще не реагируют, им плевать на религию.

— Проверяли?

— Ага. Несколько раз. Один священник-экзорцист из Ватикана приехал, думал, что справится молитвами. — Пауза. — С вампиром сработало, тот орал и пятился. С гулем — нет. Гуль просто разорвал ему горло. Крест не помог.

Молчание. Пьер посмотрел на Гарри внимательнее. Тот не шутил. В его глазах было что-то усталое, видевшее слишком много.

— Понял, — сказал Пьер.

— Вот и отлично. — Гарри положил руку на винтовку. — Ещё момент. Вот этот фонарь на дробовике. Не совсем фонарь. Ультрафиолетовая лампа, двести восемьдесят нанометров. Для вампиров — как напалм. Обжигает кожу, вызывает волдыри, разрушает клетки. На гулей не действует, но помогает видеть следы биологических жидкостей. Кровь, слюна, моча. Гули метят территорию. Найдёте метки — найдёте логово.

— Метят территорию, — повторил Пьер. — Как собаки.

— Хуже собак. Потому что у них интеллект. Примитивный, но достаточный, чтобы расставлять ловушки и планировать засады. Вампиры умнее, но их меньше, и они реже собираются группами. А гули — стайные хищники.

Гарри обошёл стол, открыл сейф, достал ещё несколько вещей. Нож с чёрным клинком — серебро, судя по всему. Небольшие ампулы в металлических футлярах.

— Нож — серебряное покрытие, режет плоть гулей легче, чем обычная сталь. Ампулы — концентрированное серебро в коллоидном растворе. Если вас укусят или поцарапают, сразу обрабатываете рану. Не ждёте. Инфекция от гулей развивается быстро. В течение часа можете начать бредить и терять координацию.

— Заражение?

— Не совсем. Токсины в их слюне и под когтями. Вызывают некроз, лихорадку, галлюцинации. Без лечения — летальный исход за двенадцать часов. У вампиров другое — они могут обратить жертву через укус, но это долгий процесс, несколько дней. С гулями быстрее и проще — заражение токсинами. Так что вот эти ампулы — ваша страховка.

Пьер взял одну ампулу, посмотрел на свет. Прозрачная жидкость с сероватым оттенком.

— А если не успеешь?

— Тогда твой напарник должен будет тебя пристрелить. — Гарри сказал это буднично, как прогноз погоды. — Чтобы ты не превратился в проблему.

Пьер сунул ампулу в карман.

— Весело.

— Работа такая. — Гарри начал складывать всё оружие на стол. — Берите, примеряйте. Оптика на винтовку — какую предпочитаете?

— ACOG, если есть. Или EOTech с увеличением.

— Есть оба. Попробуете, выберете. Ещё дам вам бронежилет, но учтите — гули не стреляют. Они рвут когтями и зубами. Так что жилет защитит от людей, но от гуля спасёт только расстояние и быстрая реакция. Вампиры иногда используют оружие, если они достаточно старые и сохранили интеллект. Но с такими вы вряд ли столкнётесь на первой операции.

Пьер начал проверять оружие. Взял винтовку, снял магазин, проверил затвор, прицелился. Баланс хороший, вес привычный. Потом пистолет — Glock 17, стандарт. Дробовик тяжеловат из-за лампы, но терпимо.

Гарри смотрел, как он работает, и кивнул с одобрением.

— Видно, что руки помнят.

— Двадцать лет помнят.

— И всё равно не верите в гулей и вампиров.

Пьер опустил дробовик, посмотрел на него.

— Я верю в то, что могу убить. Люди, звери — это понятно. А вся эта... нечисть... — Он пожал плечами. — Посмотрим.

— Посмотрите, — согласился Гарри. — И когда увидите, вспомните, что я вам говорил. Серебро, огонь, расстояние. Три правила. Соблюдаете — живёте. Игнорируете — становитесь кормом. Или одним из них, что ещё хуже.

Он собрал патроны, магазины, ампулы в два рюкзака, аккуратно уложил.

— Ещё момент. — Гарри достал из ящика небольшую пластиковую коробку, открыл. Внутри лежали беруши. — Не обычные. С активным шумоподавлением. Гули используют звуки для дезориентации жертвы. Визг, скрежет, что-то вроде ультразвука. Без защиты можете потерять координацию.

— Они визжат, — сказал Пьер ровно. — Понял.

— Не визжат. Кричат так, что у вас из ушей кровь пойдёт. Вампиры тоже могут использовать звук, но по-другому — гипнотический эффект, низкие частоты. Вводят жертву в транс. Беруши помогают и от этого.

Пьер взял коробку, сунул в карман.

— Что-то ещё? Чеснок? Осиновые колья?

Гарри усмехнулся, но без веселья.

— Чеснок для вампиров работает слабо, раздражает их обоняние, но не убивает. Осиновые колья — миф. Единственное, что работает — разрушение мозга или полное уничтожение тела. Огонь, взрывчатка, обезглавливание. Для вампира — серебро в сердце или солнечный свет. Для гуля — огонь или разрушение черепа. Всё остальное — сказки.

Он обошёл стол, взял со стеллажа ещё один предмет — короткий тесак в кожаных ножнах, похожий на мачете, но шире и тяжелее. Протянул Пьеру.

— Кукри. Непальцы используют. Если дойдёт до ближнего контакта и нужно будет рубить, это лучше ножа. Клинок из высокоуглеродистой стали, покрытие серебром. Рубит кости как масло.

Пьер взял кукри, вытащил из ножен. Лезвие тяжёлое, изогнутое, с заточкой как бритва. Провёл пальцем рядом с кромкой — острое. Очень.

— Спасибо.

— Не за что. — Гарри сел на край стола, скрестил руки. — Слушайте, Дюбуа. Я понимаю, что вы скептик. Я понимаю, что всё это звучит как бред. Я сам когда-то так думал. Потом увидел своего напарника, которого гуль разорвал за четыре секунды. Парень был спецназовец, весил под сто кило, тренировался каждый день. И его разорвали, как мешок с тряпками. А через год видел, как вампир выпил досуха целую семью — отца, мать, двоих детей. За одну ночь. Нашли их утром, белых как мел, без капли крови в телах.

Он помолчал.

— Так что можете шутить сколько угодно. Но когда окажетесь там, в темноте, с этими тварями — используйте то, что я вам дал. Серебро, огонь, расстояние. И может, выживете.

Пьер кивнул, убрал кукри обратно в ножны.

— Понял.

Гарри встал, похлопал его по плечу.

— Тогда удачи. И возвращайтесь живым. Мне нравится, когда моё оружие приносят обратно в одном куске.

Пьер забросил рюкзаки на плечи, взял оружие. Тяжесть была привычной, почти успокаивающей. Железо, порох, масло. Язык, который он знал с молодости. А всё остальное — серебро, гули, вампиры, визг — пока оставалось абстракцией. Теорией.

Но где-то в глубине, в том месте, где жила память о Зоне и о старике Лебедеве с его сывороткой, что-то тихо шептало: может, Гарри прав. Может, там, в Бангладеше, его ждёт что-то, чего он ещё не видел.

Он вышел из оружейки в липкую японскую жару, и дверь за ним захлопнулась с металлическим лязгом.

Столовая на базе работала круглосуточно, но в три часа дня была почти пустой. Пьер сидел у окна с подносом — рис, курица в каком-то соусе, овощи, кофе. Ел механически, глядя на взлётную полосу, где садился транспортник. Жара за стеклом плавила воздух, и асфальт дрожал маревом.

Он допил кофе, когда дверь столовой распахнулась и вошла женщина. Пьер посмотрел — автоматически, как смотрел всегда, оценивая. Рыжие волосы, собранные в хвост, зелёные глаза, лицо с правильными чертами и россыпью веснушек на переносице. Рост под метр семьдесят, спортивное телосложение, но не перекачанное — гибкое, собранное. Камуфляжные штаны, чёрная футболка, на поясе кобура. Двигалась легко, уверенно, как человек, который знает своё тело и контролирует каждый шаг.

Она взяла поднос, загрузила его едой, оглядела зал. Заметила Пьера. Пошла к нему. Остановилась у стола.

— Вы Дюбуа?

Акцент — лёгкий, но узнаваемый. Франкоговорящая, но не из Франции. Бельгия, скорее всего.

— Да.

— Жанна Вандевалле. — Она поставила поднос напротив. — Можно?

— Конечно.

Села, развернула салфетку, взяла вилку. Начала есть спокойно, без спешки, но он заметил, как она ест — быстро, эффективно, как привыкли есть военные на операциях. Между ними легло молчание. Не неловкое, просто рабочее.

Пьер откинулся на спинку стула.

— Вандевалле. Фламандское?

— Да. Из Брюгге. — Она подняла взгляд. — Но говорю на французском лучше, чем на нидерландском. Родители переехали в Валлонию, когда мне было шесть.

— Удобно для работы.

— Для работы удобно говорить на пяти языках. Пока что у меня четыре. — Усмехнулась. — Арабский учу.

— Пригодится.

Она кивнула, продолжила есть. Пьер смотрел на её руки — ухоженные, но с мозолями на ладонях. Стрелок. И ногти коротко острижены, без лака. Практично. На левом запястье шрам — тонкий, старый, похожий на порез. На правом плече, где футболка немного сползла, край татуировки — что-то чёрное, геометрическое.

— Вы смотрите, как будто досье читаете, — сказала она, не поднимая глаз от тарелки.

— Привычка.

— У меня тоже. — Она наконец подняла взгляд, и Пьер поймал прямой, оценивающий взгляд зелёных глаз. — Шрам на лице от ножа. Плечи и спина перегружены, значит, таскаете тяжёлое снаряжение годами. Руки — сухожилия как верёвки, кисти широкие. Снайпер или пулемётчик. Ходите тихо, даже здесь, в столовой. Спина к стене, обзор на дверь. Легион, ЧВК, или спецназ.

Пьер усмехнулся.

— Досье читали?

— Читала. Но это видно и так. — Она допила воду. — Вас Крид завербовал?

— Угу.

— Меня тоже. Полгода назад. — Она вытерла губы салфеткой. — Работала в DGSE, потом фриланс, потом Виктор нашёл меня в Мали и сказал, что у него есть предложение.

— И вы согласились.

— Не сразу. Сначала думала, что он спятил. — Она положила вилку. — Нечисть, аномалии, культы. Звучало как бред. Потом он показал мне фотографии. Видео. Отчёты. Я всё равно не верила, пока не попала на первую операцию.

— Где?

— Конго. Деревня в джунглях, тридцать человек исчезли за неделю. Нашли их в пещере. Точнее, то, что от них осталось. — Пауза. — Гули. Целый клан. Мы зачищали три дня. Огнемёты, взрывчатка, серебро. Потеряли двоих.

Она сказала это ровно, без эмоций, но Пьер видел, как что-то дрогнуло в её глазах. Память.

— Теперь верите?

— Теперь знаю. — Она откинулась на спинку стула, скрестила руки. — А вы всё ещё скептик, судя по тому, как смотрели на Гарри, когда он выдавал вам серебряные пули.

Пьер поднял бровь.

— Откуда знаете?

— Гарри всем рассказывает. Ему нравится смотреть, как новички реагируют. — Усмехнулась. — Обычно они либо смеются, либо думают, что попали в психушку. Вы смеялись?

— Немного.

— Я тоже смеялась. — Она наклонилась вперёд, оперлась локтями о стол. — Пока не увидела, как гуль с тремя обычными пулями в груди вырвал человеку кишки. А потом как один серебряный выстрел в голову уложил его намертво.

Молчание. Пьер смотрел на неё, и что-то в её взгляде говорило, что она не врёт. Она видела это. И осталась.

— Так вы теперь верующая? — спросил он. — Кресты, молитвы, святая вода?

Жанна фыркнула.

— Я атеистка. Кресты не работают, если не веришь. Проверяла. А святая вода — лотерея. Нужен правильный священник, правильный обряд. Слишком сложно. Проще взять дробовик с серебряной дробью и разнести твари башку. — Она выпрямилась. — Но вампиры реагируют на веру. Если ты реально веришь в то, что крест тебя защитит, он работает. Не знаю, почему. Может, психосоматика, может, что-то ещё.

— Вы встречали вампиров?

— Одного. В Румынии, год назад. Старый, умный, опасный. Прятался в заброшенном монастыре, питался бродягами и туристами. Мы заходили днём, когда он спал. Осиновый кол в сердце. — Она пожала плечами. — Сработало. Но это было рискованно. Он проснулся на секунду раньше, чем нужно. Чуть не убил Маркуса.

— Маркус?

— Командир группы. Немец. Бывший KSK. — Она посмотрела на часы. — Кстати, через час брифинг. Познакомитесь с остальными. Маркус, Ахмед, Томас, я. Пятеро на операцию в Бангладеш.

Пьер кивнул.

— Понятно.

Жанна встала, взяла поднос.

— Ещё кое-что, Дюбуа. Я видела ваше досье. Легион, Зона, Балканы, Красное море. Впечатляет. Но здесь другая война. Здесь враг не всегда человек. Иногда он выглядит как человек, но внутри — хищник, который пережил тысячи лет эволюции, чтобы убивать нас. — Она помолчала. — Так что оставьте скепсис за дверью. Или он вас убьёт.

Она развернулась и пошла к выходу. Пьер смотрел ей вслед — на походку, осанку, на то, как она двигается. Боец. Настоящий. И она права — он всё ещё не верит до конца. Но что-то в её словах, в её глазах заставляет его задуматься.

Он встал, взял поднос, отнёс на стойку. Вышел из столовой в коридор. Жара била в лицо, когда он толкнул дверь наружу. Где-то ревел двигатель, кто-то кричал команды на плацу. База жила своей жизнью.

Пьер закурил, прислонился к стене. Вспомнил Зону. Вспомнил, как там, в подвале разрушенной больницы, старик Лебедев говорил, что мир полон вещей, которые наука не может объяснить. Тогда Пьер не слушал. Просто хотел выжить. Но Лебедев был прав.

И теперь, здесь, на японской базе, с серебряными пулями в рюкзаке и рыжей бельгийкой, которая говорит про вампиров и гулей как про реальность, — теперь Пьер начинает понимать, что мир больше, чем он думал. И страшнее.

Он затянулся, выдохнул дым.

Через час брифинг. Встреча с командой. Первый шаг в новую войну.

Он докурил, затоптал бычок, пошёл по дорожке к административному корпусу. В голове крутилась мысль: Жанна Вандевалле. Рыжая, зеленоглазая, с фламандской фамилией и шрамами на руках. Красивая, опасная, профессиональная. Хороший напарник. Или плохой — в зависимости от того, как посмотреть.

Но одно точно — скучно не будет.

---

Брифинг-комната была маленькой и душной. Кондиционер гудел, но не особо помогал. Длинный стол, стулья, проектор на стене, карты, фотографии. Пьер вошёл и сразу увидел Жанну — она сидела сбоку, листала планшет. Подняла взгляд, кивнула.

— Дюбуа. Вовремя.

Рядом с ней сидел здоровенный мужик лет сорока — короткая стрижка, квадратная челюсть, шрам через бровь. Немец, судя по всему. Маркус. Он встал, протянул руку.

— Маркус Кёлер. Командир группы.

Пьер пожал руку. Хват крепкий, уверенный.

— Пьер Дюбуа.

— Знаю. Читал досье. — Маркус сел обратно. — Хорошее резюме. Легион, Зона, ЧВК. Крид выбирает правильных людей.

Справа от Маркуса сидел худой смуглый парень с бородой и умными глазами. Он кивнул Пьеру.

— Ахмед Эль-Фаси. Марокко. Разведка, языки, связь.

— Пьер.

— Приятно познакомиться.

Последний — молодой парень лет двадцати пяти, светлые волосы, веснушки, нервные руки. Американец, судя по акценту.

— Томас Ли. Медик. — Он протянул руку через стол. — Рад, что ты с нами.

Пьер пожал руку, сел. Жанна подняла взгляд от планшета.

— Значит, теперь нас пятеро. Маркус командует, Ахмед — разведка и связь, Томас — медик, я — снайпер и второй стрелок, ты — штурмовик и тяжёлое вооружение.

— Понятно.

Маркус встал, подошёл к проектору, включил. На стене появилась карта Бангладеш.

— Завтра вылетаем. Цель — дельта Ганга, юго-западный район. Серия исчезновений, трупы с признаками поедания, слухи о культе. Местная полиция в курсе, но бездействует. Или не может действовать, или не хочет. — Он переключил слайд. Фотография трупа. Изуродованного, разорванного, со следами укусов. — Это один из последних. Нашли три дня назад. Экспертиза показала, что укусы не человеческие. Челюсть шире, зубы острее, сила укуса больше.

Томас поморщился.

— Гули?

— Похоже. — Маркус переключил ещё раз. Карта района, отмеченные точки исчезновений. — Клан, судя по количеству жертв. Минимум десять особей, максимум — двадцать. Прячутся в трущобах, подвалах, канализации. Охотятся ночью, выбирают одиноких жертв.

Ахмед наклонился вперёд.

— Местные знают?

— Подозревают. Но боятся говорить. Религиозные лидеры молчат, полиция тоже. Наша задача — найти гнездо, зачистить, взять образцы, если возможно.

— Живьём? — спросила Жанна.

— Если получится. Но приоритет — безопасность команды. — Маркус посмотрел на каждого. — Никаких героев. Работаем группой, прикрываем друг друга, используем серебро и огонь. Если кто-то ранен — сразу обрабатываем серебром. Токсины гулей быстрые и опасные.

Пьер слушал, смотрел на карту, на фотографии. Всё это звучало реально. Слишком реально. Трупы, карты, анализ. Как обычная военная операция. Только цель — не люди. А что-то другое.

Маркус закончил, выключил проектор.

— Вопросы?

Молчание.

— Тогда готовьтесь. Завтра в шесть утра вылет. Проверьте снаряжение, оружие, медикаменты. Спите. Там будет жарко, грязно и опасно.

Он вышел. Ахмед и Томас последовали за ним. Остались только Пьер и Жанна.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на взлётную полосу.

— Первый раз всегда странный, — сказала она тихо. — Слушаешь про гулей и думаешь: это бред. Но потом видишь их. И понимаешь, что бред — это наша старая картина мира.

Пьер подошёл, встал рядом.

— Вы верите, что мы справимся?

Жанна повернула голову, посмотрела на него. Зелёные глаза, серьёзные, без смеха.

— Я верю, что у нас есть шанс. Если будем работать вместе. — Пауза. — И если ты перестанешь сомневаться.

Он кивнул.

— Постараюсь.

Она усмехнулась, хлопнула его по плечу.

— Тогда увидимся завтра. И Дюбуа? — Она уже шла к двери, но обернулась. — Не влюбляйся. Я плохо работаю с теми, кто пялится на мою задницу вместо того, чтобы прикрывать спину.

Пьер фыркнул.

— Не волнуйся. У меня другие приоритеты.

— Отлично. — Она вышла, и дверь закрылась за ней с мягким щелчком.

Пьер остался один. Посмотрел на карту на стене, на отмеченные точки, на фотографии трупов.

Завтра. Бангладеш. Гули. Жара, грязь, кровь.

И рыжая бельгийка с зелёными глазами, которая говорит про вампиров, как про факт.

Мир действительно стал больше. И страшнее.

Но это была его работа. И он всегда делал свою работу.

Глава 2

Вечер. Пьер шёл по базе без цели, просто разминал ноги после дня, проведённого в казарме и на стрельбище. Жара спала, но воздух всё равно был липким. Он свернул к старому ангару на краю базы, где обычно тусовались контрактники и наёмники — те, кто не вписывался в регулярную армейскую структуру.

У входа курили двое. Один — высокий, худой, с выбритыми висками и татуировкой на шее. Второй — приземистый, квадратный, с лицом боксёра. Говорили по-английски, но с акцентом. Пьер узнал его сразу — балтийский. Латыши или литовцы.

Он прошёл мимо, кивнул. Они кивнули в ответ, продолжили разговор. Пьер толкнул дверь ангара. Внутри было прохладнее — вентиляторы гоняли воздух. Несколько столов, стулья, диваны, холодильник в углу. На стене телевизор показывал что-то спортивное без звука. За одним из столов сидели те же двое, что курили снаружи, плюс ещё один — старше, с седой щетиной и усталыми глазами.

На столе — карты, пепельница, бутылки пива, пачки сигарет. Играли в покер. Деньги лежали стопками — доллары, евро.

Пьер подошёл к холодильнику, достал пиво, открыл. Сделал глоток, оглядел помещение. Балтийцы переглянулись, потом высокий кивнул ему.

— Хочешь подсесть?

Акцент густой, но понятный. Пьер сделал вид, что задумался. Потом пожал плечами, улыбнулся.

— Я не знать, я плохо играть. — Утрированный французский акцент, ломаный английский. — Но можно смотреть?

— Смотри. — Приземистый махнул рукой. — Только не мешай.

Пьер подсел, поставил пиво на край стола. Смотрел, как они играют. Высокого звали Карлис, приземистого — Роландс, седого — Юрис. Все трое латыши, работали на контрактах в разных точках, сейчас на базе временно, ждут следующей переброски.

Играли грубо, без финессов. Блефовали очевидно, ставки делали предсказуемо. Юрис был осторожным, Карлис — агрессивным, Роландс — азартным дураком. Пьер смотрел, запоминал, пил пиво и изредка комментировал по-французски, как будто сам с собой.

— Ох, это плохо, плохо... — бормотал он, когда Роландс сбрасывал хорошую руку. — Зачем он это делать?

Карлис усмехнулся.

— Ты правда не понимаешь?

— Я? — Пьер сделал удивлённое лицо. — Я простой солдат. Карты — это сложно. Я только... как это... блэкджек? Нет, рулетка? — Он почесал затылок. — Во Франции мы больше пить вино.

Роландс гоготнул.

— Франция. Вино, сыр, Эйфелева башня. И армия, которая сдаётся.

— Эй, эй! — Пьер поднял руки, изображая обиду. — Легион не сдаваться! Легион — это... как вы говорить... badass!

Они засмеялись. Юрис посмотрел на него внимательнее.

— Ты из легиона?

— Был. Давно. — Пьер махнул рукой. — Теперь здесь. Новый контракт.

— С двадцать восьмым?

— Да.

Молчание. Они переглянулись. Юрис кивнул.

— Хорошая работа. Платят много?

— Платить нормально. — Пьер допил пиво. — Но я ещё не работать. Завтра вылетать.

Карлис сдал карты. Юрис посмотрел свои, поставил. Роландс тоже. Карлис поднял ставку. Юрис скинул. Роландс подумал, пошёл ва-банк. Карлис открылся — пара валетов. Роландс открылся — пара десяток. Карлис сгрёб банк.

Роландс выругался по-латышски.

— Опять!

— Ты слишком жадный, — сказал Юрис спокойно. — Нужно знать, когда останавливаться.

Пьер наклонился вперёд, изображая интерес.

— Это... как это называется... покер?

— Техасский холдем, — сказал Карлис. — Простая игра. Хочешь попробовать?

Пьер заколебался.

— Я не знать правила хорошо...

— Научим. — Роландс похлопал по стулу рядом. — Садись. Начальная ставка двадцать баксов. Можешь?

Пьер полез в карман, достал мятую двадцатку.

— Только это. Если проиграть — всё, я уходить.

— Ладно. — Карлис сдал карты.

Пьер взял свои, посмотрел. Пара тройки. Слабая рука. Он нахмурился, как будто пытается вспомнить правила.

— Это... хорошо?

— Покажи.

Он показал. Роландс расхохотался.

— Не показывай карты! Это секрет!

— Ой! — Пьер прикрыл карты ладонью. — Извини, извини. Я забыть.

Они играли. Пьер проигрывал медленно, делая глупые ставки, сбрасывая хорошие карты, идя ва-банк на мусоре. Через полчаса он остался без денег. Роландс сгрёб его двадцатку, ухмыляясь.

— Удача не на твоей стороне, француз.

— Да... — Пьер вздохнул, потёр лицо. — Может, ещё одна партия? Я могу поставить... — Он похлопал по карманам. — У меня есть часы. Хорошие. Японские.

Карлис прищурился.

— Покажи.

Пьер снял часы — действительно хорошие, G-Shock, тактические. Положил на стол. Карлис взял, покрутил, посмотрел.

— Сколько стоят?

— Двести. Может, двести пятьдесят.

— Ладно. Играем на часы. Но ты не показывай карты, идиот.

— Хорошо, хорошо!

Играли дальше. Пьер выигрывал немного, проигрывал больше. Через час часы перешли к Юрису. Пьер изображал расстройство.

— Блядь... это были хорошие часы.

— Хочешь отыграться? — спросил Роландс. — Может, у тебя ещё что-то есть?

Пьер задумался.

— У меня есть нож. Американский, складной. И... — Он замолчал, как будто не хотел говорить.

— И что?

— У меня есть кое-что ценное. Но я не могу ставить.

— Почему?

— Это... как сказать... личное.

Карлис наклонился вперёд.

— Говори.

— У меня есть... — Пьер понизил голос. — У меня есть информация. О том, где лежат хорошие вещи. На базе. Оружие, снаряжение. Иногда списывают, но не убирают. Знаешь?

Они переглянулись. Юрис кивнул медленно.

— Интересно.

— Но я не могу просто так сказать, — продолжил Пьер. — Если я проиграть — скажу. Если выиграть — вы возвращать часы.

— Хорошо. — Карлис сдал карты.

Пьер взял свои. Посмотрел. Флеш-рояль? Нет, просто хороший флеш. Он сделал ставку. Небольшую. Остальные пошли. Карлис повысил. Пьер подумал, пошёл. На вскрытии у него был флеш, у Карлиса — фулл-хаус. Карлис выиграл.

— Ну что, француз? — Роландс ухмыльнулся. — Рассказывай.

Пьер вздохнул, наклонился ближе.

— Хорошо. Старый склад, за третьим ангаром. Там списанное оружие, но некоторые вещи рабочие. Просто бумаги не заполнены. Если быстро взять — никто не узнает.

— Ты проверял?

— Один раз. Взял запчасти для своей винтовки.

Юрис кивнул.

— Может, правда. Может, пиздишь.

— Проверьте, — сказал Пьер. — Я не врать.

Они помолчали. Потом Карлис достал новую колоду.

— Ещё партию?

— У меня нет денег, — сказал Пьер. — Я уже всё проиграл.

— Можешь поставить что-то ещё. — Роландс посмотрел на него. — Пайки, сигареты, что угодно.

Пьер почесал подбородок.

— Хорошо. У меня есть пайки. Пять штук. MRE, американские.

— Сколько стоят?

— Пятнадцать долларов каждый.

— Ладно. Семьдесят пять за пять штук. Играем.

Играли дальше. Пьер начал выигрывать. Немного. Отбил пайки. Потом отбил часы. Потом начал забирать их деньги. Медленно, по чуть-чуть. Через полтора часа у него была приличная стопка. Балтийцы хмурились, но продолжали играть.

— Удача повернулась, — пробормотал Юрис.

— Да! — Пьер улыбался широко. — Может, я начинать понимать эта игра!

Роландс злился, ставил больше, проигрывал ещё больше. Карлис пытался блефовать, но Пьер читал его как открытую книгу. Юрис был осторожен, но даже он начал терять. Через два часа у Пьера было больше половины денег на столе.

Роландс швырнул карты.

— Хватит! Ты жульничаешь!

— Я? — Пьер сделал невинное лицо. — Как я могу? Вы сами сдавать карты!

— Ты что-то делаешь!

Юрис поднял руку.

— Стоп. Он не жульничает. Он просто... научился. — Он посмотрел на Пьера внимательно. — Ты играл раньше, так?

Пьер пожал плечами.

— Немного. В легионе. Но давно. Я забыл.

— Ты не забыл. — Юрис откинулся на спинку стула. — Ты нас разыграл.

Пьер допил пиво, поставил бутылку.

— Может быть. Но вы пригласили меня играть. Я просто... как вы сказали... научился.

Карлис выругался по-латышски. Роландс сжал кулаки. Юрис поднял руку снова.

— Всё нормально. Это честная игра. Мы проиграли. — Он посмотрел на Пьера. — Но у нас кончились деньги.

Пьер собрал свой выигрыш, пересчитал. Около шестисот долларов. Неплохо. Потом посмотрел на них.

— У вас ещё что-то есть?

— Нет.

— Ничего?

Роландс злобно посмотрел на него.

— Ты хочешь забрать наше оружие, да?

— Если вы хотите отыграться... — Пьер пожал плечами. — Я не против.

Карлис посмотрел на Роландса, потом на Юриса.

— У меня есть Вектор. Новый. С обвесом. Коллиматор, фонарь, глушитель.

— Крисс Вектор? — Пьер поднял бровь. — Серьёзно?

— Серьёзно. — Карлис сжал зубы. — Стоит три тысячи. Плюс две пачки патронов Hydra-Shok. Ещё тысяча.

— И ты ставишь это?

— Если ты поставишь всё, что выиграл. Шестьсот.

Пьер задумался. Сделал вид, что колеблется.

— Не знаю... Вектор — это хорошо, но шестьсот долларов — это тоже хорошо.

— Боишься?

— Нет. Просто думаю.

— Тогда играй. — Карлис сдал карты.

Пьер взял свои. Посмотрел. Две пары — дамы и десятки. Хорошая рука, но не отличная. Он сделал ставку. Карлис пошёл. Роландс скинул. Юрис скинул. На столе легли три карты — дама, шестёрка, четвёрка. У Пьера теперь сет. Карлис ставил агрессивно. Пьер уравнивал. Четвёртая карта — двойка. Карлис ставил ещё. Пьер уравнивал. Пятая карта — туз.

Карлис пошёл ва-банк.

Пьер посмотрел на него. Читал. Карлис нервничал. Слишком сильно давил. Блеф? Или реально сильная рука? Пьер подумал. Сет дам — это хорошо. Но Карлис мог собрать стрит или флеш. Вероятность низкая, но есть.

Он колебался специально. Потом вздохнул.

— Ладно. Я иду.

Открылись. У Карлиса была пара тузов. Сильная рука, но не достаточно. У Пьера — сет дам. Он выиграл.

Карлис побелел. Роландс выругался. Юрис закрыл лицо руками.

— Блядь... — выдохнул Карлис.

Пьер собрал деньги, сложил в карман. Потом посмотрел на Карлиса.

— Вектор?

— Дай мне день. Я принесу завтра.

— Нет. — Пьер покачал головой. — Сейчас.

Карлис сжал кулаки, но Юрис положил руку ему на плечо.

— Давай. Ты проиграл честно.

Карлис встал, вышел. Вернулся через десять минут с кейсом. Швырнул его на стол.

— Вот. Забирай.

Пьер открыл кейс. Внутри — Kriss Vector, чёрный, новый, с коллиматором Aimpoint, тактическим фонарём, глушителем. Две пачки патронов Federal Hydra-Shok, калибр .45 ACP. Красота.

Он закрыл кейс, взял.

— Спасибо за игру, господа.

Встал, пошёл к выходу. Роландс окликнул его:

— Эй, француз!

Пьер обернулся.

— Да?

— Ты не француз, так?

Пьер усмехнулся.

— Я легионер. Это всё, что нужно знать.

Вышел в ночь. Воздух был прохладным, небо чистым. Пьер закурил, постоял, глядя на звёзды. В кармане — шестьсот долларов. В руках — новенький Вектор с патронами. Неплохой вечер.

Он пошёл к казарме, улыбаясь. Старые трюки работают всегда. Притвориться дураком, втереться в доверие, дождаться момента. Легион научил его многому. В том числе — как обыграть людей, которые думают, что они умнее.

Карлис, Роландс и Юрис останутся на базе ещё неделю, будут злиться, ругаться, может, попытаются что-то сделать. Но Пьер завтра улетает в Бангладеш. И к тому времени, как они что-то придумают, он уже будет далеко. Охотиться на гулей. С новеньким Вектором.

Он затушил сигарету, вошёл в казарму. Положил кейс на койку, открыл. Достал Вектор, проверил. Идеальное состояние. Даже не стреляли из него, судя по стволу. Карлис, видимо, берёг его. Жалко. Теперь это оружие Пьера.

Он разобрал, почистил, собрал обратно. Привычные движения, успокаивающие. Потом лёг на койку, закрыл глаза.

Завтра — Бангладеш. Жара, грязь, гули. Команда — Маркус, Жанна, Ахмед, Томас. Новая война. Новые враги.

Но сегодня — победа. Маленькая, незначительная. Но победа. И это было хорошо.

Он уснул с улыбкой.

Четыре утра. Казарма жила приглушённым гулом — скрип койки, шуршание ткани, лёгкий звон металла по металлу. Пьер проснулся за пять минут до будильника, как всегда. Привычка легиона: просыпаться раньше сигнала, чтобы тело успело включиться до того, как начнётся движуха.

Он сел на койке, потёр лицо. Рядом уже возились Маркус и Ахмед. Маркус методично укладывал рюкзак, проверяя каждый предмет по списку. Ахмед сидел на полу, разложив перед собой радиостанцию, антенны, запасные батареи. Томас ещё спал, но его будильник должен был сработать через минуту.

Пьер встал, прошёл в душевую. Холодная вода смыла остатки сна. Он побрился, оделся — камуфляж, футболка, берцы. Вернулся к койке, где его ждало снаряжение.

Рюкзак. HK417 с магазинами. Глок на поясе. Дробовик. Нож. Кукри. И кейс с Вектором. Пьер открыл кейс, достал автомат, проверил в последний раз. Затвор ходил мягко, коллиматор работал, глушитель сидел плотно. Две пачки Hydra-Shok лежали рядом — сорок пять калибр, расширяющиеся пули. Для гулей, как сказал Гарри, работают отлично.

— Откуда у тебя Вектор? — спросил Маркус, не отрываясь от своего рюкзака.

— Выиграл в карты.

Маркус поднял взгляд, усмехнулся.

— У латышей?

— Угу.

— Карлис орёт на всю базу, что его кинули.

— Я не кидал. Он сам поставил.

— Знаю. — Маркус вернулся к своим делам. — Но будь осторожен. Он злопамятный.

— Завтра я буду в Бангладеше. Пусть злится.

Ахмед обернулся, посмотрел на Вектор.

— Хорошая вещь. Скорострельная, компактная. Но жрёт патроны быстро.

— Знаю. Взял запас.

— Серебряные?

— Обычные. Гарри сказал, серебро для основного оружия, обычные — для запасного.

Ахмед кивнул, вернулся к радиостанции. Томас наконец проснулся, сел на койке, зевая. Посмотрел на часы.

— Чёрт. Уже четыре.

— Давай, подъём, — сказал Маркус. — Через полтора часа вылет.

Томас встал, поплёлся в душевую. Маркус закончил укладку рюкзака, проверил вес, кивнул себе. Потом подошёл к Пьеру, посмотрел на его снаряжение.

— Ты взял термобарики?

— Две штуки.

— Бери четыре. В Бангладеше много закрытых пространств. Подвалы, туннели. Если найдём гнездо, термобарики незаменимы.

— Хорошо.

Пьер отложил Вектор, пошёл к стеллажу с боеприпасами и гранатами. Взял ещё две термобарические гранаты, сунул в рюкзак. Тяжесть увеличилась, но не критично. Он вернулся, начал укладывать патроны. Магазины для HK417 — шесть штук, серебряные. Два магазина с бронебойными. Для Глока — четыре магазина, семнадцать патронов в каждом. Для Вектора — три тридцатизарядных магазина, Hydra-Shok.

Ахмед закончил с радиостанцией, убрал всё в защитный кейс.

— Погода в Бангладеше — жара, влажность девяносто процентов. Дожди возможны. Радио может глючить, но я взял запасные частоты и спутниковую связь.

— Хорошо, — сказал Маркус. — У нас будет связь с базой ООН в Дакке. Координатор там — Дэвид Макгрегор, британец. Работал с ним раньше, надёжный.

— А местные силовики? — спросил Пьер, застёгивая рюкзак.

— Полиция коррумпирована, но есть пара офицеров, которые помогут. Один из них — капитан Рахман, бывший спецназ. Он знает, что мы ищем, но официально мы там просто консультанты ООН по безопасности.

— Понятно.

Томас вернулся из душевой, оделся, начал собирать медицинский рюкзак. Пьер подошёл, посмотрел.

— Что у тебя там?

— Всё. — Томас открыл рюкзак, показал. — Антибиотики широкого спектра, обезболивающие, кровоостанавливающие, турникеты, бинты, шприцы. Плюс специфика для гулей — серебряные ампулы, антитоксины, адреналин. Если кого-то укусят, у меня есть минут десять, чтобы обработать рану. Позже — бесполезно.

— Весело.

— Очень. — Томас закрыл рюкзак. — Ты взял свои ампулы?

Пьер похлопал по карману.

— Две штуки. Гарри дал.

— Бери ещё две. Токсины гулей разные. Одна ампула может не справиться.

Пьер вернулся к стеллажу, взял ещё две ампулы, сунул в разные карманы. Маркус смотрел, как все собираются, и кивнул с одобрением.

— Вы все молодцы. Но не забудьте главное — мы команда. Там, в Бангладеше, никто не поможет, кроме нас самих. Так что прикрываем друг друга, слушаем команды, не геройствуем. Ясно?

— Ясно, — ответили хором.

Дверь казармы распахнулась, и вошла Жанна. Рыжие волосы заплетены в косу, камуфляж сидел на ней идеально, рюкзак за плечами, винтовка в чехле. Она выглядела свежей, бодрой, как будто не было четырёх утра.

— Доброе утро, мальчики.

— Доброе, — буркнул Маркус. — Ты рано.

— Привычка. — Она подошла к свободному столу, положила рюкзак, начала проверять снаряжение. Пьер наблюдал за ней. Движения точные, быстрые, без суеты. Профессионал.

Жанна достала свою винтовку из чехла — Remington MSR, калибр .338 Lapua Magnum. Красивая, смертоносная вещь. Она разобрала затвор, проверила ствол, собрала обратно. Потом достала оптику — Schmidt & Bender, дальнобойная. Установила, проверила, кивнула себе.

— Патроны серебряные? — спросил Ахмед.

— Половина. — Жанна открыла коробку с патронами. — Двадцать серебряных, двадцать бронебойных. Гули не всегда главная угроза. Иногда люди опаснее.

— Это точно, — согласился Пьер.

Жанна посмотрела на него, заметила Вектор.

— Новая игрушка?

— Да. Выиграл у латышей.

— Слышала. Карлис обещал тебе морду набить.

— Пусть попробует.

Она усмехнулась.

— Не волнуйся. Когда мы вернёмся, он уже остынет. Или найдёт другого лоха.

Пьер взял Вектор, начал присоединять его к разгрузке. Автомат висел на груди, Глок на поясе справа, нож слева, кукри за спиной. Гранаты в подсумках. Ампулы в карманах. Рюкзак за спиной. Тяжесть была знакомой, почти приятной.

Маркус проверил часы.

— Пять утра. Через час вылет. Идём на склад, получаем последнее снаряжение, потом на аэродром.

Все подхватили рюкзаки, оружие, двинулись к выходу. Пьер шёл сзади, наблюдая за командой. Маркус впереди — широкая спина, уверенная походка. Ахмед рядом с ним — лёгкий, быстрый, как кошка. Томас в середине — немного неуклюжий, но надёжный. Жанна сзади, рядом с Пьером. Они шли молча, но он чувствовал связь. Это была команда. Не идеальная, не слаженная до автоматизма, но команда.

Склад встретил их запахом брезента и оружейного масла. Сержант на выдаче проверил список, начал выдавать снаряжение. Бронежилеты, каски, защитные очки, наколенники. Пьер примерил бронежилет — тяжёлый, керамические пластины. Маркус объяснил:

— Гули не стреляют, но люди — стреляют. А в Бангладеше полно вооружённых групп. Бандиты, контрабандисты, радикалы. Так что носим броню.

— Понятно.

Ещё выдали фонари — мощные, тактические, с креплением на каску. Батареи. Палатки. Спальники. Пайки MRE — по пять штук на человека. Воду в канистрах. Таблетки для очистки воды. Противомоскитные сетки. Репелленты.

— В Бангладеше комары как вертолёты, — сказал Томас, упаковывая репелленты. — Плюс малярия, лихорадка денге, всякая дрянь. Так что мажьтесь и закрывайтесь.

Пьер взял репеллент, сунул в карман.

— Ещё что-то?

— Презервативы, — сказал Ахмед с улыбкой.

— Что?

— На стволы. Чтобы грязь и вода не попадали. Старый трюк.

Пьер фыркнул.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Работает.

Он взял упаковку презервативов, сунул в рюкзак. Жанна видела это, усмехнулась.

— Надеешься на романтику в джунглях?

— Надеюсь на чистое оружие.

— Правильно.

Когда всё снаряжение было получено и упаковано, команда двинулась на аэродром. Солнце только начинало подниматься, и небо было розово-серым. Воздух уже нагревался. Пьер закурил, шёл медленно, наслаждаясь последними минутами спокойствия.

Рядом с ним пристроилась Жанна.

— Нервничаешь?

— Нет.

— Врёшь.

Он посмотрел на неё.

— Ладно. Немного.

— Это нормально. Первая операция в двадцать восьмом всегда странная. Ты не знаешь, чего ожидать. Всё это — гули, серебро, вампиры — звучит как бред. Но потом видишь, и понимаешь, что мир больше, чем учебники по биологии.

— Ты веришь во всё это?

— Я видела это. — Она закурила тоже. — Видела, как гуль разорвал человека за секунды. Видела, как вампир выпил досуха жертву. Видела вещи, которые наука не может объяснить. Так что да, я верю. Потому что у меня нет выбора.

Пьер затянулся, выдохнул дым.

— А ты боишься?

— Всегда. — Она посмотрела на него зелёными глазами. — Страх — это нормально. Он держит тебя живым. Главное — не дать ему парализовать.

— Как ты справляешься?

— Работаю. Стреляю. Двигаюсь. Думаю о следующем шаге, а не о том, что может пойти не так. — Пауза. — И доверяю команде. Маркус — лучший командир, с которым я работала. Ахмед — гений связи и разведки. Томас — отличный медик, хоть и молодой. А ты... — Она усмехнулась. — Ты легионер. Это о многом говорит.

— О чём?

— О том, что ты не сдохнешь от первой царапины. И не запаникуешь, когда всё пойдёт к чёрту.

Пьер затушил сигарету.

— Постараюсь не разочаровать.

— Не разочаруй.

Они дошли до аэродрома. Военный транспортник C-130 Hercules стоял на полосе, рампа опущена, двигатели уже грелись. Экипаж проверял системы. Маркус подошёл к пилоту, что-то обсудил, вернулся к команде.

— Полетим через Сингапур, потом Дакка. Общее время — восемь часов с дозаправкой. В Дакке нас встретит координатор, переедем на базу ООН, брифинг, потом выезд в зону операции. Вопросы?

Никто не ответил.

— Тогда грузимся.

Команда поднялась по рампе. Внутри было тесно, шумно, пахло керосином. Сиденья жёсткие, по бокам. Снаряжение уложили в центр, закрепили ремнями. Пьер сел у иллюминатора, пристегнулся. Рядом села Жанна. Напротив — Томас и Ахмед. Маркус сидел ближе к кабине пилотов.

Двигатели заревели. Самолёт дрогнул, начал разбег. Пьер смотрел в иллюминатор, как полоса уходит назад, как земля отрывается, как база становится маленькой. Потом облака. Потом только небо.

Он откинулся на спинку, закрыл глаза. В ушах гудело. В теле была усталость, но не сонная. Напряжённая. Он знал это чувство. Перед боем. Перед операцией. Когда тело уже готовится, но разум ещё пытается успокоиться.

Жанна толкнула его локтем.

— Эй.

Он открыл глаза.

— Что?

— Не думай слишком много. Там разберёмся.

— Хорошо.

Она достала плеер, протянула ему один наушник.

— Хочешь?

— Что играет?

— Arcade Fire.

— Не знаю таких.

— Узнаешь.

Он взял наушник, вставил в ухо. Заиграла музыка — тяжёлая, меланхоличная, но энергичная. Он слушал, глядя в иллюминатор. Жанна слушала тоже, закрыв глаза. Ахмед дремал. Томас что-то читал на планшете. Маркус проверял карты.

Самолёт летел. Впереди был Бангладеш. Жара, грязь, гули. Неизвестность.

Но сейчас, здесь, в животе транспортника, под гул двигателей и меланхоличную музыку, Пьер чувствовал что-то похожее на покой. Команда. Оружие. Задача. Всё, что ему нужно.

Он закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Хотя бы на эти несколько часов.

Первые два часа полёта прошли в тишине. Гул двигателей был монотонным, убаюкивающим. Ахмед дремал, откинув голову на спинку. Томас читал что-то медицинское на планшете, хмурясь. Маркус изучал карты, делая пометки. Жанна слушала музыку, закрыв глаза, но Пьер видел, что она не спит — пальцы постукивали по колену в такт.

Он смотрел в иллюминатор. Внизу океан — бесконечный, серо-синий, с белыми барашками волн. Солнце поднималось, заливая облака розовым и золотым. Красиво. Спокойно. Он вспомнил Красное море, корабли, палубу под ногами, солёный ветер. Другая жизнь. Закончилась месяц назад, но казалось — года.

Жанна открыла глаза, посмотрела на него.

— О чём думаешь?

— О море.

— Скучаешь?

— Немного. — Он пожал плечами. — Там всё было понятно. Корабль, пираты, контракт. Здесь... — Он замолчал.

— Здесь нечисть, — закончила она. — И ты всё ещё не веришь до конца.

— Не знаю. — Пьер потёр лицо. — Я видел странные вещи. В Зоне, на Балканах. Вещи, которые не объяснишь. Но называть это нечистью... — Он выдохнул. — Звучит как сказка.

Жанна вытащила второй наушник, убрала плеер.

— Расскажи про Зону.

Он посмотрел на неё.

— Зачем?

— Любопытно. В досье только факты. Легион, два тура в Зону, зачистка, выход. Ничего личного.

Пьер помолчал. Не любил говорить про Зону. Слишком много грязи, радиации, смертей. Но что-то в её взгляде было искренним. Не журналистское любопытство, не допрос. Просто интерес.

— Там было... плохо, — сказал он наконец. — Зашли уверенно, нашли склады, начали вывозить. Но там были не только склады. Там были люди. Точнее, то, что от них осталось.

— Мародёры?

— Нет. — Он вспомнил тёмные коридоры, запах гнили, глаза в темноте. — Некоторые жили там годами. Мутировали. От радиации, от химии, от чего-то ещё. Затем твари нападали по ночам. Тихо, быстро. Трое наших пропали. Нашли их через день. Разорваны, съедены частично.

Жанна слушала молча.

— Командир решил, что это мародёры-каннибалы. Продолжили операцию. Вторая миссия — через полгода. Тогда я снова встретил Лебедева. Учёный, радиобиолог, или кто-то такой, да и не вспомню сейчас. Он говорил про мутации, про адаптацию, про то, что Зона меняет людей. Не убивает — меняет.

— Я был ранен. Страшные раны, инфекция, температура под сорок. Лебедев сказал, что у него есть что-то, что поможет. Я не особо верил, но выбора не было, да и не мог я тогда ответить. Он вколол мне одну экспериментальную дрянь, и буквально через день температура спала. Через три дня рана начала затягиваться. Через неделю я мог ходить.

— И с тех пор ты... другой?

— Да. — Он посмотрел на свои руки. — Раны заживают быстрее. Усталость отступает. Рефлексы острее.

Жанна помолчала.

— Ты боишься, что это тебя убьёт?

— Иногда. — Он посмотрел на неё. — Но пока живу. И пока работает — буду использовать.

Она кивнула.

— Прагматично.

— Единственный способ выжить, это не думать о лишнем.

Она улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ.

— Ты не такой циничный, как пытаешься показать.

— Откуда знаешь?

— Потому что циники не говорят правду. Они врут, чтобы защититься. А ты только что рассказал мне то, что явно не рассказывал даже врачам на базе.

Пьер усмехнулся.

— Может, я просто устал врать.

— Может. — Она откинулась на спинку, посмотрела на потолок самолёта. — Или может, ты понял, что здесь, в двадцать восьмом, твоя странность не такая уж странная.

— А ты? — спросил он. — У тебя есть странности?

Жанна повернула голову, посмотрела на него.

— У всех есть.

— Например?

Она помолчала, потом вздохнула.

— Я вижу сны. О том, что ещё не случилось.

Пьер поднял бровь.

— Вещие сны?

— Не совсем. Не про будущее напрямую. Скорее... предчувствия. Символы. Я вижу место, человека, ситуацию. И через неделю, месяц, год — это случается. — Она пожала плечами. — Не всегда. Не точно. Но достаточно часто, чтобы меня это беспокоило.

— Ты кому-то говорила?

— Маркусу. Один раз. Я видела сон про засаду в Конго, предупредила его. Он послушал, изменил маршрут. Засада действительно была. Мы обошли. — Пауза. — После этого он не спрашивает, откуда я знаю. Просто слушает.

Пьер задумался.

— Это пугает?

— Раньше пугало. Теперь привыкла. — Она посмотрела на него. — Ты не думаешь, что я спятила?

— Нет. — Он покачал головой. — После Зоны и Лебедева я готов поверить во что угодно. Плюс, если это работает — значит, реально.

Она улыбнулась — уже шире, с теплом.

— Мне нравится эта логика.

— Практичная.

— Как и ты.

Они помолчали. Гул двигателей заполнял паузу. Томас перевернул страницу на планшете. Ахмед всхрапнул, повернулся, продолжил спать. Маркус убрал карты, закрыл глаза.

Жанна достала фляжку из кармана, открыла, сделала глоток. Протянула Пьеру.

— Виски. Хороший. Ирландский.

Он взял, выпил. Действительно хороший. Мягкий, с лёгкой дымкой. Вернул ей фляжку.

— Спасибо.

— Не за что. — Она спрятала фляжку. — Слушай, Дюбуа...

— Пьер.

— Пьер. — Она повернулась к нему. — Я знаю, что ты скептик. Я знаю, что тебе трудно поверить во всё это. Но когда мы приземлимся, когда начнётся работа — доверься мне. Доверься команде. Если я скажу бежать — беги. Если Маркус скажет стрелять — стреляй. Там не будет времени думать.

Пьер посмотрел на неё. Зелёные глаза, серьёзные, без тени сомнения. Веснушки на носу, которые делали её моложе, чем она была. Шрам на подбородке — тонкий, едва заметный, но он видел. Боец. Профессионал. И что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать, но чувствовал.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю.

— Отлично. — Она протянула руку.

Он пожал её. Рука была тёплой, сильной, с мозолями на ладони. Как у стрелка. Она не отпускала его несколько секунд — просто держала, смотрела в глаза. Потом отпустила, улыбнулась.

— Ты понравишься этой команде, Пьер.

— Почему?

— Потому что ты не притворяешься. — Она откинулась на спинку. — Большинство новичков в двадцать восьмом приходят с напускной уверенностью. Или с фанатизмом. Или с желанием доказать что-то. А ты просто... есть. Без показухи. Это редкость.

Пьер усмехнулся.

— Может, я просто устал.

— Может. — Она закрыла глаза. — Но усталые люди обычно надёжнее. Они знают свои пределы.

Молчание. Пьер смотрел на неё. На то, как расслабилось её лицо, как дыхание стало ровным. Она не спала, но отдыхала. Он заметил, как свет из иллюминатора играет на её волосах — рыжих, с золотистыми бликами. Заметил, как изгибается шея, как ключицы выступают под футболкой. Красивая. Не журнальная красота, не гламурная. Живая, настоящая. С шрамами, мозолями, усталостью. Но красивая.

Он поймал себя на этой мысли и отвёл взгляд. Не надо. Она права — здесь не место романтике. Здесь место работе. Но что-то внутри тихо шептало, что это не просто напарница. Это человек, которому он начинает доверять. И это опасно. Потому что доверие делает уязвимым.

— Хватит пялиться, — сказала Жанна, не открывая глаз.

Пьер вздрогнул.

— Я не...

— Врёшь. — Она открыла один глаз, посмотрела на него. — Но ничего. Я привыкла. Рыжие всегда привлекают внимание.

— Извини.

— Не извиняйся. — Она закрыла глаз обратно. — Просто помни, что я говорила. Никаких влюблённостей. Работа превыше всего.

— Понял.

— И ещё. — Она улыбнулась, не открывая глаз. — Если ты спасёшь мне жизнь там, в Бангладеше, может, куплю тебе пива. Хорошего. Бельгийского.

Пьер усмехнулся.

— Договорились.

Она снова протянула ему наушник.

— Слушай. Это помогает.

Он взял, вставил. Заиграла новая песня — медленная, почти гипнотическая. Женский голос, гитара, что-то про океаны и расстояния. Он слушал, глядя в иллюминатор. Жанна дышала ровно рядом. Он чувствовал тепло её плеча, совсем близко. Не касались, но близко.

Самолёт летел. Внизу океан сменился землёй — зелёной, влажной, бесконечной. Азия. Они приближались.

Пьер закрыл глаза, позволил музыке заполнить голову. Думал о Жанне. О её снах, о том, как она держала его руку, о том, как улыбалась. Думал о том, что война — это не только кровь и грязь. Иногда это ещё и люди. Люди, с которыми ты идёшь в темноту. И если повезёт, выходишь с ними же.

Он не знал, что ждёт их в Бангладеше. Но он знал, что хочет вернуться. Живым. И хочет, чтобы Жанна вернулась тоже. И остальные. Маркус, Ахмед, Томас. Команда.

Странное чувство. Он давно не чувствовал ничего подобного. С легиона, наверное. Когда ты не просто работаешь — ты часть чего-то большего.

Жанна толкнула его локтем.

— Эй.

Он открыл глаз.

— Что?

— Не засыпай. Скоро посадка в Сингапуре. Дозаправка, потом дальше.

— Хорошо.

Она посмотрела на него, и в её взгляде было что-то мягкое, почти нежное. Но только на мгновение. Потом она снова стала профессионалом — собранной, жёсткой.

— И Пьер?

— Да?

— Спасибо, что рассказал про Зону. Я знаю, это было трудно.

Он кивнул.

— Спасибо, что выслушала.

Она улыбнулась, отвернулась к иллюминатору.

Пьер смотрел на её профиль — тонкий нос, упрямый подбородок, веснушки. Чувствовал, как что-то внутри него сдвигается. Не влюблённость. Не страсть. Что-то тише, глубже. Симпатия. Уважение. Желание защищать.

Опасное чувство для наёмника. Но, может быть, именно оно делало его человеком.

Самолёт начал снижение. Сингапур впереди. Потом Дакка. Потом Бангладеш, жара, гули, неизвестность.

Но сейчас, здесь, с музыкой в ушах и Жанной рядом, Пьер чувствовал что-то похожее на надежду. И это было хорошо.

Глава 3

Самолёт приземлился на военной базе Пайя-Лебар в Сингапуре в полдень по местному времени. Рампа опустилась, и внутрь хлынул влажный, горячий воздух — плотный, как кисель, с запахом керосина, моря и какой-то экзотической растительности. Пьер спустился по трапу, щурясь от солнца. Жара била как молотом. Хуже, чем в Японии. Влажность была такой, что через минуту футболка прилипла к спине.

— Добро пожаловать в тропики, — сказала Жанна, натягивая кепку. — Здесь всегда так. Круглый год.

— Весело, — буркнул Томас, вытирая лицо. — Как в сауне.

Маркус подошёл к офицеру на площадке — сингапурец в безупречной форме, с планшетом в руках. Они о чём-то переговорили, офицер кивнул, указал на здание в стороне.

— Дозаправка займёт два часа, — сказал Маркус, вернувшись к команде. — Можем размяться, поесть. Столовая там. — Он указал на одноэтажное здание с кондиционерами на фасаде. — Оружие оставляем здесь, под охраной. Только личные вещи.

Пьер сбросил рюкзак обратно в самолёт, оставил HK417, взял только Глок — по привычке. Жанна тоже оставила винтовку, но засунула за пояс небольшой нож. Ахмед снял радиостанцию, потянулся, хрустнув позвоночником.

— Наконец-то. Затекли все кости.

Они пошли к зданию. Военная база была аккуратной, почти стерильной. Ровные газоны, подстриженные кусты, белые линии разметки. Всё блестело, как на параде. Солдаты сингапурской армии маршировали где-то вдали, чеканя шаг. Дисциплина образцовая.

— Они помешаны на порядке, — сказал Ахмед. — Здесь даже жвачку нельзя жевать. Штраф пятьсот долларов.

— За жвачку? — переспросил Томас.

— За жвачку. За мусор — тысяча. За плевок — пятьсот. За курение в неположенном месте — две тысячи. Страна как большая тюрьма, только чистая.

Пьер огляделся. Действительно, ни одной бумажки, ни одного окурка. Даже асфальт казался вымытым.

Столовая внутри была прохладной — кондиционеры работали на полную мощность. Запах еды заставил желудок заурчать. Пьер понял, что не ел с четырёх утра. Они взяли подносы, встали в очередь. Выбор был неплохой — рис, лапша, курица в разных соусах, овощи, морепродукты, супы.

— Берите острое, — посоветовала Жанна. — Сингапурская кухня — одна из лучших в Азии. Смесь китайского, малайского, индийского.

Пьер взял рис с курицей в каком-то красном соусе, суп с креветками, овощи. Жанна нагрузила поднос лапшой с морепродуктами и чем-то, что выглядело как карри. Они сели за стол у окна. Маркус с Ахмедом устроились напротив, Томас рядом.

Пьер попробовал курицу. Взрыв вкуса — остро, сладко, солёно одновременно. Специи обожгли язык, но приятно.

— Чёрт, это хорошо, — выдохнул он.

— Говорила же. — Жанна уплетала лапшу с удовольствием. — После Бангладеша будешь мечтать об этом. Там кормят рисом и рыбой. Каждый день. Одно и то же.

— Радуешь.

Маркус ел молча, методично, как машина. Ахмед разговаривал с Томасом о какой-то медицинской статье. Жанна допила воду, посмотрела на Пьера.

— Хочешь пройтись? Здесь рядом есть магазинчик. Можно взять сигареты, воду, всякую мелочь. Последний шанс перед Бангладешем.

— Пойдём.

Они встали, вышли. Жара снова накрыла, но была терпимее после кондиционера. Жанна повела его по дорожке вдоль ангаров. Прошли мимо группы сингапурских солдат, которые тренировались на полосе препятствий. Молодые, подтянутые, работали как часы.

— Армия у них хорошая, — сказала Жанна. — Маленькая страна, но один из самых боеспособных контингентов в регионе. Обязательная служба, постоянные учения. Они серьёзно относятся к обороне.

— Видно.

Они дошли до небольшого здания с вывеской на английском и китайском. Магазин — военный, но с приличным ассортиментом. Сигареты, напитки, снеки, батарейки, всякая мелочь. За прилавком сидел пожилой китаец, читающий газету.

Жанна взяла несколько бутылок воды, пачку сигарет, шоколадные батончики. Пьер взял сигареты, зажигалку, батарейки для фонаря. Расплатились, вышли.

— Пойдём туда, — сказала Жанна, указывая на небольшой сквер между ангарами. — Минут двадцать ещё есть.

Сквер был крохотным — несколько деревьев, скамейка, клумба с яркими цветами. Но тихо, без людей. Жанна села на скамейку, открыла бутылку воды, выпила половину залпом. Пьер сел рядом, закурил.

— Нервничаешь? — спросила она.

— Немного. А ты?

— Всегда. — Она достала сигареты, закурила тоже. — Перед каждой операцией думаю: может, это последняя. Может, вернусь в мешке. Или не вернусь вообще.

— Но идёшь.

— Иду. — Она выдохнула дым. — Потому что это моя работа. И потому что... — Она замолчала.

— Потому что?

Жанна посмотрела на цветы в клумбе — красные, жёлтые, оранжевые. Яркие, почти кричащие.

— Потому что кто-то должен. — Она повернулась к нему. — Гули, вампиры, всякая нечисть — они существуют. И если не мы, то кто? Обычные военные не справятся. Полиция — тем более. Двадцать восьмой отдел — это всё, что стоит между ними и людьми. Так что да, я иду. Даже когда страшно.

Пьер слушал, затянулся.

— Ты веришь в то, что делаешь.

— А ты нет?

Он задумался.

— Я верю в выживание. В то, что могу защитить команду. В то, что если надо убить — убью. Но вся эта... миссия, спасение мира... — Он пожал плечами. — Не знаю.

Жанна усмехнулась.

— Ты честный. Это хорошо.

— Или просто циничный.

— Циники не признают свои сомнения. — Она затушила сигарету о подошву, сунула окурок в карман. — А ты признаёшь. Значит, всё ещё человек.

Пьер посмотрел на неё. Солнце пробивалось сквозь листву, играя бликами на её волосах. Зелёные глаза смотрели прямо, открыто, без игры. Он вдруг подумал, что хочет узнать её лучше. Не просто как напарницу. Как человека. Её историю, её прошлое, её страхи. Но это опасная дорога. Он знал.

— Расскажи про Брюгге, — сказал он.

Она удивилась.

— Зачем?

— Просто хочу знать.

Жанна помолчала, потом улыбнулась.

— Хорошо. Брюгге — это старый город. Каналы, мосты, средневековые здания. Туристы везде, но есть тихие улочки, где можно спрятаться. Я росла в одной из таких улочек. Дом у канала, узкий, трёхэтажный. Отец работал в порту, мать — учительницей. Обычная семья.

— И как ты попала в DGSE?

— Через языки. — Она открыла вторую бутылку воды. — Я учила языки с детства. Французский, нидерландский, английский, потом немецкий, испанский. Мне нравилось. В университете учила арабский, русский. После университета меня завербовали. Сказали, что нужны лингвисты для разведки. Согласилась. Четыре года в DGSE, потом устала от бюрократии, ушла во фриланс. Потом Мали, Крид, двадцать восьмой.

— Родители знают, чем ты занимаешься?

Жанна покачала головой.

— Думают, что я консультант в ООН. Техническая поддержка, бумажки, скучная работа. Я не говорю им правду. Зачем волновать?

— Они живы?

— Да. Отец на пенсии, мать ещё учит детей. Звоню им раз в месяц. Говорю, что всё хорошо, что работа спокойная. — Она вздохнула. — Врать семье — отстойно. Но лучше, чем правда.

Пьер кивнул. Он понимал. Его собственная семья... он давно не думал о них. Родители умерли, когда он был молодым. Сестра вышла замуж, уехала, они почти не общались. Легион стал его семьёй. Потом ЧВК. Теперь — двадцать восьмой. Он всегда был один. Но смотря на Жанну, он понимал, что одиночество можно разделить. И оно становится легче.

— А у тебя есть кто-то? — спросила Жанна. — Дома, в Париже, где там ты живёшь?

— Я не живу в Париже. — Пьер усмехнулся. — Я вообще нигде не живу. Легион, потом контракты. Дом — это рюкзак и койка.

— Одиноко.

— Привык.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты не хочешь дом?

Он задумался.

— Хочу. Когда-нибудь. Когда устану от войны. Может, куплю маленький домик где-нибудь на юге Франции. Или в Испании. Виноградник, оливки, тишина. — Он затушил сигарету. — Но это мечты. Реальность — это война, контракты, грязь.

Жанна улыбнулась.

— Виноградник. Не ожидала от тебя.

— Почему?

— Потому что ты выглядишь как человек, который будет воевать до конца. Без остановки.

— Может, и буду. — Он пожал плечами. — Но мечтать не запрещено.

Она допила воду, встала.

— Пойдём. Скоро вылет.

Они вернулись к самолёту. Остальные уже грузились. Маркус проверял снаряжение, Ахмед возился с радиостанцией, Томас читал. Пьер забрал своё оружие, проверил — всё на месте. Жанна села рядом, пристегнулась.

Двигатели заревели. Самолёт снова взлетел. Внизу остался Сингапур — чистый, яркий, упорядоченный. Впереди был Бангладеш — грязный, хаотичный, опасный.

Пьер закрыл глаза. Думал о Жанне, о её доме у канала, о её родителях, о виноградниках, которых у него никогда не будет. Думал о том, что война съедает людей. Медленно, незаметно. Забирает дома, семьи, мечты. Оставляет только рюкзак, оружие и шрамы.

Но рядом с Жанной это казалось не так страшно. Потому что она тоже несла свой груз. И они несли его вместе.

Самолёт летел. Через три часа они будут в Дакке. Через четыре — на базе ООН. Через пять — на операции.

Жанна толкнула его локтем, протянула наушник.

— Слушай. Это тебе понравится.

Он вставил наушник. Заиграла музыка — спокойная, акустическая, с мужским голосом. Что-то про дороги, расстояния, возвращение домой.

Пьер слушал. И впервые за долгое время думал не о войне. А о том, что будет после. Если выживет. Если повезёт.

Виноградник. Тишина. Может быть, рыжая женщина с зелёными глазами рядом.

Мечты. Глупые, наивные.

Но они согревали.

Самолёт начал снижение над Бенгальским заливом. Пьер проснулся от изменения гула двигателей, открыл глаза, посмотрел в иллюминатор. Внизу вода — мутная, коричневато-зелёная, с белыми полосками волн. Берег приближался, и первое, что бросилось в глаза, — цвет. Не голубой, не зелёный. Грязно-коричневый, будто землю размыло и смешало с водой до состояния густой каши.

— Дельта Ганга, — сказала Жанна рядом. — Самая большая речная дельта в мире. И самая грязная.

Легионер присмотрелся. Дельта расползалась паутиной рукавов, протоков, каналов. Между ними — острова, полуострова, клочки земли, на которых лепились деревни, хижины, лодки. Всё выглядело временным, хрупким, как будто одна большая волна могла смыть всё это обратно в воду.

Самолёт снижался, и город начал проявляться. Дакка. Столица Бангладеш. Шрам знал цифры из брифинга — двадцать миллионов человек, одна из самых перенаселённых городских агломераций в мире. Но цифры не передавали того, что он видел сейчас.

Город расползался во все стороны, как раковая опухоль. Серые, коричневые, ржавые здания, сплошным ковром покрывающие землю. Никакой геометрии, никакого плана. Просто хаос — дома росли, где придётся, лепились друг к другу, взбирались друг на друга. Между ними — узкие улицы, больше похожие на трещины. Реки и каналы резали город, но вода в них была того же грязного цвета, что в дельте.

— Вот это жопа, — пробормотал Томас, глядя через проход.

— Добро пожаловать в реальность, — сказал Маркус спокойно. — Здесь живёт больше людей, чем в Австралии. На площади меньше, чем Бельгия.

Дюбуа смотрел, как город приближается. Высотки торчали тут и там — новые, стеклянные, нелепые среди моря трущоб. Офисные здания международных корпораций, отели, банки. Островки богатства в океане нищеты. Вокруг них — жестяные крыши, брезент, пластик. Трущобы тянулись километрами, сливались с промзонами, фабриками, складами.

— Смотри туда, — Жанна указала вниз. — Видишь ту кучу цветных точек?

Француз присмотрелся. Там, где она показывала, на берегу реки тянулся огромный лагерь — тысячи палаток, навесов, временных построек. Цветной брезент — синий, оранжевый, белый — создавал пёструю мозаику.

— Лагерь беженцев, — объяснила бельгийка. — Рохинджа из Мьянмы. Несколько сотен тысяч человек. Живут там годами.

Самолёт развернулся, заходя на посадку. Бывший легионер увидел аэропорт — бетонные полосы, ангары, терминалы. Военная зона отделена забором, вышками. Рядом — гражданская авиация, и там толпы, автобусы, хаос.

Колёса коснулись бетона. Тряхнуло, двигатели заревели на реверсе. Самолёт затормозил, покатился по рулёжке. Наёмник смотрел в окно. Жара плавила воздух над бетоном. Солдаты бангладешской армии стояли у зданий — в зелёной форме, с автоматами. Худые, тёмнокожие, с чёрными усами.

Самолёт остановился. Двигатели заглохли. Рампа начала опускаться.

— Готовьтесь к жаре, — сказал Маркус. — Тут хуже, чем в Сингапуре.

Они отстегнулись, взяли рюкзаки, оружие. Легионер проверил HK417 в последний раз, повесил на грудь. Глок на поясе. Вектор в чехле на рюкзаке. Тяжесть была привычной.

Рампа легла на бетон. Внутрь ударила волна влажного горячего воздуха — плотная, вязкая, пропитанная запахами. Керосин, пыль, выхлопы, что-то сладковато-гнилостное. Дюбуа сделал шаг вперёд, и жара обрушилась на него как стена. Сорок градусов, может больше. Влажность такая, что дышать трудно. Воздух не входил в лёгкие — он вязнул где-то в горле.

Команда спустилась по рампе. Боец щурился от солнца. Бетон под ногами был горячим, сквозь подошвы чувствовалось. Вокруг — ангары, техника, грузовики, люди. Шум, гул, крики на бенгальском. Где-то ревел генератор. Где-то кричали команды.

У самолёта их встретил офицер бангладешской армии — майор, лет сорока, с усами и тёмными глазами. Рядом — белый мужик в гражданском, лет пятидесяти, с загорелым лицом и короткой стрижкой.

— Майор Хоссейн, — представился офицер с акцентом. — Добро пожаловать в Дакку.

— Дэвид Макгрегор, — сказал белый, протягивая руку Маркусу. — Координатор ООН. Мы говорили по защищённой линии.

Маркус пожал руки, представил команду. Макгрегор окинул их взглядом профессионала — задержался на оружии, снаряжении, кивнул с одобрением.

— Хорошо экипированы. Это правильно. Здесь дикий край.

— Куда едем? — спросил немец.

— Сначала на базу ООН в городе. Брифинг, координация с местными. Потом выезжаем в зону операции. — Макгрегор махнул рукой, и подкатили два джипа — Toyota Land Cruiser, белые, с логотипом ООН. — Грузитесь.

Снаряжение загрузили в багажники. Команда расселась — Маркус, Ахмед и Томас в первый джип, Пьер и Жанна во второй. За рулём местный водитель — молодой парень с тонкими усиками, нервно улыбающийся. Макгрегор сел впереди.

Джипы тронулись. Выехали с аэродрома через контрольно-пропускной пункт, где солдаты проверили документы, махнули рукой. И тут же — город.

Шрам прижался к окну, смотрел.

Первое впечатление — людей слишком много. На тротуарах, на дорогах, везде. Толпы, потоки, реки людей. Мужчины в лунги — традиционных юбках, женщины в сари, дети голые или в лохмотьях. Велорикши — тысячи их, снующие между машинами. Автобусы, битком набитые, с людьми, висящими на подножках и крышах. Грузовики, легковушки, мотоциклы — по три-четыре человека на одном байке.

Дороги были узкими, разбитыми. Ямы, выбоины, лужи грязной воды. Джип подпрыгивал, вилял, сигналил. Водитель матерился на бенгальском, но не останавливался — давил газ, протискивался в щели между машинами.

— Это ещё нормальная дорога, — сказал Макгрегор. — Дальше будет хуже.

Легионер смотрел на здания. Бетонные коробки, три-четыре этажа, облупленные, закопчённые. Балконы, с которых свисало бельё, провода, растения. Первые этажи — лавки, мастерские, забегаловки. Вывески на бенгальском, арабском, английском. Всё вперемешку, всё кричащее.

Между зданиями — проходы, переулки. Наёмник заглядывал туда, когда джип притормаживал в пробке. Темнота, грязь, мусор, люди, сидящие на корточках. Дети играли в луже. Крысы бегали по куче отходов. Запах был такой, что хотелось зажать нос.

— Канализация здесь условная, — объяснил координатор. — В трущобах её вообще нет. Всё идёт в реки и каналы. Поэтому вода такая.

Жанна сидела рядом, молча глядя в окно. Лицо её было спокойным, но Дюбуа видел, как напряглась челюсть. Она бывала в плохих местах, но Дакка била рекорды.

Джип проехал мимо рынка. Дюбуа увидел ряды — овощи, фрукты, мясо, рыба. Рыба лежала прямо на земле, на брезенте, в жаре, облепленная мухами. Мясники рубили туши на деревянных колодах, кровь стекала в канавки. Продавцы кричали, торговались, махали руками. Толпа давила, пробивалась, ругалась.

— Здесь двадцать миллионов ртов кормят каждый день, — сказал Макгрегор. — Логистика — кошмар. Но как-то работает.

Дальше — промзона. Фабрики, низкие, длинные здания с трубами. Дым, чёрный и серый, валил в небо. Из дверей выходили рабочие — женщины в основном, худые, измождённые. Швейные фабрики, объяснил британец. Шьют одежду для всего мира. За копейки. По двенадцать часов в день.

Боец видел лица в окнах фабрик. Усталые, пустые, без надежды. Видел детей, которые копались в мусорных кучах рядом. Видел стаю бродячих собак, грызущих что-то на обочине.

Джип свернул, поехал вдоль реки. Француз посмотрел в окно и увидел воду. Буриганга — одна из главных рек Дакки. Вода была чёрной. Не тёмно-синей, не коричневой. Чёрной. Маслянистой. С радужными разводами нефтепродуктов. С плавающим мусором — пластик, дерево, тряпки, дохлые животные. Запах даже через закрытые окна пробивался — гниль, химия, смерть.

На берегу стояли трущобы. Хижины из жести, фанеры, брезента. Дети купались в этой воде. Женщины стирали бельё. Мужчины мыли велорикши. Как будто не видели, что вода ядовита.

— Они привыкли, — сказал Макгрегор, заметив взгляд Пьера. — Другой воды нет. Колодцы отравлены мышьяком. Водопровод работает два часа в день. Так что либо река, либо ничего.

— Сколько они живут? — спросила Жанна тихо.

— Лет до пятидесяти, если повезёт. — Британец пожал плечами. — Инфекции, болезни, отравления. Но рождаемость высокая, так что популяция растёт.

Джип ехал дальше. Проехали мимо мечети — большой, красивой, с минаретами. Контраст с окружающей грязью был кричащим. Около мечети толпились люди — молились, сидели, разговаривали. Нищие просили милостыню. Калеки, слепые, изуродованные.

Снайпер видел, как один человек полз по земле — без ног, на руках, с куском картона под туловищем. Он подполз к джипу, постучал в стекло, протянул руку. Водитель рявкнул что-то, тот отполз.

— Не давайте денег, — предупредил Макгрегор. — Начнёте — десятки сбегутся. А мы не благотворительность.

Джип свернул в квартал получше. Здания тут были выше, чище. Офисы, магазины, кафе. Кондиционеры торчали из окон. Машины новее. Люди одеты прилично. Международный квартал, объяснил координатор. Где живут экспаты, работают НКО, дипломаты.

Посреди этого квартала — компаунд ООН. Высокий забор, колючая проволока, вышки с охраной. Ворота с шлагбаумом. Джипы остановились, охрана проверила документы, открыла. Въехали внутрь.

Внутри было как в другом мире. Газоны, деревья, чистые дорожки. Белые здания с логотипами ООН. Флаги — ООН, Бангладеш, разных стран. Тихо, спокойно. Кондиционеры гудели.

Пьер вылез из джипа, размял ноги. Воздух здесь был чище, но всё равно горячим и влажным. Он посмотрел на команду. Томас вытирал лицо, бледный. Ахмед щурился, осматривая территорию. Маркус стоял с каменным лицом, но легионер видел, как напряглись плечи немца. Жанна подошла к нему.

— Видел?

— Видел.

— Это только центр. В дельте, где мы поедем, ещё хуже. — Она достала флягу, сделала глоток. — Нищета, грязь, болезни. Идеальное место для гулей. Никто не заметит пропавших. Никто не станет искать.

— Сколько их, по оценкам?

— Клан от десяти до двадцати особей. Может больше. Гнездо где-то в трущобах у реки. Подвалы, канализация, старые здания. — Рыжая посмотрела на него. — Там будет темно, тесно, мокро. Ближний бой, короткие дистанции. Твой Вектор пригодится.

Шрам кивнул. Мысленно прокрутил тактику. Ближний бой в замкнутом пространстве с противником, который быстрее и сильнее человека. Серебряные пули, огонь, взрывчатка. Работать группой, не отрываться, прикрывать друг друга.

Макгрегор повёл их в здание. Внутри прохладно, кондиционеры работали. Коридоры, двери, офисы. Прошли в комнату брифингов. Стол, стулья, проектор, карты на стенах.

— Через полчаса встреча с местным капитаном полиции, — сказал британец. — Он покажет зону, где были исчезновения. Потом план операции. Выезд завтра на рассвете. Вопросы?

— Погода? — спросил Ахмед.

— Жара, влажность. Возможны дожди ночью. Короткие, но сильные. Учитывайте.

— Местные силы? — спросил Маркус.

— Капитан Рахман даст двух-трёх человек. Проводники, переводчики. Но в зачистке не участвуют. Это наша работа.

— Эвакуация раненых?

— Вертолёт на связи. Тридцать минут от вызова до прибытия. Но вызывать только в крайнем случае. Огласка нам не нужна.

Они сели, начали изучать карты. Дюбуа смотрел на схему дельты. Паутина рек, протоков, островов. Деревни, хутора, трущобы. Отмеченные точки — где нашли тела, где пропали люди. Концентрация в одном районе — южная часть дельты, трущобы у реки Падма.

— Тут, — Макгрегор ткнул пальцем в карту. — Старые рыбацкие хижины, заброшенная фабрика, подвалы затоплены. Местные обходят это место. Говорят, там духи. Но мы думаем — гули.

Легионер запоминал. Топографию, маршруты, точки отступления. Старые навыки легиона включились автоматически. План в голове складывался сам — как зайти, где поставить прикрытие, куда отходить, если пойдёт не так.

Дверь открылась, вошёл человек в форме бангладешской полиции. Капитан Рахман — лет тридцати пяти, жилистый, с шрамом на щеке, умными глазами. Бывший спецназ, было видно сразу. Двигался экономно, смотрел внимательно.

— Капитан Рахман, — представился он на английском с акцентом. — Я ваш контакт здесь.

Маркус встал, пожал руку.

— Маркус Кёлер. Командир группы.

Рахман окинул взглядом команду, задержался на Жанне, потом на оружии у Пьера.

— Хорошее снаряжение. Вы серьёзно подготовились.

— Мы знаем, с чем имеем дело, — сказал немец.

Капитан кивнул.

— Я тоже знаю. Видел одно из тел. — Пауза. — Это не люди делали. Или не совсем люди.

— Вы верите в гулей? — спросила бельгийка.

Рахман посмотрел на неё.

— Я мусульманин. Я верю в джиннов, ифритов, шайтанов. Гули — часть наших легенд. Так что да, верю. — Он развернул карту на столе. — И я рад, что кто-то наконец пришёл разобраться. Моя полиция боится туда идти. Коррупция, страх, суеверия. Но люди продолжают пропадать. Каждую неделю — один-два человека.

— Покажите точки, — попросил Маркус.

Рахман начал объяснять. Наёмник слушал, запоминал. В голове складывалась картина. Гули охотятся по ночам, выбирают одиноких жертв, тащат в своё гнездо. Там пожирают, оставляют кости. Гнездо где-то в старой затопленной зоне, недоступной для обычных людей.

— Завтра я поеду с вами, — сказал капитан. — Покажу дорогу, представлю местным. Иначе вас примут за бандитов.

— Хорошо, — согласился немец.

Брифинг продолжился ещё час. Дюбуа слушал, смотрел на карты, делал мысленные пометки. Жанна рядом рисовала что-то в блокноте — схемы, траектории огня. Ахмед программировал координаты в GPS. Томас проверял медицинское снаряжение.

Когда закончили, их провели в жилой корпус. Комнаты небольшие, но чистые. Койки, душ, кондиционер. Роскошь после транспортника и джипа. Боец сбросил рюкзак, разгрузку, сел на койку. Усталость накатила волной. Но спать не хотелось. Адреналин ещё гулял по венам.

Он подошёл к окну. Внизу — двор компаунда, ровный газон, флаги. За забором — город. Гул, шум, миллионы жизней, копошащихся в грязи и жаре. И где-то там, в трущобах у реки, — гули. Твари, которые пожирают людей.

Завтра он пойдёт туда. С командой, с оружием, с серебряными пулями. И узнает, насколько реален этот мир, который раньше казался сказкой.

Француз достал сигарету, вышел на балкон. Закурил. Смотрел на город, как солнце садится за горизонт, окрашивая смог в оранжевый и красный. Где-то муэдзин начал призыв к молитве. Голос разносился над крышами, гулкий, протяжный.

Жанна вышла на соседний балкон, тоже закурила.

— Как тебе Дакка?

— Ад на земле.

— Примерно. — Она затянулась. — Но люди живут. Как-то. Рожают детей, работают, молятся. Жизнь продолжается. Даже здесь.

— Даже когда их жрут гули.

— Даже тогда. — Она посмотрела на него. — Ты готов?

Шрам затянулся, выдохнул дым.

— Не знаю. Но завтра узнаю.

— Завтра узнаем, — поправила она. — Все вместе.

Легионер кивнул.

Солнце село. Город погрузился в темноту, но не стал тише. Гул продолжался, огни зажглись — тысячи, миллионы огоньков в окнах, на улицах, на лодках в реке.

И где-то там, в этой темноте, ждали гули. Ждали охоты. Ждали крови.

Но завтра охотиться будут на них.

Дюбуа затушил сигарету. Вернулся в комнату. Лёг на койку, закрыл глаза.

Глава 4

Утро началось в пять. Дюбуа проснулся до будильника, как всегда. Собрался быстро — камуфляж, берцы, разгрузка. Проверил оружие: HK417, Глок, Вектор. Магазины с серебром, обычные бронебойные отдельно. Гранаты, ампулы. Всё на месте.

Потом открыл рюкзак, достал свёрнутую ткань. Развернул. Внутри лежал нож в старых кожаных ножнах. Клинок длиной сантиметров двадцать пять, широкий, с лёгким изгибом. Рукоять из рога — тёмного, полированного, с трещинами возраста. Ножны потёртые, с выцветшим тиснением — какие-то символы, которые легионер никогда не понимал.

Лебедев дал ему этот нож в Зоне. Сказал: "Это не просто железо. Сталь закалена в особых условиях, с добавками, которых нет в таблице Менделеева. Режет то, что обычное железо не режет." Пьер тогда не понял. Думал, старик несёт чушь. Но нож действительно был странным — резал любой материал легко, как масло, и никогда не тупился.

Он вытащил клинок из ножен. Металл был тёмно-серым, почти чёрным, с едва заметными разводами. Провёл пальцем вдоль лезвия — острота бритвенная. Убрал обратно, пристегнул ножны к поясу слева, удобно для быстрого извлечения.

Спустился в столовую. Команда уже собралась — Маркус, Жанна, Ахмед, Томас. Все в полной экипировке, все сосредоточенные. Завтракали молча — яйца, рис, хлеб, кофе. Боевой завтрак, без разговоров.

Капитан Рахман появился через десять минут. В гражданском — джинсы, футболка, лёгкая куртка. Под курткой явно пистолет.

— Готовы?

— Готовы, — ответил Маркус.

Вышли на двор. Два джипа ждали. Плюс старый пикап Toyota — на кузове двое местных полицейских в штатском. Рахман объяснил:

— Это мои люди. Офицеры Касим и Джамал. Хорошие парни, надёжные. Будут проводниками и переводчиками.

Погрузились. Маркус, Ахмед и Рахман в первый джип. Пьер, Жанна и Томас во второй. За рулём снова местный водитель. Пикап сзади.

Выехали из компаунда на рассвете. Город ещё спал — точнее, не спал никогда, но в это время было чуть меньше хаоса. Улицы серые, туманные от влажности. Мусорщики таскали мешки. Бродячие собаки рылись в отбросах. Велорикши уже возили первых пассажиров.

Ехали на юг, к дельте. Застройка постепенно редела, здания становились ниже, грязнее. Асфальт сменился грунтовкой. Джипы трясло на выбоинах. По обочинам тянулись трущобы — жестяные хижины, брезентовые навесы, люди, спящие прямо на земле.

Через час въехали в зону дельты. Здесь река разливалась множеством рукавов. Мосты — узкие, деревянные, скрипучие. Джипы ползли осторожно. Вода внизу мутная, с плавающим мусором. На берегах — лодки, сети, хижины на сваях.

Рахман по рации сказал остановиться. Джипы встали у небольшой деревни — десятка полтора хижин, мечеть, лавка. Люди вышли, смотрели настороженно. Дети забились за спины матерей.

Капитан вышел, поговорил с старостой — старик с седой бородой в белой курте. Разговор шёл на бенгальском, долго, с жестами. Потом Рахман вернулся.

— Здесь три недели назад пропал рыбак. Ушёл проверять сети вечером, не вернулся. Лодку нашли пустой, дрейфующей. Сети целые, рыба на месте. Но его — нет.

— Одежда? Кровь? — спросил Маркус.

— Ничего. Как будто испарился.

— Ещё случаи?

— В соседней деревне, неделю назад. Женщина стирала бельё на берегу. Тоже вечером. Соседка услышала крик, прибежала — никого. Только бельё в воде и кусок ткани с кровью.

Команда вышла из джипов. Снайпер огляделся. Деревня нищая, но живая. Дети играли, женщины готовили, мужчины чинили сети. Обычная жизнь. Но в воздухе висело напряжение — люди косились на них, шептались.

Жанна подошла к Рахману.

— Они боятся. Не нас — чего-то другого.

— Они говорят, здесь бхут, — сказал капитан. — Духи. Злые. Местные не выходят после заката, не подходят к старой фабрике.

— Какой фабрике?

— Покажу.

Сели обратно, поехали дальше. Дорога превратилась в колею. Джипы буксовали в грязи. Проехали ещё километра три, остановились у полуразрушенного здания.

Фабрика. Старая, кирпичная, двухэтажная. Крыша провалилась, окна выбиты, стены облупились. Джунгли начали поглощать её — лианы, кусты, деревья росли прямо сквозь стены. Вокруг мусор, ржавое железо, битое стекло.

Команда вышла, осмотрелась. Легионер проверил HK417, снял с предохранителя. Остальные тоже подготовились. Рахман махнул своим людям, те остались у машин.

— Что здесь было? — спросил Ахмед.

— Текстильная фабрика. Закрылась лет пятнадцать назад. Владелец обанкротился, рабочих выгнали, здание бросили. — Капитан достал пистолет — китайский Norinco. — Местные говорят, тут иногда слышны звуки. Крики, скрежет. Видят огни по ночам.

— Когда началось?

— Месяца четыре назад. Сначала редко. Потом чаще. Три недели назад начались исчезновения.

Француз подошёл ближе к зданию. Земля вокруг была мокрой, илистой. Он присел, осмотрел. Следы. Много следов — босых ног, неровных, растопыренных. Некоторые смазаны, но чёткие видны. Пальцы длинные, когти. Не человеческие.

— Маркус, смотри.

Немец подошёл, присел рядом. Изучил следы, достал камеру, сфотографировал.

— Гули. Как минимум пять-шесть особей. Ходят здесь регулярно.

Жанна обошла здание с другой стороны, вернулась.

— Там вход в подвал. Дверь сломана. Ведёт вниз, к реке, похоже.

— Гнездо? — спросил Томас.

— Возможно. — Маркус встал. — Но сейчас не полезем. Сначала соберём информацию. Ахмед, сфотографируй всё. Томас, проверь, нет ли биологических следов. Пьер, Жанна, обойдите периметр.

Наёмник пошёл вдоль стен. Обратил внимание на кости. Много костей — разбросаны у входа в подвал. Мелкие, крупные. Он присел, взял одну. Человеческая бедренная кость. Обглоданная, с зубными следами. Шрам показал Жанне.

— Обедали тут.

— Часто, судя по количеству.

Они обошли здание полностью. С обратной стороны нашли ещё один вход — провал в стене, ведущий в затопленный подвал. Вода чёрная, с плёнкой на поверхности. Пахло гнилью и чем-то едким, химическим.

— Канализация, — сказала бельгийка. — Или река затопила. В любом случае, идеальное место для гулей. Темно, сыро, спрятаться можно.

Легионер достал фонарь, посветил в провал. Вода уходила вглубь. Стены покрыты плесенью, слизью. Где-то внутри что-то плеснуло. Он напрягся, направил винтовку. Тишина.

— Они тут, — тихо сказал он. — Чувствую.

— Я тоже. — Жанна отошла от провала. — Вернёмся днём, с полной командой. Ночью туда лезть — самоубийство.

Вернулись к остальным. Ахмед снимал следы, делал замеры. Томас нашёл пятна крови на стене, взял мазки. Маркус говорил с Рахманом.

— Капитан говорит, четыре месяца назад сюда приехали люди, — сказал немец. — Чужаки. Наняли лодку, поплыли по реке. Потом вернулись, сказали, что ищут место для склада. Местные решили, что контрабандисты. Не стали задавать вопросы.

— Описание?

— Смуглые, говорили на урду, не на бенгальском. Может, пакистанцы, может, индийцы. Трое мужчин. Один старший, два помоложе.

— Они привезли гулей?

— Или разбудили. — Рахман затянулся. — В этих местах много старых захоронений. Мусульманские, индуистские, ещё древнее. Земля здесь пропитана смертью. Если кто-то знал, где копать...

Боец задумался. Значит, не случайность. Кто-то специально пришёл сюда, что-то сделал, и гули активизировались. Вопрос — зачем? Культ? Эксперимент? Месть?

— Нужно найти этих троих, — сказал Маркус. — Или хотя бы узнать, откуда они.

Рахман кивнул.

— Я спрошу у лодочников. Кто-то их перевозил.

Поехали обратно в деревню. Капитан нашёл лодочника — старик с морщинистым лицом, курящий биди. Долгий разговор на бенгальском. Старик сначала отнекивался, потом Рахман сунул ему деньги, и язык развязался.

— Он помнит троих, — перевёл капитан. — Говорит, они плыли к старому кладбищу. Там, где хоронили рабочих с фабрики. Кладбище заброшенное, затопленное. Никто туда не ходит.

— Покажет?

— За деньги покажет.

— Сколько?

— Пятьдесят долларов.

Маркус достал купюру, протянул. Старик кивнул, пошёл к лодке. Команда последовала. Лодка была длинной, узкой, с навесом. Уселись — пятеро бойцов плюс Рахман. Лодочник оттолкнулся шестом, и они поплыли по протоке.

Вода была мутной, тёплой. Берега низкие, заросшие. Дюбуа смотрел вокруг. Полная тишина, только плеск воды и крики птиц. Жанна сидела напротив, держала винтовку наготове. Томас нервно ёрзал. Ахмед снимал на камеру.

Плыли минут двадцать. Протока сузилась, заросла. Лианы свисали с деревьев. Лодочник осторожно проталкивал лодку сквозь заросли. Потом вышли на открытую воду — небольшое озерко, окружённое мангровыми зарослями.

Посреди озерка — остров. Вернее, то, что от него осталось. Земля размыта, торчат надгробия — покосившиеся, обросшие мхом. Кладбище. Половина под водой, половина на суше. Мрачное, гнилое место.

Лодка причалила к острову. Команда вышла. Земля хлюпала под ногами. Снайпер поднял винтовку, пошёл вперед. Надгробия были старыми — мусульманские, с арабской вязью. Некоторые разбиты. Некоторые вырыты.

Маркус подошёл к одной из могил. Земля свежевскопанная, яма пустая. Гроба нет. Только куски дерева, ткани. Он посветил фонарём внутрь.

— Здесь копали недавно. Месяц, может два.

Жанна обошла кладбище. Нашла ещё пять вскрытых могил. Все пустые.

— Они вырыли тела, — сказала она. — Зачем?

— Гули не рождаются, — сказал Маркус. — Они создаются. Есть разные способы. Один из них — некромантия. Возвращение мертвеца, заражение его плотоядной инфекцией. Трупы становятся гулями.

Томас побледнел.

— То есть эти твари — мертвецы?

— Технически — нет. Они живые, но изменённые. Метаболизм другой, нервная система другая. Они едят плоть, потому что им нужны определённые белки и минералы. — Немец присел у могилы, взял горсть земли, понюхал. — Здесь пахнет серой и чем-то ещё. Алхимия или магия.

Ахмед нашёл обрывок ткани на кусте. Показал Маркусу. Ткань была грязной, но видны символы — нарисованные кровью или краской. Арабская вязь, но странная, искажённая.

— Это не Коран, — сказал Ахмед. — Это что-то другое. Тёмная магия, запретные книги.

— Значит, культ, — заключил командир. — Кто-то пришёл сюда, вырыл трупы, провёл ритуал, создал гулей. Вопрос — зачем?

Рахман подошёл, посмотрел на символы.

— Я видел такое раньше. В деле о культе в Читтагонге. Они поклонялись старым духам, призывали джиннов. Полиция накрыла их, но лидер сбежал. Его звали... — Капитан нахмурился, вспоминая. — Хафиз. Хафиз аль-Дин. Мулла, изгнанный из мечети за ересь. Говорили, он изучал чёрную магию.

— Он жив?

— Не знаю. Но если это его работа... — Рахман сплюнул. — Тогда гули — только начало. Он хотел создать армию нежити.

Легионер слушал, обрабатывал информацию. Картина складывалась. Хафиз и двое помощников приехали сюда, вырыли трупы, провели ритуал, создали гулей. Гули начали охотиться, пожирать людей. Может, Хафиз их контролирует. Может, они вышли из-под контроля.

— Где может прятаться этот Хафиз? — спросил Маркус.

— Если он умный — далеко отсюда. Если фанатик — где-то рядом, наблюдает. — Рахман посмотрел на фабрику вдали. — Может, в фабрике. Там есть офисы на втором этаже, не затопленные.

— Нужно проверить, — сказал немец. — Но не сейчас. Сначала вернёмся, проанализируем. Составим план. Вечером пойдём на зачистку.

Вернулись к лодке. Пока плыли обратно, боец думал. Артефактный нож на поясе вдруг стал тяжелее, будто отозвался на мысли о магии и мертвецах. Лебедев говорил, что нож режет "то, что обычное железо не режет". Может, имел в виду нечисть? Может, знал о гулях, вампирах, прочей дряни?

Француз не удивился бы. Старик знал слишком много. И сыворотка, которую он вколол — тоже не простая химия. Что-то большее. Что-то, связанное с этим миром аномалий.

Но думать об этом сейчас — непродуктивно. Сейчас нужно сосредоточиться на задаче. Найти гнездо гулей. Зачистить. Найти Хафиза, если он ещё тут. Остановить его, пока он не создал ещё больше тварей.

Вернулись в деревню. Пересели в джипы, поехали обратно на базу ООН. По дороге Маркус созвал совещание по рации.

— Итоги. У нас есть гнездо — фабрика, затопленный подвал. Есть кладбище — источник гулей. Есть подозреваемый — Хафиз аль-Дин, культист-некромант. План такой: вечером идём на фабрику, зачищаем гулей. Если найдём Хафиза — берём живым или убиваем. Вопросы?

— Сколько гулей? — спросила Жанна.

— Пять-шесть, судя по следам. Может, больше.

— Тактика?

— Огонь и серебро. Термобарики для подвала. Работаем группой, не разделяемся. Я впереди с дробовиком, Пьер за мной с Вектором, Жанна прикрывает сзади. Ахмед на связи, Томас рядом с ранеными, если будут.

— Экипировка?

— Полная. Броня, каски, фонари. Защита от укусов — плотная одежда, перчатки. Ампулы с серебром у каждого. Беруши от ультразвука. — Маркус помолчал. — И молитесь, кто верит. Потому что там будет жарко.

Легионер невольно коснулся рукояти артефактного ножа. Сталь была тёплой, как живая. Он не верил в молитвы. Но в этот нож — верил. Лебедев не врал. И если нож режет нечисть — сегодня проверят.

Джипы въехали на базу ООН. Команда выгрузилась, пошла в жилой корпус. Впереди было несколько часов отдыха, проверки снаряжения, подготовки. Потом — ночь. Фабрика. Гули.

Дюбуа лёг на койку, закрыл глаза. Но не спал. Прокручивал в голове план. Движения, позиции, траектории огня. Старые навыки легиона. Подготовка ума перед боем.

Нож лежал на поясе. Тяжёлый, надёжный. Как старый друг.

Сегодня ночью узнают, насколько реальны гули. И насколько смертельны.

А пока — тишина. Кондиционер гудел. За окном кричали птицы. Город жил своей жизнью.

Но вечером придёт тьма. И с ней — охота.

Семнадцать ноль-ноль. Комната для брифингов на базе ООН. Команда собралась за час до выезда. На столе разложено снаряжение, карты, фотографии. Запах оружейного масла, пота, кофе. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевый и багровый.

Маркус стоял у карты, тыкал пальцем в отмеченные точки.

— Выезжаем в восемнадцать ноль-ноль. Прибытие к фабрике — девятнадцать тридцать, уже в сумерках. Работаем быстро, пока не стемнело совсем. Гули активнее ночью, но днём они слабее, медленнее. Сумерки — компромисс.

Он обвёл пальцем периметр фабрики на спутниковом снимке.

— Заходим с северной стороны, там меньше завалов. Первая задача — зачистить верхний этаж, проверить офисы. Если там Хафиз или его люди — берём или убиваем. Вторая задача — спуститься в подвал, зачистить гнездо. Термобарики, огонь, серебро. Без пленных среди гулей.

— А если их больше шести? — спросил Томас.

— Отходим, перегруппировываемся, вызываем подкрепление. Но сначала пробуем. — Немец посмотрел на каждого. — Главное правило — не разделяемся. Работаем группой. Кто-то оторвался — кричит. Кто-то ранен — сразу обрабатываем серебром. Видите гуля — стреляете на поражение, голова или центр масс. Не экономьте патроны.

Шрам стоял у окна, проверял магазины в последний раз. Серебряные пули тускло поблёскивали. Он вставил магазин в HK417, дослал патрон в патронник, поставил на предохранитель. Потом проверил Вектор — три магазина с Hydra-Shok, сорок пять калибр. Глок на поясе, два запасных магазина. Нож Лебедева слева, кукри за спиной. Термобарические гранаты в подсумках. Ампулы с серебром в разных карманах — на случай, если одну разобьёт.

Жанна сидела на стуле, чистила оптику снайперской винтовки. Медленно, методично, с той сосредоточенностью, которая успокаивает перед боем. Волосы заплетены туго, лицо серьёзное. Она подняла взгляд, встретилась глазами с Дюбуа, кивнула. Он кивнул в ответ.

Ахмед возился с радиостанцией, проверял частоты, запасные батареи. На нём была лёгкая броня, карабин M4 с коллиматором. Он будет держать связь с базой, координировать, если что-то пойдёт не так.

Томас упаковывал медицинский рюкзак. Руки дрожали слегка — легионер заметил. Парень нервничал. Первая операция с гулями, наверное. Или просто адреналин. Маркус подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Томас, ты справишься. Просто держись рядом, делай свою работу. Мы прикроем.

— Я знаю. Просто... — Медик выдохнул. — Просто не хочу облажаться.

— Не облажаешься.

Капитан Рахман вошёл в комнату. На нём разгрузка, бронежилет, каска. Norinco на бедре, дополнительные магазины. Он выглядел спокойным, но боец видел напряжение в плечах.

— Мои люди ждут у джипов. Касим и Джамал. Они останутся на периметре, будут страховкой и транспортом на случай эвакуации.

— Хорошо, — сказал Маркус. — Но в здание не лезут. Это наша работа.

— Понимаю.

Немец посмотрел на часы.

— Семнадцать пятьдесят. Грузимся.

Команда подхватила снаряжение, вышла на двор. Вечер был душным, влажным. Солнце висело низко, окрашивая всё в медный свет. Два джипа стояли с работающими двигателями. Пикап сзади — там уже сидели Касим и Джамал, курили, переговаривались на бенгальском.

Наёмник бросил рюкзак в багажник, сел на заднее сиденье. Жанна села рядом, Томас спереди. Маркус, Ахмед и Рахман в первый джип. Водители получили команду, колонна тронулась.

Выехали за ворота компаунда. Город встретил их шумом, гулом, тысячами запахов. Но сейчас это было фоном. Дюбуа смотрел в окно, не видя деталей. Мозг уже переключился в боевой режим — оценка рисков, траектории движения, позиции, дистанции. Легион научил его этому двадцать лет назад, и навык никуда не делся.

Ехали молча. Жанна проверяла винтовку в сотый раз. Томас смотрел вперёд, сжимая и разжимая кулаки. Водитель сосредоточенно вёл джип, лавируя между велорикшами и грузовиками.

Город редел. Трущобы сменились пустырями, потом началась дельта. Река, протоки, мосты. Солнце садилось быстро, как всегда в тропиках. Небо из оранжевого стало красным, потом фиолетовым. Сумерки сгущались.

Через час двадцать минут добрались. Джипы свернули на заросшую дорогу, проехали ещё километр, остановились в трёхстах метрах от фабрики. Дальше на машинах не пройти — завалы, грязь, заросли.

Команда вышла. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом гнили и реки. Комары поднялись тучей, но репеллент работал — кружили, но не садились. Где-то кричали птицы — последние перед ночью. Где-то плеснула рыба в протоке.

Маркус достал бинокль, посмотрел на фабрику. Здание торчало среди зарослей — тёмное, разрушенное, зловещее. Окна пустые, как глазницы черепа. Крыша провалилась. Стены покрыты лианами.

— Признаков активности нет, — сказал немец. — Но это ничего не значит. Гули могут быть внутри, в подвале, ждать темноты.

Он убрал бинокль, повернулся к команде.

— Построение: я впереди с дробовиком и фонарём. Пьер за мной с Вектором. Жанна прикрывает с винтовкой, дальние цели — твои. Ахмед в центре, связь. Томас рядом с Ахмедом. Рахман замыкает. Дистанция между нами — три метра. Не сближаемся, но и не отстаём. Беруши надели?

Все кивнули, вставляя беруши с шумоподавлением. Звуки стали приглушёнными, отдалёнными. Боец слышал своё дыхание, стук сердца.

— Проверка связи, — сказал Ахмед по рации.

— Первый, слышу, — ответил Маркус.

— Второй, слышу, — Пьер.

— Третья, слышу, — Жанна.

— Четвёртый, слышу, — Томас.

— Пятый, слышу, — Рахман.

— Связь есть. Касим, Джамал, вы на позиции?

Из рации донёсся голос с акцентом:

— На позиции, держим периметр.

— Отлично. Начинаем.

Маркус взвёл дробовик, включил фонарь на стволе. Мощный луч прорезал сумерки. Двинулся вперёд. Легионер последовал, держа Вектор в удобном положении. Остальные за ним.

Шли медленно, осторожно. Земля хлюпала под ногами — грязь, ил, вода. Заросли обступали со всех сторон. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за снаряжение. Шрам смотрел вперёд, влево, вправо. Глаза привыкали к полутьме. Фонарь Маркуса выхватывал детали — ржавое железо, битое стекло, кости.

Кости. Много костей. Разбросаны по пути, как мусор. Мелкие, крупные. Некоторые свежие, с остатками мяса. Наёмник наступил на череп — тот хрустнул, провалился в грязь. Человеческий. Нижняя челюсть отсутствовала.

— Они тут кормятся, — прошептал Маркус по рации. — Осторожно.

Приблизились к фабрике. Здание возвышалось над ними — мрачное, тёмное, молчаливое. Окна пустые. Вход зиял чёрной дырой. Запах усилился — сладковато-гнилостный, едкий. Запах смерти, разложения, чего-то неправильного.

Француз поднял Вектор, направил на вход. Сердце билось ровно, но быстрее обычного. Адреналин. Он дышал глубоко, успокаивая тело. Рядом Жанна подняла винтовку, смотрела в оптику, сканировала окна второго этажа.

— Второй этаж чист, — прошептала она. — Движения нет.

— Первый этаж проверяем, — сказал Маркус.

Они подошли к входу. Дверь сорвана с петель, валяется в стороне. За порогом темнота, сплошная, плотная. Фонарь немца прорезал её, выхватывая куски пространства. Холл. Разрушенный, заросший. Стены обвалились, потолок провис. Лужи воды, мусор, железные балки.

Маркус вошёл первым. Дробовик впереди, фонарь сканирует. Боец вошёл за ним, Вектор наготове. Включил собственный фонарь на каске — второй луч света. Остальные вошли, выстроились.

Внутри было тихо. Слишком тихо. Даже насекомые не звучали. Только капли воды где-то — мерные, тяжёлые. Пахло плесенью, гнилью, химией.

Дюбуа огляделся. Слева лестница на второй этаж — покосившаяся, ступени провалились местами. Справа коридор, ведущий вглубь здания. Прямо — дверь в подвал, открытая, уходит вниз. Оттуда тянет холодом и мертвечиной.

— Сначала второй этаж, — скомандовал Маркус. — Проверим офисы, потом спустимся.

Двинулись к лестнице. Немец ступил на первую ступень — та заскрипела, но выдержала. Он поднялся выше, проверяя каждую ступень. Снайпер следовал, держа Вектор направленным вверх. За ним Жанна, потом Ахмед, Томас, Рахман.

Лестница скрипела, стонала. Легионер чувствовал, как ступени прогибаются под весом. Одна треснула, он перепрыгнул, продолжил. Наконец вышли на второй этаж.

Коридор. Длинный, узкий. Двери по обе стороны — в офисы, комнаты. Некоторые открыты, некоторые закрыты. Фонари команды выхватывали детали — облупленные стены, старые плакаты на бенгальском, грязный пол.

Маркус двинулся вперёд, проверяя двери одну за другой. Первая комната — пустая, разгромленная. Столы перевёрнуты, стулья сломаны. Вторая — то же самое. Третья — там что-то шевельнулось.

Немец замер, поднял руку — знак "стоп". Команда застыла. Боец прицелился в дверь. Тишина. Потом снова движение — шорох, скрежет.

Маркус рванул дверь, ворвался внутрь, фонарь и дробовик вперёд. Пьер следом. Комната освещена лучами. Там никого. Только крысы — огромные, жирные, грызут что-то в углу. Они подняли морды, уставились на людей красными глазами, потом бросились врассыпную, скрылись в щели в стене.

— Чисто, — выдохнул Маркус.

Продолжили проверку. Четвёртая комната, пятая, шестая. Все пустые, заброшенные. В седьмой нашли спальные мешки, остатки еды, свечи. Кто-то тут был недавно.

— Хафиз? — спросил Ахмед.

— Может быть. — Немец осмотрел спальники. — Три штуки. Он и двое помощников. Но ушли, похоже. Вещей нет.

Жанна нашла на стене рисунок — нацарапанный углём. Символы, похожие на те, что видели на кладбище. Арабская вязь, искажённая, зловещая.

— Он был здесь, — сказала она. — Проводил ритуалы.

— Значит, гули под контролем, — сказал Маркус. — Или были. Но где он сейчас?

Проверили остальные комнаты. Все пустые. В последней, угловой, нашли окно с видом на подвал. Наёмник подошёл, посмотрел вниз. Внизу, в полутьме, виднелась вода. Чёрная, неподвижная. И что-то в ней двигалось. Медленно, осторожно. Силуэты — несколько. Гуманоидные, но неправильные. Сгорбленные, с длинными руками, неровной походкой.

— Внизу они, — прошептал Пьер в рацию. — Вижу как минимум четверых. В воде.

— Понял, — ответил Маркус. — Спускаемся. Приготовьтесь.

Вернулись к лестнице, спустились на первый этаж. Подошли к двери в подвал. Тьма там была абсолютной. Фонари прорезали её, но свет будто тонул, не доставая дна. Лестница вела вниз, в воду. Ступени скользкие, покрыты слизью.

Маркус включил ультрафиолетовую лампу на дробовике. Фиолетовый свет выхватил следы на стенах — биологические жидкости, светящиеся в ультрафиолете. Кровь, слюна, моча. Много. Повсюду.

— Они живут тут, — сказал немец. — Готовьтесь к контакту.

Снайпер передёрнул затвор Вектора. Сорок пять патронов готовы разорваться в плоти. Серебряные ампулы в карманах. Нож Лебедева на поясе — вдруг почувствовал его вес острее. Будто нож ждал.

Команда начала спускаться. Медленно, осторожно. Ступень за ступенью. Вода приближалась. Холодная, вонючая, мёртвая.

И где-то внизу, в темноте, гули ждали.

Охота началась.

Глава 5

Вода доходила до колен, когда Маркус ступил с последней ступени. Холодная, маслянистая, с плавающими обрывками чего-то гнилого. Фонарь немца выхватывал куски пространства — арки, колонны, затопленные машины, ржавые балки под низким потолком. Подвал был огромным, уходил в темноту.

Пьер вошёл следом, автомат прижат к плечу. Вода сразу залилась в берцы, холод полз вверх по ногам. Запах был невыносимым — гниль, химия, мертвечина. Он дышал ртом, но всё равно чувствовал вкус на языке.

Жанна спустилась, заняла позицию справа. Ахмед и Томас следом. Рахман замыкал. Построение держали, дистанция три метра. Фонари шести человек резали тьму, создавая хаос света и теней.

Тишина. Только капли воды, плеск, далёкий скрежет металла. Дюбуа вслушивался. Беруши приглушали звуки, но он различал — там, в темноте, что-то двигалось. Медленно, осторожно. Множество чего-то.

— Контакт справа! — крикнул Рахман.

Луч его фонаря выхватил силуэт. Существо метнулось между колоннами — быстрое, сгорбленное, на четвереньках. Кожа серо-зелёная, гладкая, как у мертвеца. Голова вытянутая, челюсть широкая. Глаза отражали свет — жёлтые, звериные.

Капитан выстрелил. Грохот оглушительный в замкнутом пространстве. Пуля попала в плечо твари, брызнула чёрная кровь. Гуль взвизгнул — пронзительно, режуще, даже сквозь беруши пробивало. Не остановился. Прыгнул на Рахмана.

Маркус развернулся, выстрелил из дробовика. Дробь попала в бок гуля, разворотила рёбра. Тот упал в воду, забился, захрипел. Немец шагнул вперёд, выстрелил в голову. Череп раскололся. Гуль затих.

— Слева! Трое! — крикнула Жанна.

Легионер развернулся. Три гуля выскочили из-за затопленного станка. Бежали по воде, поднимая брызги. Быстро, слишком быстро. Морды оскалены, зубы длинные, кривые. Когти на руках как лезвия.

Шрам открыл огонь. Автомат затрясся в руках. Короткие очереди. Первый гуль получил в грудь, упал. Второй получил в шею, захрипел, продолжил бежать. Третий прыгнул.

Наёмник отшагнул, уклонился. Гуль пролетел мимо, упал в воду. Француз развернулся, добил очередью в затылок. Голова разлетелась. Второй гуль добежал до Жанны. Она ударила его прикладом винтовки в морду, откинула, выстрелила в упор. Серебряная пуля прошила грудную клетку. Гуль завыл, упал, забился в конвульсиях. Умирал медленно, мучительно.

— За мной! — скомандовал Маркус и двинулся вперёд.

Команда двинулась. Вода доходила до пояса. Дно было неровным, скользким. Боец почти поскользнулся на чём-то мягком, удержался. Посмотрел вниз — труп, раздувшийся, без лица. Оттолкнул ногой, пошёл дальше.

Впереди арка. За ней ещё один зал, больше предыдущего. Фонари выхватывали движения — много движений. Гули выползали из щелей, из-под воды, с балок под потолком. Не пять. Не шесть. Десятки.

— Мать твою! — выругался Ахмед. — Их целая стая!

Гули пошли в атаку. Сразу со всех сторон. Визжали, скрежетали зубами, хлюпали по воде. Некоторые ныряли, подплывали под водой.

— Круговая оборона! — рявкнул Маркус. — Спина к спине!

Команда сгруппировалась. Спины друг к другу, оружие наружу. Снайпер держал сектор обстрела, стрелял короткими очередями. Гули падали, но их было слишком много. Серебряные пули работали — твари корчились, умирали быстрее. Но их было слишком много.

Один гуль прыгнул с балки сверху, упал на Ахмеда. Сбил его в воду. Ахмед закричал, пытался оттолкнуть. Гуль рвал когтями бронежилет. Рахман подбежал, ударил гуля ножом в бок, оттащил. Маркус пристрелил тварь в голову.

— Ахмед, ранен? — крикнул командир.

— Нет! Броня держала!

Томас возился с рюкзаком, доставал гранату. Руки дрожали. Гуль вынырнул рядом с ним, схватил за ногу, потащил. Медик закричал, упал. Жанна развернулась, выстрелила. Пуля прошила гулю голову. Тот отпустил, утонул.

— Томас, вставай! — крикнула бельгийка.

Парень встал, весь мокрый, бледный. Швырнул гранату в скопление гулей. Взрыв. Вспышка. Термобарический заряд выжег кислород, испепелил троих тварей. Остальные отшатнулись, на мгновение остановились.

— Отходим! — скомандовал Маркус. — К лестнице! Быстро!

Команда развернулась, двинулась назад. Огрызались стрельбой. Дюбуа прикрывал отход, стрелял во всё, что двигалось. Магазин кончился. Сбросил, вставил новый. Стрелял дальше.

Гули не отставали. Лезли, визжали, умирали, но лезли снова. Как волны. Бесконечные.

Вышли в первый зал. Лестница близко. Маркус первым начал подниматься, прикрывая огнём. Жанна за ним. Ахмед. Рахман.

— Томас, давай! — крикнул Пьер.

Медик побежал к лестнице. Вода взорвалась рядом с ним. Гуль вынырнул — огромный, больше остальных. Схватил Томаса за пояс разгрузки, рванул в воду.

Парень закричал, исчез под поверхностью.

— Томас! — Ахмед развернулся, хотел прыгнуть следом.

Маркус схватил его, удержал.

— Поздно! Он утонул! Отход!

— Нет! — Ахмед вырывался. — Он там!

Вода бурлила. Томас вынырнул на секунду, хватал воздух, кричал. Потом его снова утащили. Глубже. Французу видно было только пузыри, тёмные силуэты под водой.

Команда замерла. Рахман целился в воду, но стрелять бесполезно — не видно цели. Жанна сжимала винтовку, лицо искажено. Маркус стоял, каменный, но легионер видел — решение командира уже принято. Томаса не спасти. Слишком глубоко. Слишком много гулей.

Боец смотрел на воду. На пузыри. На тёмные силуэты. В голове мелькнуло: парню двадцать пять. Медик. Хороший парень. Умрёт там, в темноте, разорванный тварями. Утонет или его сожрут. Или то и другое.

Неправильно.

Француз сбросил винтовку, отдал Жанне. Сбросил разгрузку. Снял каску. Оставил только нож Лебедева на поясе.

— Что ты делаешь? — Маркус схватил его за плечо.

— Вытаскиваю его.

— Это самоубийство!

— Может быть.

Легионер вырвался, шагнул к краю. Сделал глубокий вдох. Прыгнул.

Вода сомкнулась над головой. Холодная, мутная, чёрная. Он открыл глаза — ничего не видно. Только тьма, силуэты, движения. Поплыл вниз, гребя руками. Лёгкие в порядке. Задержка дыхания — он тренировал это в легионе, в ЧВК. Мог продержаться три минуты, может больше.

Нащупал что-то. Рука. Томас. Тот дёргался, пытался всплыть, но его держали. Дюбуа схватил парня за куртку, потянул. Не получилось. Что-то вцепилось в ногу Томаса. Гуль.

Наёмник нащупал ножны на поясе. Вытащил нож Лебедева. Клинок был тёплым — странно, под водой. Будто живой. Он нащупал гуля, ударил ножом. Лезвие вошло легко, без сопротивления. Гуль дёрнулся, отпустил Томаса.

Снайпер толкнул медика вверх. Сам развернулся. Что-то врезалось в него сбоку. Гуль, второй. Когти царапнули броню, не пробили. Боец ударил ножом вслепую. Попал. Клинок прошёл сквозь плоть, кости, будто сквозь бумагу. Гуль забился, уплыл в сторону.

Лёгкие начали гореть. Воздух заканчивался. Француз поплыл вверх. Что-то схватило его за лодыжку. Потащило вниз. Он перевернулся, ударил ножом. Промахнулся. Ударил снова. Попал. Захват ослаб.

Вверх. Быстрее. Силуэты гулей вокруг — три, четыре. Они плыли, окружали. Дюбуа работал ножом — короткие, резкие удары. Не видел, куда попадает, но попадал. Клинок резал всё, что касалось. Гули отступали, корчились.

Лёгкие взорвались болью. Нужен воздух. Сейчас. Он рванул вверх, вынырнул.

Глоток воздуха. Сладкий, влажный, грязный. Не важно. Вдох. Ещё один.

— Пьер! — крик сверху. Жанна.

Он огляделся. Томас рядом, держится за балку, кашляет, харкает водой. Живой. Легионер подплыл, схватил его.

— Держись за меня!

Поплыл к лестнице. Одной рукой гребёт, другой тащит медика. Томас слабый, еле держится. Вода вокруг взорвалась — гули. Двое. Плывут быстро, пасти раскрыты.

Боец оттолкнулся ногами от дна, рванул вперёд. Гуль догнал, вцепился в плечо. Зубы скрежетнули по броне, не пробили. Наёмник отпустил Томаса, развернулся, ударил ножом в горло гуля. Тот захрипел, отплыл, хватая руками рану.

Второй гуль прыгнул на Томаса. Парень закричал. Дюбуа схватил гуля за шею, рванул назад. Ударил ножом в бок, потом в грудь, потом в голову. Тварь обмякла, утонула.

— Томас, плыви!

Медик поплыл. Кое-как, захлёбываясь, но поплыл. Шрам прикрывал, нож наготове. Ещё один гуль вынырнул. Боец встретил его ударом — прямо в морду. Клинок вошёл через глаз, вышел через затылок. Гуль дёрнулся раз, затих.

Лестница. Руки схватили Томаса, вытащили. Маркус, Рахман. Потом Пьера. Жанна помогла. Он упал на ступени, кашлял, дышал.

— Ты спятил? — Маркус стоял над ним, лицо в ярости и облегчении. — Спятил совсем?

Легионер сплюнул воду.

— Он же... наш.

— Идиот. — Немец протянул руку, помог подняться. — Но спасибо.

Томас лежал на ступенях, живой, мокрый, бледный. Ахмед проверял его — пульс, дыхание, раны.

— Жив! Укусов нет! Царапины есть, обработаю серебром!

Француз достал ампулу, разбил, полил на царапины на руке Томаса. Парень зашипел от боли, но не кричал. Ахмед бинтовал быстро, профессионально.

Внизу вода бурлила. Гули не поднимались по лестнице — боялись света, высоты, чего-то ещё. Но визжали, скрежетали, злились.

— Отход, — скомандовал Маркус. — Быстро. Термобарику на прощание.

Рахман достал гранату, выдернул чеку, швырнул вниз. Граната упала в воду. Взрыв через три секунды. Огонь выплеснулся из подвала, лизнул ступени. Вой гулей, потом тишина.

Команда бежала. Вверх по лестнице, через холл, на улицу. Ночь встретила их прохладой, влажностью, тишиной. Они пробежали до джипов. Касим и Джамал вскочили, испуганные.

— Что там было?

— Ад, — выдохнул Рахман.

Погрузились в джипы. Дюбуа сидел, весь мокрый, дрожащий. Не от холода — от адреналина. Нож Лебедева лежал на коленях. Клинок был чистым. Вода смыла кровь. Но он чувствовал — нож тёплый, будто доволен.

Жанна сидела рядом, смотрела на него.

— Пятерых, — сказала она тихо. — Я видела через оптику, когда ты вынырнул. Ты убил пятерых под водой.

Он кивнул.

— Нож хороший.

Джипы тронулись, уехали от фабрики. Легионер смотрел в окно. Здание исчезало в темноте. Там, в подвале, оставались трупы гулей. Может, ещё живые. Может, придётся вернуться.

Но сейчас это не важно. Важно, что Томас жив. Команда жива. Миссия не провалена, только отложена.

Француз закрыл глаза, положил руку на рукоять ножа.

Джип ехал через ночь, через дельту, через город. Назад на базу. К свету, теплу, безопасности.

Завтра разберут ошибки. Завтра спланируют новую атаку. Завтра будет новый бой.

Но сегодня они выжили. И этого было достаточно.

Джипы въехали на базу в половине одиннадцатого вечера. Охрана открыла ворота, махнула рукой. Команда выгрузилась молча, вымотанная, грязная, злая. Пьер вылез последним, чувствуя, как каждая мышца ноет. Мокрая одежда прилипла к телу, вода хлюпала в берцах.

Макгрегор ждал у входа в штаб. Посмотрел на них, нахмурился.

— Что случилось?

— Их было больше двадцати, — сказал Маркус. — Гнездо оказалось крупнее, чем думали. Отошли, один ранен. Потери среди целей — десять-двенадцать убитых, остальные остались в подвале.

— Кто ранен?

— Томас. Царапины, обработали серебром на месте. Но нужно полное обследование.

Британец кивнул.

— Медблок работает. Отправляйте. Остальным душ, еда, отдых. Разбор завтра утром в восемь ноль-ноль.

Команда разошлась. Дюбуа пошёл следом за Томасом и Ахмедом к медблоку. Парень шёл странно — чуть медленнее обычного, слегка сутулился. Руку прижимал к боку, хотя царапины были на плече.

В медблоке их встретил врач — индус лет пятидесяти в белом халате. Посадил Томаса на кушетку, начал осмотр. Снял бинты, осмотрел царапины. Три полосы на плече, неглубокие, но воспалённые.

— Серебром обработали?

— Да, — ответил Ахмед. — Сразу после извлечения из воды.

— Хорошо. Но нужны антибиотики широкого спектра. Вода там грязная, инфекция могла попасть. — Врач достал шприц, набрал дозу. — Плюс противостолбнячная сыворотка.

Уколол Томаса дважды. Парень даже не поморщился. Сидел неподвижно, глядя в стену. Лицо бледное, но не болезненное. Просто пустое.

— Температура? — спросил врач, доставая термометр.

— Не знаю.

Сунул термометр под мышку, подождал. Вытащил, посмотрел.

— Тридцать семь и три. Чуть выше нормы, но после такого стресса — нормально. — Он записал что-то в карту. — Есть головокружение, тошнота, боль?

— Нет.

— Хорошо. Идите отдыхайте. Завтра утром снова на осмотр. Если температура поднимется или появится что-то ещё — сразу сюда.

Томас кивнул, встал, пошёл к выходу. Боец проводил его взглядом. Что-то было не так. Парень двигался механически, без эмоций. После такого — почти утонул, гули чуть не сожрали — он должен был быть в шоке, трястись, говорить, выплёскивать адреналин. Но он молчал. Словно выключился.

Наёмник вышел следом. Томас уже шёл по коридору к жилому корпусу. Француз ускорился, догнал.

— Томас.

Парень обернулся. Глаза были странные — зрачки расширены, взгляд мутный.

— Да?

— Ты в порядке?

— Да. Спасибо, что вытащил.

— Не за что. — Пьер помолчал. — Слушай, если что-то не так, если чувствуешь себя плохо — скажи сразу. Токсины гулей опасны.

— Я знаю. Всё нормально.

Томас развернулся, пошёл дальше. Снайпер смотрел ему вслед. Походка была другой. Чуть шире шаг, чуть тяжелее ступает. Плечи расслаблены больше обычного. Мелочи, которые обычный человек не заметит. Но Дюбуа тренировали замечать мелочи. В легионе, в Зоне, на всех операциях. Мелочи спасали жизнь.

И сейчас мелочи говорили: что-то не так.

Он пошёл в свою комнату, сбросил мокрую одежду, встал под душ. Горячая вода смыла грязь, холод, усталость. Он стоял под струёй, думая. Царапины были неглубокие. Серебро применили сразу. Но гуль тащил Томаса под воду долго — секунд двадцать, может больше. Контакт был долгим. Слюна, кровь, что-то ещё — могло попасть через царапины, через рот, если парень хлебнул воды.

Токсины гулей вызывали лихорадку, галлюцинации, агрессию. Симптомы проявлялись в течение часа. Прошло три часа с момента атаки. Томас должен был бы уже бредить или быть мёртвым. Но он выглядел нормально. Почти нормально.

Легионер вышел из душа, оделся в сухое, пошёл в столовую. Там уже сидели Маркус, Жанна, Ахмед, Рахман. Ели молча, уставшие. Томаса не было.

— Где Томас? — спросил боец.

— Сказал, что не голоден, — ответил Ахмед. — Пошёл в комнату.

Француз взял поднос, набрал еды, сел. Рис, курица, овощи. Ел механически, не чувствуя вкуса. Думал о Томасе, о гулях, о токсинах.

— Завтра возвращаемся? — спросила Жанна.

— Да, — сказал Маркус. — Но с подкреплением. Запросил ещё четверых бойцов из запасной группы. Плюс огнемёты. Нельзя допустить, чтобы гнездо осталось. Они будут плодиться, распространяться.

— А Хафиз?

— Его там не было. Может, сбежал. Может, вообще не был связан с гнездом напрямую. — Немец отпил воды. — Рахман проверит информантов, попробует найти след.

Капитан кивнул.

— У меня есть контакты в мечетях. Спрошу про Хафиза. Если он в городе, найдём.

Доели. Разошлись по комнатам. Дюбуа шёл по коридору, мимо двери Томаса. Остановился. Прислушался. Тишина. Постучал.

— Томас?

Пауза. Потом голос:

— Да?

— Можно войти?

Ещё пауза.

— Заходи.

Наёмник открыл дверь. Комната тёмная, только ночник горит. Томас сидел на койке, спиной к стене. Без рубашки. Бинты на плече. Лицо в тени.

— Как ты?

— Нормально.

— Точно? Температуры нет, головы не болит?

— Нет. Всё хорошо. — Медик посмотрел на него. Глаза блеснули в полутьме — странно, слишком ярко. — Правда. Просто устал.

Снайпер подошёл ближе. Присмотрелся. Кожа Томаса была влажной, блестела от пота. Но в комнате работал кондиционер, было прохладно. Дыхание частое, поверхностное. Руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали.

— Ты уверен, что всё в порядке? — спросил боец тихо.

— Да. — Томас отвернулся. — Просто хочу спать. Спасибо, что зашёл.

Пьер стоял, смотрел на него. Каждый инстинкт кричал: что-то не так. Но явных признаков не было. Укусов нет, температура почти нормальная, сознание ясное. Может, просто шок, усталость, стресс. Парень чуть не умер. Имеет право быть странным.

— Ладно. Если что — зови. Я в соседней комнате.

— Хорошо.

Легионер вышел, закрыл дверь. Постоял в коридоре. Потом пошёл к своей комнате. Но не лёг спать. Сел на койку, достал нож, начал точить. Не потому что нужно — клинок всегда острый. Просто нужно было что-то делать руками, занять мозг.

Через час услышал звук. Дверь открылась, закрылась. Шаги в коридоре. Тихие, осторожные. Дюбуа встал, подошёл к двери, приоткрыл щель. Посмотрел.

Томас. Идёт по коридору к выходу. Одет в штаны и футболку, босиком. Идёт странно — как лунатик. Медленно, но уверенно.

Француз подождал секунд десять, вышел следом. Держал дистанцию, двигался тихо. Томас вышел из корпуса, пошёл через двор. Свет фонарей выхватывал его силуэт. Охрана на воротах не обратила внимания — свой человек, всё нормально.

Парень дошёл до ограды, остановился. Встал, глядя на забор. Просто стоял. Минуту, две. Потом медленно поднял руку, коснулся колючей проволоки. Не отдёрнул, хотя должно было уколоть. Просто держал, будто изучая.

Снайпер стоял в тени, наблюдал. Что он делает? Лунатизм? Или что-то другое?

Томас опустил руку, развернулся, пошёл обратно. Лицо пустое, отсутствующее. Прошёл мимо Пьера, не заметив его. Вернулся в корпус, в комнату. Дверь закрылась.

Боец подождал ещё минут пять. Тишина. Вернулся к себе. Лёг на койку, но не спал. Смотрел в потолок, думал.

Заражение. Не токсины — они бы проявились быстро, убили бы или свели с ума. Что-то другое. Медленное, скрытное. Томас держится, функционирует, но внутри что-то меняется. Поведение, инстинкты, что-то глубинное.

Нужно сказать Маркусу. Утром. На разборе. Пусть врач проверит парня тщательнее, возьмёт кровь, сделает анализы.

Но что, если Томас опасен уже сейчас? Что, если превращается в одного из них?

Француз сел, достал ампулу с серебром, положил на тумбочку рядом с кроватью. На всякий случай. Потом лёг обратно, закрыл глаза. Сон приходил медленно, неохотно. Во сне он видел воду, тьму, жёлтые глаза под поверхностью. Видел Томаса, стоящего у ограды, с пустым лицом и блестящими глазами.

Проснулся в четыре утра от звука. Открыл глаза, прислушался. Шаги в коридоре. Снова. Легионер встал, подошёл к двери, открыл. Томас шёл по коридору. Опять. В ту же сторону, тем же шагом.

Дюбуа вышел, окликнул:

— Томас.

Парень остановился, медленно обернулся. Глаза пустые.

— Что ты делаешь?

Молчание. Секунд пять. Потом:

— Не знаю.

— Ты помнишь, как вышел из комнаты?

— Нет.

— Иди обратно. Ложись спать.

Томас кивнул, развернулся, пошёл обратно. Механически. Боец проводил его до комнаты, подождал, пока тот лёг. Закрыл дверь, вернулся к себе.

Всё. Утром — к Маркусу. Нельзя ждать. Что-то происходит с парнем. И если это заражение, если он превращается — нужно действовать сейчас, пока не поздно.

Легионер лёг, но уже не спал. Лежал, смотрел в потолок, ждал рассвета. За окном темнота медленно редела. Птицы начали кричать. База просыпалась.

В половине восьмого он встал, оделся, пошёл к комнате Маркуса. Постучал.

— Войдите.

Немец сидел за столом, изучал карты. Поднял взгляд.

— Дюбуа. Рано. Что случилось?

— Нужно поговорить. О Томасе.

Маркус нахмурился.

— Садись. Говори.

Француз сел, рассказал. О странном поведении, о ночных прогулках, о пустых глазах, о том, что парень не помнит, как выходил из комнаты. Немец слушал молча, лицо каменное.

Когда боец закончил, Маркус откинулся на спинку стула, потёр переносицу.

— Чёрт. Я надеялся, что серебро сработало.

— Может, это просто стресс.

— Может. А может, заражение. — Командир встал. — Идём к врачу. Сейчас. До разбора.

Они вышли, пошли в медблок. По дороге встретили Ахмеда.

— Что случилось?

— Томас. Возможно, заражение, — коротко бросил Маркус.

Марокканец побледнел.

— Я же обработал серебром сразу!

— Знаю. Но может, было недостаточно.

Пришли в медблок. Врач уже был на месте, готовился к утреннему обходу. Маркус коротко объяснил ситуацию. Врач нахмурился.

— Приведите его сюда. Немедленно.

Ахмед побежал. Вернулся через пять минут с Томасом. Парень шёл спокойно, без сопротивления. Лицо бледное, глаза пустые. Врач посадил его на кушетку, начал осмотр.

Снял бинты. Царапины воспалены сильнее, чем вчера. Края покраснели, вокруг синеватый оттенок. Врач нахмурился, взял мазок, положил под микроскоп. Посмотрел. Лицо стало серьёзным.

— Инфекция. Необычная. Клетки изменены, структура неправильная. — Он посмотрел на Маркуса. — Это не бактерия и не вирус. Что-то другое. Паразит, может быть. Или мутация.

— Он превращается? — спросил немец.

— Не знаю. Нужно время, анализы. Но процесс идёт, это точно. — Врач достал шприц, взял кровь у Томаса. Парень даже не дёрнулся. — Изолируйте его. Отдельная комната, под охраной. И приготовьтесь к худшему.

Маркус кивнул. Посмотрел на Томаса.

— Томас, ты меня слышишь?

— Да.

— Ты понимаешь, что с тобой происходит?

— Нет.

— Мы поместим тебя в изолятор. Для твоей безопасности и нашей. Ты согласен?

Пауза. Потом:

— Да.

Немец посмотрел на Ахмеда и Дюбуа.

— Отведите его. Комната в конце коридора, с решёткой на двери. Закройте на ключ. Дежурство по двое, круглосуточно.

Снайпер и Ахмед взяли Томаса под руки, повели. Парень шёл покорно, не сопротивлялся. Привели в комнату — маленькую, с койкой, столом, стулом. Окно зарешёчено. Дверь металлическая, с засовом снаружи.

Посадили его на койку. Томас сел, посмотрел на них.

— Спасибо, что вытащил меня, — сказал он Пьеру. Голос тихий, ровный. — Я помню. Ты рисковал.

— Не за что.

— Если я превращусь... убей меня быстро. Хорошо?

Легионер посмотрел ему в глаза. Там, в глубине, ещё теплился человек. Испуганный, одинокий, умирающий.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю.

Томас кивнул. Лёг на койку, закрыл глаза.

Боец и Ахмед вышли, закрыли дверь на засов. Встали рядом, молча. Марокканец потёр лицо руками.

— Это моя вина. Я должен был обработать лучше.

— Ты сделал всё правильно. — Дюбуа положил руку ему на плечо. — Иногда этого недостаточно.

Они стояли у двери, глядя в щель. Томас лежал неподвижно. Дышал ровно. Но что-то внутри него менялось. Медленно, неотвратимо.

И никто не знал, что будет, когда изменение закончится.

Пьер сидел на балконе жилого корпуса, курил, смотрел на город. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и пурпурный. Дакка гудела внизу — миллион звуков, огней, жизней. Он думал о Томасе, который лежал в изоляторе, медленно превращаясь в тварь. Думал о том, как завтра придётся исполнить обещание.

— Не возражаете, если составлю компанию?

Обернулся. Рахман стоял в дверях, в руках поднос с двумя стаканами. Улыбался устало.

— Присаживайтесь, капитан.

Рахман сел на соседний стул, поставил поднос на столик между ними. Два стеклянных стакана с чаем — густым, тёмным, с молоком. Пар поднимался, запах кардамона, корицы, чего-то сладкого.

— Чай масала, — сказал капитан. — Моя жена готовит. Передала для гостей. Сказала: наши гости рискуют жизнью за наш город, надо их угостить.

Француз взял стакан, понюхал. Запах был насыщенным, тёплым.

— Спасибо. Передайте ей благодарность.

— Передам.

Они пили молча. Чай был горячим, сладким, пряным. Не похож на кофе, который варил Томас, но хорош по-своему. Пьер почувствовал, как тепло разливается по груди, расслабляет мышцы.

Рахман смотрел на город, лицо задумчивое.

— Знаете, что я люблю в этом городе? — сказал он наконец. — Он живой. Несмотря на грязь, нищету, хаос. Двадцать миллионов людей, и каждый хочет жить, работать, растить детей. Даже в трущобах — жизнь. Смех, музыка, еда. Люди не сдаются.

Дюбуа кивнул.

— Видел. Вчера ходил по рынку с Жанной. Толпы, шум, запахи. Энергия невероятная.

— Да. — Рахман отпил чая. — Мой отец говорил: Дакка — это сердце Бангладеш. Бьётся, качает кровь по всей стране. Если остановится — страна умрёт.

— Поэтому вы здесь? Защищаете сердце?

— Отчасти. — Капитан усмехнулся. — Хотя иногда думаю: а может, нужно было стать учителем, как хотела мать. Спокойная жизнь, никакой крови.

— Почему не стали?

Рахман помолчал, покрутил стакан в руках.

— Потому что видел, как талибы сжигали школу в деревне моей бабушки. Мне было двенадцать. Учительницу застрелили на глазах у детей. За то, что учила девочек. — Голос стал жёстче. — Тогда я понял: мир делится на тех, кто защищает, и тех, кто разрушает. Учителя нужны, но без защитников их убьют.

Легионер смотрел на него. История знакомая. У каждого солдата есть момент, когда он решает: буду воевать. У него был момент со смертью матери — не успел попрощаться, потому что воевал. Тогда понял: уже не выйти. Война стала частью его.

— У вас был такой момент? — спросил Рахман, глядя на него внимательно. — Когда решили, что будете солдатом?

Пьер затянулся сигаретой.

— Легион. Мали. Друга убили, подорвался на мине. Я нёс его тело два километра. Тяжёлое было. — Пауза. — Хоронили в Париже, флаг, салют. Я стоял, думал: вот и всё. Жизнь кончилась, осталась дыра в земле. И понял — моя жизнь тоже кончится так. В ящике, под флагом. Но до тех пор я буду делать то, что умею. Защищать тех, кто не может сам.

Рахман кивнул.

— Солдат всегда знает, как умрёт. Но идёт дальше. Почему?

— Потому что кто-то должен.

— Философски. — Капитан улыбнулся. — Вы читали Камю?

Француз удивился.

— Камю? Читал. «Миф о Сизифе», «Чума». Давно.

— «Чума» — моя любимая книга. — Рахман посмотрел на город. — Там доктор Риэ борется с эпидемией, зная, что проиграет. Чума убьёт тысячи. Но он работает каждый день, спасает, кого может. Потому что это правильно. Не потому что победит, а потому что иначе нельзя.

Дюбуа вспомнил книгу. Читал в легионе, в редкие свободные дни. Город в карантине, люди умирают, доктор лечит без надежды. Солдат на войне без конца.

— Мы как Риэ? — спросил он. — Боремся с чумой, зная, что она вернётся?

— Может быть. — Рахман допил чай, поставил стакан. — Гули сегодня, завтра вампиры, потом что-то ещё. Нечисть не исчезнет. Мы зачистим одно гнездо, появится другое. Но мы продолжаем. Потому что люди там, внизу, в городе, не знают, что творится в темноте. Они спят спокойно, потому что мы не спим.

Снайпер посмотрел на него. Рахман говорил искренне, глаза горели убеждённостью. Хороший человек. Верит в дело. Рискует жизнью за город, за людей.

— А вы верите, что победим? — спросил капитан. — Что когда-нибудь нечисть исчезнет, мир станет безопасным?

Пьер задумался. Честный вопрос заслуживает честного ответа.

— Нет, — сказал он. — Не верю. Мир всегда был опасным. Звери, болезни, войны, теперь нечисть. Человек борется, выживает, умирает. Цикл не кончится. Но это не значит, что нужно сдаться. Просто означает — бороться придётся всегда.

— Мрачная философия.

— Реалистичная.

Рахман засмеялся — тихо, без сарказма.

— Вы правы. Реализм. Мне нравится. — Он достал из кармана пачку сигарет, предложил. Пьер взял одну. Прикурили от одной спички. Дым смешался с вечерним воздухом. — Знаете, я иногда завидую тем, кто верит в рай. Мусульмане, христиане, любые. Они думают: если умру правильно, попаду в лучшее место. Рай, джаннат, что угодно. У них есть надежда.

— У вас нет?

— Не знаю. Вырос мусульманином, молюсь иногда. Но видел слишком много зла. Дети, убитые талибами. Женщины, изнасилованные солдатами. Невинные, сожжённые гулями. Если Бог есть — почему он допускает это?

Старый вопрос. Легионер слышал его тысячу раз. От священников в Африке, от солдат в окопах, от себя самого, когда мать умерла.

— Не знаю, — сказал Пьер. — Может, Бог есть, но ему всё равно. Может, его нет. Может, мы сами Бог — решаем, кто живёт, кто умирает. — Он затянулся. — Я не верю в рай. Верю в то, что здесь, сейчас. В товарищей, в работу, в то, что могу спасти кого-то. Этого достаточно.

Рахман смотрел на него долго. Изучающе. Потом кивнул.

— Вы честный человек, Дюбуа. Редкость в нашем деле. Большинство врут себе, прикрываются идеологией, патриотизмом, деньгами. Вы просто признаёте: я солдат, делаю работу, умру на работе. Без прикрас.

— Прикрасы не спасают. Только мешают.

— Согласен.

Они курили, смотрели на город. Огни зажигались один за другим. Муэдзин начал вечерний призыв к молитве — голос разносился над крышами, гулкий, протяжный. Рахман слушал, губы шевелились — молился про себя.

Когда призыв закончился, он обернулся к Пьеру.

— Вы бывали в старом городе? В Лалбаге?

— Нет. Только на базе и в дельте.

— Надо съездить. Там форт Аурангзеба, семнадцатый век. Красный кирпич, толстые стены, история. Могольская империя строила. Внутри мечеть, гробница, сады. Красиво. Туристов мало, местные гуляют. Я с семьёй хожу по пятницам.

Француз представил — старый форт, тень деревьев, тишина среди хаоса города.

— Звучит хорошо.

— Если выживем, покажу. — Рахман улыбнулся. — Ещё есть Национальный музей. Там коллекция древних текстов, манускриптов. Санскрит, арабский, персидский. Я люблю читать старые книги. Философы, поэты. Руми, Хайям, Иқбал. Они писали про смысл жизни, смерти, веры. Актуально до сих пор.

— Вы много читаете?

— Когда могу. Книги — единственное, что держит меня в здравом уме. После смен, когда вижу трупы, коррупцию, несправедливость, возвращаюсь домой, читаю. Руми говорил: «Рана — место, где свет входит в тебя». Мы раненые, но свет всё ещё входит. Иначе превратились бы в монстров.

Дюбуа слушал, удивлённый. Рахман не был обычным копом. Образованный, начитанный, философствующий. Думающий человек в мире насилия. Редкость.

— У вас есть любимая книга? — спросил капитан.

Пьер задумался. Читал много в легионе — скука между операциями. Камю, Ремарк, Хемингуэй. Военная проза, где солдаты как он — уставшие, циничные, обречённые.

— «Прощай, оружие» Хемингуэя, — сказал он. — Там герой дезертирует, устав от войны. Пытается жить обычной жизнью, но она рушится. Любовь, смерть, пустота. В конце он идёт под дождём, один, без ответов. — Пауза. — Понимаю его. Иногда хочется бросить всё, уйти. Но некуда. Война внутри тебя, не снаружи.

Рахман кивнул медленно.

— Да. Война внутри. — Он посмотрел на свои руки — покрытые шрамами, мозолями. — Я убил двадцать три человека за карьеру. Знаю точно, считал. Террористы, преступники, один раз гуль. Все заслуживали, но я помню каждое лицо. Ночами вижу. Жена спрашивает: почему не спишь? Не говорю. Как объяснить, что мёртвые не уходят?

Легионер понимал. Он тоже помнил лица. Не все — слишком много за двадцать лет. Но некоторые. Талиб в Афганистане, молодой, просил пощады. Мародёр в Зоне, старик, защищал тайник. Пират в Красном море, подросток с автоматом. Все мёртвые. Все внутри.

— Мёртвые не уходят, — согласился он. — Становятся частью тебя. Призраки. Живут в голове, напоминают, что ты ещё жив, а они нет.

— И как вы с ними живёте?

— Никак. Просто живу. Делаю работу. Иду дальше. Когда умру, присоединюсь к ним. До тех пор — продолжаю.

Рахман смотрел на него с чем-то похожим на уважение. Или жалость. Или оба.

— Вы сильный человек, Дюбуа. Или очень уставший. Не могу решить.

— Оба, наверное.

Капитан засмеялся. Налил себе ещё чаю из термоса, который принёс. Предложил Пьеру. Тот протянул стакан. Горячий чай с молоком, сладкий, пряный. Хорошо.

Они сидели в тишине, пили, смотрели на город. Где-то внизу жизнь продолжалась — люди ужинали, смеялись, спали, не зная, что под ними гнёзда гулей, что завтра может начаться резня.

— Знаете, что ещё люблю в Дакке? — сказал Рахман. — Реку. Буриганга. Знаю, она грязная, отравленная. Но на рассвете, когда солнце встаёт, вода становится золотой. Лодки плывут, рыбаки закидывают сети. Красиво. Напоминает, что даже в грязи есть красота, если правильно смотреть.

Француз вспомнил реку, когда они плыли на лодке с Жанной. Мутная, вонючая, но ветер был приятным, и солнце садилось красиво.

— Да, — сказал он. — Красота есть. Иногда.

— Вы женаты, Дюбуа?

— Нет.

— Никогда не были?

— Нет. Не получилось. Война не оставляет места для семьи.

— Понимаю. — Рахман помолчал. — У меня жена и двое детей. Мальчик, девочка. Восемь и шесть лет. Жена учительница, как хотела моя мать. Дети ходят в школу, учат английский, хотят стать врачами. — Голос стал мягче. — Я воюю, чтобы они могли не воевать. Чтобы жили в мире, где нет гулей, талибов, террористов. Наивно, но это моя цель.

Пьер посмотрел на него. Хороший отец, хороший муж. Рискует жизнью, чтобы дети росли безопасно.

— Не наивно, — сказал он. — Правильно.

— Спасибо. — Рахман допил чай, встал. — Уже поздно. Мне домой, детей перед сном увидеть. Вам отдыхать, завтра работа.

Легионер встал тоже.

— Спасибо за чай. И за разговор.

— Пожалуйста. — Капитан протянул руку. Они пожали друг другу руки — крепко, по-солдатски. — Дюбуа, я рад, что ООН прислал вас. Таких людей, как вы, мало. Честные, сильные, не ломаются. Мы победим этих тварей. Вместе.

— Победим, — согласился Пьер.

Рахман взял поднос, кивнул и ушёл. Дверь закрылась за ним.

Француз остался один на балконе. Допил остывший чай, закурил ещё одну сигарету. Смотрел на город, думал о разговоре. Рахман хороший человек. Умный, искренний, думающий. Редкость в их деле. Приятно работать с такими.

Пьер просто стоял, курил и молча смотрел на огни Дакки.

Глава 6

Вторая операция началась на следующий день в полдень. Команда выехала в полном составе — Маркус, Пьер, Жанна, Ахмед, Рахман. Плюс четверо дополнительных бойцов из резервной группы двадцать восьмого отдела. Двое американцев — Коул и Дэвис, здоровенные парни с огнемётами. Южноафриканец Питер с пулемётом. И поляк Ян с ящиками взрывчатки.

Джипы везли ещё и оборудование — мощный генератор, насос для откачки воды, канистры с горючим, детонаторы. План был простой: зачистить гнездо полностью, откачать воду, сжечь всё, что может гореть, взорвать остальное. Не оставить ничего живого.

Ехали молча. Дюбуа сидел у окна, смотрел на проплывающую дельту. Думал о Томасе, который сейчас лежит в изоляторе под охраной. Утром врач брал новые анализы. Инфекция распространялась. Кожа парня стала серой, зрачки расширились ещё больше, температура упала до тридцати пяти и пяти — ниже нормы. Он почти не говорил, только лежал, глядя в потолок.

Превращается. Медленно, но превращается. Во что — никто толком не знал. Может, в гуля. Может, во что-то ещё. Врач обещал результаты к вечеру.

Фабрика появилась через два часа пути. Джипы остановились на той же позиции, что и вчера, — на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на обширное промышленное здание. Воздух здесь был густым от запаха металла и отработанных газов. Команда выгрузилась из машин, разминая ноги после долгого сидения. Все были в полной боевой готовности: бронежилеты, шлемы с системами ночного видения, фонари и защитные очки. Коул и Дэвис, известные своей любовью к деталям, дополнительно надели огнезащитные костюмы. Работа с огнемётами требовала особой осторожности, и они не собирались рисковать.

Маркус собрал всех.

— План прост. Заходим группой, зачищаем верхний этаж, потом подвал. Коул и Дэвис впереди с огнемётами, выжигаем всё живое. Питер прикрывает с пулемётом. Остальные — подавляющий огонь. Если увидели цель — стреляете, не ждёте команды. Вопросы?

Никто не ответил.

— Тогда пошли.

Они двинулись к фабрике, которая виднелась на горизонте. Солнце палило нещадно, его лучи безжалостно проникали сквозь густые заросли, обжигая кожу. Воздух был тяжелым и душным, дышать становилось всё труднее. Пот заливал глаза, мешая видеть дорогу, но останавливаться было нельзя. Француз вытер лицо рукавом, чувствуя, как влажная ткань прилипает к разгоряченной коже. Бросил взгляд на свою винтовку, проверяя её в десятый раз. Магазин был полон, серебряные пули, которые могли остановить любого врага, были на месте. Глубоко вздохнул, стараясь успокоить нервы, и продолжил идти вперед, зная, что впереди их ждет самое сложное испытание.

Подошли к зданию. Тишина. Раньше, когда подходили, слышались звуки — плеск воды, скрежет металла, далёкое визжание, напоминающее работу механизмов или даже крики. Сегодня всё иначе. Только птицы, чьи трели разносятся в густой зелени, да ветер, который мягко шуршит листьями и создаёт ощущение уединения и покоя. Здание выглядит заброшенным и пустынным, его окна безжизненно отражают тусклый свет армейских фонарей.

— Слишком тихо, — прошептал Ахмед по рации.

— Может, ушли, — предположил Ян.

— Или ждут, — буркнул Маркус.

Вошли в холл. Пусто. Следы вчерашнего боя — гильзы, пятна крови, обломки. Но трупов нет. Гули, которых они убили — исчезли. Утащили? Съели?

Немец махнул рукой — наверх. Поднялись на второй этаж. Проверили все комнаты. Пусто. Даже спальники, которые были вчера в седьмой комнате — исчезли. Рисунки на стенах остались, но вещей нет.

— Хафиз был здесь и ушёл, — сказал Рахман. — Забрал всё.

— Или его предупредили, — добавила Жанна.

Вернулись вниз, подошли к входу в подвал. Маркус посветил фонарём. Вода на месте, чёрная, неподвижная. Но тишина абсолютная.

— Коул, Дэвис, вы первые. Выжигайте всё. Питер за ними. Остальные — прикрытие.

Коул включил огнемёт, спустился по ступеням. Дэвис следом. Пьер шёл третьим, прижав винтовку к плечу. Вода поднялась до пояса. Холодная, мерзкая. Фонари резали темноту.

Зашли в первый зал. Пусто. Коул дал струю огня — пламя лизнуло воду, стены, потолок. Ничего не вспыхнуло. Вода не горит, бетон тоже.

Двинулись дальше. Проверили все закоулки, все углы. Никого. Трупов гулей тоже нет. Даже кости, которые вчера валялись повсюду — исчезли.

— Они ушли, — сказал Маркус. — Всё гнездо. Забрали трупы, вещи, всё.

— Куда? — спросил Ян.

— Не знаю. Но здесь их больше нет.

Легионер оглядывался, искал следы. Нашёл на стене — царапины, свежие. Вели к дальней стене, где была трещина в бетоне. Подошёл, посветил. Трещина уходила вглубь, в темноту. Туннель? Канализация?

— Маркус, здесь выход.

Немец подошёл, посмотрел.

— Туннель. Идёт куда-то. Может, к реке, может, к другому зданию. — Он плюнул в воду. — Чёрт. Они сбежали через него.

— Идём следом? — спросил Коул.

— Нет. Слишком узко, неизвестно, куда ведёт. Могут устроить засаду. — Маркус развернулся к команде. — Меняем план. Откачиваем воду, заливаем горючим, поджигаем. Потом взрываем вход в туннель, чтобы его заблокировать. Гнездо уничтожено, даже если гули ушли — вернуться не смогут.

Вернулись наверх. Коул и Дэвис притащили генератор и насос, спустили шланг в подвал. Запустили. Насос загудел, начал откачивать воду. Медленно, литр за литром. Процесс занял три часа.

Боец сидел снаружи, на обломках стены, курил, смотрел на джунгли. Жанна подошла, села рядом.

— О чём думаешь?

— О том, что они слишком умные.

— Что?

Француз затянулся, выдохнул дым.

— Гули. Нас учили, что они примитивные хищники. Действуют инстинктивно, как звери. Охотятся, едят, размножаются. Но эти... — Он показал на фабрику. — Они организованны. Вчера напали скоординированно, с разных сторон. Сегодня ушли, забрав всё — трупы, вещи, следы. Нашли туннель, использовали его. Это не инстинкт. Это разум.

Жанна молчала, слушала.

— И ещё, — продолжил снайпер. — Они не стали преследовать нас, когда мы отступили. Могли догнать, добить. Но не стали. Отпустили. Почему? Потому что получили приказ? Потому что поняли, что мы опасны? Потому что решили, что проще уйти, чем драться?

Рыжая закурила тоже.

— Ты думаешь, их кто-то контролирует.

— Да. Хафиз или кто-то ещё. Иначе не объяснить. — Он посмотрел на неё. — Обычные гули, про которых нам рассказывали, — это падальщики. Живут в норах, питаются трупами, нападают на одиночек. Тупые, злобные, но предсказуемые. Эти — другие. Тактика, дисциплина, планирование. Как если бы у них был командир.

— Хафиз.

— Или кто-то ещё. Кто-то, кто создал их, обучил, управляет. — Легионер затушил сигарету. — И это пугает больше, чем сами твари. Потому что тварей можно убить огнём и серебром. А того, кто ими управляет, найти сложнее.

Жанна посмотрела на фабрику.

— Мы найдём его.

— Надеюсь.

Внутри раздался крик Маркуса:

— Вода откачана! Заливаем горючим!

Ян и Питер начали таскать канистры, выливать содержимое в подвал. Бензин, керосин, всё, что горит. Залили литров триста. Запах стоял едкий, голова кружилась.

Когда закончили, Маркус вывел всех наружу, на безопасное расстояние.

— Коул, жги.

Коул включил огнемёт, дал длинную струю в дверь подвала. Пламя ударило внутрь, и через секунду грохнуло. Взрыв паров. Огонь вырвался наружу, взметнулся вверх. Окна выбило, стены задрожали. Фабрика загорелась изнутри.

Пламя ревело, пожирая бетон, дерево, железо. Дым валил чёрный, густой, поднимался столбом в небо. Жара била волной даже на расстоянии.

— Теперь взрывчатка, — сказал Маркус.

Ян подошёл к туннелю, заложил заряды на входе. Четыре кило тротила. Размотал провода, вернулся к команде.

— Всем укрыться!

Укрылись. Ян подключил детонатор, нажал.

Взрыв. Земля дрогнула. Туннель схлопнулся, завалился обломками. Фабрика накренилась, часть стены обрушилась. Дым и пыль застлали всё.

Когда осело, Дюбуа посмотрел на результат. Фабрика горела, рушилась, превращалась в груду обломков и пепла. Туннель погребён под тоннами бетона. Если там что-то осталось — не выберется.

— Гнездо уничтожено, — сказал Маркус. — Возвращаемся.

Погрузились в джипы. Пока ехали обратно, француз смотрел в окно, думая. Гнездо уничтожено, но гули ушли. Двадцать тварей, может больше, где-то в дельте. С командиром, с планом, с целями. Охотятся, питаются, может, создают новое гнездо.

И Хафиз. Культист-некромант, который всё это затеял. Где он? Зачем создал гулей? Что хочет получить?

Вопросы без ответов. Но ответы найдутся. Рахман обещал проверить информантов, поднять всю подноготную о Хафизе. Может, выйдут на след.

А пока — база, отдых, разбор. И Томас, который медленно перестаёт быть человеком.

Джип ехал через дельту, через трущобы, через город. Солнце садилось, окрашивая небо в кровавый красный. Дюбуа закрыл глаза, откинулся на спинку.

Война продолжается. Новая, странная, с врагом, который умнее, чем казалось. Но он воевал всю жизнь. Легион, Зона, Балканы, моря, пустыни. Везде находил способ выжить, победить.

Найдёт и здесь.

Джип въехал на базу. Ворота закрылись за ними с металлическим лязгом. Команда выгрузилась, разошлась. Легионер пошёл к изолятору, проверить Томаса.

Дежурил Ахмед. Сидел на стуле у двери, читал что-то на планшете. Поднял взгляд.

— Как он?

— Спит. Уже шесть часов. Температура упала ещё, до тридцати четырёх. Кожа серая, дыхание редкое. Врач говорит, процесс ускоряется.

— Сколько времени?

— Может, день. Может, два. — Марокканец потёр лицо. — Я сидел с ним до обеда. Он открыл глаза, посмотрел на меня. Не узнал. Просто смотрел, как на предмет. Потом снова закрыл глаза.

Снайпер посмотрел в щель двери. Томас лежал на койке, неподвижный. Грудь поднималась и опускалась медленно, слишком медленно. Лицо восковое, безжизненное.

— Когда он превратится окончательно, — сказал боец тихо, — я сделаю это сам. Обещал ему.

Ахмед кивнул.

— Спасибо.

Дюбуа постоял ещё минуту, потом пошёл к себе. Лёг на койку, закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутились мысли — гули, Хафиз, Томас, туннель, пожар. Всё смешалось в один клубок.

Он встал, подошёл к окну. Посмотрел на город. Миллионы огней. Миллионы жизней. А где-то там, в темноте, твари ползают, охотятся, убивают. И кто-то управляет ими. Кто-то с планом, с целями.

Завтра продолжат искать. Завтра Рахман принесёт информацию. Завтра, может, выйдут на след.

А сегодня — только усталость, тьма за окном и медленно умирающий товарищ в соседнем корпусе.

Француз отошёл от окна, лёг обратно. Закрыл глаза. Заставил себя дышать ровно, расслабиться, уснуть.

Сон пришёл наконец. Тяжёлый, беспокойный, полный образов воды, огня и жёлтых глаз в темноте.

День выдался на удивление спокойным. Утренний брифинг отменили — Маркус сказал, что Рахману нужно время на проверку информантов, анализы Томаса ещё обрабатываются, новых данных нет. Взять сутки отдыха. Привести себя в порядок.

Пьер проснулся поздно, в девять. Позавтракал в полупустой столовой, вернулся в комнату. Лежал на койке, смотрел в потолок, думал ни о чём конкретном. Потом постучали в дверь.

— Дюбуа, ты там?

Жанна.

Он встал, открыл. Она стояла в джинсах и светлой рубашке, волосы распущены, никакого оружия.

— Пойдём в город, — сказала она. — Сидеть на базе целый день — сойдёшь с ума.

— Нам можно?

— Маркус разрешил. Главное — вернуться к вечеру и держать телефоны при себе.

Пьер пожал плечами.

— Хорошо. Дай десять минут.

Переоделся в гражданское — джинсы, футболка, лёгкая куртка. Глок спрятал в кобуру за спину, под куртку. На всякий случай. Запасной магазин в карман. Телефон, бумажник, сигареты. Всё.

Вышли через главные ворота. Охрана пропустила, записав время. На улице жара била сразу, но терпимо — не такая убийственная, как в полдень. Остановили рикшу — велосипедную, с навесом. Водитель — худой парень лет двадцати с широкой улыбкой.

— Куда едем? — спросила Жанна.

— Старый город, — сказал Пьер водителю по-английски. — Медленно, без спешки.

Парень кивнул, поехал. Крутил педали неспешно, лавируя между машинами, автобусами, другими рикшами. Дакка гудела, кричала, жила своей бешеной жизнью. Толпы на тротуарах, лавки, торговцы, нищие, дети. Запахи — специи, жареное мясо, выхлопы, мусор, цветы. Всё вперемешку.

Пьер сидел, смотрел. Город был другим при свете дня, без задачи, без оружия. Просто город, где живут люди. Женщина в красном сари несла корзину на голове. Старик сидел у лавки, курил кальян. Мальчишки играли в футбол на узкой улочке, мяч из тряпок.

Жанна смотрела тоже, молча. Потом сказала:

— Первый раз вижу тебя расслабленным.

— Я расслаблен?

— Почти. Плечи не такие напряжённые.

Он усмехнулся.

— Привычка. Легион научил всегда быть настороже.

— Легион научил многому, — согласилась она. — Но иногда нужно просто жить. Смотреть, дышать, быть.

Рикша свернула в узкий переулок. Здания старые, кирпичные, с резными балконами. Бельё висит на верёвках между домами. Лавки на первых этажах — ткани, специи, сладости. Запах кардамона, корицы, сахара.

Остановились у рынка. Пьер расплатился, дал на чай. Вышли. Рынок был крытым, полутёмным, прохладным после жары. Ряды прилавков — овощи, фрукты, рыба, мясо, специи, одежда, утварь. Продавцы кричали, зазывали, торговались. Женщины в сари выбирали помидоры, щупали манго, нюхали рыбу.

Жанна остановилась у лавки со специями. Мешки, полные порошков разных цветов — жёлтый, красный, коричневый, зелёный. Она вдохнула, улыбнулась.

— Пахнет как дома. Мама покупала специи на рынке в Брюгге. Не такие, но запах похожий.

Продавец — старик с седой бородой — улыбнулся, протянул ей щепотку чего-то жёлтого.

— Попробуй, мадам. Куркума. Лучшая в Дакке.

Она понюхала, кивнула.

— Хорошая. Сколько?

Старик назвал цену. Явно завышенную. Жанна начала торговаться — на ломаном бенгальском, который выучила за два дня. Старик смеялся, качал головой, снижал цену. В итоге она купила пакет куркумы и ещё что-то красное, острое.

— Зачем тебе? — спросил Пьер.

— Подарок для мамы. Когда вернусь, передам. — Она сунула пакеты в сумку. — Она любит готовить. Особенно карри.

Пошли дальше. Мимо прилавков с тканями — шёлк, хлопок, сари всех цветов радуги. Женщины выбирали, драпировали на себя, смотрелись в зеркала. Жанна остановилась, потрогала один — зелёный, с золотым узором.

— Красиво.

— Купишь?

Она посмотрела на ценник, покачала головой.

— Нет. Куда мне носить? На операции? — Усмехнулась. — Хотя представь — я в сари с винтовкой. Маркус бы офигел.

Пьер представил, фыркнул.

— Гули бы тоже офигели.

Она засмеялась — легко, звонко. Он понял, что впервые слышит её настоящий смех. На базе она была всегда собранной, серьёзной, профессиональной. Здесь — просто женщиной. Красивой, живой.

Вышли из крытой части на открытую площадь. Там торговали едой. Ряды забегаловок, жаровен, котлов с кипящим маслом. Запахи сводили с ума. Жареные лепёшки, самосы с картошкой и горохом, пакоры в кляре, бирьяни с курицей, сладости в сиропе.

— Голоден? — спросила Жанна.

— Да.

Подошли к одной забегаловке. Хозяин — толстяк в белой курте — жарил что-то на огромной сковороде. Лепёшки, лук, специи, яйца. Всё вместе, быстро, ловко.

— Два, — показал Пьер.

Толстяк кивнул, через минуту протянул две тарелки. Дымящиеся лепёшки с начинкой, посыпанные зеленью. Пьер откусил. Горячо, остро, вкусно. Специи жгли язык, но приятно.

Ели стоя, прямо у прилавка. Жанна жевала, морщась от остроты, но доедала.

— Чёрт, это огонь.

— Хорошо?

— Отлично. — Она допила воду из бутылки. — Лучше, чем на базе.

Расплатились, пошли дальше. Площадь переходила в улицу, ведущую к реке. Там было меньше народу, тише. Старые дома, облупленные, но с резными дверями и балконами. Дети играли у порога. Женщина подметала двор.

Дошли до набережной. Река Буриганга текла мимо — широкая, мутная, с лодками всех размеров. Рыбацкие, грузовые, паромы, переполненные людьми. На берегу мужчины чинили сети, мыли лодки, разгружали ящики.

Жанна остановилась у перил, смотрела на воду. Ветер трепал её волосы. Пьер встал рядом, закурил.

— О чём думаешь?

— О том, что мир больше, чем война, — сказала она тихо. — Мы всё время воюем. Гули, вампиры, культы, нечисть. Кровь, грязь, смерть. И забываем, что где-то люди просто живут. Продают специи, жарят еду, ловят рыбу. Рожают детей, растят их, стареют. Обычная жизнь.

Пьер выдохнул дым, посмотрел на реку.

— Мы воюем, чтобы они могли просто жить.

— Я знаю. Но иногда кажется, что мы потеряли связь с этим. С обычной жизнью. Ты помнишь, когда последний раз делал что-то просто так? Без цели, без задачи?

Он задумался. Вспомнил Красное море, корабль, палубу под звёздами. Вспомнил Зону, редкие вечера, когда они сидели у костра, пели песни, пили самогон. Вспомнил легион, отпуска во Франции, когда он ходил по Парижу, сидел в кафе, смотрел на Сену.

— Давно, — признался он. — Лет пять, наверное.

— У меня три года. — Она повернулась к нему. — После Мали. Я взяла отпуск, вернулась в Брюгге. Две недели просто жила. Гуляла по каналам, пила пиво в барах, читала книги. Навещала родителей, готовила с мамой, ходила на рынок. Обычные вещи. И это было... хорошо. Правильно.

— Почему вернулась?

Она пожала плечами.

— Потому что не могу иначе. Крид позвонил, сказал, что нужна на операции. Я согласилась. Потому что знаю — если я не пойду, пойдёт кто-то другой. Может, менее опытный. Может, погибнет. Или упустит тварей, и те убьют людей. — Пауза. — Я не герой. Просто делаю то, что умею.

Пьер кивнул. Понимал. Он тоже не герой. Просто солдат, который воюет, потому что это единственное, что умеет. Единственное, что имеет смысл.

Они постояли в тишине. Смотрели на реку, на лодки, на город на другом берегу. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золотой.

— Хочешь прокатиться? — спросила Жанна, указывая на лодочника.

— На лодке?

— Да. Почему нет?

Пьер посмотрел на лодочника — старик в лунги, худой, загорелый. Махнул им рукой. Они подошли, договорились. Старик помог им забраться в лодку — узкую, покачивающуюся. Сели на скамейку, старик оттолкнулся, поплыли.

Вода под лодкой была чёрной, маслянистой. Пахло рыбой, илом, нефтепродуктами. Но ветер был приятным, прохладным. Старик грёб неспешно, бормоча что-то на бенгальском.

Жанна сидела рядом, смотрела на берег. Пьер смотрел на неё. На профиль, на веснушки, на волосы, развевающиеся на ветру. Она была красивой. Не журнальной красотой, не идеальной. Живой, настоящей. С шрамами, усталостью, грустью в глазах. Но красивой.

Она повернулась, поймала его взгляд. Улыбнулась.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь. Ты на меня пялился.

— Просто смотрел.

— И что увидел?

Он помолчал.

— Человека, — сказал наконец. — Не солдата, не снайпера. Просто человека.

Она держала его взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах — тепло, понимание, может, благодарность.

— Ты тоже человек, Пьер, — сказала она тихо. — Не забывай об этом.

Лодка плыла. Мимо проплывали другие лодки, паромы, берега. Город жил, дышал, гудел. Солнце садилось, небо становилось розовым, потом фиолетовым. Огни начали зажигаться на берегу — тысячи, миллионы.

Старик развернул лодку, поплыл обратно. Причалил там же, где взял их. Пьер расплатился, дал чаевые. Вышли на берег.

— Идём пешком? — предложила Жанна.

— Идём.

Шли по набережной, потом свернули в город. Улицы наполнялись вечерней жизнью. Лавки светились, кафе распахивали двери, уличная еда готовилась на жаровнях. Муэдзин начал призыв к молитве — голос разносился над крышами, гулкий, протяжный.

Зашли в маленькое кафе. Сели у окна. Заказали чай — крепкий, сладкий, с молоком и специями. Пили молча, смотрели в окно на проходящих людей.

— Спасибо, — сказал Пьер.

— За что?

— За сегодня. За то, что вытащила меня из базы.

Жанна улыбнулась.

— Не за что. Мне тоже нужно было выйти.

Они допили чай, вышли. Ночь опустилась полностью. Город светился, гудел, не засыпал. Они шли к базе, неспешно, наслаждаясь последними минутами свободы.

У ворот Жанна остановилась, повернулась к нему.

— Знаешь, когда всё это закончится — операция, гули, Хафиз — поедем куда-нибудь. Вдвоём. Просто отдохнуть. Море, пляж, ничегонеделание.

— Куда?

— Не знаю. Таиланд, может. Или Шри-Ланка. Где тепло, тихо, никого не знают.

Пьер посмотрел на неё.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они вошли на базу. Охрана пропустила, отметила возвращение. Пошли к жилому корпусу. У двери Жанна остановилась.

— Спокойной ночи, Пьер.

— Спокойной.

Она наклонилась, поцеловала его в щёку. Быстро, легко. Потом развернулась, ушла к себе. Он стоял, смотрел ей вслед, чувствуя тепло на щеке.

Вернулся в комнату, лёг на койку. Закрыл глаза. Думал о сегодняшнем дне. О рынке, специях, реке, лодке. О Жанне — живой, настоящей, красивой.

Завтра снова будет война. Гули, Хафиз, Томас, кровь. Но сегодня был просто день. День жизни, не войны.

И этого было достаточно.

Уснул с улыбкой, впервые за много месяцев.

Глава 7

Вечером следующего дня Пьер дежурил у изолятора. Сидел на стуле в коридоре, читал старый потрёпанный журнал, который нашёл в столовой. Какая-то статья про рыбалку. Не вчитывался, просто смотрел на буквы.

Из-за двери раздался стон.

Он отложил журнал, встал, подошёл к двери. Посмотрел в щель.

Томас сидел на койке, обхватив голову руками, словно пытался удержать её на месте, не дать развалиться. Качался взад-вперёд, монотонно и бездумно, как марионетка на сломанных нитках. Его бормотание было неразборчивым, как будто он пытался высказать что-то важное, но слова застревали в горле, терялись в судорожных вздохах. Кожа стала почти серой, с зеленоватым оттенком, как будто впитала в себя всю боль и отчаяние, которые он испытывал. Вены на шее вздулись, как толстые жгуты, пульсировали в такт с его неровным дыханием. На руках они были тёмными, почти чёрными, проступали сквозь кожу, как вены на стволе старого дерева. Глаза запали, словно он не спал несколько дней, а зрачки расширились так, что почти слились с белками, поглощая радужку и оставляя лишь тёмные круги вокруг. И постепенно становились жёлтыми, словно окончательно съедая старое Я юнца.

Француз открыл засов, вошёл. Оставил дверь приоткрытой — на случай, если придётся быстро выходить. Подошёл к койке.

— Томас.

Парень поднял голову. Посмотрел на него. Взгляд был мутным, отсутствующим. Потом что-то проснулось в глубине — узнавание.

— Дюбуа?

— Да. Это я.

— Ты... настоящий?

— Настоящий.

Томас облизал губы. Губы потрескались, покрылись сухой коркой. Язык был черноватым.

— Не знаю, что реально, а что нет. Вижу... вещи. Людей. Они говорят, но я не понимаю. — Он сжал голову сильнее. — Внутри что-то... движется. Меняется. Я чувствую.

Легионер сел на край койки. Достал флягу с водой, протянул. Томас взял, сделал глоток. С трудом проглотил.

— Больно?

— Нет. Не больно. Просто... странно. — Парень посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Ногти потемнели, стали длиннее. — Я превращаюсь, да?

— Да.

— Во что?

— Не знаем точно. Врач говорит, процесс похож на гулей, но не совсем. Что-то другое.

Томас кивнул медленно. Опустил руки, посмотрел на стену. Молчал с минуту. Потом:

— Почему? Меня не кусали. Только царапины. И серебром обработали сразу.

Пьер тоже думал об этом последние два дня. Укусов не было. Царапины неглубокие. Серебро применили через минуту после извлечения из воды. По всем правилам, инфекция не должна была развиться. Но развилась.

— Может, вода, — сказал он. — Ты хлебнул её, когда тебя тащили. В той воде была их слюна, кровь, всякая дрянь. Может, попало через рот, через царапины изнутри.

— Или через лёгкие, — прошептал Томас. — Я дышал под водой. Немного. Инстинкт. Захлебнулся. Может, инфекция попала так.

— Может.

Парень закрыл глаза, откинул голову на стену.

— Я не хочу становиться одним из них. Не хочу жрать людей. Не хочу... — Голос сорвался. — Убей меня сейчас. Пока я ещё человек.

Француз смотрел на него. Двадцать пять лет. Медик. Хороший парень. Спас десятки жизней за свою карьеру. Теперь умирает, превращаясь в тварь. Несправедливо. Но справедливости на войне не бывает. Это наёмник знал давно.

— Ты просил убить тебя быстро, когда превратишься, — сказал он. — Не сейчас. Пока ты человек, ты живёшь.

— Я уже не человек. — Томас открыл глаза. Они были жёлтыми. Полностью жёлтыми, как у гуля. — Смотри. Вижу по-другому. Слышу по-другому. Чую... тебя. Кровь. Мясо. Хочу... — Он сглотнул, отвернулся. — Боже, я хочу укусить тебя. Разорвать. Пожрать.

Пьер положил руку на рукоять ножа за спиной. Готов был выхватить, если что. Но Томас не двигался. Сидел, дрожал, сжимал кулаки.

— Я ещё держусь, — прошептал парень. — Но не знаю, сколько. Инстинкты сильнее. Голод. Такой сильный. Ничего не ел два дня, но не хочу еды. Хочу... плоти. Живой. Тёплой.

— Сколько времени, думаешь?

— Часы. Может, меньше. — Томас повернулся к нему. Лицо исказилось. — Не дай мне сбежать. Если я вырвусь, пойду охотиться. Почувствую людей, найду, убью. Не дай.

— Не дам.

Парень кивнул. Лёг на койку, свернулся калачиком. Начал бормотать что-то — обрывки фраз, имена, молитвы. Галлюцинации накатывали волнами.

Дюбуа сидел рядом, смотрел на него. Думал. Почему заражение сработало? Царапины, вода, воздух под водой — что-то из этого. Или всё вместе. Гули эволюционировали, изменились. Может, Хафиз сделал их такими специально. Более заразными, более опасными.

Если так, то любой контакт с ними смертелен. Не только укусы. Царапины, слюна в воде, воздух, которым они дышат. Невозможно защититься полностью.

Француз вспомнил, как нырял за Томасом. Как резал гулей под водой. Как вода попадала ему в рот, в глаза. Как он дышал этим воздухом, хлебал эту мерзость. Почему он не заразился? Только везение? Или сыворотка Лебедева защищает?

Старик говорил, что сыворотка меняет метаболизм, усиливает иммунитет, ускоряет регенерацию. Может, она защищает от инфекций тоже. От обычных и от аномальных. Может, поэтому он выжил в Зоне, где другие умирали от радиации и болезней. Может, поэтому сейчас здоров, когда Томас умирает.

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Шрамы, мозоли, старые раны. Но внутри что-то другое. Что-то, что делает его сильнее, быстрее, живучее. Что-то, что он не понимает и не контролирует.

Лебедев. Зона. Сыворотка.

Легионер закрыл глаза. Вспомнил.

---

Двадцать лет назад. Он тогда был моложе, быстрее, злее. Его послали зачищать склады с оружием в запретной зоне. Говорили: быстро, неделя максимум. Вышло по-другому.

Первая взрослая работа — зачистка складов. Нашли оружие, начали вывозить. Потом начались нападения. Ночью. Твари из темноты — быстрые, злобные, нечеловеческие. Трое пропали. Нашли их разорванными, частично съеденными.

Командир решил продолжать. Ошибка. Вторая миссия — через полгода. Он попал туда снова. Уже знал, чего ждать. Но не помогло. Шрам получил ранение во время перестрелки со стаей мародёров. Инфекция. Температура под сорок. Антибиотики не работали.

Проф. Старик-учёный, живущий в подвале разрушенной больницы. Говорили, он спятил. Но других врачей не было. Командир отправил француза к нему.

Подвал. Темнота, свечи, запах химикатов и смерти. Проф — худой, седой, с провалившимися глазами. Осмотрел рану, покачал головой.

— Плохо. Инфекция... Обычные средства не помогут.

— Что тогда?

— У меня есть препарат. Экспериментальный. Изменяет клеточную структуру, усиливает иммуннитет. Но последствия непредсказуемы.

— Я умру?

— Может быть. Или выживешь и станешь сильнее. Или станешь чем-то другим. — Старик достал шприц, ампулу с мутной жидкостью. — Выбор твой.

Пьер посмотрел на рану. Чёрная, гниющая, распространяется. Через день он будет бредить. Через два — мёртв. Выбора не было.

— Коли.

Укол был болезненным. Жидкость вошла огнём, разлилась по венам. Он закричал, упал, потерял сознание.

Очнулся через день. Температура спала. Рана затягивалась. Тело болело, но работало. Лебедев сидел рядом, смотрел.

— Ты выжил. Редкость. Большинство умирает.

— Что ты мне вколол?

— Сыворотку. Основана на образцах из одного места. Мутировавшие клетки, вирусы, бактерии. Я выделил активные компоненты, стабилизировал, создал препарат. Он перепрограммирует твой организм. Делает тебя адаптивным, устойчивым.

— К чему?

— К болезням, радиации, токсинам. К аномалиям. — Старик налил воду, протянул. — Но цена неизвестна. Может, проживёшь дольше. Может, умрёшь раньше. Может, превратишься во что-то нечеловеческое. Я не знаю. Экспериментов было мало, данных недостаточно.

— Почему ты это делаешь?

Проф посмотрел на него долго. Потом:

— Потому что мир меняется. Ты — только начало. Появляются вещи, которых не было раньше. Твари, аномалии, болезни. Человечество не готово. Нужны те, кто сможет противостоять. Адаптированные. Изменённые. — Пауза. — Ты теперь один из них. Используй это.

Через неделю Пьер вернулся к своим. Рана зажила полностью. Сил прибавилось. Рефлексы обострились. Он стал замечать вещи, которые раньше не замечал. Слышать тише. Двигаться быстрее.

Проф умер через месяц. Радиация добила его. Но сыворотка осталась в крови француза. Изменила его. Навсегда. И уже сильно после он узнал, что это был наставник Лебедева и главный идеолог его учения.

---

Пьер открыл глаза. Томас лежал на койке, бормотал, дёргался. Галлюцинации. Снайпер вспомнил себя после укола Лебедева. Он тоже галлюцинировал. Видел вещи — тени, огни, лица. Думал, что умирает. Но выжил.

Томас не выживет. Потому что его инфекция другая. Не сыворотка Лебедева, которая адаптирует. А инфекция гулей, которая разрушает человечность, заменяет её чем-то звериным, голодным.

— Томас, — позвал он тихо.

Парень открыл глаза. Жёлтые, светящиеся в полутьме.

— Я всё ещё здесь, — прошептал он. — Внутри. Но меня становится меньше. Оно... захватывает. Голод. Инстинкты. Я думаю о крови. О мясе. О том, как разорвать, пожрать. — Слёзы потекли по серым щекам. — Не хочу. Но не могу остановить.

Француз взял его за руку. Рука была холодной, влажной. Пульс частый, неровный.

— Держись. Ещё немного.

— Зачем? Конец всё равно один.

— Чтобы умереть человеком. Не тварью.

Томас сжал его руку. Сильно, болезненно. Когти впились в кожу, но не прокололи.

— Спасибо, что вытащил меня, — прошептал он. — Знаю, было бы проще оставить. Но ты не оставил. Ты... хороший человек. Несмотря ни на что.

Легионер молчал. Хороший человек. Странно слышать. Он не считал себя хорошим. Просто делал то, что нужно. Спасал, когда мог. Убивал, когда требовалось. Выживал. Воевал. Это не делает человека хорошим. Просто делает его солдатом.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Томас. — Про себя. Про жизнь. Хочу слышать человеческий голос. Пока могу.

Пьер задумался. О чём рассказать? О легионе, где он научился убивать? О Зоне, где чуть не умер? О войнах, которых было слишком много? О море, кораблях, пиратах?

— Был у меня друг, — начал он медленно. — В легионе. Звали Жак. Парижанин, балагур, любил петь. Мы служили вместе пять лет. Афганистан, Мали, Балканы. Он всегда шутил, даже под огнём. Говорил, если умрёт, то с улыбкой.

— Он умер?

— Да. В Мали. Подорвался на мине. Мгновенно. Даже не успел крикнуть. — Француз закурил, затянулся. — Я нёс его тело два километра до вертолёта. Тяжёлое было. Но не мог оставить. Не мог дать ему остаться в той пустыне.

Томас слушал, дыша тяжело.

— Похоронили его в Париже. Воинское кладбище. Флаг, салют, всё как надо. Я стоял, смотрел, как опускают гроб. Думал: вот и всё. Жизнь кончилась. Пять лет дружбы, сотни операций, тысячи разговоров. А результат — ящик в земле.

— Но ты помнишь его.

— Помню. Каждый день. Голос, смех, песни. Помню, как он орал матом на арабском, когда нас обстреляли в горах. Помню, как делился последней сигаретой. Помню.

Парень кивнул слабо.

— Может, кто-то будет помнить меня.

— Будем. Команда. Я.

— Спасибо.

Они сидели в тишине. Томас дышал всё тяжелее, хрипел. Тело дёргалось, мышцы напрягались, расслаблялись. Превращение ускорялось.

— Видел сон, — прошептал он вдруг. — Про маму. Она пекла пирог. Яблочный. Я ребёнком был, сидел на кухне, смотрел. Она улыбалась, пела. Потом позвала: иди, попробуй. Я подошёл, откусил. Вкусно. Тепло. Дом. — Голос задрожал. — Хочу домой. Хочу к маме. Хочу быть снова ребёнком, когда всё просто.

Пьер вспомнил свою мать. Умерла, когда ему было двадцать. Рак. Быстрый, беспощадный. Он не успел попрощаться — был на операции. Вернулся, когда её уже похоронили. Отец сказал: она просила передать, что гордится тобой. Это были последние слова.

Он не плакал тогда. Не плакал никогда. Легион научил не плакать. Но иногда, ночами, вспоминал её голос, руки, запах духов. И что-то внутри сжималось, болело.

— Все хотят домой, — сказал он тихо. — Но дома нет. Есть только дорога. Война, операции, задачи. Мы выбрали этот путь. И идём до конца.

— Мой конец скоро.

— Да.

Томас повернулся к нему. Лицо было почти нечеловеческим — серое, с выступающими скулами, вытянутой челюстью, острыми зубами. Но глаза — жёлтые, звериные — ещё сохраняли что-то человеческое. Страх. Боль. Мольбу.

— Убей меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Сейчас. Пока я прошу. Пока ещё человек.

Француз смотрел на него. Обещал убить быстро, когда превратится. Но парень просит сейчас. Пока ещё жив внутри. Пока страдает.

Милосердие.

Легионер встал, достал нож. Артефактный, от Лебедева. Клинок отражал свет тускло.

— Ты уверен?

— Да. — Томас закрыл глаза. — Быстро. Пожалуйста.

Пьер подошёл. Положил руку на плечо парня. Поднял нож.

Вспомнил Жака. Вспомнил мать. Вспомнил всех, кого потерял за двадцать лет войны. Легионеров, наёмников, товарищей. Лица, имена, голоса. Все они ушли. Все остались в памяти. Призраки, которые живут внутри него, напоминая, что он ещё жив, а они нет.

Теперь к ним добавится Томас. Молодой медик, который хотел спасать жизни, а умер, превращаясь в монстра.

Несправедливо. Неправильно.

Но выбора нет.

И тут Шрам неожиданно замер с ножом в руках вспоминая недавние события.

---

**База ООН. Раннее утро.**

Столовая была почти пустой. Пять утра, команда ещё спала после ночного дежурства. Только Пьер сидел у окна с подносом — яйца, рис, что-то непонятное в соусе. Ел механически, не чувствуя вкуса. Привычка многих лет. Еда — это топливо, не удовольствие.

Томас вошёл в столовую, растрёпанный, в мятой футболке. Увидел француза, кивнул, подошёл к раздаче. Взял только кружку, налил из термоса что-то тёмное. Подошёл к столу Пьера.

— Можно?

— Садись.

Парень сел напротив, поставил кружку. Пар поднимался, запах ударил сразу — кофейный, густой, настоящий. Не растворимая дрянь, которую обычно давали. Что-то другое.

Легионер посмотрел на кружку.

— Откуда?

— Привёз с собой. — Томас улыбнулся устало. — Турка, зёрна из Эфиопии, сахар-сырец. Варил на газовой горелке в комнате. Макгрегор чуть не вызвал пожарных, когда пошёл дым, но разобрались.

— Зачем такие сложности?

— Потому что без нормального кофе я не человек. — Парень отпил, закрыл глаза, выдохнул. — Господи, как же хорошо.

Пьер продолжал есть. Смотрел, как Томас наслаждается напитком. Молодой ещё. Ценит мелочи. Не успел обтесаться, очерстветь, превратиться в машину для выполнения задач.

— Хочешь? — Медик кивнул на турку, которую притащил с собой. — Ещё полкружки осталось. Жалко выливать.

— Я не...

— Давай. Серьёзно. Когда ещё попьём нормальный кофе в Бангладеше?

Француз хотел отказаться. Но что-то в голосе парня, в этой простой щедрости, заставило согласиться. Томас сбегал, принёс вторую кружку, налил.

— Пей, пока горячий.

Пьер взял кружку, понюхал. Запах был сильным, чистым, с оттенками шоколада, орехов, чего-то цветочного. Отпил.

Горячо. Горько. Слегка сладко. Плотный вкус, обволакивающий язык.

Он остановился. Замер с кружкой у губ.

Вкус. Он чувствовал вкус.

Когда последний раз он что-то чувствовал, когда ел или пил? Года три? Пять? Больше? Всё превратилось в рутину — открыть рот, жевать, глотать, получить калории. Вкус исчез где-то по дороге. Растворился среди операций, усталости, равнодушия.

А сейчас — вкус. Отчётливый, яркий, живой. Кофе. Настоящий кофе.

Он сделал ещё глоток. Медленно. Закрыл глаза. Почувствовал, как тепло разливается по груди. Как горечь сменяется сладостью на языке. Как аромат заполняет нос, голову.

Живой. Он чувствовал себя живым.

— Хорош, правда? — Томас улыбался.

Пьер открыл глаза, посмотрел на него.

— Да. Очень.

— Мама научила меня варить. Говорила: если умеешь варить хороший кофе, значит, умеешь заботиться о себе. — Парень покрутил кружку в руках. — Она вообще считала, что еда — это важно. Не просто топливо. Это... ритуал. Связь с жизнью. С моментом. Если ешь, не чувствуя вкуса — ты не живёшь, а существуешь.

Француз молчал. Слушал. Пил кофе маленькими глотками, растягивая.

— Я заметил, — продолжил Томас тихо, — что многие в двадцать восьмом потеряли это. Едят, как роботы. Не замечают, что на тарелке. Просто забрасывают в себя калории и идут дальше. — Пауза. — Не хочу быть таким. Не хочу забыть, что значит наслаждаться простыми вещами. Кофе, хлеб, яблоко. Солнце на лице. Смех. Музыка.

— Сложно, — сказал Пьер. — Когда каждый день видишь смерть.

— Знаю. Но если не держаться за это... — Медик посмотрел в окно, где рассвет окрашивал небо в розовый. — ...то зачем вообще воюем? Если сами становимся мертвецами?

Легионер допил кофе. Поставил кружку. Посмотрел на дно — там остался осадок, тёмный, густой.

— Спасибо, — сказал он. — За кофе.

— Всегда пожалуйста. — Томас встал. — Если выживем после этой операции с гулями, сварю ещё. Научу тебя, если хочешь.

— Хочу.

Парень улыбнулся, ушёл. Пьер остался сидеть, глядя на пустую кружку. Вкус кофе ещё был на языке. Горький, сладкий, живой.

Когда последний раз кто-то предложил научить его чему-то просто так? Без цели, без сделки? Когда последний раз кто-то заботился, чтобы он чувствовал вкус?

Не помнил.

Томас был хорошим парнем. Молодым, наивным, но хорошим. Верил, что можно остаться человеком в этой войне. Верил в мелочи — кофе, рассветы, простые удовольствия.

Пьер тогда подумал: может, он прав. Может, нужно держаться за это. Пока можешь.

---

Воспоминание растворилось.

Француз стоял над Томасом, нож в руке. Парень лежал с закрытыми глазами, ждал смерти. Больше не говорил о кофе, о маме, о рассветах. Превращался в тварь, терял человечность с каждой минутой.

Но совсем недавно он был человеком. Добрым, заботливым. Сварил кофе. Поделился. Напомнил, что такое вкус.

Пьер сжал рукоять ножа. В горле встал комок. Не от страха, не от сомнений. От чего-то другого. От понимания, что сейчас убьёт человека, который вернул ему кусочек жизни. Маленький, незначительный — одну кружку кофе. Но этого хватило, чтобы на несколько минут почувствовать себя живым, а не машиной.

И теперь Томас просит смерти. Просит, чтобы его убили, пока он ещё помнит, что такое быть человеком. Пока помнит вкус кофе, лицо матери, рассветы.

— Обещаю, — прошептал Пьер. — После этого... после всего... я научусь варить кофе. Как ты хотел. Буду помнить.

Томас не ответил. Может, не услышал. Может, уже ушёл глубоко внутрь, туда, где его почти не осталось.

Легионер опустил нож. Быстро, точно, в основание черепа. Лезвие вошло легко, без сопротивления. Перерезало спинной мозг. Томас вздохнул раз, обмяк. Умер мгновенно. Без боли.

Пьер вытащил нож, вытер о простыню. Убрал в ножны. Посмотрел на тело. Серое, мёртвое, с открытыми жёлтыми глазами.

Закрыл ему глаза ладонью. Поправил тело, уложил ровно, сложил руки на груди.

— Прости, — сказал он тихо. — И спасибо. За кофе. За то, что напомнил, что такое жить.

На языке вдруг проявился призрачный вкус — горький, сладкий, тёплый. Память о том утре. О простом человеческом моменте среди войны и смерти.

Он будет помнить. Будет помнить кофе, улыбку Томаса, слова о маме и рассветах. Будет помнить, что этот парень верил — можно остаться человеком. Даже здесь. Даже сейчас.

И когда всё закончится, если закончится, если он выживет — Пьер купит турку, зёрна из Эфиопии, научится варить кофе правильно. Будет пить по утрам, вспоминая молодого медика, который хотел жить, чувствовать вкус, наслаждаться мелочами.

Будет помнить.

Француз вышел из комнаты, закрыл дверь. Постоял в коридоре. Руки не дрожали. Дыхание ровное.

Но вкус кофе на языке остался. Призрак вкуса. Призрак жизни.

Ещё один мертвец. Ещё один призрак.

Но этот — особенный. Этот научил его снова чувствовать.

Пьер пошёл искать Маркуса, доложить.

А вкус не уходил. Горький, сладкий, живой.

Напоминание.

Вышел из комнаты, закрыл дверь. Постоял в коридоре. Руки не дрожали. Дыхание ровное. Сердце билось спокойно. Профессионализм. Привычка.

Но внутри что-то сжалось, болело. Ещё один мертвец. Ещё один призрак.

Пошёл искать Маркуса. Нужно доложить. Нужно организовать кремацию — тело нельзя хоронить обычно, инфекция может распространиться.

Нашёл немца в штабе, за картами. Доложил коротко. Маркус выслушал, кивнул.

— Ты сделал правильно. Он бы превратился и сбежал. Убил кого-нибудь. Лучше так.

— Знаю.

— Иди отдыхай. Завтра продолжим поиски Хафиза. Рахман обещал информацию.

Легионер кивнул, вышел. Пошёл к себе. Встретил в коридоре Жанну. Она посмотрела на него, поняла всё сразу.

— Томас?

— Да.

Она обняла его. Крепко, молча. Он стоял, чувствуя её тепло, запах волос. Позволил себе прислониться, закрыть глаза на секунду.

— Ты хороший человек, Пьер, — прошептала она. — Несмотря ни на что.

Те же слова, что сказал Томас.

Он не ответил. Просто стоял, держась за это тепло, за эту близость. Якорь в море мёртвых призраков.

Потом отстранился, кивнул ей, пошёл к себе.

Лёг на койку. Закрыл глаза. Видел Томаса — живого, смеющегося, потом умирающего, потом мёртвого. Видел Жака. Мать. Легионеров. Зону. Всё смешалось в один поток образов, лиц, голосов.

Война съедает людей. Медленно, по одному. Превращает живых в мертвецов, в призраков, в воспоминания.

Но пока он жив, он будет воевать. Потому что это единственное, что умеет. Единственное, что имеет смысл.

И может быть, когда-нибудь, когда всё кончится, он найдёт покой. Виноградник на юге Франции. Тишину. Море. Жанну рядом.

Может быть.

А пока — только война. Гули, Хафиз, кровь, смерть.

И призраки внутри, которые напоминают, что он ещё жив.

Пока.

Шрам задумчиво лежал на койке, смотрел в потолок. Руки ещё помнили — как держал нож, как вошёл в основание черепа, как Томас выдохнул последний раз. Милосердие. Правильный поступок. Но руки дрожали час после, а сейчас просто лежали на груди, тяжёлые, чужие.

Встал, оделся, вышел на балкон. Закурил. Город внизу светился миллионом огней. Жил, дышал, не зная, что один из его защитников только что умер в подвале базы ООН.

— Дюбуа?

Обернулся. Рахман стоял в дверях, в гражданском — джинсы, старая рубашка. Лицо усталое, понимающее.

— Слышал про медика. Соболезнования.

Пьер кивнул молча.

Капитан подошёл, прислонился к перилам рядом.

— Я знал одного солдата, — сказал он тихо. — Хороший парень, молодой. Подорвался на мине в Читтагонге. Мы несли его двадцать минут до вертолёта. Он умирал на руках, просил: не дайте мне стать калекой, лучше убейте. Мы не убили. Врачи спасли, но он без ног остался. Через полгода повесился. — Пауза. — Иногда думаю: надо было сделать то, что он просил. Было бы милосердием.

Легионер затянулся, выдохнул дым.

— Я сделал, что он просил.

— Знаю. Видел в отчёте. — Рахман посмотрел на него. — Это тяжело, но правильно. Вы дали ему человеческую смерть. Многие не смогли бы.

Они молчали. Ветер шевелил листья деревьев во дворе. Где-то вдали лаяли собаки.

— Не можете спать? — спросил капитан.

— Нет.

— Я тоже. После смертей никогда не могу. — Рахман выпрямился. — Хотите пройтись? Город ночью другой. Помогает голову очистить.

Француз посмотрел на него. Обычно после таких ночей он лежал один, переваривал. Но одиночество давило сегодня сильнее обычного.

— Хорошо.

Спустились тихо, вышли через боковые ворота. Охрана пропустила без вопросов. Улица встретила их теплом и тишиной. Полночь. Дакка спала — насколько умеет спать город с двадцатью миллионами.

Они шли молча. Рахман вёл, знал дорогу. Переулок, ещё переулок, старые дома, закрытые лавки. Вышли к набережной. Река Буриганга текла чёрная, тихая, отражала редкие фонари.

— Здесь хорошо ночью, — сказал капитан. — Можно подумать.

Они остановились у перил. Пьер закурил, протянул пачку. Рахман взял. Прикурили. Дым растворялся в тёплом воздухе.

— Вы верите, что после смерти что-то есть? — спросил капитан неожиданно.

Легионер посмотрел на воду.

— Нет. Темнота. Конец.

— Я раньше так думал. — Рахман затянулся. — Потом начал сомневаться.

— Религия?

— Не совсем. Философия. — Он сбросил пепел в воду. — Вы слышали про сансару?

— Краем уха. Индуизм?

— Индуизм, буддизм. Цикл рождений и смертей. Душа не исчезает. Перерождается. Ты живёшь, умираешь, рождаешься снова. Раз за разом. — Рахман посмотрел на него. — Пока не исполнишь свою дхарму.

— Дхарму?

— Долг. Предназначение. То, зачем родился. — Капитан повернулся к реке. — У каждого есть путь. Кто-то пришёл учить, кто-то лечить, кто-то защищать. Если исполнишь — освободишься, выйдешь из цикла. Если нет — вернёшься, будешь пытаться снова.

Дюбуа слушал, думал. Странная идея. Но почему-то цепляла.

— И вы в это верите?

— Не знаю. — Рахман пожал плечами. — Но иногда объясняет вещи. Почему одни рождаются солдатами, другие монахами. Почему кто-то с детства знает, чем займётся. Может, мы помним на уровне души, кем были раньше.

Француз затянулся, выдохнул дым в ночь. Он всегда чувствовал — война внутри него, не снаруже. Не выбирал легион. Легион притянул его, как магнит. Будто он всегда был солдатом.

— Если это правда, — сказал он медленно, — то я воюю давно. Не двадцать лет. Столетия, может.

— Да. — Рахман кивнул. — Воин не становится воином в одной жизни. Это накопленный опыт души. Вы пришли защищать, потому что делали это раньше. И будете делать, пока не поймёте, зачем на самом деле.

— Зачем?

— Это каждый находит сам. — Капитан докурил, сбросил окурок. — Буддисты говорят: воин, который сражается не ради славы, денег, мести, а ради защиты жизни, идёт по пути освобождения. Он защищает не из гнева, а из сострадания. Его меч чист.

Чистый меч. Пьер посмотрел на свои руки. Сколько он убил за двадцать лет? Сотни. Может, тысячи, если считать опосредованно. Чист ли его меч?

— Вы защищаете, Дюбуа, — сказал Рахман тихо, будто читая мысли. — Видел, как вы нырнули за медиком. Могли не рисковать, но прыгнули. Это выбор защитника, не убийцы.

Они пошли вдоль набережной. Деревянные причалы скрипели под ногами. Лодки покачивались на воде. Тишина была плотной, обволакивающей.

— Ходим сюда, — сказал Рахман, кивая на маленькую чайную. Одна лампа горела внутри, за стойкой старик дремал. Капитан толкнул дверь. Старик проснулся, улыбнулся.

— Рахман-саиб! Опять гуляете?

— Опять, дядя. Два чая.

Они сели у окна. Старик принёс чай в стеклянных стаканах — чёрный, крепкий, горячий. Печенье на блюдце.

Рахман пил медленно, задумчиво.

— Знаете, что самое страшное в идее перерождения?

Пьер ждал.

— Что ты можешь возвращаться вечно. Если не найдёшь свой путь, цикл не прервётся. Будешь воином раз за разом. В другом теле, другой стране, другой эпохе. Но всегда война, всегда кровь. — Капитан посмотрел в стакан. — Я иногда думаю: сколько раз я уже воевал? Десять жизней? Сто? И сколько ещё?

— Пугает?

— Да. Устал от войны в этой жизни. Представить, что будет ещё — тяжело. — Он отпил чая. — Но есть надежда. Если найду, зачем пришёл, если исполню — освобожусь. Может, в следующий раз рожусь кем-то мирным. Садовником, учителем.

Дюбуа представил себя садовником. Не вышло. Руки привыкли к оружию, не к лопате.

— А если я не хочу быть садовником? — спросил он. — Если война — единственное, что умею?

— Тогда вопрос: почему умеешь только это? — Рахман наклонился вперёд. — Может, ты специально забываешь, что есть другое. Может, цепляешься за войну, потому что это знакомо. Страшно отпустить.

Француз молчал. Попадание. Он не умел жить без войны. Пытался после легиона — не получилось. Две недели в Париже, потом сорвался, поехал на Балканы. Потом Зона. Потом море. Всегда война. Как наркотик.

— Буддисты говорят, — продолжил Рахман, — что страдание происходит от привязанности. Ты цепляешься за что-то — работу, человека, идею — и страдаешь, когда теряешь. Отпусти, и страдание кончится.

— Легко сказать.

— Очень трудно сделать. — Капитан улыбнулся грустно. — Я тоже цепляюсь. За семью, работу, город. Знаю, что когда-нибудь потеряю. Жена умрёт, дети вырастут, город изменится. Но не могу отпустить. Потому что они дают смысл.

Они допили чай, вышли. Город начинал просыпаться — первые велорикши, торговцы готовили лавки. Небо светлело на востоке.

Шли обратно медленно. Рахман говорил о философах — Руми, Будде, Бхагавад-гите. О том, что воин должен действовать без привязанности к результату. Сражаться, потому что это долг, не ради награды.

Пьер слушал, впитывал. Никогда не думал о войне так. Для него это была работа, навык, способ выжить. Но если смотреть как на путь, долг, часть цикла — появлялся смысл.

Дошли до базы. Солнце поднималось, окрашивая небо в розовый и золотой. Муэдзин начал утренний призыв к молитве — голос разносился над городом.

У ворот Рахман остановился.

— Спасибо, что составили компанию. Редко встретишь человека, с которым можно говорить о таких вещах.

— Мне тоже помогло, — сказал Пьер. — Отвлёк от... от сегодняшнего.

— Томас был хорошим парнем. Он не зря прожил жизнь. Спас людей, помог вам. Если цикл существует, он вернётся кем-то добрым. — Рахман протянул руку. — А вы продолжайте защищать. Это ваш путь. Когда поймёте, зачем, освободитесь.

Они пожали руки. Капитан сел в свою машину, уехал. Пьер прошёл через ворота, поднялся в комнату.

Лёг на койку, закрыл глаза. Усталость навалилась. Но лёгкая, не давящая. Разговор помог. Идея цикла, долга, пути — странная, но утешительная. Может, Томас не просто умер. Может, освободился, пошёл дальше. Может, встретятся в следующей жизни.

А может, всё это сказки, и есть только темнота.

Но сегодня ночью, после убийства товарища, сказка была нужна.

Дюбуа уснул. Без кошмаров. Впервые за дни.

Рахман тоже приехал домой, поцеловал жену, лёг спать. Спокойно, глубоко.

Глава 8

Утро после смерти Томаса выдалось серым. Дождь моросил — не сильный, но назойливый, превращающий город в одну большую лужу. Команда собралась в комнате для брифингов к девяти. Все молчаливые, угрюмые. Пустой стул, где обычно сидел медик, резал глаз.

Маркус стоял у карты, ждал. Рахман опаздывал.

Жанна сидела у окна, смотрела на дождь. Ахмед проверял радиостанцию в десятый раз — нервничал, винил себя за Томаса. Пьер стоял у стены, руки скрещены на груди. Не спал всю ночь. Закрывал глаза — видел жёлтые глаза парня, слышал: "Убей меня". Открывал — темнота комнаты, тишина.

Кремация была час назад. Тело сожгли в печи на краю базы. Быстро, без церемоний. Прах собрали в урну, отправят семье. Маркус сказал несколько слов. Остальные молчали. Что говорить? Парень делал свою работу, заразился, умер. Война.

Дверь открылась. Вошёл Рахман — мокрый, взъерошенный, с папкой под курткой. Стряхнул воду, подошёл к столу.

— Извините за опоздание. Дороги затоплены, застрял в пробке.

— Что нашёл? — спросил Маркус.

Капитан открыл папку, разложил фотографии, бумаги.

— Три точки. Все в дельте, в разных районах. — Он ткнул пальцем в первое фото. — Деревня Кхулна, сорок километров к югу. Неделю назад местный рыбак видел группу людей, заходящих в старый храм. Заброшенный, индуистский, никто там не бывает. Люди были странные — двигались как больные, кожа серая, запах мертвечины.

— Гули, — сказала Жанна.

— Похоже. Рыбак не стал приближаться, рассказал старосте. Староста послал двоих проверить. Те вернулись через час, бледные, сказали: там мертвецы, нужно бежать. Деревня собрала вещи, ушла на другой берег. Сейчас там никого.

Маркус изучил фото. Храм — старый, разрушенный, с башней и колоннами. Джунгли наступают со всех сторон.

— Вторая точка? — спросил немец.

Рахман показал другое фото.

— Город Барисал, семьдесят километров. Больница на окраине. Четыре дня назад туда привезли больного — местный житель, говорил бессвязно, бредил. Врачи обследовали: температура низкая, кожа серая, зрачки расширены. Симптомы похожи на то, что было у вашего медика.

Пьер напрягся. Ахмед тоже.

— Что с ним? — спросил Маркус.

— Ночью он напал на медсестру. Укусил, ранил. Охрана его скрутила, заперла в подвале. К утру он умер. Медсестра тоже умерла через сутки. Схожие симптомы. — Рахман достал ещё один листок. — Врач, который их лечил, сбежал. Оставил записку: "Это не болезнь. Это проклятие. Бегите." Больницу закрыли, район оцепили, но местные паникуют.

Француз вспомнил Томаса, его превращение. Значит, не единичный случай. Инфекция распространяется.

— Третья точка, — продолжил капитан. — Самая интересная. — Он положил фотографию на стол. — Мечеть в районе Дакка-Норд. Маленькая, частная, принадлежит богатому торговцу. Мои информаторы говорят: три недели назад туда начал приходить мулла. Высокий, худой, седая борода, шрам на лбу. Проводит закрытые собрания, человек десять-пятнадцать. Разговоры про джиннов, ифритов, конец света.

— Хафиз?

— Возможно. Описание совпадает. — Рахман постучал по фото. — Но подтвердить сложно. Торговец влиятельный, полиция не лезет. Но вчера один из моих людей подслушал разговор. Мулла говорил: "Скоро начнётся вторая волна. Город падёт." Потом все разошлись. Мулла ушёл через чёрный ход, его больше не видели.

Маркус выпрямился.

— Вторая волна. Город падёт. Это не просто культ. Это план.

— Массовое заражение, — сказал Ахмед. — Он хочет превратить город в гнездо гулей.

Жанна встала, подошла к столу.

— Сколько людей в Дакке? Двадцать миллионов?

— Примерно, — кивнул Рахман.

— Если хотя бы процент заразится и превратится — это двести тысяч гулей. — Она посмотрела на Маркуса. — Армия не справится. Даже если бомбить город — слишком поздно. Паника, хаос, люди разбегутся, разнесут инфекцию по всей стране.

Тишина. Все понимали масштаб.

Маркус сложил фотографии.

— Проверим все три точки. Сегодня. Начнём с храма — ближе всего. Потом больница. Мечеть оставим на вечер, под темноту. Хафиз там появляется ночью, может, застанем.

— Состав? — спросила Жанна.

— Все, кто есть. Я, Пьер, Жанна, Ахмед, Рахман. Дополнительные бойцы остаются на базе, на подхвате. Если что-то пойдёт не так — вызовем.

Команда кивнула. Встали, начали собираться. Пьер проверил оружие: винтовка, магазины, нож, ампулы. Всё на месте. Вектор оставил — для ближнего боя в зданиях. Сегодня разведка, не штурм.

Через двадцать минут выехали. Два джипа, пикап сзади с людьми Рахмана. Дождь не прекращался. Вода стояла на дорогах, джипы плыли сквозь лужи, поднимая брызги.

Город остался позади. Началась дельта — заболоченная, зелёная, затопленная. Деревни на сваях, лодки вместо машин, буйволы по колено в воде. Местные смотрели на колонну равнодушно. Чужаки. Их дело.

Час езды, и дорога кончилась. Дальше только грунтовка, местами размытая. Джипы ползли медленно, буксовали. Рахман сидел впереди, указывал путь. Ещё километра три, и он махнул рукой:

— Стоп. Дальше пешком.

Вышли. Дождь усилился. Француз натянул капюшон, пошёл следом за капитаном. Жанна рядом, Ахмед и Маркус за ними. Люди Рахмана остались у машин.

Шли по тропе — узкой, скользкой, между деревьями и кустами. Вода текла ручьями. Грязь прилипала к берцам. Через десять минут вышли на поляну.

Храм.

Старый, полуразрушенный. Башня накренилась, колонны треснули, крыша провалилась. Стены покрыты мхом, лианами, корнями деревьев. Статуи богов — Ганеша, Шива, Кали — разбиты, обезглавлены. Место мёртвое, заброшенное.

Но следы свежие. Дюбуа присел, осмотрел землю. Босые ноги, много следов. Ведут внутрь храма. Вчера, может, позавчера.

— Они здесь были, — сказал он тихо.

Маркус поднял винтовку, включил фонарь.

— Заходим. Осторожно.

Пошли к входу. Дверей нет, только проём. Тьма внутри. Фонари прорезали её, выхватывая куски пространства. Зал большой, колонны, алтарь в глубине. На полу мусор, обломки, кости.

Много костей. Человеческих. Обглоданных.

Жанна остановилась, подняла одну. Череп. Свежий, ещё не высохший. Посмотрела на Маркуса.

— Тут кормились. Недавно.

Немец кивнул. Двинулись глубже. За алтарём нашли спуск — каменные ступени, ведущие вниз. Подвал. Фонарь Маркуса осветил тьму.

— Я первый, — сказал он. — Пьер за мной. Остальные прикрываете.

Спустились. Подвал затоплен частично — вода по щиколотку. Холодная, вонючая. Своды низкие, давящие. По стенам плесень, слизь.

И трупы.

Три тела в углу. Разложившиеся, изуродованные. Одежда местных жителей. Рахман подошёл, посветил, отвернулся.

— Деревня. Те, кто не успел сбежать.

Маркус осмотрел трупы. Следы укусов, разрывов. Пожирали не полностью — бросили, когда наелись.

— Гули были здесь. Но ушли. — Он огляделся. — Недавно. Часов шесть-восемь назад.

— Куда?

— Не знаю. — Немец поднялся наверх. — Проверим окрестности.

Вышли из храма. Обошли вокруг. Нашли следы, ведущие в джунгли. Много следов, двадцать-тридцать особей. Идут на север, к реке.

— Они мигрируют, — сказала Жанна. — Создали гнездо в храме, пожрали местных, ушли дальше.

— Организованно, — добавил Пьер. — Как армия. Не хаотично.

Рахман вытер лицо от дождя.

— Если они двигаются к городу...

— Нужно остановить, — закончил Маркус. — Но сначала проверим больницу. Может, там что-то узнаем о инфекции, о том, как она распространяется.

Вернулись к джипам. Поехали дальше, к Барисалу. Дождь не унимался. Дороги стали ещё хуже. Час пути превратился в два. Въехали в город к полудню.

Барисал был больше, чем деревни. Но такой же грязный, перенаселённый, хаотичный. Улицы узкие, дома облупленные, толпы людей. Больница на окраине — двухэтажное здание, обнесённое забором. У ворот полиция, барьеры. Никого не пускают.

Рахман подъехал, показал документы, переговорил. Пропустили. Заехали во двор. Вышли.

Главврач встретил их у входа — пожилой бенгалец в белом халате, измождённый, с тёмными кругами под глазами.

— Вы из ООН?

— Да, — сказал Маркус. — Нам нужно осмотреть место, где держали заражённого.

Врач кивнул, повёл внутрь. Коридоры пустые, тихие. Пахло хлоркой, смертью. Спустились в подвал. Там камера — решётка, замок. Внутри пусто, только следы крови на стенах.

— Здесь он умер, — сказал врач. — Утром мы нашли его мёртвым. Тело сожгли в тот же день, как вы велели по телефону.

Маркус осмотрел камеру. Кровь на стенах, царапины от ногтей. Француз подошёл ближе. Царапины глубокие, прорезали штукатурку. Сила нечеловеческая.

— Медсестра, которую он укусил, — где она? — спросила Жанна.

— Её тоже сожгли. Умерла через сутки, как я говорил капитану. — Врач достал блокнот. — Но я вёл записи. Симптомы, изменения. Может, поможет.

Протянул блокнот. Маркус пролистал. Описания совпадали с тем, что было у Томаса: низкая температура, серая кожа, изменение зрачков, агрессия, голод.

— Инкубационный период? — спросил немец.

— Сутки. Может, меньше. У женщины было быстрее — она превратилась за восемнадцать часов.

— Укус был глубоким?

— Да. Рваная рана на плече, до кости.

Ахмед записывал всё в планшет. Пьер стоял у решётки, смотрел на кровь. Вспомнил Томаса, его последние слова. Вспомнил вкус кофе.

Ещё два человека. Ещё две жертви. Сколько их будет, если не остановить?

— Есть ещё случаи в городе? — спросил Маркус.

— Не знаю. Официально — нет. Но слухи ходят. Люди пропадают, находят тела. Полиция молчит. — Врач нервно посмотрел на дверь. — Я хочу уехать. Жена требует. Но я врач, не могу бросить пациентов.

— Уезжайте, — сказал Маркус. — Если начнётся вспышка, вы ничем не поможете. Только заразитесь.

Врач кивнул, вышел. Команда осталась в подвале. Маркус позвонил Макгрегору, доложил.

— Ситуация критическая. Гули мигрируют, инфекция распространяется. Нужно поднимать тревогу, предупреждать правительство.

Из трубки донёсся голос британца, усталый:

— Правительство не поверит. Нечисть для них сказки. Нужны доказательства.

— Труп есть. Записи врача есть.

— Недостаточно. Нужен живой образец. Или видео нападения. Или массовая вспышка, которую не скроешь.

— К тому времени будет поздно.

— Знаю. Но таковы правила. — Пауза. — Делайте что можете. Найдите Хафиза. Остановите источник. Это единственный шанс.

Связь прервалась. Маркус убрал телефон, посмотрел на команду.

— Едем к мечети. Найдём Хафиза. Возьмём или убьём. Он ключ ко всему.

Поднялись наверх, вышли из больницы. Дождь наконец прекратился. Небо очистилось, выглянуло солнце. Но Пьер не чувствовал облегчения. Только тяжесть. Каждая минута приближала катастрофу. Где-то гули мигрируют. Где-то люди заражаются. Где-то Хафиз готовит вторую волну.

Сели в джипы, поехали обратно в Дакку. К мечети. К последней точке. К Хафизу.

Или к тому, кто им прикидывается.

Дорога заняла три часа. Солнце садилось, когда въехали в город. Небо стало красным, кровавым. Дакка гудела, жила, не зная, что над ней нависла угроза.

Француз смотрел в окно. Миллионы людей. Толпы, дома, жизнь. Если Хафиз запустит вторую волну — всё это превратится в ад. Гули на улицах, паника, резня. Город падёт за дни.

Нельзя допустить.

Джип свернул в узкий переулок. Впереди показалась мечеть — небольшая, белая, с зелёным куполом. Огни горят внутри. Люди входят, выходят. Вечерняя молитва.

Маркус велел остановиться в сотне метров. Команда вышла, спряталась в тени. Рахман достал бинокль, начал наблюдать.

— Вижу торговца. Владельца мечети. Он разговаривает с кем-то у входа. Высокий, худой, седая борода...

— Хафиз?

— Может быть. Слишком далеко, не вижу лица.

Пьер взял бинокль, посмотрел. Мулла стоял спиной, говорил с торговцем. Жестикулировал, что-то объяснял. Потом повернулся.

Лицо. Худое, изможденное, шрам через лоб. Глаза горят фанатизмом.

— Это он, — сказал француз. — Хафиз.

Команда напряглась. Маркус достал карту района, начал планировать.

— Заходим после молитвы. Когда народ разойдётся. Берём его тихо, без стрельбы. Если начнётся паника — упустим.

План был прост. Ждать. Наблюдать. Действовать в нужный момент.

Они ждали в тени, под дождём, который снова начался. Смотрели на мечеть, на муллу, на людей.

Охота продолжалась.

И добыча была близко.

Молитва затянулась. Люди выходили медленно, группами, задерживались у входа, разговаривали. Дождь моросил, но никто не спешил. Пьер сидел в джипе, смотрел в бинокль, изучал лица.

Что-то было не так.

Большинство выглядели нормально — усталые рабочие, торговцы, старики. Но некоторые... он присмотрелся. Трое мужчин у правой колонны. Стояли отдельно от остальных, не разговаривали. Просто стояли, глядя в пустоту. Кожа бледная, даже в сумерках видно. Движения странные — слишком плавные, будто заторможенные.

— Маркус, — позвал он тихо. — Справа, у колонны. Трое.

Немец взял второй бинокль, посмотрел.

— Вижу. Что с ними?

— Не знаю. Но двигаются неправильно.

Жанна тоже посмотрела.

— Кожа бледная. Как у Томаса на второй день.

Один из троих повернул голову. Медленно, механически. Посмотрел в их сторону. Дюбуа замер. Слишком далеко, чтобы видеть глаза, но движение было нечеловеческим. Шея повернулась слишком сильно, градусов на сто двадцать.

— Чёрт, — выдохнул Ахмед. — Это не люди.

Мужчина отвернулся, сказал что-то двум остальным. Те кивнули. Все трое двинулись к выходу. Шли странно — чуть шире шаг, чуть тяжелее ступают, но не так, чтобы бросалось в глаза. Обычный человек не заметит. Но легионер, обученный видеть аномалии, видел.

Они вышли из мечети, свернули в переулок. Француз проследил взглядом. Переулок тёмный, пустой.

— Они идут к реке, — сказал он. — Нужно проверить.

Маркус задумался.

— Разделимся. Жанна, Ахмед, Рахман — остаётесь здесь, наблюдаете за мечетью и Хафизом. Пьер, со мной. Проверим тех троих.

Вышли из джипа тихо. Пошли следом, держа дистанцию. Переулок вёл вниз, к набережной. Узкий, грязный, со стоками воды по краям. Трое шли впереди, не оборачиваясь.

Дюбуа и Маркус держались в тени, двигались бесшумно. Дошли до набережной. Трое остановились у старого причала. Стояли, глядя на воду.

Снайпер и командир спрятались за грудой ящиков, наблюдали.

Один из троих заговорил. Голос был странным — хриплым, с придыханием, но слова разборчивые. Бенгальский язык.

— Река чистая. Можно использовать.

Второй кивнул.

— Хафиз сказал — завтра. Вторая волна начнётся отсюда.

Третий повернулся к ним.

— Сколько нас будет?

— Пятьдесят. Может, больше. Хафиз готовит новых.

Француз и немец переглянулись. Они говорят. Планируют. Это не примитивные звери из подвала фабрики. Это что-то другое.

Первый присел, опустил руку в воду. Помолчал, потом выпрямился.

— Холодная. Хорошо. Мы будем быстрее.

Второй засмеялся — звук был неприятный, булькающий.

— Люди не поймут, что произошло. Пока не станет поздно.

Третий посмотрел на город.

— Город большой. Много еды. Хафиз обещал — мы будем сыты.

Они говорили спокойно, буднично. Как рабочие обсуждают завтрашнюю смену. Но слова были чудовищными.

Маркус прошептал в рацию:

— Жанна, вы слышите?

— Слышим, — донёсся голос рыжей. — Записываем.

— Они разумные. Почти человеческие.

— Понял. Что делаем?

Немец посмотрел на Пьера. Тот пожал плечами. Втроём против двоих — шансы неплохие. Но если те закричат, поднимут шум — Хафиз сбежит.

— Ждём, — решил Маркус. — Пусть уходят. Проследим, куда идут.

Трое постояли ещё минуту, потом развернулись, пошли обратно. Но не в сторону мечети. В другую — к трущобам на окраине.

Дюбуа и Маркус следовали на расстоянии. Трущобы встретили их лабиринтом узких проходов, жестяных хижин, грязи. Запах нечистот, мусора, гнили. Люди сидели у порогов, готовили на кострах, стирали в лужах. Никто не обращал внимания на троих.

Те дошли до дальнего угла трущоб, где хижины кончались и начинались заросли. Там, среди кустов, торчало старое здание — полуразрушенный склад. Окна выбиты, дверь сорвана. Трое зашли внутрь.

Легионер и немец подождали минуту, подошли ближе. Заглянули в окно.

Внутри было человек тридцать. Может, больше. Сидели, стояли, лежали. Все с бледной кожей, расширенными зрачками, странными движениями. Некоторые говорили — тихо, отрывисто. Некоторые молчали, просто смотрели в пустоту.

Но все были живы. Функционировали. Двигались, дышали, взаимодействовали.

Маркус снимал на камеру телефона. Приближал, фиксировал лица. Пьер смотрел, анализировал.

Это не гнездо примитивных гулей. Это что-то другое. Община. Группа заражённых, которые сохранили часть разума, способность говорить, планировать. Живут среди людей, маскируются, ждут сигнала.

В углу склада сидел ещё один — старше остальных, с более серой кожей. Говорил с группой из пяти человек. Показывал на карту, расстеленную на ящике. Карту города.

— Эти районы, — говорил он хриплым голосом. — Больницы, школы, рынки. Много людей. Начнём там. Заражение пойдёт быстро.

Один из пяти кивнул.

— А если военные придут?

— Хафиз сказал — они не успеют. К тому времени, как поймут, что происходит, половина города будет нашей.

Другой спросил:

— А мы? Что с нами будет после?

Старший посмотрел на него.

— Мы будем хозяевами. Хафиз обещал. Город станет нашим. Люди — кормом. Мы построим новый мир.

Молчание. Потом все закивали. Согласились.

Француз отошёл от окна, прислонился к стене. Маркус рядом, лицо каменное.

— Они верят ему, — прошептал немец. — Думают, что создают новый мир. Не понимают, что просто твари, инструменты.

— Или понимают, но им всё равно, — сказал Пьер. — Им обещали власть, еду, место в новом порядке. Для них это лучше, чем жизнь в трущобах.

— Революция мертвецов.

— Хуже. Революция тех, кто был никем, а стал хищником.

Они вернулись к джипу, доложили остальным. Жанна слушала, бледнея. Ахмед записывал. Рахман закурил, руки дрожали.

— Тридцать здесь, — сказал капитан. — Но Хафиз говорил про пятьдесят. Где остальные?

— Разбросаны по городу, — предположил Маркус. — Живут обычной жизнью, ждут сигнала. Работают, ходят на базары, в мечети. Неотличимы от людей.

— Как их найти?

— Никак. Пока они не нападут.

Жанна посмотрела на мечеть.

— Хафиз — ключ. Он контролирует их. Если убрать его...

— Они всё равно действуют, — перебил Пьер. — Видели? У них уже есть план, карты, цели. Даже без Хафиза они запустят вторую волну.

— Значит, нужно убрать всех, — сказал Маркус. — Хафиза и всю группу в складе. Одновременно.

— Как?

Немец достал телефон, позвонил Макгрегору. Коротко доложил. Попросил подкрепление, взрывчатку, разрешение на зачистку.

Британец ответил через минуту:

— Разрешение получено. Но тихо. Без паники. Склад взорвёте ночью, когда все внутри. Хафиза возьмёте после молитвы. Координируйте действия.

— Понял.

Связь прервалась. Маркус посмотрел на команду.

— План. В полночь подрываем склад. Все тридцать внутри будут уничтожены. Одновременно берём Хафиза здесь, у мечети. Допрашиваем, выясняем, где остальные. Зачищаем.

— А если он не скажет? — спросил Ахмед.

— Скажет, — ответил Рахман мрачно. — У меня есть методы.

Дюбуа смотрел на мечеть. Хафиз всё ещё там, внутри, проводит собрание. Фанатик, некромант, создатель чудовищ. Сколько жизней он уже разрушил? Томас, те двое в больнице, деревенские в храме, медсестра. Десятки, сотни.

И собирается убить миллионы.

— Есть ещё одна проблема, — сказал он. — Те, что в складе, говорили: они разумные, но голодные. Нападут не только для заражения. Нападут, чтобы есть. Если вторая волна начнётся — это будет не просто эпидемия. Это будет резня.

Жанна посмотрела на него.

— Ты видел гулей разного уровня?

— Да. В подвале фабрики — примитивные, звериные. Томас превращался медленнее, сохранял речь почти до конца. Те трое у причала — говорят, планируют, почти как люди. — Он задумался. — Инфекция эволюционирует. Или Хафиз научился контролировать процесс. Создаёт разные типы гулей под разные задачи.

— Солдаты, разведчики, командиры, — добавил Маркус. — Как армия.

— Именно.

Тишина. Все понимали масштаб угрозы. Это не просто стая голодных тварей. Это организованная сила с лидером, планом, ресурсами.

— Нужно действовать сейчас, — сказал немец. — Не ждать полуночи. Каждый час они готовятся, распространяются.

— Но как? — спросила Жанна. — Взорвать склад днём — куча свидетелей. Взять Хафиза при народе — паника.

Маркус думал. Потом:

— Разделим операции. Пьер, ты с Ахмедом идёте к складу. Закладываете взрывчатку, ставите на таймер. Взрыв в два часа ночи, когда все спят. Я, Жанна, Рахман берём Хафиза после молитвы, когда он выйдет. Везём на базу, допрашиваем. К утру зачистим всех остальных по информации от него.

План был рискованный, но другого не было. Команда кивнула.

Ахмед достал взрывчатку из джипа — пластит, детонаторы, таймеры. Пьер проверил оружие, взял глушитель для пистолета. Если кто-то увидит — придётся убирать тихо.

Они двинулись к складу через трущобы. Ночь опустилась, фонари не горели, только костры тут и там. Люди спали в хижинах, на земле, в лодках. Мир нищеты, где смерть — обыденность.

Дошли до склада. Заглянули в окно. Большинство гулей спали — сидели, прислонившись к стенам, или лежали на полу. Несколько бодрствовали, переговаривались тихо. Старший с картой отсутствовал.

Легионер обошёл здание, нашёл трещину в стене сзади. Пролез внутрь. Ахмед следом. Двигались бесшумно, в тени. Заложили пластит под опорные балки. Три заряда, каждый по килограмму. Подключили детонаторы, выставили таймеры — два ноль-ноль.

Один из гулей повернул голову, посмотрел в их сторону. Француз замер. Гуль смотрел долго, потом отвернулся. Не увидел? Или не посчитал угрозой?

Они закончили, вылезли наружу. Вернулись к джипу. Доложили по рации.

— Заложено. Взрыв в два ноль-ноль.

— Понял. Мы готовимся к захвату Хафиза. Молитва заканчивается через десять минут.

Команда заняла позиции. Пьер и Ахмед спрятались в переулке напротив мечети. Маркус, Жанна, Рахман — с другой стороны. Ждали.

Молитва закончилась. Люди начали выходить. Хафиз вышел последним, с торговцем. Они о чём-то говорили, смеялись. Фанатик выглядел довольным, уверенным.

Он простился с торговцем, пошёл по улице. Один. Маркус дал знак. Команда двинулась следом. Хафиз свернул в переулок. Тёмный, пустой. Идеально.

Маркус ускорился, догнал его. Рахман с другой стороны. Окружили. Хафиз обернулся, увидел их. Лицо исказилось.

— Вы...

Немец ударил его рукояткой пистолета по голове. Хафиз осел. Рахман подхватил, потащил к джипу. Жанна прикрывала. Пьер и Ахмед страховали с другой стороны.

Затолкали его в джип, связали, заткнули рот. Уехали. Быстро, тихо, без свидетелей.

Хафиз в руках.

Через четыре часа склад взорвётся.

Охота вышла на финишную прямую.

И легионер чувствовал — что-то ещё не так. Что-то они упустили.

Хафиз был слишком спокоен. Даже связанный, даже пленённый — он улыбался.

Будто всё шло по плану.

Его плану.

Глава 9

Хафиз заговорил через три часа. После того, как Рахман показал ему фотографии сгоревшего склада, останки тридцати гулей, он понял — план провалился. Сломался быстро. Дал семь адресов по городу и окраинам. Семь точек, где прятались группы заражённых.

В четыре утра команда выдвинулась. Полный состав — Маркус, Пьер, Жанна, Ахмед, Рахман, плюс дополнительные бойцы: Коул и Дэвис с огнемётами, Питер с пулемётом, Ян со взрывчаткой. Восемь человек. Семь целей. До рассвета.

Первая точка — подвал жилого дома в трущобах. Маркус вёл, Пьер за ним. Спустились по скользким ступеням. Вода по щиколотку, тьма, запах гнили. Фонари прорезали мрак.

Пять гулей. Спали, прислонившись к стенам. Один открыл глаза — жёлтые, светящиеся. Зашипел. Остальные проснулись мгновенно.

Маркус выстрелил первым. Дробовик грохнул, серебряная дробь разворотила голову ближайшему. Дюбуа дал очередь из винтовки — второй гуль упал, грудь разворочена. Жанна справа, одиночные выстрелы — третий и четвёртый получили в череп, рухнули.

Пятый прыгнул на Питера. Тот не успел развернуть пулемёт. Гуль сбил его, когти полоснули по броне. Француз вскинул винтовку, но угол неудобный. Рахман выстрелил из пистолета — три раза, в упор. Серебро сработало. Гуль взвыл, отшатнулся. Питер оттолкнул его, Маркус добил выстрелом в голову.

— Чисто, — сказал немец. — Сжигаем и уходим.

Коул дал струю огня. Трупы вспыхнули. Вонь паленой плоти, дым. Вышли наверх, закрыли подвал, двинулись дальше.

Вторая точка — старая фабрика на окраине. Заброшенная, ржавая. По данным Хафиза, там десять гулей. Более организованных, разумных.

Вошли тихо, группой. Цех пустой, станки ржавые, крыша провалилась. Свет луны пробивался сквозь дыры. Никого.

— Засада, — прошептал Пьер.

Слишком поздно.

Гули атаковали сверху. Прыгали с балок, с перекрытий. Двенадцать, не десять. Быстрые, скоординированные.

Команда открыла огонь. Грохот выстрелов, вспышки, крики. Один гуль упал на Дэвиса, сбил огнемёт. Дэвис выхватил нож, ударил в шею. Гуль захрипел, но не отпускал. Коул развернулся, дал огня. Оба — Дэвис и гуль — вспыхнули.

— Дэвис! — Коул бросился к нему.

— Назад! — рявкнул Маркус. — Прикрываю!

Немец встал перед горящим Дэвисом, стрелял очередями. Трое гулей атаковали, он уложил двоих, третий прорвался. Жанна выстрелила — пуля прошла гулю через глаз, вышла через затылок. Тварь упала.

Дюбуа работал методично. Короткие очереди, два-три выстрела на цель. Голова или центр масс. Пять гулей упало от его огня. Магазин кончился, сбросил, вставил новый. Секунды три. Гуль успел подбежать. Француз не успел вскинуть винтовку. Выхватил нож — артефактный. Ударил снизу вверх, в живот. Лезвие прошло сквозь плоть, рёбра, достало до сердца. Гуль застыл, захрипел, осел.

Последние трое попытались сбежать. Питер открыл огонь из пулемёта. Длинная очередь, трассеры прочертили воздух. Все трое упали, изрешечённые.

Тишина. Дым. Запах крови и горелого мяса.

Дэвис лежал на полу, обгоревший, не дышал. Коул стоял над ним, лицо окаменело.

— Он мёртв.

Маркус подошёл, проверил пульс. Кивнул.

— Забираем тело. Хороним по-человечески.

Питер и Ян подняли Дэвиса, понесли к джипу. Остальные облили трупы гулей горючим, подожгли. Фабрика начала гореть. Вышли, сели в машины, поехали дальше.

Две точки из семи. Одна смерть.

Третья точка — лодочный причал у реки. Хафиз сказал: там восемь гулей, используют лодки для перемещения. Подплывают к деревням ночью, похищают людей.

Подъехали тихо, выгрузились. Причал деревянный, старый, скрипучий. Лодки покачивались на воде. Туман стелился над рекой.

Маркус дал знак — разделиться. Он, Ахмед и Рахман слева. Пьер, Жанна, Питер, Коул справа. Ян остался у машин, страховка.

Дюбуа пошёл вдоль причала, прижимаясь к ящикам, сетям. Жанна рядом, винтовка наготове. Питер замыкал.

Гули были в лодках. Пятеро сидели, неподвижные, будто статуи. Шестой стоял на носу, смотрел на реку. Ещё двое под причалом, в воде. Только головы торчат. Ждали.

Засада. И они её знали.

Француз остановился, поднял руку. Команда застыла. Он смотрел на гулей в лодках. Они не двигались. Слишком спокойны. Слишком готовы.

— Маркус, — прошептал он в рацию. — Они ждут нас.

— Вижу. Действуем одновременно. По моему сигналу.

Пауза. Потом:

— Огонь!

Команда открыла огонь с двух сторон. Гули в лодках вскочили, бросились врассыпную. Двое из воды вынырнули, прыгнули на причал. Один схватил Рахмана за ногу, потащил. Капитан упал, выстрелил в упор. Серебряная пуля разнесла гулю челюсть. Тот отпустил, рухнул в воду.

Второй из воды атаковал Ахмеда. Марокканец отшатнулся, споткнулся, упал. Гуль навис над ним, пасть раскрыта, зубы как лезвия. Ахмед вскинул карабин, уперся стволом в грудь, выстрелил. Раз, два, три. Гуль содрогнулся, упал рядом.

Пьер и Жанна работали в паре. Он стрелял в тех, что на причале. Она — в лодках. Синхронно, без слов. Два гуля упали от его огня. Три от её. Питер добил последнего из пулемёта.

Восемь трупов. Ни одной своей потери.

— Быстро и чисто, — сказал Маркус. — Так и надо.

Сожгли трупы прямо в лодках. Огонь отражался в воде, дым поднимался в небо. Уехали.

Четвёртая точка — подземный туннель под старым рынком. Хафиз сказал: там двенадцать гулей, они выходят ночью через канализацию, охотятся на рынке.

Спустились через люк. Туннель узкий, низкий, воды по пояс. Тьма абсолютная. Фонари на касках, оружие вперёд.

Гули напали из темноты. Сразу, без предупреждения. Четверо с фронта, трое сзади, остальные с боков, из ответвлений туннеля. Окружили.

Маркус закричал:

— Круговая оборона!

Команда сгруппировалась спина к спине. Стреляли во все стороны. Грохот в замкнутом пространстве оглушал даже сквозь беруши. Вспышки выстрелов выхватывали куски тьмы — морды гулей, когти, зубы.

Француз стрелял перед собой. Магазин кончился за десять секунд. Сбросил, вставил новый. Гуль прорвался, схватил его за горло. Когти впились, но броня выдержала. Дюбуа ударил прикладом в морду. Череп треснул. Гуль не отпускал. Он выхватил нож, полоснул по шее. Артефактное лезвие перерезало всё — кожу, мышцы, позвонки. Голова отлетела. Тело упало в воду.

Жанна рядом, стреляла одиночными. Каждый выстрел — попадание. Три гуля упали. Четвёртый прыгнул на неё сверху, из вентиляционной шахты. Она не успела увернуться. Упали вместе в воду.

Пьер развернулся, выстрелил. Гуль на Жанне дёрнулся, но не упал. Попал в плечо, не в голову. Француз прыгнул, сбил гуля с неё, ударил ножом в затылок. Лезвие вошло в основание черепа. Гуль затих.

Помог Жанне встать. Она кашляла, плевалась водой.

— Спасибо.

— Не за что.

Бой продолжался. Коул жёг огнемётом — пламя ревело, заполнило туннель. Трое гулей сгорели заживо, визжали, метались. Питер расстреливал остальных. Маркус, Рахман, Ахмед добивали раненых.

Через две минуты все гули были мертвы. Команда стояла по пояс в воде, дышала тяжело, дрожала от адреналина.

— Потери? — спросил Маркус.

— Жанна глотнула воды, — сказал Пьер. — Нужно обработать серебром.

Ахмед достал ампулу, разбил, дал ей выпить. Рыжая проглотила, скривилась.

— Мерзость.

— Но работает, — сказал Маркус. — Все остальные целы?

Кивки.

— Тогда выходим. Ещё три точки.

Вылезли из туннеля. Рассвет начинался. Небо розовело. Город просыпался. Люди не знали, что этой ночью под ними шла война.

Пятая точка — крыша заброшенной школы. Шесть гулей, по словам Хафиза. Используют высоту, прыгают на жертв сверху.

Поднялись по пожарной лестнице. Крыша плоская, покрыта гравием, старыми вентиляционными шахтами. Шесть гулей сидели в кругу. Не спали. Ждали.

Один встал, посмотрел на команду. Заговорил. Голос хриплый, но слова чёткие:

— Хафиз сказал, вы придёте.

Маркус поднял дробовик.

— Сдавайтесь. Живыми будет легче.

Гуль засмеялся — звук мерзкий, булькающий.

— Мы уже не живые. И не мёртвые. Мы новые. Мы будущее.

— Будущее сгорит, — сказал Маркус и выстрелил.

Гули атаковали. Все шестеро разом. Быстрее, чем в туннеле. Быстрее, чем на фабрике. Эти были обучены, тренированы.

Один запрыгнул на Питера, повалил, начал рвать броню когтями. Питер орал, бил кулаками. Коул подбежал, дал огня. Гуль сгорел, но Питер тоже загорелся. Покатился по крыше, сбивая пламя.

Двое атаковали Маркуса с двух сторон. Немец крутился, стрелял, но они были слишком быстры. Один полоснул когтями по руке. Кровь брызнула. Маркус рявкнул от боли, но не отступил. Развернулся, ударил прикладом. Череп гуля треснул. Второго пристрелил Рахман.

Пьер дрался с третьим. Гуль был сильнее, быстрее. Уворачивался от выстрелов, прыгал, атаковал с разных углов. Француз бросил винтовку, выхватил нож. Ближний бой. Гуль прыгнул. Дюбуа встретил его ударом — лезвие прошло под рёбра, вверх, к сердцу. Гуль захрипел, обмяк. Упал.

Жанна расстреляла четвёртого и пятого. Одиночные выстрелы, хладнокровно. Оба упали с пробитыми черепами.

Шестой попытался сбежать. Прыгнул с крыши, на соседнее здание. Рахман выстрелил, промахнулся. Гуль побежал дальше.

— Я за ним! — крикнул Пьер и побежал к краю крыши.

Прыгнул. Полетел. Три метра разрыва. Приземлился на другой крыше, покатился, встал. Гуль впереди, метров двадцать. Бежит, не оборачивается.

Француз побежал следом. Перепрыгивал через вентиляционные шахты, трубы. Прыгал на следующую крышу. Ещё одну. Гуль не отставал.

Дюбуа остановился, вскинул винтовку, прицелился. Выстрел. Гуль споткнулся, упал. Попал в ногу. Не убил, но остановил.

Подбежал. Гуль лежал, держался за раненую ногу. Смотрел на француза жёлтыми глазами.

— Ты не остановишь нас, — прохрипел он. — Хафиз один из многих. Другие придут. Мир меняется.

— Может, — сказал Пьер. — Но не сегодня.

Выстрелил в голову. Гуль затих.

Вернулся к команде. Питер сидел, обожжённый, но живой. Маркус бинтовал руку, кровь остановилась. Остальные целы.

— Две точки осталось, — сказал немец. — Доделаем, вернёмся на базу.

Шестая точка — склад у реки. Десять гулей. Самая крупная группа после взорванного склада. Окружили здание, закрыли выходы. Коул и Ян заложили взрывчатку. Взорвали вход. Команда ворвалась.

Гули не сопротивлялись. Сидели в углу, все десять. Смотрели на бойцов. Не нападали.

Маркус прицелился.

— Почему не деретесь?

Один из гулей — старший, с более серой кожей — заговорил:

— Потому что бесполезно. Вы сильнее. Мы знаем. Хафиз ошибся. Думал, людей легко победить. Но вы не просто люди. Вы охотники.

— Значит, сдаётесь?

— Мы уже мертвы. Внутри. Человек умер, когда нас заразили. Осталось только это. — Он показал на себя. — Голод, инстинкты, чужие мысли. Убейте нас. Быстро.

Маркус колебался. Потом кивнул.

— Быстро.

Команда открыла огонь. Десять гулей упали за секунды. Не кричали, не сопротивлялись. Просто умерли.

Сожгли трупы. Вышли.

Седьмая точка — последняя. Квартира в жилом доме. Три гуля, по данным Хафиза. Живут как обычные люди, работают, ждут сигнала.

Поднялись по лестнице. Дверь взломали. Вошли.

Квартира обычная. Мебель, посуда, одежда. На кровати спали двое — мужчина и женщина. Гули, но внешне почти неотличимы от людей. Третий сидел у окна, смотрел на рассвет.

Повернулся, увидел команду. Встал.

— Вы пришли, — сказал он спокойно. — Хафиз обещал, что у нас будет новая жизнь. Лучше, чем раньше. Мы были никем. Нищими, голодными, забытыми. Он сделал нас сильными. Дал цель.

— Он сделал вас убийцами, — сказала Жанна.

— Мы ещё никого не убили. Ждали приказа. — Гуль посмотрел на спящих. — Они мои брат и сестра. Мы заразились вместе. Думали, станем свободными. Но стали рабами. Голод не отпускает. Каждую ночь хочется охотиться, убивать, есть. Сдерживаемся, но трудно.

— Хотите, чтобы мы вас убили? — спросил Пьер.

Гуль кивнул.

— Да. Пока мы ещё помним, кто были. Пока не превратились в зверей окончательно.

Француз поднял винтовку. Выстрелил. Одиночный выстрел в голову. Гуль упал. Двое на кровати проснулись, вскочили. Жанна и Маркус выстрелили одновременно. Оба упали.

Тишина.

Команда стояла в квартире, где жили обычные люди, ставшие чудовищами. Где мечты о новой жизни обернулись кошмаром.

— Всё, — сказал Маркус. — Семь точек зачищены. Возвращаемся.

Вышли из квартиры, спустились. Сели в джипы. Ехали молча. Солнце поднималось, город просыпался. Люди шли на работу, открывали лавки, везли детей в школу. Не знали, что этой ночью их спасли. Что война прошла рядом, невидимая.

На базу въехали в семь утра. Охрана открыла ворота. Команда выгрузилась. Грязные, уставшие, в крови и саже. Дэвиса несли в мешке. Маркус с перевязанной рукой. Питер обожжённый. Жанна кашляла. Остальные целы, но измотаны.

Макгрегор встретил их у штаба.

— Доклад?

— Семь точек зачищены. Семьдесят четыре гуля уничтожено. Один погибший с нашей стороны — Дэвис. Трое ранены, но не заражены. Хафиз на допросе дал всю информацию. Больше скоплений гулей в городе нет.

— Хорошая работа, — сказал британец. — Идите отдыхайте. Завтра разбор.

Команда разошлась. Пьер дошёл до своей комнаты, сбросил снаряжение, рухнул на койку. Не разделся. Просто лёг. Тело болело, мышцы ныли, уши звенели от выстрелов.

Постучали в дверь. Он приоткрыл глаза.

— Войдите.

Жанна. Такая же грязная, уставшая. Села на край койки.

— Как ты?

— Живой.

— Это хорошо.

Молчали. Потом она легла рядом. Просто лежала, не прижимаясь. Два солдата после боя, слишком уставшие для чего-то большего.

— Спасибо, что вытащил из воды, — прошептала она.

— Уже второй раз благодаришь за воду, — усмехнулся он.

— Потому что ты лезешь за людьми туда, куда нормальные не полезут.

— Может, я ненормальный.

— Может. — Она закрыла глаза. — Но мне нравится.

Он тоже закрыл глаза. Слышал её дыхание, чувствовал тепло рядом. Не больше. Просто присутствие. Живое, человеческое.

За окном город жил. Кричали птицы, гудели машины, люди шли по своим делам. Не зная, что под ними, в подвалах, туннелях, на крышах шла война. И выиграли её восемь человек. Восемь охотников на нечисть.

Один из которых отдал жизнь. Дэвис. Хороший парень, любил шутить, курил сигары. Сгорел, защищая товарищей.

Ещё один призрак.

Пьер почувствовал, как рука Жанны нашла его руку, сжала. Он сжал в ответ. Держались, якорили друг друга. Два человека в море смерти, войны, мрака.

Но живые. Пока.

Уснули так, держась за руки, не раздевшись, грязные и измотанные.

Война закончилась.

На этот раз. Или нет?

Допросная комната. Бетонные стены, стол, три стула, лампа под потолком. Восемь утра. Хафиз сидел привязанным к стулу, руки за спиной, лицо избитое — Рахман поработал перед тем, как ублюдка забрали на базу.

Немец сел напротив, положил на стол фотографии сгоревшего склада. Дюбуа встал у стены, наблюдал. Хафиз смотрел на фото, лицо бесстрастное.

— Тридцать ваших мертвы, — сказал Маркус. — Ещё семьдесят четыре зачищены по вашим адресам. План провалился. Города не будет. Вашей армии не будет. Вы проиграли.

Хафиз поднял взгляд. Глаза тёмные, спокойные.

— Проиграл я. Да. Но не мы.

— Что это значит?

— Значит, что я был пешкой. Как и вы.

Маркус наклонился вперёд.

— Объясняйте.

Хафиз усмехнулся. Посмотрел на часы на стене — восемь ноль пять.

— У меня есть время. Расскажу всё.

И рассказал.

Год назад к нему пришёл человек. Высокий, в тёмном плаще, лицо скрыто шарфом. Назвался только «Лидер». Предложил сделку: знания, ресурсы, власть в обмен на работу. Создать армию гулей, подготовить почву для большего. Хафиз согласился. Ему дали книги, запретные тексты, деньги, контакты.

Он изучал некромантию, магию крови, ритуалы превращения. Ездил по стране, искал могилы, трупы, нищих, которым нечего терять. Проводил эксперименты. Большинство умирало. Некоторые превращались в примитивных гулей — тупых, звериных. Но некоторые сохраняли разум, становились разумными гулями. Управляемыми.

Он создал три группы. Первая — примитивы, для атак, запугивания. Вторая — разумные, для планирования, организации. Третья — почти люди, для маскировки, шпионажа.

План был прост: поднять панику в дельте, привлечь внимание, затем ударить по городу. Массовое заражение, хаос, падение правительства. Новый порядок. Хафиз будет правителем нового мира, где гули и люди сосуществуют. Гули правят, люди служат.

Маркус слушал, записывал. Пьер стоял, смотрел на Хафиза. Что-то не сходилось. Слишком гладко рассказывает. Без пыток, без давления. Как будто хочет, чтобы они знали.

Хафиз снова посмотрел на часы. Восемь двадцать.

— Где этот Лидер сейчас? — спросил Маркус.

— Не знаю. Он приходил три раза. Первый раз — год назад, с предложением. Второй — полгода назад, с книгами и деньгами. Третий — месяц назад, с последними инструкциями. Сказал: действуйте, мы прикроем. Больше не появлялся.

— Описание?

— Высокий, метр девяносто. Голос глубокий, акцент странный. Не бенгальский, не индийский, не пакистанский. Европейский, может быть. Руки в перчатках, всегда. Шрамов не видел, лица не видел. Только глаза. Серые. Холодные.

Маркус посмотрел на Пьера. Тот пожал плечами. Описание расплывчатое. Может быть кто угодно.

— Зачем он это делает? — спросил немец. — Какая цель?

Хафиз усмехнулся.

— Не сказал. Только намекнул: мир меняется, старый порядок рушится, готовьтесь к новому. Гули — первый шаг. Потом будут другие. Вампиры, оборотни, демоны. Нечисть выходит из тени. Скоро люди узнают правду.

— Бред фанатика.

— Может быть. — Хафиз снова посмотрел на часы. Восемь сорок. Что-то мелькнуло в его глазах. Напряжение. Ожидание. — Или может, правда.

Француз шагнул вперёд.

— Почему вы смотрите на часы?

Хафиз медленно повернул голову, посмотрел на него. Улыбнулся.

— Жду.

— Чего?

— Узнаете скоро.

Маркус встал, подошёл к Хафизу, схватил за воротник.

— Говори сейчас. Чего ждёшь?

Хафиз молчал. Смотрел на часы. Восемь пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Девять ноль-ноль.

Что-то изменилось в его лице. Кожа начала сереть. Глаза расширились. Зрачки потемнели, стали жёлтыми. Он дёрнулся, верёвки натянулись. Дёрнулся снова, сильнее. Верёвки треснули.

— Чёрт! — Маркус отшатнулся, выхватил пистолет.

Хафиз разорвал верёвки. Встал. Тело выгнулось, кости хрустнули. Кожа стала серой полностью. Когти выросли из пальцев. Зубы удлинились, заострились. Он превращался. Прямо здесь, прямо сейчас.

Но не в обычного гуля. Во что-то другое. Больше, сильнее.

Он открыл рот, заговорил. Голос хриплый, раздвоенный, будто два голоса разом:

— Лидер... был прав. Час пришёл. Я... был приманкой. Вы... клюнули.

Маркус выстрелил. Пуля попала в грудь. Серебряная. Хафиз дёрнулся, но не упал. Посмотрел на рану, засмеялся.

— Серебро... не работает... на меня. Лидер... дал защиту.

Дюбуа выхватил нож, шагнул вперёд. Хафиз развернулся, ударил. Когти полоснули по броне, прорезали, достали до кожи. Француз отшатнулся, ударил ножом. Лезвие вошло в бок Хафиза. Тот взвыл, отпрыгнул.

Маркус стрелял снова и снова. Пули попадали, но не останавливали. Хафиз двигался к двери. Снайпер преградил путь, ударил ножом в шею. Попал. Кровь брызнула — чёрная, густая. Хафиз схватил его за горло, швырнул в стену.

Дверь распахнулась. Хафиз выбежал. Маркус бросился следом, стреляя. Коридор, лестница, выход. Хафиз прыгнул через ограду, побежал к городу. Исчез в переулках.

Пьер поднялся, держась за бок. Рана неглубокая, но кровоточит. Маркус вернулся, лицо мрачное.

— Упустили.

— Он дал нам информацию специально, — сказал француз. — Ждал девяти часов. Что-то должно произойти в девять.

Немец посмотрел на часы. Девять ноль три.

— Что?

Дюбуа вспомнил. Хафиз говорил: «Я был приманкой. Вы клюнули». Приманка. Отвлечение. Пока они зачищали семь точек, гонялись за гулями, кто-то делал что-то другое. Настоящий план.

Он вспомнил ещё. Все операции. Храм, больница, мечеть. Кто вёл их? Кто давал адреса, информацию, координировал?

Рахман.

Капитан Рахман.

Где он?

Француз выбежал в коридор, огляделся. Рахмана нигде не было. Его не было на допросе. Не было после возвращения на базу.

— Маркус, где Рахман?

Немец нахмурился.

— Не знаю. После зачистки он уехал в полицию, сказал — доложит начальству.

— Когда?

— Час назад. В восемь.

Пьер почувствовал холод в животе. Рахман. Капитан полиции, их проводник, информатор. Который появился так вовремя. Который знал всё. Который вёл их точно туда, куда нужно.

Который был частью плана.

Он бросился к окну, посмотрел на город. Обычное утро. Люди, машины, суета.

Потом увидел.

Вспышка. На севере города. Огромная, яркая. Потом грохот. Отложенный, потому что далеко. Ударная волна докатилась через несколько секунд, окна задребезжали.

Вторая вспышка. На востоке. Ещё грохот. Столб дыма поднялся в небо.

Третья. Четвёртая. Пятая.

По всему городу. Одновременно.

Высотки. Офисные здания, отели, жилые комплексы. Вспыхивали как факелы. Огонь взметался вверх, пожирая этажи. Стекло сыпалось вниз, сверкая на солнце. Люди кричали, выпрыгивали из окон.

Взрывы продолжались. Шестой. Седьмой. Десятый. Двадцатый.

Город горел.

Маркус подбежал к окну, замер.

— Боже...

Пьер смотрел на огонь, дым, хаос. Понимал. Пока они гонялись за гулями в трущобах, подвалах, складах — кто-то заложил взрывчатку в ключевых зданиях города. Высотки, центры, больницы, школы. Подготовил всё заранее. И в девять ноль-ноль запустил.

Массовая атака. Не на окраинах. В центре. Там, где больше всего людей.

Паника началась мгновенно. Сирены, крики, грохот обрушающихся зданий. Улицы заполнились толпами. Люди бежали, давили друг друга, не понимая, что происходит.

И в этом хаосе...

Дюбуа увидел. На одной из улиц, в толпе. Фигуры двигались не так, как люди. Быстрее, агрессивнее. Нападали. Хватали, кусали, рвали. Гули. Не семьдесят четыре, которых они зачистили. Другие. Сотни. Тысячи.

Город кишел ими.

Рахман. Хафиз. Лидер. Всё было спектаклем. Отвлечением. Пока двадцать восьмой отдел зачищал мелкие группы, настоящая армия ждала сигнала. И получила его в девять утра.

Телефон Маркуса зазвонил. Он ответил. Лицо стало белым.

— Понял. Мы выезжаем.

Отключился. Посмотрел на Пьера.

— Макгрегор говорит: атака по всему городу. Минимум пятьдесят точек взрыва. Тысячи гулей на улицах. Армия мобилизуется, но не успеет. Полиция разбежалась. Мосты блокированы. Аэропорт захвачен.

— Рахман?

— Его видели возле одного из взрывов. Командовал группой гулей. Он с ними.

Француз сжал кулаки. Рахман. Капитан, который помогал им, прикрывал, вёл. Предатель. Агент Лидера. Сколько времени играл роль? Месяцы? Годы?

Сколько ещё таких?

Маркус побежал к выходу.

— Собираем команду! Выезжаем! Спасаем, кого можем!

Пьер побежал следом. В коридоре столкнулись с Жанной и Ахмедом. Оба смотрели в окна, лица бледные.

— Что происходит? — спросила Жанна.

— Война, — ответил Дюбуа. — Настоящая.

Они выбежали на двор базы. Макгрегор кричал команды, солдаты бегали, грузили оружие, снаряжение. Вертолёт взлетал, направляясь к городу. Джипы выезжали через ворота.

За оградой город горел. Дым застлал небо. Огонь пожирал высотки. Сирены выли. Взрывы продолжались.

И в этом аду — гули охотились.

Дюбуа посмотрел на Жанну. Она смотрела на город, лицо твёрдое, решительное. Повернулась к нему.

— Готов?

— Готов.

Она кивнула. А где-то в городе, среди дыма и криков, Рахман стоял на крыше, смотрел на свою работу и улыбался.

План сработал.

Дакка пала.

База гудела. Сирены выли где-то за стенами, вертолёты взлетали один за другим, солдаты бегали, кричали команды. Макгрегор орал в рацию, координировал эвакуацию гражданских. Маркус собирал снаряжение, готовил выезд. Жанна проверяла винтовку, лицо сосредоточенное. Ахмед говорил с кем-то по телефону, голос срывался.

Пьер стоял у окна в коридоре второго этажа, смотрел на город. Дым застлал небо. Огонь пожирал высотки — одна за другой вспыхивали, рушились, падали. Взрывы продолжались. Где-то близко, где-то далеко. Грохот докатывался волнами.

Он курил, затягивался глубоко, выдыхал дым в открытое окно. Думал.

Рахман.

Капитан полиции. Проводник. Союзник. Предатель.

Но не просто предатель. Что-то большее.

Француз закрыл глаза, заставил себя вспоминать. Раскладывать. Анализировать. Да и в легионе, Зоне, других ЧВК научили видеть паттерны, аномалии, нестыковки. Сейчас нужно было применить это.

Первая встреча. Рахман появился через час после их прибытия. Макгрегор представил как местного контакта, у которого есть информация. И информация была. Подробная, детальная. Деревня с пропавшим рыбаком, кладбище с вскрытыми могилами, фабрика, Хафиз. Имена, места, связи.

Тогда Дюбуа подумал: хороший коп, знает свой город.

Сейчас думал: откуда столько деталей? Полиция не расследует гулей, официально их не существует. Но Рахман знал всё. Сразу. Будто ждал вопросов. Будто готовился.

Потом поездка к фабрике. Капитан вёл без карты, без GPS. По узким дорогам дельты, через деревни, точно. Остановился в трёхстах метрах. Сказал: дальше не проедем.

Идеальная позиция. Ближе — спугнут гулей. Дальше — долго идти. Ровно триста метров.

Как он знал? Разведка? Информаторы?

Или потому что сам там был раньше. Организовал гнездо. Знал каждый метр.

Первый штурм фабрики. Гулей было двадцать, а говорили про пять-шесть. Они атаковали организованно, с разных сторон, координированно. Засада. Кто-то их предупредил.

Хафиз был в городе, в мечети. Не мог командовать из фабрики. Значит, был кто-то ещё. Кто-то на месте. Кто-то, кто знал, что придут охотники.

Рахман исчез на час после штурма. Сказал: проверю периметр. Вернулся, доложил: гули ушли, след потерян.

Что он делал тот час?

Легионер открыл глаза, посмотрел на пепельницу на подоконнике. Окурков много — не его, чужих. Кто-то стоял здесь до него, курил, думал о том же.

Три точки на следующий день. Храм, больница, мечеть. Рахман дал адреса. Все точки проверились. Везде следы гулей. Храм пустой, больница с заражёнными, мечеть с Хафизом.

Идеальная цепочка зацепок. Не слишком много, не слишком мало. Ровно достаточно, чтобы команда работала, чувствовала прогресс. Не расслаблялась, но и не подозревала.

Классическая тактика управления. В легионе учили: если хочешь контролировать операцию противника, давай ему маленькие победы. Пусть думает, что побеждает. Пока ты готовишь главный удар.

Склад с тридцатью разумными гулями. Рахман привёл их туда, следом за тремя тварями от мечети. Нашли, заложили взрывчатку, взорвали. Тридцать мертвы. Победа.

Но Хафиз говорил про пятьдесят. Где остальные двадцать?

Рахман сказал: разбросаны по городу, Хафиз даст адреса.

И дал. Семь точек, семьдесят четыре гуля. Зачистили за ночь. Устали. Дэвис погиб. Маркус ранен. Питер обожжён. Все вымотались.

Расслабились. Подумали: всё кончено, гули уничтожены.

А в девять утра город взорвался.

Дюбуа затянулся, выдохнул дым сквозь зубы. Смотрел на огонь за окном.

Рахман дал семь точек. Все подтвердились. Все зачистили. Реальные гнёзда, реальные гули.

Но это были жертвенные пешки. Сто особей из тысяч. Отвлечение. Пока команда гонялась за ними, настоящая армия ждала сигнала.

А взрывчатка закладывалась в пятьдесят зданий. Пока они штурмовали подвалы и склады, кто-то носил тротил на крыши, в подсобки, в технические этажи. Ставил таймеры на девять ноль-ноль.

Кто координировал? Кто организовал логистику? Кто знал город так хорошо, чтобы выбрать ключевые здания?

Местный. Человек с ресурсами. Связями. Доступом.

Полицейский.

Француз вспомнил допрос Хафиза. Культист рассказал о Лидере. Высокий европеец, метр девяносто, серые глаза, акцент. Приходил три раза за год.

Рахман не подходил под описание. Бангладешец, метр восемьдесят пять, тёмные глаза.

Но что, если описание было ложью? Что, если Лидер, которого видел Хафиз, был актёром? Подставным лицом?

Дюбуа знал, как работают глубокие операции. Сам участвовал в Зоне, когда легион прикрывал чёрные сделки под видом миротворцев. Настоящие игроки никогда не светятся. Нанимают посредников, создают легенды, управляют из тени.

Рахман мог нанять кого-то. Высокого европейца, может, наёмника, может, актёра. Дать ему текст, костюм. Пусть встретится с Хафизом трижды, сыграет роль таинственного мастера. Хафиз поверит, будет работать, не зная, кто на самом деле дёргает за ниточки.

А настоящий Лидер будет рядом. Невидимый. Полицейский, который помогает расследованию. Которому доверяют. Который знает каждый шаг противника, потому что сам его ведёт.

Идеальное прикрытие.

Снайпер бросил окурок, сразу закурил следующую. Руки не дрожали, но хотелось занять их чем-то.

Ночная прогулка. После смерти Томаса. Рахман вытащил его гулять по городу. Говорил о философии. Сансара, дхарма, долг воина. Перерождения, цикл, освобождение.

Красиво. Умно. По-человечески.

Но Пьер теперь вспоминал вопросы. Не случайные, не дружеские. Целенаправленные.

Верите ли вы в жизнь после смерти? Есть ли у вас сожаления? Боитесь ли смерти? Что для вас важно?

Допрос. Мягкий, завуалированный философией. Сбор информации о мотивациях, слабостях, зацепках.

И легионер рассказал. О Жаке, о матери, о том, что война внутри него. О том, что привязан к команде, особенно к Жанне. О том, что хочет умереть без сожалений.

Выложил душу.

А Рахман слушал, кивал, понимал. Записывал мысленно. Составлял профиль. Искал слабости.

Нашёл. Жанна.

Француз сжал сигарету в пальцах, чуть не сломал. Капитан видел, как они смотрят друг на друга. Понял связь. Зацепку.

Если Рахман настолько умён — а он умён, это уже ясно — то использует. Как приманку, как рычаг, как способ вывести Дюбуа из равновесия.

Нужно держать её рядом. Всегда. Ни на шаг.

Чай на балконе. Рахман принёс чай с молоком, сваренный женой. Говорил о семье, детях. Сын восемь лет, дочь шесть. Жена учительница. Любящий отец, заботливый муж.

Фотографии показывал? Нет. Никогда.

Просто говорил. Создавал образ. Человечный, тёплый, близкий. Кто заподозрит такого? Отец двоих детей, который приносит чай и цитирует Руми.

Может, семьи вообще нет. Может, легенда. Часть маски.

Дюбуа вспомнил все встречи. Рахман всегда появлялся вовремя. Всегда знал, куда вести. Всегда давал информацию точно тогда, когда нужно. Не раньше — чтобы не вызвать подозрений. Не позже — чтобы держать команду в тонусе.

Управление операцией. Полный контроль.

Двадцать восьмой отдел думал, что охотится на гулей. А на самом деле танцевал под дудку капитана полиции.

Легионер посмотрел на город. Пятьдесят взорванных высоток. Тысячи гулей на улицах. Паника, давка, резня. Аэропорт захвачен, мосты блокированы, полиция разбежалась.

Армия не успеет. Двадцать миллионов человек в ловушке.

Это уровень не культиста-одиночки. Это уровень профессионала. Военного. Человека, который знает тактику, логистику, психологию.

Рахман бывший спецназ. Служил, воевал, видел кровь. Потом полиция, капитан, доступ к ресурсам, связям, информации.

Идеальная база для операции такого масштаба.

Но зачем? Мотивация?

Хафиз верил в новый мир, где гули правят. Фанатик, мечтатель. Им легко манипулировать.

Но Рахман? Он говорил о долге, защите, философии. Верит ли он в это? Или просто использовал красивые слова, чтобы управлять другими?

Дюбуа вспомнил глаза капитана той ночью у реки. Спокойные, уверенные, без страха. Человек, который знает, что делает. Который идёт к цели.

Может, он действительно верит. Просто его цель другая. Не защита города, а его разрушение. Не сохранение жизней, а создание хаоса.

Может, его дхарма — разрушение. Может, он пришёл в этот мир, чтобы сломать старый порядок, построить новый.

Тогда всё, что он говорил, было правдой. Просто Пьер не понял, о чём именно речь. Воин, исполняющий долг. Путь, ведущий к цели. Смерть без сожалений.

Рахман идёт своим путём. Честно, последовательно. Просто его путь — через трупы.

Француз сбросил окурок, не докурив. Смотрел на огонь, на дым, на хаос.

Всё сходилось. Рахман не просто агент Лидера. Он сам Лидер. Мозг операции. Архитектор катастрофы.

Хафиз, гули, гнёзда, адреса — всё его. Европеец с серыми глазами — подставное лицо. Настоящий кукловод — местный коп с философией в голове и кровью на руках.

И команда двадцать восьмого отдела плясала под его дудку два дня. Зачищала, где он велел. Штурмовала, когда он хотел. Устала, вымоталась, расслабилась.

А потом — бах. Девять ноль-ноль. Главный удар.

План сработал.

Дюбуа повернулся от окна. Коридор пустой, все внизу готовятся к выезду. Он пошёл к лестнице, спускался медленно. Думал.

Рахман где-то там, в городе. Командует гулями, наслаждается результатом. Может, стоит на крыше, смотрит на огонь, улыбается.

Исполняет долг. Идёт путём. Без сожалений.

Легионер сжал кулаки. Когда найдут капитана — а найдут обязательно — он лично с ним разберётся. Не арест, не допрос. Просто нож. Лезвие от Лебедева, которое режет всё.

И вопрос перед смертью. Один: зачем?

Хотя, может, не спросит. Может, уже не важно. Философия, мотивация, цели — всё это слова. А результат один: город горит, люди умирают.

Рахман — враг. Главный враг. Опаснее гулей, опаснее Хафиза. Потому что умный, образованный, проникший в доверие.

Дюбуа спустился на первый этаж. Маркус стоял у карты, планировал маршруты. Жанна и Ахмед проверяли связь. Макгрегор орал в телефон, требовал подкрепление.

Француз подошёл к немцу.

— Маркус.

Командир поднял взгляд.

— Что?

— Рахман. Он не просто предатель. Он Лидер. Весь план его. С самого начала.

Маркус нахмурился.

— Откуда уверенность?

— Всё сходится. Он появился вовремя, знал слишком много, вёл нас, куда нужно. Отвлекал, пока готовился настоящий удар. Хафиз думал, что служит европейцу, но это подставка. Настоящий мозг — Рахман. Местный, встроенный, невидимый.

Немец молчал, переваривал. Потом кивнул.

— Логично. Но это меняет что-то?

Маркус посмотрел на рыжую, потом на Пьера.

— Хорошо. Будете держаться вместе.

— И ещё. Когда найдём его, я хочу быть там.

— Почему?

— Потому что он мне врал. Открылся ему, поверил. Теперь исправлю ошибку.

Немец смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Понял.

За окнами вспыхнула ещё одна высотка. Грохот докатился, окна задребезжали. Кто-то внизу закричал. Вертолёт взлетел с площадки, развернулся, полетел к городу.

Макгрегор подошёл к команде.

— Выезжаем в полной выкладке. Три джипа. Маркус ведёт первый. Жанна, Пьер, Ахмед во втором. Коул, Питер, Ян в третьем. Задача: спасать выживших, эвакуировать в безопасные зоны. Стрелять только в гулей, никаких жертв среди гражданских.

— А Рахман? — спросил Маркус.

— Найдёте — задержите или убейте. Приоритет второй. — Британец посмотрел на них всех. — Город горит. Тысячи умирают. У нас нет времени на церемонии. Действуем жёстко, быстро, эффективно. Вопросы? Нет? Тогда быстро в арсенал!

Команда двинулась к выходу. Дюбуа шёл рядом с Жанной, чувствуя вес винтовки на плече, нож на поясе, усталость в мышцах.

Рахман где-то там. Среди дыма, огня, хаоса. Его творение. Его дхарма. Его путь.

И Пьер идёт его искать. Не для ареста. Для расплаты.

Философия кончилась. Остались только война, кровь и смерть.

Цикл продолжается.

Глава 10

Дюбуа стоял у окна второго этажа и смотрел на город. Дакка горела. Не метафорически — буквально. Столбы дыма поднимались с десятка точек, чёрные, жирные, расползались по небу рваными облаками. Где-то справа рухнула высотка — медленно, с гулким грохотом, оседая в собственную пыль. Сирены выли непрерывно, сливаясь в единый вой. По улицам бежали люди — крошечные фигурки, мечущиеся меж машин. Кто-то стрелял — короткие автоматные очереди, глухие хлопки гранат. Армия пыталась сдержать. Не получалось. Слишком много точек прорыва. Слишком быстро.

Пьер провёл ладонью по лицу. Царапина от Хафиза на скуле уже затянулась — тонкая розовая линия, которая исчезнет к вечеру. Сыворотка Лебедева работала. Хорошо. Сегодня она ему понадобится. Он глянул на часы — 9:07. Две минуты назад Дакка была относительно нормальным городом. Теперь это мясорубка.

— Шрам, двигай в оружейку, — бросил Маркус, проходя мимо. Немец уже натянул бронежилет, руку перевязали заново, кровь не просачивалась. — Берём всё. Городской бой, плотная застройка, толпа. Готовься к ближнему контакту.

Дюбуа кивнул и развернулся. Коридор был полон движения — люди бежали туда-сюда, кто-то кричал в рацию, кто-то таскал ящики. База ООН превратилась в муравейник. Координатор Макгрегор стоял у карты, тыкал пальцем в экран планшета, что-то объяснял офицеру бангладешской армии. Лицо британца было серым. План рухнул. Двадцать миллионов человек оказались в ловушке с тысячами гулей. И виноваты все, кто клюнул на Рахмана.

Легионер спустился по лестнице, толкнул дверь в подвал. Оружейка гудела. Гарольд Вайс швырял коробки на стол, ругался сквозь зубы. Жанна уже была там, набивала подсумки магазинами для Remington. Рыжие волосы собраны в хвост, лицо сосредоточенное. Зелёные глаза метнулись к Пьеру, кивнула. Ахмед проверял рацию, крутил ручки, слушал треск эфира. Коул и Питер таскали ящики с гранатами. Ян возился с сумкой взрывчатки.

— Серебро, — сказал Гарри, даже не глядя. — Всё, что есть. Дробь, пули, клинки. Термобарики бери, в городе сработают. Фосфорные гранаты. УФ-лампы — хрен знает, может вампиры вылезут. Бери пятьдесят килограмм, будешь легче.

Пьер подошёл к столу. Взял четыре коробки серебряных патронов для HK417 — по тридцать в каждой, сто двадцать выстрелов. Ещё две коробки бронебойных — на случай, если придётся стрелять через стены. Для Glock взял три магазина, все серебро. Для Kriss Vector — шесть магазинов, Hydra-Shok, сорок пять калибр. Сунул всё в разгрузку, подсумки уже оттягивали плечи. Термобариков взял четыре — компактные, с магнитным креплением. Фосфорные — две штуки. Дымовые — три. Осколочные — четыре обычные, две с серебряной шрапнелью. Ампулы коллоидного серебра — десять штук, сунул в нагрудный карман бронежилета. Медпакет — жгут, бинты, морфин, антибиотики широкого спектра. Фляга с водой. Энергетики — два батончика. Нож артефактный уже на поясе. Кукри с серебряным покрытием — на бедро.

Жанна закончила с магазинами, взяла УФ-фонарь, закрепила на ремне. Потом взяла два клинка — длинные, тридцать сантиметров, серебряное покрытие. Сунула в ножны на голени. Маркус уже загружал Benelli, серебряная дробь, двенадцатый калибр. Ахмед проверял M4, щёлкал затвором, вставил магазин. Коул закреплял огнемёт на спине — тяжёлая штука, двадцать пять килограмм, но в городе это золото. Питер взял M249, пулемёт, двести патронов в ленте. Ян набивал рюкзак пластидом и детонаторами.

— Рации на четвёртый канал, — бросил Маркус. — Шифрованная частота, армия не слушает. Коды простые: «Альфа» — команда в полном составе, «Браво» — контакт с гулями, «Чарли» — нужна помощь, «Дельта» — отход. Если кто-то пропадает с радара дольше пяти минут — считаем мёртвым, не возвращаемся. Понятно?

Все кивнули. Никто не возражал. В городском бою с тысячами гулей возвращаться за трупами — самоубийство.

— Машины? — спросила Жанна.

— Два джипа, — ответил немец. — Toyota Land Cruiser, усиленная подвеска, бронированные стёкла. Не танки, но пули держат. Первая машина — я, Шрам, Жанна, Ахмед. Вторая — Коул, Питер, Ян. Связь постоянная. Держимся вместе, не разделяемся. В городе щели и переулки, один джип легко отрезать.

Дюбуа затянул ремни бронежилета. Ceramic Trauma Plates, уровень четыре, держат бронебойные до 7.62x51. Гули не стреляют, но в толпе могут быть люди с оружием. Паника делает из обывателей идиотов. Он проверил HK417 — патрон в патроннике, предохранитель, оптика пристреляна. Glock на бедре. Kriss Vector на груди, удобно для ближнего боя. Нож на поясе. Всё на месте.

— Сколько гулей, по оценкам? — спросил Ахмед, закрепляя рацию на плече.

— Координатор говорит три-пять тысяч, — ответил Маркус. — Хафиз создавал их год. Три типа: тупые, разумные, почти-люди. Мы убили семьдесят четыре за ночь. Капля в море. Рахман вёл нас по мелким гнёздам, пока основная масса пряталась. Теперь они все снаружи.

— План?

— Простой, — немец усмехнулся, зло. — Выезжаем в центр. Госпиталь на улице Моменшахи, там эвакуация гражданских. Армия пытается держать периметр, но их мало. Помогаем вывезти людей, убиваем гулей, ищем Рахмана. Если найдём — берём живым. Хафиз сказал, Лидер где-то в городе. Рахман знает где.

Пьер кивнул. План так себе, но лучше, чем сидеть на базе и ждать, пока гули сожрут город. Он вспомнил Томаса — как мальчишка превращался три дня, как просил убить его, пока он ещё человек. Вспомнил троих гулей в квартире — семья, которая тихо ждала сигнала, чтобы выйти и резать соседей. Вспомнил карту на складе — больницы, школы, рынки. Лидер хотел максимум жертв. Получил.

— Шрам, — позвала Жанна. Он обернулся. Она протянула ему запасной магазин для HK417. — На всякий случай. Серебро.

Он взял, сунул в подсумок. Пальцы на секунду соприкоснулись. Она сжала его ладонь. Ничего не сказала. Не надо было. В её глазах он прочитал то же, что чувствовал сам. Мы идём в мясорубку. Не все вернутся. Но мы пойдём, потому что это работа.

— Спасибо, — бросил он. Она кивнула, отвернулась, проверила Remington. Снайперская винтовка на спине, .338 Lapua Magnum, серебряные и бронебойные. Двадцать выстрелов. В городском бою снайперу хреново — нет дистанции, нет обзора. Но Жанна умела работать на короткой. Видел в Японии на тренировке. Она положила троих за семь секунд с расстояния в сорок метров. Через толпу манекенов.

Маркус поднял руку.

— Выходим. Джипы у главных ворот. Первыми едем мы, второй джип прикрывает. Скорость — шестьдесят, не больше. В городе завалы, люди, гули. Давить толпу не будем, объезжаем. Стрелять только по гулям, гражданских не трогаем, даже если они паникуют. Понятно?

— Понятно, — хором ответили бойцы.

Они поднялись наверх. Двор базы был полон машин. Армейские грузовики готовились к выдвижению. Солдаты бангладешской армии грузили ящики, кто-то проверял оружие. Офицер кричал приказы. Вертолёт завёлся на площадке, лопасти завыли, поднимая пыль. Медики выносили раненых — уже были раненые, значит, на окраинах уже дерутся.

Два Land Cruiser стояли у ворот. Чёрные, массивные, стёкла тёмные. Водители уже за рулём. Маркус сел на переднее пассажирское, Пьер и Жанна — назад. Ахмед залез последним, притащил ящик с гранатами, сунул меж сидений. Дюбуа опустил стекло, высунул ствол HK417. Жанна села справа, Remington держала вертикально, стволом вверх. Тесно, жарко, пахло потом, оружейным маслом и чем-то жжёным — город горел, дым тянуло ветром.

Второй джип загрузился быстро. Коул с огнемётом, Питер с пулемётом, Ян с сумкой взрывчатки. Водитель — местный контрактник, лицо напряжённое, но руки твёрдые на руле.

— Поехали, — бросил Маркус в рацию.

Ворота открылись. Джипы рванули вперёд.

Город встретил их рёвом. Сирены, крики, автоматные очереди, взрывы. Дым застилал улицы. Первое, что увидел Пьер — толпу. Сотни людей бежали по дороге, кто-то с детьми, кто-то с сумками, кто-то просто бежал, куда глаза глядят. Водитель сбавил скорость, вдавил гудок. Толпа расступалась медленно, неохотно. Кто-то колотил в окна джипа, кричал что-то на бенгали. Ахмед крикнул в ответ, махнул рукой — уходите, опасно.

Легионер смотрел в окно. Справа — горящий дом, четыре этажа, пламя лизало стены. Люди прыгали с балконов, кто-то падал, кто-то повисал на перилах. Слева — перевёрнутый автобус, вокруг него — тела. Много тел. Часть двигалась. Гули. Трое, четверо. Рвали труп, жадно, остервенело. Серая кожа, жёлтые глаза, окровавленные рты.

— Контакт, — бросил Маркус. — Справа, автобус. Четыре гуля.

— Вижу, — ответил Дюбуа. Он высунулся в окно, прицелился. Первый гуль поднял голову, почуял. Пьер нажал на курок. Выстрел. Серебряная пуля пробила череп, гуль рухнул. Второй развернулся, зарычал. Ещё выстрел. Третий бросился к джипу. Жанна высунулась с другой стороны, выстрелила из Remington. .338 Lapua снесла гулю полголовы. Четвёртый побежал в переулок. Ахмед дал очередь из M4, серебро, гуль споткнулся, упал. Не встал.

Джип ускорился. Толпа редела. Улицы становились шире. Впереди — центр, высотки, дым. Где-то справа рванул взрыв, стекла посыпались дождём. Пьер втянул голову в машину, отряхнул осколки с плеча. Жанна глянула на него, приподняла бровь. Он усмехнулся. Всё нормально. Пока.

— Госпиталь в двух кварталах, — сообщил Маркус, глядя в планшет. — Армия держит периметр. Гулей дофига. Готовьтесь.

Дюбуа досла

л затвор, проверил. Патрон в стволе. Серебро. Он глянул на Жанну. Она кивнула. Готова. Ахмед проверил рацию, Маркус передёрнул затвор Benelli. Второй джип ехал сзади, метров пятьдесят, не отставал.

Впереди показался госпиталь.

И ад.

Госпиталь на улице Моменшахи был четырёхэтажным зданием из бетона и ржавой арматуры, выкрашенным когда-то в белый, теперь — в грязно-серый. Перед ним раскинулась площадь, забитая машинами, людьми, дымом. Армейский блокпост стоял у главного входа — два «Хамви», мешки с песком, пулемёт. Солдаты стреляли очередями куда-то влево, в сторону рынка. Крики, вой сирен, автоматная трескотня сливались в сплошной гул. Пьер высунулся из окна джипа, огляделся. Картина была хуже, чем он ожидал.

Справа от госпиталя — толпа. Человек триста, может больше. Давят к входу, орут, машут руками. Кто-то ранен, кто-то тащит детей. Медсёстры у дверей пытаются сортировать, но их сметают. Двое охранников с дубинками бьют наобум, пытаясь сдержать напор. Бесполезно. Слева — рынок, вернее, то что от него осталось. Палатки горят, лавки разгромлены. Меж обломков шныряют фигуры — человек двадцать, тридцать. Мародёры. Таскают мешки, ящики, всё что можно унести. Двое дерутся из-за телевизора, бьют друг друга битами. Третий тащит девчонку за волосы, она вырывается, орёт. Никто не помогает.

А дальше, за рынком, в переулке — гули. Шрам насчитал штук пятнадцать. Серая кожа, жёлтые глаза, оскаленные пасти. Двигались быстро, рывками, как звери. Трое рвали тело на асфальте, ещё пятеро подбирались к блокпосту. Солдаты палили по ним из автоматов, но обычные пули работали плохо. Гули спотыкались, падали, вставали снова. Один дополз до мешков с песком, вцепился в ногу солдата. Солдат заорал, ударил прикладом. Гуль не отпускал.

— Ёб твою мать, — выдохнул Маркус. — Это ж не бой, это мясорубка чистой воды.

— Видел и похуже, — бросил Дюбуа, передёргивая затвор. — В Мали целый квартал резали. Три дня не могли зачистить.

— Ага, только там хоть армия была. А здесь...

Джипы остановились в пятидесяти метрах от госпиталя. Дальше не проехать — завал из машин, тел, мусора. Легионер распахнул дверь, выскочил, HK417 на изготовку. Жанна за ним, Remington в руках. Ахмед и Маркус справа. Второй джип притормозил сзади, Коул, Питер и Ян высыпали наружу. Огнемёт, пулемёт, автоматы. Семеро бойцов против хаоса.

— Слушайте сюда! — рявкнул Маркус, оглядывая площадь. — Питер, Ян, блокпост, давите гулей с фланга! Коул, огнемёт по переулку, там их гнездо, сожги к чёртовой матери! Жанна, на крышу, глаза нужны! Ахмед, связь с армией, координируй этот пиздец! Шрам, со мной, разбираемся с мародёрами, потом толпа!

Никто не спорил. Команда разошлась.

Дюбуа пошёл за немцем к рынку. Асфальт был липким от крови, под ботинками хрустело стекло. Вонь — дым, горелая плоть, разлагающийся мусор, пот. Жара за сорок, солнце било в глаза. Дакка превращалась в печь. Впереди трое мужиков разбивали витрину аптеки. Один с монтировкой, двое с ножами. Лица звериные, глаза безумные. Хаос давал им свободу — грабить, насиловать, убивать. Закон исчез вместе со взрывами.

Маркус поднял Benelli, выстрелил в воздух. Грохот. Мародёры обернулись. Один рванул в переулок, второй поднял нож, третий замер, как олень в свете фар.

— Оружие на землю, — рявкнул немец, направляя дуло на того, что с ножом. — Живым останешься. Может быть.

Мародёр заржал. Плюнул в сторону Маркуса. Рванулся вперёд с диким воем. Немец выстрелил. Серебряная дробь — по ошибке взял заряд для гулей. Гражданский лоб, не нечисть. Но дробь работает на всех одинаково. Мародёр упал, половина лица размазана по облупленной стене магазина. Третий побежал, спотыкаясь. Пьер не стал стрелять в спину. Пусть бежит.

Легионер обернулся — слева ещё пятеро, таскают мешки из магазина электроники. Увидели бойцов, бросили мешки, схватились за оружие. У одного старый АКМ, у троих мачете, у пятого пистолет — китайский Norinco, барахло.

— На колени! — рявкнул Шрам, подняв HK417. — Руки за голову! Быстро, суки!

Тот, что с АК, поднял ствол. Руки тряслись, но стрелять собирался. Дюбуа выстрелил первым. Три пули, грудь, шея, лоб. Серебро. Мародёр рухнул, автомат загремел по асфальту. Остальные застыли. Двое бросили мачете, легли ничком, руки на затылке. Третий попятился, пистолет дрожал в руке. Пацан, лет двадцать, в рваной футболке Metallica, глаза безумные от страха и адреналина.

— Брось, — сказал Пьер. Голос ровный, без эмоций. — Ты не боец, брат. Ты вор. Живым хочешь остаться — брось пушку и беги отсюда к чёртовой матери.

Пацан не бросил. Выстрелил. Мимо, метра на два. Рука тряслась так, что попасть в человека с пяти метров не смог. Пьер вздохнул. Жалко, конечно. Но выбор сделан. Выстрелил. Одна пуля, лоб. Пацан упал, футболка с логотипом группы теперь в крови. Серебро в гражданского — расточительство, но времени менять магазин не было. Наёмник подошёл к двоим, что на асфальте.

— Вставайте. Убегайте. Если увижу с оружием — пристрелю без разговоров. Понятно?

— Да, да, мы всё поняли! — залопотал один, вскакивая. — Мы больше не будем, клянусь Аллахом...

— Пошли нахер отсюда, — бросил Дюбуа.

Они побежали, спотыкаясь, не оглядываясь.

Маркус уже шёл дальше, к тем двоим, что дрались за телевизор. Один лежал в луже крови, голова разбита битой до состояния арбуза. Второй стоял над ним, бита в руках, дышал тяжело, как загнанная собака. Увидел Маркуса, бросил биту, поднял руки.

— Не стреляй, не стреляй, брат, я просто... Он первый начал, клянусь! Он хотел меня...

Немец ударил его прикладом в живот. Мародёр согнулся, упал на колени, заблевал асфальт. Маркус пнул его в бок, не сильно, но чувствительно.

— Убирайся к чёрту. И телевизор забудь.

Слева грохнул пулемёт. Питер палил из M249 длинными очередями по гулям у блокпоста. Пятьдесят патронов, сто, гули падали, поднимались, падали снова. Обычные пули не убивали быстро, только замедляли, как в каком-то ёбаном фильме про зомби. Солдаты на блокпосту поняли, кто даёт прикрытие, развернули пулемёт, добавили огня. Один из гулей дополз до мешков, вцепился в ногу бойца. Солдат заорал на бенгали, колотил прикладом. Гуль не отпускал, грыз прямо через ботинок.

Ян подбежал, всадил половину магазина в голову твари. Серебро. Гуль дёрнулся, затих. Солдат упал, схватился за ногу — глубокий укус, кровь через ткань. Заражение. Ян оттащил его за мешки, сунул ампулу серебра в трясущуюся руку.

— Коли себе, быстро! Может, поможет, может, нет, но хуже точно не будет!

Солдат кивнул, зубы стучали. Вколол себе в бедро, прямо через штаны. Может, выживет. Может, через три дня попросит товарища пристрелить его. Статистика никому не известна.

Коул вышел вперёд с огнемётом, тяжёлым, как грех. Переулок, где кучковались гули, был узким, метров пять шириной, завален мусором и трупами. Идеальная цель для огня. Он нажал на спуск. Струя пламени ударила в переулок на пятнадцать метров. Гули завыли — низко, утробно, хуже любого человеческого крика. Запах горелой плоти ударил волной. Некоторые бежали, объятые пламенем, падали, корчились, царапали асфальт. Другие отступали вглубь, умнее. Коул дал ещё одну струю, короткую, чтобы не тратить смесь понапрасну. Переулок превратился в печь.

Дюбуа услышал крик. Женский, высокий, полный ужаса. Обернулся. Та девчонка, что мародёр тащил за волосы раньше. Она лежала у стены, лицо в крови, платье разорвано до пояса. Тот, что тащил её, стоял над ней, расстёгивал ремень. Рядом ещё двое ждали своей очереди. Смеялись, что-то говорили на бенгали. Подбадривали друг друга.

Шрам пошёл к ним. Маркус крикнул что-то, но легионер не слушал. Трое мужиков, лет тридцать-сорок. Обычные люди. Вчера — таксисты, лавочники, отцы семейств, кто угодно. Сегодня — насильники. Хаос снимает маски, показывает, что внутри.

Первый обернулся, увидел Пьера с автоматом. Бросил ремень, схватил кирпич с земли. Дюбуа подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки, и ударил прикладом HK417 в лицо. Резко, со всей силы. Хрустнул нос, брызнула кровь, мужик упал, завыл. Второй полез в карман, может, нож там был. Пьер ударил коленом в пах, потом локтем в висок, когда тот согнулся. Хрупнуло что-то внутри черепа. Третий попятился, поднял руки, на лице жалкая улыбка.

— Эй, эй, брат, мы ничего такого... Мы просто... она сама хотела, понимаешь? Сама к нам подошла!

Наёмник посмотрел на него. Долго. Молча. Тот, на земле, с разбитым носом, застонал, пытался ползти. Пьер пнул его в рёбра. Не сильно, но чувствительно. Услышал хруст — может, одно ребро треснуло.

— Убирайтесь. Прямо сейчас. Или я пристрелю всех троих и даже не вспомню об этом через час. Вам решать.

Они убрались. Тот, что с разбитым носом, поднялся, держался за лицо. Второй помог ему. Побежали, как крысы с горящего корабля. Девчонка смотрела на Пьера снизу вверх, глаза огромные, полные слёз, губы дрожат. Легионер протянул руку, помог подняться. Она едва стояла на ногах.

— Госпиталь вон там, видишь дверь? — кивнул он. — Беги туда. Не останавливайся, ни на что не отвлекайся. Понятно?

Она кивнула, всхлипывая. Побежала, придерживая разорванное платье. Спотыкалась, но бежала. Может, доберётся. Может, гуль сожрёт по дороге. Лотерея.

Дюбуа вернулся к Маркусу. Немец смотрел на него, качал головой, усмехался криво.

— Мы, блядь, не полиция, Шрам. И не благотворительный фонд.

— Знаю.

— Задача — гули, не мародёры и не насильники. Да?

— Да. Знаю.

— Тогда какого хуя ты...

— А ты бы прошёл мимо? — перебил Пьер.

Маркус замолчал. Вздохнул. Махнул рукой.

— Пошли. Времени нет на философию.

Толпа у госпиталя стала ещё плотнее. Человек четыреста, может пятьсот. Давят, орут на всех языках, дерутся за место у двери. Медсёстры отступили внутрь, двери заперли на засов. Охранники исчезли — сбежали или мертвы. Кто-то таранил дверь толстой доской, методично, раз за разом. Другие лезли в окна первого этажа, карабкались, падали на головы тех, кто внизу. Справа, у бокового входа, группа молодых парней избивала старика. Просто так, потому что могут. Один из них держал бейсбольную биту, другой — цепь. Старик уже не сопротивлялся, лежал в луже крови, которая текла из уха и рта.

Пьер подошёл, поднял HK417. Выстрелил в небо. Грохот заглушил даже вой сирен на секунду. Толпа замолкла, обернулась. Парни с битой тоже остановились.

— Отойдите от старика. Сейчас же.

Тот, что с битой, усмехнулся. Молодой, лет двадцать пять, модная стрижка, золотая цепь на шее. Сынок богатых родителей, по виду.

— А ты кто такой, белый мудак? — спросил он по-английски, с акцентом. — Думаешь, раз с автоматом, можешь тут командовать? Это наш город, понял? Наши правила!

Дюбуа не ответил словами. Выстрелил. Одна пуля, колено. Парень заорал, как резаный, упал, схватился за ногу. Кость раздроблена, куски торчат через джинсы. Серебро на человека — перебор, но разговоры отнимают драгоценное время, которого нет. Остальные парни замерли, как статуи. Пьер направил ствол на второго, с цепью.

— Отойдите. Прямо сейчас. Или будете ползать без коленных чашечек.

Они отошли. Быстро, споткнувшись друг о друга. Старик лежал, дышал хрипло. Живой, значит. Пьер махнул рукой медсёстрам, которые выглядывали из окна. Одна, постарше, в окровавленном халате, увидела старика, кивнула. Дверь приоткрылась на цепи, двое санитаров быстро вытащили деда внутрь. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Толпа зашевелилась снова. Давка возобновилась с новой силой. Но теперь люди видели бойцов — автоматы, бронежилеты, серьёзные, усталые лица. Видели парня с простреленным коленом, который корчился на асфальте и вопил. Некоторые отступили. Другие продолжали напирать — страх смерти сильнее страха перед оружием.

Маркус подошёл к двери, застучал прикладом Benelli.

— Открывайте! ООН! Эвакуация начинается, мать вашу!

Дверь открылась через несколько секунд. Врач, женщина лет пятидесяти, худая, как скелет, измотанная. Седые волосы растрепаны, халат в пятнах крови и чего-то ещё.

— Вы, блядь, опоздали, — бросила она по-английски, глядя на Маркуса. — Где были два часа назад? У нас тут двести раненых, медикаменты кончились ещё час назад, генератор сдох, мы работаем в темноте с фонариками. Там, — она ткнула пальцем в сторону площади, — тысяча человек, может больше. Половина ранена. Мы, блядь, не справляемся!

— Сколько можете вывезти прямо сейчас? — спросил Маркус, не обращая внимания на тон.

— Тяжёлых — человек тридцать. Остальные могут идти сами, если их никто не сожрёт по дороге.

— Хорошо. Организуйте вынос за десять минут. У нас два джипа, есть рация. Вызову транспорт. Армейские грузовики. Сколько времени нужно?

— Десять минут, — выдохнула врач. — Если повезёт.

— Делайте.

Врач скрылась внутри, крикнув что-то санитарам. Маркус развернулся к толпе, поднял Benelli над головой.

— Все, кто меня слышит! Эвакуация начнётся через десять минут! Тяжелораненых вынесут первыми! Остальные — выстраивайтесь в очередь, спокойно, без паники! Кто будет давить, кто полезет без очереди — останется здесь с гулями! Всё понятно?!

Толпа загудела. Кто-то кричал на бенгали, кто-то плакал, дети выли. Но большинство отступили шаг назад, начали медленно строиться. Страх перед автоматами оказался сильнее страха перед гулями. Временно.

Жанна, на крыше здания напротив, доложила по рации, голос чёткий:

— Маркус, гули с востока. Группа, человек двадцать. Идут сюда, быстро. Три минуты до контакта, может меньше.

— Принял, — ответил немец. — Питер, Ян, разворачивайтесь на восток, готовьтесь! Коул, сколько смеси в огнемёте?

— На три струи, — откликнулся Коул. — Может, четыре, если экономить.

— Тогда экономь, как еврей последний златый. Шрам, с нами на восточный фланг. Ахмед, вызывай транспорт — грузовики, вертолёты, хоть ёбаные слоны, только быстро. Нужна массовая эвакуация, понял?

— Понял, вызываю!

Дюбуа пошёл к восточному краю площади. Там, за горящим кафе с облезлой вывеской, показались первые гули. Двигались быстро, стаей, как голодные собаки. Морды окровавлены до ушей, глаза жёлтые, светятся в дыму. Примитивные. Чистые звери без разума. Один нёс в зубах оторванную человеческую руку, грыз на ходу, кости хрустели. Другой волочил за собой кишки — чьи-то, длинные, блестящие. Третий просто бежал, пасть оскалена до дёсен.

Питер открыл огонь первым. M249 заработал, длинная очередь на пять секунд. Трассеры прочертили воздух. Пули били по асфальту, по стенам, по гулям. Трое упали, но остальные бежали дальше, даже не замедлившись. Ян добавил огня, короткие очереди, серебряные пули. Гули падали, но медленно, слишком медленно. Двадцать — это была заниженная оценка Жанны. Тридцать, а может, все сорок.

Пьер поднял HK417. Глубокий вдох, медленный выдох. Время замедлилось. Прицел на лоб первого гуля. Выстрел. Отдача в плечо. Голова гуля лопнула, как арбуз. Рухнул. Второй. Прицел, выстрел. Грудь, серебро вошло в сердце. Гуль споткнулся, но бежал дальше — сердце им не нужно. Ещё выстрел, голова. Упал. Третий. Четвёртый. Пятый. Серебряные пули кончались с пугающей скоростью. Дюбуа сменил магазин на ходу, почти не глядя. Бронебойные. Не так эффективны против нечисти, но убивают, если попасть точно в мозг или позвоночник.

Жанна стреляла с крыши. Каждый выстрел Remington — один мёртвый гуль. .338 Lapua Magnum пробивала черепа, как бумагу, оставляя дыры размером с кулак. Но темп медленный — крупнокалиберная винтовка требует времени на перезарядку. Она сбила семерых, пока гули добежали до середины площади.

Коул дал первую струю огнемёта. Ревущее пламя ударило в передних, пятеро загорелись разом. Завыли так, что волосы на загривке встали дыбом, упали, корчились, царапая асфальт. Запах горелой плоти снова. Сладкий, тошнотворный, как жареная свинина. Пьер дышал ртом, чтобы не блевать прямо на ходу. Остальные гули обошли горящих товарищей широкой дугой, напирали дальше, не останавливаясь.

Маркус стрелял из Benelli методично, без спешки. Серебряная дробь на короткой дистанции работала отлично. Три гуля подошли вплотную, на пять метров, немец выпустил три заряда подряд — бах, бах, бах. Гули упали, лица превращены в кровавое месиво. Один ещё дёргался, Маркус подошёл, добил вторым зарядом в голову. Мозги веером.

Дюбуа увидел справа движение. Ещё гули, но не те, что раньше. Человек десять. Разумные. Двигались организованно, с тактикой, прикрывались обломками стен, обгорелыми машинами. Один держал дверь от машины как щит. Серая кожа, жёлтые глаза, но в них был разум, расчёт. Гораздо опаснее тупых зверей.

— Справа! — рявкнул Шрам. — Разумные, прикрываются!

Питер развернул пулемёт, дал длинную очередь. Сто патронов за пять секунд. Гуль с дверью споткнулся, упал на колено. Остальные мгновенно рассыпались, спрятались за перевёрнутыми машинами, за бетонными блоками. Один высунулся из-за прикрытия, швырнул что-то. Старая граната, советская Ф-1, "лимонка". Покатилась по асфальту к ногам бойцов.

— Граната! — заорал Пьер.

Взрыв. Грохот оглушительный, пыль столбом, осколки визжат по воздуху. Легионера отбросило взрывной волной, он упал на спину, HK417 вылетела из рук, покатилась по асфальту. Голова звенела, в ушах вой, как после удара колокола. Бронежилет держал, керамические пластины треснули, но осколки не прошли. Рёбра болели адски. Он поднялся на колени, схватил автомат, проверил — цела, работает. Слева Ян лежал, держался за ногу, ругался по-польски — осколок вошёл в бедро. Кровь сочилась через пальцы. Питер стрелял дальше из M249, видимо, ему повезло больше всех — не зацепило.

Гули с гранатой побежали в атаку, пользуясь замешательством. Пятеро, быстро, низко пригнувшись. Дюбуа поднял HK417 ещё лёжа на спине, стрелял почти наугад. Два гуля упали сразу, пули в головы. Третий добежал до Яна, замахнулся ножом. Поляк выстрелил в упор из своего пистолета, три пули в грудь. Гуль упал прямо на него, Ян оттолкнул с матом, пнул ботинком. Маркус подбежал, добил гуля выстрелом в затылок.

— Жанна, что там на западе?! — крикнул немец в рацию.

— С запада ещё идут, — ответила она. — Человек пятнадцать. Медленно. Могут быть гражданские, не уверена, дым мешает.

— Ёб твою мать, — выдохнул Маркус. — Коул, огнемёт на запад, но осторожно, не задень людей!

Коул развернулся на сто восемьдесят градусов, огнемёт тяжело висел на спине. Дал вторую струю пламени, короткую, прицельную. Огонь лизнул край площади. Трое гулей мгновенно загорелись, завыли, побежали, размахивая руками. Ещё двое отступили назад в дым. Но толпа у госпиталя паниковала сильнее, давила к двери, кто-то кричал, что сзади гули. Один мужик в рваной рубахе побежал прямо на пылающих гулей — видимо, крыша поехала окончательно. Гуль сбил его ударом, вцепился в горло зубами. Кровь фонтаном, брызнула на три метра. Ещё один труп.

Пьер с трудом поднялся на ноги, отряхнул пыль и осколки бетона с бронежилета. Проверил оружие. Магазин почти пуст, четыре патрона. Сменил на новый, последний с серебром. Третий магазин за бой. Патроны кончаются быстрее, чем гули. Ян сидел, зажимал рану на ноге полевой повязкой. Кость целая, но кровь шла обильно. Маркус бросил ему ещё один бинт из медпакета.

— Держись, поляк. Скоро вывезем.

— Держусь, мать его, — прошипел Ян сквозь зубы. — Просто охуенно держусь.

Дверь госпиталя приоткрылась, вышла та же врач, за ней санитары с носилками. Десять носилок, на каждых раненый, кто-то стонет, кто-то без сознания. Кровь, бинты, капельницы. Маркус махнул рукой, помогая.

— Грузим в джипы быстро! Ахмед, транспорт где, блядь?!

— В пути! — откликнулся Ахмед, прижимая рацию к уху. — Три грузовика, армейские КамАЗы, пять минут, может меньше!

— Хорошо, давай быстрее!

Гули отступили. Временно. Шрам видел, как они кучкуются за углами зданий, в тёмных переулках, за горящими машинами. Ждут. Разумные планируют следующую волну атаки. Примитивные просто голодны, но уже поняли, что прямой наскок не работает. А среди толпы у госпиталя, возможно, есть почти-люди. Неотличимые от обычных гражданских. Пьер посмотрел на скопление людей. Четыреста, может пятьсот человек. Сколько из них гули? Пятеро? Десять? Двадцать? Они ждут сигнала. Или просто держатся изо всех сил, пока голод не сломает их окончательно.

Легионер подошёл к краю крыши, где спускалась Жанна. Она слезла по пожарной лестнице, Remington на спине. Лицо усталое, веснушки почти не видны под слоем пыли и копоти, глаза зелёные, напряжённые.

— Как там наверху? — спросил Пьер, протягивая ей флягу с водой.

— Хуёво, — сказала она, делая глоток. — Видела Рахмана. Два квартала отсюда, на крыше высотки. Смотрел на нас в бинокль. Минуты три стоял, наблюдал. Потом ушёл. Не один, там ещё двое с ним было.

Пьер кивнул. Рахман наблюдает, оценивает их тактику, силы, слабости. Передаёт Лидеру информацию в реальном времени. Весь город — шахматная доска. А они — фигуры, которых двигают.

— Грузовики на месте! — заорал Ахмед, указывая на север.

Три армейских КамАЗа с брезентовыми тентами подъехали с севера площади, пробиваясь через завалы. Солдаты соскочили с бортов, начали помогать грузить раненых. Толпа двинулась к машинам, как лавина. Давка началась снова, ещё сильнее. Маркус орал, размахивал Benelli над головой, пытаясь навести хоть какой-то порядок. Пьер и Питер держали периметр, стреляли по гулям, которые снова начали подбираться, чуя кровь и слабость.

Десять минут чистого ада. Погрузили всех, кого смогли втиснуть в кузова. Сто двадцать человек в три грузовика, набиты как сельди в банке. Остальные побежали следом, кто пешком, кто на случайных машинах, кто на мотоциклах. Площадь постепенно опустела, остались только мёртвые. Очень много мёртвых. Гули, люди, уже не разобрать под слоем крови.

Команда вернулась к джипам. Ян хромал, опирался на Маркуса, лицо белое от боли. Все грязные, в копоти, в крови — чужой и своей. Загрузились молча. Двигатели завелись с рёвом.

— Куда теперь? — спросил Ахмед, вытирая лицо грязной тряпкой.

— На север, — ответил Маркус, глядя в планшет. — Там основной эвакуационный пункт, армия держит. Сдадим раненых, пополним боезапас, перегруппируемся. А потом... потом ищем этого ублюдка Рахмана.

Джипы развернулись, покатили по разбитому асфальту. Дакка горела вокруг них, дым закрывал солнце. Госпиталь остался позади — пустой, с распахнутыми дверями, обречённый. Гули войдут туда через час, сожрут всех, кто не смог уйти.

Дюбуа смотрел в окно на проносящиеся мимо руины. Город умирал на глазах. А они просто отсрочили неизбежное. На час. Может, на два.

Ненадолго.