Шорох Дланы

Пролог

Стремительно проталкиваясь сквозь звёздную систему, комета неслась мимо безжизненных и обитаемых планет к неведомой цели. Кубометры пустоты заполняло сиреневатое мерцание газового шлейфа; сияние постепенно усиливалось, стирая грани и превращая пространство в бесконечное море завышенного контраста.

Покрытая зубцами аспидная глобула летела через вселенский омут до тех пор, пока на пути не возникла синеющая гладь планеты-океана.

Каменистый саркофаг сгорел в атмосфере, до воды добралось лишь жёлтое ядро.

Сильный удар о поверхность заставил подводные вулканы неистово извергаться, а волны – вздыматься до небес в сокрушительных цунами, охвативших толщу до дна. Гигантские валы каскадом прокатились по планете, содрогающейся в мощных землетрясениях.

Кратер с угнездившимся ядром мгновенно заполнился водой. Сфера зависла над идеально круглой впадиной, распространяя манящее золотистое свечение в горячей от пробудившейся тектоники воде.

По планете прокатилась дрожь.

Пурпурно поблескивая, за цунами последовала другая волна, несущая хаос совсем иной природы.

Действие первое. Кто я?

1

– Солнце имеет шесть слоев: три внутренних, три внешних. Обратите внимание на проекцию…

В просторной аудитории в форме греческого театра стыло и сумрачно. Чтобы привлечь рассеянное внимание студентов к мультимедиа, приглушили свет.

Профессор, опрятный старик, опирается правым локтем о стойку кафедры, левой рукой в перчатке нейроинтерфейса водит по воздуху, вращая голографическое изображение Солнца, конусом спускающееся с проектора под потолком в пространство между стеной и первым рядом парт.

Желтые огоньки поблескивают в глазах слушателей.

– Стрелками обозначены солнечная корона, протуберанцы, а в приближении – гранулы…

Миру гипнотизирует плавное вращение звезды. Речь преподавателя превращается в фоновый неразличимый шум. Лилово-желтые аберрации парят в виде колец и аурой окантовывают людей и предметы.

Миру мутит с утра.

Закрыв глаза, она со вздохом откидывается на жесткую и холодную спинку скамьи. На парте лежит голографик – маленький цилиндр с выдвижным экраном, а в нем плавает облачко сообщения с университетской персональной почты: «Мира Даль, зайдите в деканат» с пометкой – срочно!

Она уже знает, зачем.

Через двадцать минут на ковре у декана, тощей женщины с копкой кудрей, напоминающих змей Горгоны, ее отчитывают:

– Два! Два месяца назад вам было сделано последнее предупреждение: если не закроете долги, нам ничего не останется, кроме как отчислить вас! Вы даже не пошевелились!

Мира смотрит под ноги.

– Я понимаю.

– По-моему, не до конца! Ваш отец, уважаемый человек, поручился за вас! Вы только благодаря его протекции так долго здесь продержались. И никаких подвижек! Преподаватели жалуются, говорят, вы часто отвлекаетесь, не можете сосредоточиться, посещаете занятия по желанию и совершенно ничего не делаете дома!

– Они правы.

Горгона несколько смягчается и даже мило улыбается, будто бы по-матерински.

– Почему вы не хотите учиться? Я же вижу, у вас есть потенциал. Может быть, какие-то личные проблемы?

– Не знаю.

– Может, стоит посетить психолога?

Мира смотрит исподлобья.

– Спасибо за участие, но все проблемы, если они есть, я решу самостоятельно.

Декан вздыхает и снова окаменевает.

– Я не сомневаюсь, что решите, но уже вне стен этого заведения.

– Я могу идти?

– Распишитесь в документах. Если захотите восстановиться, мы вас ждем!

– Я подумаю.

Мира направляется к столу секретаря, который разворачивает электронный бланк, и ставит палец в специальную ячейку, где отпечаток успешно оцифровывается.

В коридоре силы покидают ее, она опускается на ступеньки широкой мраморной лестницы.

– Черт! Черт! Я же сама этого хотела! Я сама! Что я теперь ему скажу?

В руках дрожит голографик, под пальцами бежит список контактов. Матильда, отзовись. Ты как старшая сестра, как мудрый сэнсэй, постигший жизни в ее простоте, ты все знаешь, ты подскажешь…

– Мира, привет. Как дела?

– Ты можешь за мной приехать? – голос падает. – Уже почти шесть. Ты занята?

– Что-то случилось? – беспокоится Матильда. – Мира, только не говори, что…

– Да, меня выгнали.

– Понятно. Я рядом, скоро буду, выходи. И постарайся не думать ни о чем, ладно? Отпусти ситуацию, как дзен-буддист…

– Этим я и занимаюсь по жизни…

– Нет, ты занимаешься саморазрушением!

Бывают моменты, когда чувствуешь себя полностью свободным, ничем не связанным, но вместе с тем бессильным. Отпустишь ситуацию, и приходит сиюминутное ощущение безграничных возможностей, которое сначала окрыляет, позволяет борзеть и хлопать дверьми, а затем сменяется абсолютной потерянностью. Дальше – что?

Что делать? Мысль граничит с паникой.

Ступеньки глухо стукают под ногами, за ними – холл, кончающийся турникетом. Дрон-охранник вращает головой и что-то пищит одобрительно.

В уютном внутреннем дворике толпятся студенты, разбившись на пары и тройки.

Мира ежится. Пойти бы куда угодно, только не домой – там ждет мрачное лицо отца, из строгого рта, вытянутого в полоску, отрывисто вырываются упреки, нравоучения, благородная мораль. Нотации, нотации, нотации. Одиночество. Муть. Тошнота. Только не сегодня.

Над Светочем гаснет очередной день. Далеко впереди, повиснув над горизонтом, из-за угла зеркальной высотки косо выглядывает Солнце. Как мухи, по воздушным трассам мечутся реактивные кары.

На парковке среди рядов обтекаемых каров ждет Матильда Кох, рыжая худая немка с ястребиными глазами. В льняном костюме и соломенной шляпе, из-под которой струятся прямые волосы. Матильда, опершись на серебристый капот, лениво машет рукой.

Не говоря ни слова, Мира залезает на переднее сидение. В зеркале заднего вида отражается шапочка черных волос, скуластое лицо с голубыми печальными глазами, похожими на два канадских озера.

Матильда заводит машину. Приподнявшись на несколько сантиметров над землей, кар гудит и покачивается, стабилизируясь в гравитационном поле.

– Они назвали причину? – спрашивает Мати.

– Неуспеваемость.

На лице Матильды читается разочарование.

– Последний курс. Как так можно? – с долей сожаления говорит она, слегка водя челюстью, словно удерживая на языке что-то обидное.

Мира молчит.

– Ты просто ленивая! – не выдерживает Кох. – Я не понимаю! У тебя есть хоть какие-нибудь цели в жизни? Хватит плыть по течению!

Мира смотрит в окно.

– Если ты, Мати – атомный ледокол, то я – лишь планктон, который временами кидают в стороны волны жизненных обстоятельств.

– Попробовала бы хоть что-нибудь завершить! – Матильда говорит сама с собой. – Любое дело. Хоть рисунок нарисуй – до конца! Ты даже не представляешь, какую радость и удовольствие приносит законченная работа!

– Дело в том, – говорит Мира, – что ты всегда знаешь, откуда и куда идешь, – голос делается меланхоличным и отстраненным. – А я ничего не знаю и ничего не хочу.

– Куда тебя отвезти?

– Не знаю. – Мира отцепляет от черного платья короткий упругий волос. – Куда-нибудь.

Влившись в гудящую вереницу транспорта, кар летит мимо стеклянных небоскребов, соединенных переходными мостами, словно веретеном деления. В приоткрытое окно дышит приятный весенний холодок, с крыш идет снег из лепестков цветущей вишни.

– Полетели в Булонский лес? – предлагает Матильда. – Мы пытаемся ввести в экосистему светлячков с Проксимы. Нужно отобрать нескольких для анализа...

– Да, – перебивает Мира. – Я куда угодно полечу. Только не нуди, пожалуйста, я все равно ничего не понимаю.

Будучи увлеченным биологом, Матильда любит долгие монотонные рассказы о работе в Институте внеземной жизни, которые без сонливости слушает только один человек – ее приятель – телепортатор Уолтер Флоренс, о котором Мира знает только то, что он странный.

На окраине Кох прибавляет скорость, и кар поднимается на высоту птичьего полета, откуда виден остров целиком. Светоч паутиной улиц сковывает цилиндрические тела железобетонных жуков, покрытых стеклянными чешуйками. В центре возвышается колоссальных размеров памятник Пьеру Маршалю – создателю климат-конструктора. От монумента по кругу отходят шесть проспектов, объединенных узкими переулками.

Матильда включает новостной канал на голографике. Появляется изображение молодой блондинки, и поставленный голос разбавляет тягучую тишину в салоне:

«На острове Ярком обнаружено неизвестное ранее вещество, вызывающее коллективные галлюцинации. Об этом в Совет безопасности сообщили из криминального отдела острова. Распространители задержаны. Однако одному из дилеров, известному как Отто Вернер, удалось скрыться от преследования. Объявлен розыск. Фоторобот представлен на экране. Если вам известно местоположение преступника, незамедлительно сообщите в Совет безопасности...»

– Каждый день что-то новенькое, – фыркает Матильда. – Недавно общались с деревьями. Теперь коллективные галлюцинации…

– С деревьями?

Мати отмахивается.

– Уолтер рассказывал. Ты же знаешь, он в паранормальном варится. Вроде бы ищут какое-то говорящее дерево. Не бери в голову.

– Ладно.

– Что за чушь? Я бы вот не хотела ни с кем делить безумие, а ты?

– Наверно, те, кто сознательно идет на такое, устали от одиночества.

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь, ты рассказывала, что иногда ученые объединяют разумы, чтобы решить какую-нибудь сложную задачу?

– Да, так можно частично преодолеть субъективизм в науке. Делают это с помощью специального устройства – трансгрессора, шлем такой, на гребневика похож. И что?

– Может, коллективные галлюцинации – это трансгрессия психическая? Ученые пробивают барьер из смыслов и интерпретаций, а бедные наркоманы – эмоциональный. Может, они потерялись, и это их последний шанс найти контакт с людьми? Раствориться и растворить в себе…

– Мира…

Она замолкает и уходит в свои мысли. Взгляд становится отстраненным. Мати кладет руку ей на плечо.

– Зря я завела этот разговор. Извини. Тебе, наверно, нелегко.

«Вчера на выставке достижений человечества на острове Светоч был представлен новый бионический протез. Создатели утверждают, что система ничем не уступает настоящим конечностям, а подвижностью и силой даже превосходит...»

Кар проносится через Атлантический океан и вскоре зависает над бывшим парком. Матильда выбирает удобное место для посадки. Высунувшись из окна, Мира смотрит вниз, на заросшие озера, корты и велодорожки, пустые рестораны, пристань с полусгнившими лодочками, утопающие в зеленом океане биомассы. Наверное…

«Сущее станет травой», – прорезается вкрадчивый мужской голос. – «Под сенью ветвей нарождается аморфный мир, который бросит вызов вечности».

Мира меняется в лице, бледнеет и резко втягивается в салон.

– Кто это? – тихо и настороженно произносит она, вдавливая кнопку, закрывающую окно.

– Что? – Матильда сводит брови. – Что ты сказала?

Я схожу с ума. Это как…как у мамы…Нет, боже, нет! Возьми себя в руки!

– Я говорю, давай сядем у Багателя...

Чистая лужайка, поросшая мелкими желтыми и белыми цветами, влажная от вечерней росы. Впереди небольшой дворец с эркером. Стены увиты плющом, маскирующим дворец среди беспорядочно разросшихся акаций. Едва заметно проступают высокие окна с грязными бельмами разводов, как подслеповатые глаза из мира людей. Матильда лезет на заднее сидение за сачком и банкой.

Пошатываясь на ватных ногах, Мира направляется во дворец, побыть несколько минут в одиночестве.

В затхлом воздухе витает пыльная взвесь, движение двери гонит по полу клубы. Стены давно поблекли. Под ногами хрустят битые бутылки, железки. Валяются тряпки, окурки и разломанные пластиковые контейнеры. Всю мебель из дворца вывезли при переселении на острова, так что осталась просто древняя разлагающаяся коробка – притон для представителей социального дна.

– Что я здесь делаю? – шепчет Мира и смотрит на загаженный пол, затем – на ажурные алебастровые узоры в размытых розовых пятнах…

Они движутся.

Тяжело бьется сердце. Опустив глаза, она усиленно моргает. На периферии продолжается странное вращение стен. Орнамент закручивается одновременно внутрь и вовне, выворачивается наизнанку, приобретая совсем иную форму.

– Мира! – зовет с улицы Матильда. – Пойдем, темнеет! Тебя еще домой нужно вернуть…

Изображение преломляется, линзируется. Очертания теряются, превращаясь вместе с комнатой в сплошной поток искажений, уплывающий в черно-синюю мглу. Слышится отдаленное утробное бормотание. Шепот. И звук, похожий на биение бубенцов.

На плечо падает тяжелое.

Мира вздрагивает.

Это рука.

– Ты чего застыла? – спрашивает Матильда. – Из реальности выпадаешь? Идем, говорю.

На пороге Мира несколько раз оборачивается и оглядывает пустое фойе.

Около получаса Матильда ведет через густые дубовые, каштановые и липовые рощи, с затесавшимися среди деревьев полуразрушенными фонтанами. Где-то в дебрях располагается бывший климатический сад – ныне исследовательский стационар Института внеземной жизни.

– Слушай, Мира, поговори с отцом начистоту. Уже понятно, что астрономия и космология – это не твой путь. Почему он заставляет?

Не хочется об этом говорить, но Матильда не отстанет.

– Потому что отец, дед и прадед – космологи, – отвечает она с неохотой.

– Они космологи, ты – нет. И что теперь?

– Теперь все.

Острая ветка плетью ударяет по руке, оставляя красный горячий след. Мира шипит от резкой боли.

– Я думаю, рано или поздно ты найдешь призвание, – мягко говорит Матильда, – там, где и не ждешь.

– Какое призвание? Единственное, что меня ждет – это бомжевание в парках.

– Знаешь, – произносит Матильда особенным тоном, который всегда использует, чтобы продавить свою точку зрения, – я верю, что среди людей, как и в природе, не бывает лишних. Если ты есть, значит Вселенной так нужно. Посмотри, – она разводит руками среди темнеющей в сумерках зелени, – тут везде конкуренция. Настоящая война. Одни виды пытаются вытеснить другие. То же самое происходит с тобой. Но это не значит, что для тебя не найдется ниши, понимаешь?

Мира кивает, чтобы хоть как-то отреагировать. На самом деле она уже давно ни на что не надеется.

Выходят к водопаду. Вода там, конечно, не падает. Осталось только нагромождение камней над озером. В сумерках над кронами плавно восходит белая полная луна, оставляя на слабо колышущейся глади озера бледную ребристую дорожку.

– Должно быть здесь, – задумчиво говорит Матильда по пути к густым шуршащим зарослям, нависшим над водой.

Через несколько минут пространство заполняется броуновским движением желтых огоньков. Миру окружает фыркающее сотнями крыльев волшебное облако. Шершавые светляки натыкаются на раскрытые ладони.

– Знаешь, как называется? – доносится из зарослей. – Биолюминесценция. Люциферин окисляется…

Но Мира не слушает.

Ее кружит в россыпи огней. Карусель вращается, ускоряясь все сильнее и сильнее, пока локоть не задевает огромные паучьи тенета, растянутые между деревьями. Паутину покрывают крупные капли росы, переливавшиеся в свете вьющихся насекомых. Мира замирает, не в силах оторвать взгляд от поблескивающих нитей.

И в этот чарующий момент нечто нежно прикасается к руке.

Мягкие лапки огромного черного паука.

– О, Господи! – вскрикивает Мира и со всей силы ударяет по тыльной стороне ладони.

Окружение мгновенно меняется.

Желтые огни меркнут и становятся мелкими точками, как искры костра. Голос Матильды расслаивается, сдваивается где-то вдалеке. Повсюду висит паутина, сплошная сияющая марля без начала и конца. Немного помедлив, Мира касается одной из ближайших нитей. Та качается и начинает вибрировать, передавая колебание другим паутинкам. Что-то сильно толкает в грудь, заставляя согнуться. Горло перетягивает незримым жгутом. Нагнетает паника, но закричать не позволяет удушье. Вырывается сдавленный, почти бесшумный хрип.

Ноги теряют опору. На долю секунды Мира зависает в невесомости и начинает стремительно скатываться, как по трубе в аквапарке. Бьет дрожь, зубы стучат, Мира стонет, затем срывается на пронзительный крик. Она обхватывает голову и крепко жмурится, ощущая, как ломается что-то – то ли снаружи, то ли внутри нее...

Падение обрывается так же резко, как и началось.

Звон, треск, шепот.

Безмолвие.

– Что происходит?

Ходит…ходит…

По коже прокатывается ветерок и шелестит листьями. Мира размыкает веки.

– Какого?...

Вокруг возвышается белоснежный лес. Огромные деревья отдаленно походят на дубы Булонского леса, серебристые стволы и абсолютно белые широкие листья создают непроходимую чащу. Землю устилает мягкая светлая подстилка с легкой примесью желтизны. В прохладной атмосфере висит голубоватая полумгла, не позволяющая определить – утро или вечер.

Мира растерянно озирается.

– Э-эй, есть тут кто?

И осекается.

«Если здесь кто-нибудь есть, вряд ли мне это понравится», – запоздалая мысль.

Впереди извивается петляющая между деревьями тропинка. Мира идет по ней, не подозревая, куда выйдет. По мере движения сизость рассеивается, становится прозрачно и светло. Солнечный свет порождает на серебряных стволах радужные переливы. Шурша листвой, по лесу носятся четверокрылые красноперые птицы с черными хохолками. В полете они поочередно взмахивают сначала первой парой, затем второй, разгоняясь до безумных скоростей. Птицы резвятся, планируют низко над землей, поднимая в воздух кучи опавших листьев. Резкий клокочущий голос отдается звонким эхом.

Тропа выводит к открытому пространству, кончающемуся обрывом. С обрыва открывается вид: бескрайний черный океан. На бледно-лиловом небе в зенит входит рубиновое Солнце. С левой стороны, на расстоянии около пятидесяти метров, в воздухе висит скала, похожая на перевернутый конус. И еще одна. И еще.

– Это какая-то магнитная аномалия…

Затылок защекочет теплое дыхание. Мира медленно оборачивается. И зажимает рот рукой.

Надо ней склонилось и таращит огромные черные бусины глаз двуногое сутулое существо, покрытое белой густой шерстью. Верхние и нижние конечности равны по длине, а лицо – вытянуто и все в крупных складках. От неожиданности Мира спотыкается, оступается и, размахивая руками, с диким прорвавшимся криком летит в океан.

Темные воды смыкаются. Некоторое время она с ужасом погружается в пучину. Последние пузырьки воздуха выходят из легких. Начинаются конвульсии.

Тем временем воды теряют в мрачности. В едва уловимом круговом движении вырисовываются очертания полупрозрачных рыб. Под углом внутри гибких тел поблескивает золотое свечение. Косяк постепенно закручивается и восходящим потоком выталкивает Миру из воды.

Мира с шумом втягивает воздух, как насос. Вновь появляется небо и горизонт, а на горизонте – суша. Мира плывет.

Мокрая и продрогшая, она выходит на каменистый берег. За ним возвышается густой хвойный лес, отливающий индиго. Камни и деревья присыпаны тонким слоем подтаявшего снега. Длинная и ровная полоска берега увенчана вполне земной пристанью с лодками, шхунами и яликами.

Выдыхая пар, Мира стягивает потяжелевшее от воды платье и выжимает. Закончив, развешивает одежду на ветках крайнего дерева и, присев на валун, вглядывается в океан и парящие скалы.

Кто я?

Шуршит прибой, лобзает покатые камни. Ветер свистит между веток. В лиловом небе разводы тонких перистых облаков. Силуэты лун.

Кто я?

Над головой другое небо. Под ногами другая земля. Моя ли? Этого ли я ждала?

Я ждала?...

С детства мне казалось, что Земля – чужая планета, а настоящий дом – среди звезд. Я убегала из дома, поднималась на крыши небоскребов и смотрела в замутненное электрическим светом небо и думала, что какая-то чудовищная ошибка привела меня сюда. Я не могу никуда деться, не могу сбежать. Застряв на Земле, я вытягивала руки к небу и трогала пустоту. Мне снился сон – за непреодолимым барьером вырисовывались размытые очертания неведомых земель. Я хотела оказаться в особенном месте! Все на Земле казалось ненастоящим, искаженным, неправильным. Я отчуждалась и лишь повторяла, стоя на крыше:

– Забери меня! Забери!

Нужен был всего лишь шаг…

Но сознание било в колокол. Бред! Ересь! Безумие, прикрытое фантазиями. Как у твоей матери! Не верь себе! Но почему? Почему?

– Верните меня в тот рай, из которого изгнали!

Слезы застилали глаза. Слезы говорили: «Ты родилась здесь, здесь и останешься, кончится твой путь, прорастешь травой».

Травой…

Мира вскидывается.

Нет, это не галлюцинация. Значит…Что это значит, папа? Я телепортатор! Значит, все было не просто так.

Страх моментально сменяется любопытством.

Вскочив с валуна, Мира натягивает задубевшее на морозе платье и направляется в глухой бурелом. Через четверть часа, подравши ноги, руки и лицо, она находит ухоженную просеку с глубокой прямой бороздой, проходящей по центру. Замок на рукаве дрыгается и тянется вниз.

– Магниты? – с недоумением шепчет Мира. – Их тут явно любят.

Пройдя вдоль борозды, она выходит из леса к небольшому холму, с которого открывается вид на идеально круглый город – нагромождение больших и малых полусфер, издалека напоминающих бугры пучения. В правой части располагается самое большое купольное здание.

Повернувшись боком, Мира начинает спускаться по отвесному склону.

Воздух колыхается и бьет в спину. В пяти метрах над землей летит белый орел, размером с шаттл. На спине птицы виднеется светлая фигурка всадника. Мира едва успевает ухватиться за траву, чтобы не покатиться кубарем.

У городских ворот никто никого не задерживает и не проверяет. Мира беспрепятственно проходит вместе с несколькими путниками в город и вливается в толпу. Она бесцельно бродит по улицам и осматривает здания, построенные из светлого дымчатого камня, похожего на гранит. Сверху донизу купольные своды украшают ажурные трифории и аркады, фасады покрывают узоры и скульптуры.

В расположении полусфер не прослеживается четкого плана. Складывается впечатление, что строили, где пустовало, как в игре-симуляторе, поэтому одни улицы чересчур широкие, а по другим – не разойдутся двое.

Люди дополняют город: высокие, стройные, светлокожие, с белыми или светло-персиковыми волосами и большими серебристыми глазами с голубоватыми зрачками. Одеваются аскетично, функционально, без украшений.

В целом, как мы, думает Мира, только какие-то... блеклые. Она создает контраст, как яркое пятно среди сплошной бесцветности, на что, впрочем, никто не обращает внимание. Может, они ее не видят?

Вдоволь нагулявшись, Мира садится на нижнюю ступеньку многоуровневой лестницы, ведущей к эспланаде у гигантского дворца. Напротив кряжистый старик в полушубке торгует ярко-синими фруктами. Увидев мясистые плоды, Мира понимает, что околела до смерти и зверски проголодалась, с этим нужно что-то делать.

Выждав, когда торговец отвернется, она целеустремленно направляется к деревянным ящикам и осторожно протягивает руку к плодам. Сзади раздается гортанный вскрик:

– Пошла прочь!

Подбежавший мужчина хлопает ее по кисти.

Пространство резко сжимается, геометрия домов-сфер искажается и приобретает новые измерения. Воздух снова выдавливается из легких.

– Папа, зеваешь! – Голос отдаляется. – Тебя-бя чу-чуть не об-об-не-с-с-ли-ли! – Слоги множатся, растягивая слова.

Откуда я знаю их язык?

Глаза режет от нарастающего контраста, завеса слез мутит окружение. Последнее, что она слышит, – свист и дребезжание стекол. Зрение проясняется, и взгляд устремляется в…

…бурые топи. Розоватые ветви свешиваются над трясиной. Желтые отсветы играют на стволах. Из дупла сгусток вещества смотрит всеохватывающим глазом. Воронка затягивает…

Мира приходит в себя на заднем сидении кара. Нечто – делирий, видение – отступает и сразу забывается.

– Ты очнулась? – сдержанно цедит Теодор Даль. Его спина в полосатой рубашке и голова с редкими полуседыми волосами подаются вперед.

Мира трет кулаками глаза и выпрямляется. Наверно, Матильда позвонила ему.

– Что произошло?

– Ты упала в озеро.

– Понятно…Пап, я хочу сказать, я должна…

– Ты должна была учиться, – не дает договорить отец. – Мне позвонили с университета и сказали, что ты даже не пыталась исправиться, – он мельком глядит на дочь и с нажимом произносит: – Мира, о чем ты думаешь?

Ответа не следует.

– И вместо того, чтобы пойти домой, рассказать, – продолжает Даль, – ты летишь со своей подружкой на континент, где собираются асоциальные элементы! Мне стыдно за тебя! Вы там курили?

– Нет! Матильда летала по работе и…

Поняв, что в оправданиях нет смысла, она умолкает.

– Да, молодец! Отчислилась и поспешила гулять! Когда ты вообще собиралась сказать, что у тебя проблемы?

Город за стеклами сливается в одну линию, кар летит со скоростью гоночного болида.

– Я не собиралась!

– Почему?

– А какой смысл с тобой разговаривать? – говорит Мира после долгого молчания. – Когда мы последний раз хоть о чем-то говорили по душам? Теодор Даль, светило науки, всегда такой важный, такой занятой! Тебе и дела нет до меня, пока я не начинаю портить твою безупречную репутацию!

– Боже, это невыносимо! – восклицает Даль в сердцах. – Я больше не могу! За какие грехи ты мне досталась?

Жесткий комок камнем чешет горло. Крупная слеза падает на коленку и растягивается широким пятном.

– Ты совсем не ценишь тех, кто рядом! – глотая воздух, всхлипывает Мира. – Черствый! Ты любишь только звезды! На маму тебе было плевать! Ты просто забыл о ее существовании, отрезал и выбросил! За это я тебе досталась! Живи с этим! А теперь ты и меня пытаешься сделать ненужной!

– Как ты смеешь так говорить? – Теодор поворачивается и бросает суровый испепеляющий взгляд. – Ты! Неблагодарная! – Он со злостью направляет на Миру указательный палец. – Считаешь, я ваши жизни испортил? Отлично! Замечательно! Тогда покончим с этим, собирай вещи и…

– Смотри на дор…

Кар тараном пробивает переходный мост. Ноги зажимает смятым металлом и креслами. Машина глохнет. Кабину крутит, и со страшным свистом от прорывающегося через трещины воздуха кар пикирует в городскую пропасть.

Тьма над бездной…

2

Рион качается на стуле в аппаратной радиосвязи. Накручивает на палец тесемки рубахи. Осенний сквозняк порывами врывается в форточку и ерошит пюсовые волосы.

– Прием, – звенит тонкий голос Имы.

– Ты опять в моей комнате?

– Нельзя?

Улыбка замирает на губах.

– Тебе все можно.

Сумерки призрачным облаком наползают на Зорак, за окнами потихоньку темнеет. Отражение Риона, подсвеченное из комнаты, полупрозрачной маской плавает на стекле поверх тенистых контуров домов.

– О чем ты мечтаешь, Рион?

– Я никогда об этом не думал.

– Подумай сейчас… Подумал?

– Моя мечта не сбудется.

– Скажи.

– Хочу отправиться туда, где сходятся все пути.

– Что ты хочешь там найти?

– Далекие голоса, которые здесь не услышать и свет, который не увидеть.

– Тебе нужен корабль. А их давно нет.

– Поэтому и не сбудется.

– А если бы был корабль, теоретически, ты бы взял меня с собой?

– Если хочешь…

– Я тебя люблю, Рион!

– М-м…что?

– Как брата, хоть и сводного! А ты что подумал? – смеется она. – Свет Маэцу! Рион…

– Да так, ничего…

– Кстати, братец Лаен считает, что ты извращенец и хочет, чтобы я держалась от тебя подальше. Как он это представляет, мы же в одном доме живем? Диву даешься, как наша интеллигентная матушка произвела на свет такое палено. Еще и не докажешь ничего. Если он узнает, что я прогуливаю занятия, чтобы поболтать с тобой…

– Тебе ничего не будет. Посидишь под домашним арестом за учебниками. А с меня Лаен три шкуры спустит, потом уговорит отца выслать меня куда-нибудь, чтобы не маячил и не портил благовоспитанных девушек…

– Кстати, братец сейчас в доках, руководит разгрузкой металл-дерева с Воздушных городов и погрузкой продовольствия для них, скоро зима, там с голоду помирают среди бесплодных камней. Работы много, наверняка Лаен только за полночь вернется, смекаешь?

– Тогда идем ночью на утес, на наше место.

Он представляет Иму, сидящую на мягкой траве, накручивающую на палец прядь белоснежных волос, путаемых ветром и падающих колечками на покатые плечи. Ветер раздувает платье. Полные жизни серебряные глаза заговорщицки подмигивают. Има болтает ногами над пропастью. Внизу бурлящая пена накатывает на скруглившиеся валуны. На горизонте штормит. Има – буря, она вписывается в пейзаж и наполняет его смыслом. И жизнь Риона в последнее время – тоже…

– Почему ночью? – обижается Има.

– Потому что сейчас я работаю. И Лаен работает. И отец. Чтобы вы с мамой никогда не марали руки, ясно?

– Ты такой правильный! Тебе всего девятнадцать циклов, а уже как противный старик. Тебе радио важнее нашей дружбы?

Дружбы…

– Нет.

– Тогда сбрось напускную взрослость и беги!

– А если кто-нибудь свяжется?

– Кто?

– Из-за вспышек на Солнце помехи через раз. Если из Фаля или Воздушных не смогут связаться с портом, будут пытаться вызвать Зорак, и я должен быть на месте.

– Бьюсь об заклад, даже случись что, никто о нас не вспомнит. Зорак – глушь Гехены. Тем более, уже вечер, значит, в столице отдыхают, там лишний раз никто не напрягается. А ты попусту убиваешь время в тесной каморке.

– Мне нравится тихо и размеренно убивать время. Всю жизнь бы так прожил.

– Дурак! А мечта?

– Всего лишь грезы, которым я мирно предаюсь, убивая время в каморке.

– Фу, невыносимо! Ладно! Давай, не задерживайся! Я жду!

Помехи.

– Свет Маэцу! – Надтреснутый голос. – Что это там?

– Има! Ты что-то сломала? Если сломала, я тебя…

Шипение. Второй приемник взрывается треском.

– Зорак, прием. Говорит Фаль.

– Прием, Фаль. Это Зорак, – вяло откликается Рион. Идиллия, царившая минуту назад, не выветривается из головы.

– Зорак, Фаль атакован, повторяю, Фаль атакован, – тараторит хриплый голос на том конце. – Возведен силовой щит. К вам движется...

Рион абстрагировано смотрит в окно. На лиловом небе разрастаются черные пятна.

– Что? – тупо переспрашивает он. – Это шутка?

– Зорак, вы вообще понимаете, о чем я говорю?! – кричит мужчина. – Вторжение! Они появились прямо над Фалем! Похищали, жгли! Город в огне...

– Подождите, – Рион делает предупредительный жест, будто собеседник сидит прямо перед ним. – Что значит, похищали и жгли? Кто напал?

В комнате дребезжат стекла.

– Машины, – поникшим голосом отвечает гехенец из Фаля. – Спаси вас Маэцу!

Он отключается.

От звона стекла кровь леденеет в жилах. Рион срывается с места. Как такое может быть? Именно сейчас. Внезапно… Има, Лаен, родители…

Заносит на поворотах. Хватаясь за углы влажными ладонями, Рион рвется на улицу, прочь от радиовышки. На улице – сутолока. Прохладный и умиротворяющий вечер располагает к прогулке по мощеным дорожкам. Рион выскакивает и, перепуганный, взмыленный, несется домой.

– Бегите! – кричит он. – Прячьтесь!

На него смотрят с опаской и фыркают. Никто не слушает и не слышит. Он хватает за руку пробегавшего мимо маленького мальчика.

– Иди домой, слышишь? – надрывается Рион.

Мальчик выдергивает руку и насупливается.

– Как тебя зовут?

– Эран.

– Эран, тут опасно! На нас напали!

На барабанные перепонки давит низкочастотный гул, кажется, что под кожей скребутся жуки. Тем временем, малец выскальзывает и теряется в толпе.

– Вы это слышите? – спрашивает прохожий, окинув народ тревожным взглядом. – Странный звук.

– Да, есть что-то такое, – отвечает женщина. – Неприятное.

На Зорак плавно наступает тень.

Воздух над крышами рассекают свист и лязг тормозных систем. Черный, как смоль, корабль зависает низко над городом, закрывая небо. Загораются прожекторы, из раскрывшегося квадратного люка спускается длинный трап, по которому сходят четыре пришельца – металлические тела, покрытые чем-то вроде чешуи или крупных перьев, все глянцевое, блестит. Рион пятится. Осторожно, стараясь не привлекать внимание, открывает ближайшую калитку и скрывается в плетущихся жемчужно-розовых кустах живой изгороди.

Он почти не дышит.

Лица пришельцев состоят из множества геометрических граней, изумительно переливающихся под электрическим освещением. Рион смотрит с восхищением и сковавшим тело первобытным ужасом.

Один из пришельцев, слегка наклонив голову, поднимает руку, сжатую в кулак, и стреляет из предплечья шариком, плотно врезающимся в кожу одному из бесстрашных, подошедших близко, гехенцев. Вспыхивает золотистое ядро устройства, и мужчина втягивается в точку.

Секундное замешательство толпы сменяется визгом. Остальные пришельцы следуют примеру первого и методично расстреливают несколько десятков гехенцев.

Рион ничего не понимает.

Командир вскидывает руку, и все четверо возвращаются на борт. Как только корабль приподнимается над землей, из шлюзов сыпется рой беспилотников, похожих на темно-серые пули. Ударяют лазеры. Дроны проворачиваясь, разрезают и поджигают все в пределах досягаемости.

Загорается куст. Рион выползает из укрытия и ползком добирается до перевернутой повозки на перекрестке. Озирается: на улице свалено около сотни окровавленных тел, отовсюду слышны страшные вопли и стоны, вдалеке виднеются вспышки и грохочут взрывы. В минутном порыве он хочет выбежать и помочь раненым. Над городом щебечут птицы. Свистит, и к ногам Риона, собравшегося покинуть укрытие, падает тело красного многокрыла с развороченной грудной клеткой. Он в ступоре глядит на опаленное, изуродованное тельце, раскрытый в последнем крике клюв, распластанные крылья. И остается на месте.

Никому я не помогу. Лишь попаду под луч и останусь лежать, продырявленный и остывающий, потративший последние минуты на бессмысленный героизм.

С угла перекрестка заметен массивный фронтон дома Кайя, его приемной семьи, нетронутый, целый. Появляется росток надежды. Рион срывается с места и едва успевает затормозить, когда над улицей повисает дрон. Как глаз, на него уставлено окошко генератора.

Лазер бьет прямо над головой. Кто-то сбивает Риона с ног и прижимает к земле. Осколки стекла и камня брызжут в стороны, больно ударяя по спине. Закладывает уши.

– Ты бессмертный? – орет Лаен, бешено вращая головой.

Рион судорожно цепляет его за локоть и шепчет или, кажется, что шепчет, а на деле кричит:

– Има с тобой?

– Я здесь! – взволнованное лицо девушки показывается из-за огромного обломка стены.

Лаен с Рионом, пригнувшись, подскакивают к ней.

– Что происходит? – стараясь бодриться, спрашивает Има. – Где родители?

Она вытирает непроизвольные слезы подолом грязного палевого платья.

На волевом лице Лаена – горечь, он не отвечает, лишь обнимает сестру крупными сильными руками.

– Рион, что-нибудь сказали по радио?

Рион потирает переносицу и пытается побороть подступившую головную боль. Во рту сохнет. Он ничего не соображает. Голос Лаена теряется в пустоте.

– Рион!

– Да? Что?

– Нужно уходить! Вставай! – Лаен подает руку, но Рион встает сам.

На улице царит хаос. Надвигается ночь. Вечерний сиреневый свет разрывают ярко-красные лазеры. Кто-то бежит, пытаясь выбраться из города, кто-то падает, пораженный смертоносным лучом. Полыхают здания.

Спотыкаясь через обломки, Рион идет следом за Имой и Лаеном, стараясь держаться поближе к стенам.

– Выйдем из города и спрячемся в лесу! – говорит Лаен.

Снизу нарастает гул.

Дрожит земля.

Плохое предчувствие настигает Риона.

– Берегитесь!

Поверхность встряхивает небольшой толчок. Затем – сильнее. Рион пошатывается, но не падает. Има вцепляется в руку брата. Следующий удар сбивает с ног. Рион перекатывается на спину и кашляет, наглотавшись пыли. Поверхность с грохотом расходится по швам, трещины ширятся, дома-сферы с оглушающим грохотом погружаются под землю. С одного из зданий откалывается скульптура и обрушивается, отрезая его от семьи, с громом поднимается в воздух грунт.

– Лаен! – зовет Рион, приподнявшись на локтях. – Има! Где вы?

Никто не отзывается. Застлавшие атмосферу пыль и сажа не позволяют разглядеть очертания дальше вытянутой руки. Невозможно дышать. Глаза, залитые потом, жжет и щиплет. Рион пытается встать и чуть не срывается в расщелину. Успевает ухватиться за острый край выбоины и подтягивается, царапая пальцы. Земля качается, он валится, затем встает, держась на полусогнутых ногах, твердь ускользает, и он снова падает.

– Вы слышите? Лаен? Има? – кричит он, срывая голос.

Тряска обрывается.

Город продолжает оседать. На поверхности остаются лишь купольные полупровалившиеся крыши. Рион опускается на колени.

Скорее всего, они погибли, думает он холодно, неосознанно. Их могло задавить скульптурой, могли упасть в провал. Нужно уходить.

И осекается. Нет, я не знаю наверняка!

До полуночи он бродит по городу, подолгу обходя трещины. Пытается разобрать завалы, прислушивается, зовет. В душе зреет давящее чувство утраты. Мир разрушился за несколько часов. А может... Лаен с Имой могли уйти в лес, подумав, что его, Риона, завалило обломками. Круто развернувшись, он бежит на восток, к хвойнику.

Но когда подходит к опушке, понимает, что никого не найдет. Густой дремучий лес, как бездна, не пропускает постороннего света и звука. Массив стоит особняком. Безмолвие нарушают только скрип кружащихся крон. Рион, пораженный тишиной и покоем, несколько минут смотрит на высокие стволы. Лес, живущий размеренно и бесконечно долго, просто не замечает того, что произошло.

Недалеко впереди дерево свисает в западину. Наружу выступают многочисленные волнистые корни. Устроившись в яме, как в колыбели, Рион переводит дух.

Завтра вернусь в город, решает он и, прикрыв лицо предплечьем, отключается.

Ничего не снится. Между ночью и рассветом проходит меньше доли секунды. Будит лязг металла. Вывернув голову, Рион выглядывает из укрытия. Бряцая суставами, приближается пришелец. Машина подходит совсем близко, издавая дробный писк. Рион прикрывает трясущиеся веки и старается дышать как можно тише. Притворяется мертвым.

Шаги затихают.

Что-то щелкает.

Рион понимает, что перед ним застывшее лицо пришельца.

– Пошел…

Он пихает врага ногами и, хватаясь за корни, вылезает из западины. Пришелец отталкивается от земли, разрывая мох, и в один прыжок преодолевает расстояние до Риона, догняет, сбивает и, поставив ногу на грудь, придавливает к земле.

– Хороший экземпляр, – произносит он на чистом гехенском и стреляет из предплечья.

Плечо обжигает.

– Подонки!

Эллипсоид с золотистым ядром врезается в кожу и вспыхивает. Тело уплотняется, сжимается и разворачивается по спирали обратно. Рион приземлятся на четвереньки, долго отрывисто дышит, подавляя приступы рвоты.

Со злостью отдирает и швыряет устройство. Потускневшая железка откатывается в угол и звякает.

В кромешной тьме под руками ощущается холодный каменный пол. Разогнувшись, Рион нащупывает шершавые стены, проходится по периметру, на ощупь, и заключает, что находится в квадратном замкнутом помещении, а точнее, в плену. В плену у неизвестных и неизвестности.

3

Мира резко открывает глаза. Она кричит и задыхается. В ушах звенит. Пижама прилипла к мокрой спине. Она осматривает комнату, будто оказалась в ней первый раз. Одеяло и подушка валяются на полу, простыня – скомкана. Через открытое окно врывается ветер и колышет гардину. В комнату просачивается утренний легкий свет, придавая белым стенам приятный нежный оттенок. Предрассветная тишина и прохлада постепенно возвращают в реальность. Эхо гнетущего сна отступает в подсознание, оставляя тупое оцепенение.

Прошло четыре года, а кошмары до сих пор терзают разум. В тот роковой вечер кар, падая, столкнулся еще с несколькими мостами, сработавшими как амортизаторы, позволяя относительно мягко приземлиться. Мира отделалась ушибами и сильным испугом. Отец сломал ногу и несколько ребер. Мира думала, что после происшествия все изменится, отношения наладятся, семейные разговоры больше не будут сводиться к взаимным упрекам. Ведь не сложись все так удачно, последними их словами друг другу могли бы стать желчные претензии. В больнице между ними произошел трогательный, но серьезный разговор, они обещали друг другу: отец – быть внимательней и обходительней, Мира – ответственней и собранней. Некоторое время так и было. Но все перечеркнул телефонный звонок.

Голографик показал лицо лысого усатого старичка.

– Теодор, ты решил уравнения?

Мира слушала разговор, прислонившись к дверному косяку. Отец шаркал по комнате от окна до кровати и обратно.

– У меня все готово, – ответил он.

– Можем бросить до парсека?

– Не надо рваться. Начнем с одного светового.

– Энергии хватит и на большее. Ты знаешь, я пересчитал кое-что и понял…

Даль подошел и закрыл дверь.

Как всегда, подумала Мира, будто научная заумь – табу для непосвященных.

До боли выгнув шею, Мира прислонилась ухом к двери и слушала дальше.

– Ты о чем? – сказал Даль, уходя вглубь комнаты. – Сколько объяснять? Пятое измерение не свернуто внутри континуума, а континуум вкручен в пятое!

Собеседника не слышно.

– Господи, Костя, ты два плюс два сложить-то хоть сможешь? Через метрический тензор Римана, конечно. Мне тебя из соски кормить что ли?

Костя бубнил что-то в ответ.

– Делай, что хочешь! Но чтоб через четыре года преобразователь был! Это крайний срок! О снабжении я позабочусь!

Через неделю Миру приняли телепортатором в компанию «Две стороны». Она вернулась поздно вечером с радостной вестью, но дома никого не оказалось. Шкафы открыты, вещи разбросаны. Мира подобрала несколько оборванных по краям листов бумаги с расчетами – Теодор Даль всегда считал на бумаге – и среди них нашла короткую записку: «Улетел на Луну. Не жди. Квартира – твоя. Живи, как хочешь».

Взметнув занавески, веет влажной прохладой. Кожа покрывается мурашками. Мира обхватывает и трет плечи. Из звуков вокруг – только ранний птичий щебет с улицы. Она подходит к окну и прислоняется к раме. Из маленькой квартиры налево открывается вид на бескрайний Атлантический океан и далекие плавучие молниевые конденсаторы, обеспечивающие острова энергией, направо – панорама просыпающегося города.

– Пожалуйста, прекрати ко мне приходить, – говорит Мира отцу из снов. С утра голос звучит с хрипотцой. – Я не скучаю! Ты всегда был несправедлив! Я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь?

Никто не слышит.

Но становится легче.

Издалека приходит звук – долгий хлопок, за ним – ударная волна. Мира думает, что это забивают сваи на соседнем острове, скоро там возведут новый город.

Шлепая босыми ногами по плитке, Мира идет в ванную. В душевой автоматически включается нейтральная вода. Оживляющая жидкость вымывает из головы сегодняшний кошмар, как и все предыдущие.

Щелчком выключается вода. На мутной стенке душевой кабины мигает табличка «суточная норма». Выругавшись, Мира тянется за полотенцем, чтобы стереть остатки мыла и замечает: капли ползут по руке вверх. Она встряхивается, и вода, оторвавшись от кожи множеством бусин, повисает в невесомости. Вокруг шарики отрываются от пола, стен, парят в воздухе, соединяясь, разлетаясь, отражая и искажая пространство.

Время замедляется. Предметы удаляются по мере приближения. Тело будто подхватывают волны, качает взад-вперед, сначала корпус, затем голову. Твердая поверхность исчезает из-под ног. Мира парит в воздухе среди множества зеркальных сфер. Звуки затихают, углубляются. Контрастность цветов нарастает. Пальцы касаются больших мерцающих капель. И в этот момент оглушает пронзительный звон. Мира инстинктивно зажимает ладонями уши и больно ударяется о мокрый пол душевой кабины.

За четыре года не научилась контролировать переходы. Как же это на тебя похоже, Мира, думает она, валяясь в луже.

Умный дом возвещает томным женским голосом:

– Пора на работу.

– Знаю! – огрызается Мира. – Сгинь!

Через полчаса она стоит в коридоре в ожидании лифта, облокотившись о стену и поглядывая на стрелочку. Когда створки разъезжаются, приходится втискиваться в плотно набитую кабинку – минус жизни на маленьком перенаселенном острове. Но континенты теперь – заповедники, научные стационары и агроландшафты, туда нельзя.

Под потолком красное табло показывает 8:03. Моргает. 320С. За три часа температура подскочила на пятнадцать градусов. Стоящий рядом толстый мужчина постоянно оттягивает воротничок рубашки.

– Душновато сегодня, – замечает он. – Может, клим-кон барахлит.

Аномальной жары не было уже сто с лишним лет, со времен изобретения климат-конструктора. После последней экологической катастрофы, страшной засухи, продлившейся двадцать лет подряд и унесшей жизни почти миллиарда людей, человечество научилось контролировать фотосинтез и управлять климатом и погодой в любой точке планеты.

Матильда рассказывала, как работает система кислородной фермы: огромные резервуары, связанные в мировую сеть, – жидкие солнечные панели, два миллиона квадратных километров фотосинтетически активной поверхности каждая, заполнены цианобактериями, которые секвестрируют углерод из атмосферы и осаждают в форме известняка. Метаболическая активность водорослей контролируется химическим путем. Влияя на распределение температур по земной поверхности, можно контролировать и другие параметры: давление, ветры, испарение. Больше нет неопределенности, где нужен дождь – там пойдет дождь. Где хочется солнца – будет ясно. Стабильное комфортное будущее.

Но сегодня чересчур жарко. Воздух колыхается как при пожаре. Над океаном произвольно собираются облака. Под козырьком остановки Мира обмахивается кепкой. Ноги в джинсах накаляются. По шее стекает пот и мочит ворот белой футболки. Люди причитают.

Подлетевший грави-бас набит плотнее, чем лифт. Чтобы залезть, приходится вдавить массу тел. Кому-то далеко внутри наступают на ногу, тут же вспыхивает скандал. Двери сдвигаются со скрипом. Работает кондиционер, но воздух не охлаждается. Пассажиры интенсивно дышат.

Мира прилипает лбом к стеклу и смотрит на проносящиеся мимо фасады, прикрытые голографической красочной рекламой, стараясь забыть, что вокруг куча озлобленных людей, объединенных ненавистью друг к другу, к сегодняшнему утру, к завтрашнему дню и ко всему на свете.

Автобус минует изваяние Пьера, широкоплечего, горбоносого и кудрявого, держащего в вытянутой руке флюгер, и влетает на фешенебельный Первый Западный проспект. Через пару минут Мира выходит с чувством великого облегчения и спускается на гравитационной платформе на землю.

Через дорогу в облака упирается зеркальный зиккурат, по форме напоминающий ракету. Над широкой входной дверью белые буквы складываются в название – «ТелепорТранспортная компания – Две стороны».

Впервые она попала сюда три года назад, откликнувшись на вакансию в сети. Ее вместе с другими новобранцами провели по цепочке лабораторий, где проводили тесты, беседы, сканирование, делали подозрительные уколы, брали анализы и, наконец, закончили испытаниями на трансгрессоре.

Через пару дней их собрали в актовом зале за круглым столом для вводного инструктажа. Неспешным шагом зашел мужчина лет тридцати, этакий хлыщ, разодетый в стиле Вилли Вонка [1], и представился:

– Уолтер Флоренс, старший телепортатор. Я ваш куратор.

Без вычурной одежды Уолтера трудно выделить из толпы, настолько он внешне непримечательный: сухой, с темно-каштановыми волосами, острым подбородком и полупрозрачными светло-карими глазами слегка навыкате. Он расстегнул фиолетовый пиджак и сел во главе стола, положив ногу на ногу.

– Вы теперь официально телепортаторы, лица компании, – сказал он. – Но знаете ли вы, кто такие телепортаторы?

– Ребята со сверхспособностями, – заметил сосед Миры.

– Сверхспособности – это чудо. А чудеса – это загадки для науки. Справедливо заметить, что консенсуса относительно природы телепортаторов до сих пор нет, но последние исследования говорят, что мы с вами – компьютрониумы.

– Что это значит? – спросила Мира.

– Компьютрониум – это живая программируемая компьютерная модель.

– То есть мы не люди? Мы – компьютеры?

– Человек – это вопрос самоопределения…

– А с биологической точки зрения?

– Серединка на половинку.

Мира подозревала нечто подобное, поэтому в минуту, когда у всех случилась короткая истерика, на нее снизошло спокойствие.

– Если так, кто наш создатель?

Уолтер лишь пожал плечами. Но Мире показалось, что он темнит. И, главное, всю жизнь темнил отец. Почему?

Что я такое?

Здание оживает. У стойки регистрации копится народ. В зале ожидания люди поглядывают на информационное табло с расписанием перемещений. Из голографика, встроенного в стену, ведущая-блондинка вещает новости:

«Сегодня утром на атлантической башне климат-конструктора прогремел взрыв. Ответственность за теракт взяла на себя секта – «Дети Травы». Как сообщает источник, поджог был произведен при помощи ста тысяч галлонов ракетного топлива, украденных со склада в Нью-Хьюстоне. Подробности уточняются...»

Холл разом замолкает. Все, кто пожарился утром на улице, понимают, какие это сулит неприятности. Бессмысленные слова, произнесенные таинственным голосом в Багателе, приобретают зловещую окраску. В душе Миры ворочается смутный темный ком.

– Даль! Ну, наконец-то! – Подбегает Уолтер Флоренс. – Не прошло и года!

Сегодня на нем миртовый костюм из тонкой шерсти и дорогие коричневые ботинки.

– Ты – телепортатор, – веско говорит Флоренс. – Достаточно щелчка, хлопка…или какой там у тебя алгоритм?...чтобы мгновенно оказаться где угодно. Почему ты ездишь на общественном транспорте и опаздываешь?

– Есть причины. – Мира нажимает кнопку вызова лифта.

– Старуха ждет, – оповещает Флоренс и цокает, в своей манере открывая переход.

«О космической погоде. Сегодня отмечена аномальная солнечная активность, спровоцировавшая мощную геомагнитную бурю. Возможны сбои в работе электронных приборов...»

Мира идет по длинному затененному коридору до кабинета директора – старухи Элен Ковальски. Аккуратно стучит.

– Войдите! – раздается фальцет.

Внутри кабинет напоминает антикварную лавку: травянистого цвета стены, несколько шкафов-горок из темного дерева, коричневые занавески, всегда прикрытые до половины, оставляют зазор для лучей, играющих на хрустальных вазочках. Каждый раз, заходя в кабинет, Мира переносится в другую эпоху.

За массивным дубовым столом сидит Элен, двухметровая особа, способная занять телом все физическое пространство, а крикливостью – ментальное.

– Еще раз опоздаешь, и будешь искать работу! – Элен хлопает по столу пигментной ладонью и сверлит Миру взглядом.

Никогда она меня не уволит. В мире каждый прыгун на вес золота.

– Извините, – Мира пытается сделать пристыженное лицо.

– Чтобы в последний раз! Вылетишь отсюда! – Элен указывает на полукруглое коричневое кресло напротив стола. – Садись!

Мира одергивает футболку, помявшуюся на талии, садится. И только тогда замечает, что у окна, скрестив руки за спиной, стоит коренастый субъект в мешковатом кремовом костюме. Он подходит и усаживается во второе кресло.

–Знакомься, – сияет Элен, – Диего Руис Альмокера, летописец освоения Солнечной системы из отдела СМИ Светоча. Мой добрый друг.

Так она перед ним рисуется? Изображает властную хозяйку. Мире смешно.

– Очень приятно, – Диего протягивает руку.

Он смуглый, с взъерошенными темными волосами, довольно моложавый. Из кармашка рубашки торчат шариковая ручка и стикеры – вещи прошлого века. Наверно, они с Элен члены какого-нибудь клуба любителей старины. Чем стремительнее становится прогресс, тем больше людей хотят создать вокруг себя старинный антураж. Но зачем? Откуда берется навязчивая ностальгия по временам, которых никто из ныне живущих не застал?

Немного помедлив, Мира отвечает на рукопожатие и натянуто улыбается.

– К делу, – приступает Элен. – Мистер Альмокера обратился в «Две Стороны», чтобы заказать на несколько дней телепортатора.

«Нанять извозчика», – автоматически переводит Мира.

– Для работы над важным проектом, – Элен кивает Диего.

«Из личной прихоти».

– Мадам Ковальски рекомендовала вас, как хорошего прыгуна на короткие дистанции, – радуется Диего.

– Ого, я о себе такого не знала!

Элен с удвоенной силой долбит по столу.

– А-а..как же Флоренс? Он на любых дистанциях – профи.

– Уолтер занят, – ставит точку Элен и гневно таращится на Миру.

– Понятно.

«Отмазался куратор».

За спиной Ковальски кукушка дает бой. Диего сверяется со своими часами. Постукивает по дисплею.

– Странно, – говорит он, – настройки сбились. Ваших рук дело?

Опять…

– Нет, это из-за солнечных вспышек.

– Вероятно.

– Что у вас за проект? – спрашивает Мира из вежливости. В сущности, ей все равно, чем занимаются клиенты.

Диего оживляется.

– Я собираю информацию о достижениях Нового Возрождения, связанных с освоением Солнечной системы. Это мой профиль. Мне необходимо посетить Луну и Марс. Хочу взять интервью у Константина Соловейчика, а, может, и у Теодора Даля…

«Я бы тоже хотела взять у него интервью», – думает Мира.

– Говорят, Даль не очень охотно встречается с журналистами. Но это ничего, нам бы только ногу в дверь просунуть. Вы в курсе, что на днях удалось совершить гиперпрыжок без помощи телепортатора?

– Нет.

Диего лезет в карман брюк и вытаскивает голографик, вводит запрос, ставит коробочку на край стола. Вспыхивает объемное изображение Луны и белокурая бессменная ведущая на фоне.

«Новости Атлантики. На станции Луна-1 сделано феноменальное открытие. Доказана возможность гиперпрыжков через пятое измерение. Космологи Теодор Даль и Константин Соловейчик провели сложнейший эксперимент, результатом которого стало практически мгновенное перемещение манекена в пространстве. Напомним, исследования начались четыре года назад в частном институте компании Gravity на острове Светоч. Первые результаты были получены спустя…»

– Занятно.

– Вы однофамильцы? – интересуется Элен.

– Он мой отец.

– Правда? Как вам повезло! – мечтательно вскрикивает Диего. – Выдающийся человек! Вы же меня с ним познакомите? Думаю, вам будет даже приятно оказать мне услугу, – заявляет Диего.

С чего бы мне радоваться твоим поползновениям? Меня тошнит после каждого прыжка. А отец…отец…

– Погостим на Луне и отправимся на Марс! Там, на базе-ноль работают мои товарищи, Юлиан Гидеон Хансен, специалист по почвенной микробиоте, и Питер Йович, инженер систем жизнеобеспечения, мы познакомились в прошлом году в центре подготовки космонавтов в Нью-Хьюстоне. Знаете, я ведь сам чуть было не стал колонистом, только немного струхнул – ответственность большая. Но судьба все равно связала меня с космосом. Как раз на днях я получил спецзадание – подготовить полный отчет о прогрессе в терроформировании Марса по запросу правительства. Я ведь не простой летописец, я – исследователь. Звонит мне Гоцци…

Некоторые люди просто не умеют изъясняться кратко. Мира жалеет, что спросила о проекте. Еще чуть-чуть, и он начнет освещать свою биографию, начиная с утробы.

– Хорошо, мистер Альмокера, я поняла. Когда перемещаемся?

– Сейчас.

4

Изоляция сводит с ума. Дни утекают в прошлое в темноте и тишине. Жутко хочется пить, есть, и вновь увидеть цвета и образы. Изредка тяжелая железная дверь открывается и откуда-то из мрака, расплескиваясь и скребя по полу, подъезжает миска с водой или скудной похлебкой. Собрав остатки сил, Рион рвется в темный проем и получает сильный удар током в солнечное сплетение. В себя приходит на том же холодном полу камеры.

Первое время он разговаривает с собой, кричит, царапает стены потухшим эллипсоидом, пытаясь извлечь любой звук. Ходит кругами. Упражняется. Сбивает костяшки о стену.

Мир замыкается.

Устав говорить, Рион молча тонет во тьме.

Все чаще посещает мысль, что реальность не снаружи, а внутри, кроется в черепной коробке набором проекций. Давящая точечная боль между бровей превращается в третий глаз, смотрящий на разрастающуюся в сознании бездну. Бездна поглощает мысли и эмоции, превращая их в беспросветный черный туман.

Бессмысленно держать меня здесь до самой смерти, утешается он, им что-то нужно.

Личность распадается на фрагменты. Из мозаики выпадают частички, и через пустоты свищет холодный ветер забвения. Грань между сном и былью становится неразличимой. Барьер, отделяющий «мир» от «я» – ломается. То, что смотрело из глаз, теперь врастает в стены и пол, расширяется, как черная дыра, жадно поглощая и смакуя жалкие сигналы внешнего бытия.

Первые дни Рион отмеряет по чашкам с водой, которые после попытки к бегству появляются и исчезают, пока он спит. А как не спать? Или нет никакой чашки? Это иллюзия? Вскоре он теряет чувство времени. Да и зачем время, если вокруг бесконечная ночь?

Когда существование-в-себя приближается к точке невозврата, раздается шорох – первые посторонние звуки, помимо редкого скрежета двери, которые он слышит за неизвестно сколько времени. Они как живительная влага наполняют мозг. Внешняя жизнь постепенно возвращается. Рион концентрируется, пытаясь определить источник. Шорохи усиливаются, нарастают волной. С шумом распахивается дверь.

В камеру впускают рвущий глаза свет. Двое киборгов хватают его под мышки и волокут, упирающегося, в коридор. Ледяные металлические руки оттягивают голову и вкалывают в шею больную золотистую сыворотку. Взгляд туманится и меркнет.

Жизнь возвращается в другом месте – в сером прямоугольном помещении, освещаемом ультрафиолетовыми лампами. Слева широкий гермозатвор, справа – ряды узких столов, на которых лежат неподвижные гехенцы с механическими конечностями.

Спохватившись, Рион привстает и осматривает себя. Одежду сняли, тело обернули в какую-то белую тряпку, ноги на месте, но вместо рук – протезы из темной стали, сильные и подвижные, доходящие до плеч. В месте стыка пульсирует тупая боль. Кое-где запекшаяся кровь.

С правой стороны кто-то сипло, но равномерно дышит. Обернув тряпку вокруг шеи, Рион идет к соседнему столу.

– Свет Маэцу!

В полнейшей прострации смотрит в потолок Лаен. Ему заменили ноги. Руки лежат на груди. Спокойное восковое лицо ничего не выражает, лишь периодически моргают остекленевшие глаза. Рион трогает его за руку.

– Ты слышишь меня? – Лаен не реагирует.

Тогда Рион несильно хлопает брата по щеке. И дергается. Лаен выставляет вперед руку и сухими пальцами впивается ему в горло.

– Пусти! Пусти! Идиот!

Инстинктивно схватившись протезами за руку, Рион не рассчитав силы, ломает ее в двух местах. Обмякшая конечность падает и, слегка покачиваясь, свешивается со стола. Лаен возвращается в отстраненное состояние.

Рион ошарашено пялится на механические руки, затем с отвращением – на обезличенное существо, бывшее раньше его братом, и разворачивается. С другой стороны мерно спит в летаргии фигуристая девушка.

А что если Има где-то здесь? Невозможно даже думать, что девочку шестнадцати циклов, почти ребенка, могут заточить в каземат, превратить в полумашину и лишить рассудка. Он шагает между рядами, осматривая безмятежные лица. Имы Кайа среди них нет. Но это ничего не значит, таких палат может быть множество. Их определенно множество…

Рион подходит к двери – ни рычагов, ни ручек, ни панелей, открывается снаружи. А еще снаружи попискивают голоса пришельцев. Он подбегает к столу, ложится и, выдохнув, максимально расслабляя мышцы лица, притворяется спящим.

Пришли за ним и Лаеном. Стаскивают со стола, кладут на каталку и везут. Рион считает повороты. Направо. Налево. Направо. Еще раз направо. Остановились, открывают дверь. Лаена катят дальше. Рион не может больше терпеть и открывает глаза. Такое же серое помещение, только в разы меньше, полное разных приборов, между которыми снуют мелкие роботы, отдаленно напоминающие фагов, виденных в древних книгах предков. Один держит в тонких лапках протезы ног.

Два пришельца на разных концах комнаты копаются в оборудовании.

Это единственный шанс. Рион поднимается с каталки и бесшумно прыгает на спину ближайшего пришельца. Киборг сгибается, пытаясь его сбросить. Второй кидается на помощь, но он не успевает. Рион валит противника на пол, обездвиживает, обхватив ногами туловище, мертвенной хваткой стальных рук отрывает голову. Вовремя заметив нацеленный бластер, рефлекторно закрывается. Луч скользит по металлу, оставляя опаленный черный след.

Схватив оружие с пояса убитого, он стреляет в ответ. Киборг отшатывается. Вскочив с пола, Рион, обуянный ненавистью и страхом, расстреливает заряд, подходя ближе и ближе. И отчаянно отбрасывает заклинивший бесполезный бластер.

Пришелец, секунду назад бывший мертвым, выпрямляется и неестественно смеется. На броне лишь небольшие вмятины и трещины.

– Наивное животное, думаешь, что можешь убить нас? – говорит киборг. – Даже его, – он указывает головой в сторону напарника, – ты просто повредил.

Не отводя глаз, Рион пятится и толкает дверь – дверь заперта. Тем временем киборг медленно приближается. Через трещину в броне мерцает голубой свет. Сердце.

– Брак! – говорит машина и приставляет бластер к голове Риона. – Почему ты не в коме?

Одного сильного удара хватает, чтобы пробить изуродованный корпус. Прочно схватившись за энергоблок, Рион отпихивает пришельца ногой. В руке остается сияющий куб, оплетенный проводами. Внутри происходят превращения, похожие на термоядерные реакции в недрах звезд. Сияние слабеет и вскоре гаснет.

Расковыряв скрюченные пальцы убитого, Рион вытаскивает заряженный бластер, методично пристреливает роботов и палит в электронный замок на двери. Створки разъезжаются, пропуская в пустые промозглые коридоры.

Сжимая оружие, Рион ищет выход. В любой момент из-за угла могут показаться пришельцы. При каждом звуке, будь то гулкая одинокая капля или странное скомканное эхо, тело сжимается, а сердце стучит в горле.

Через несколько минут хождений по лабиринту попадается лестница, ведущая к закрытому люку. Рион собирается лезть наверх, но недалеко впереди открывается дверь. В коридор выходят два пришельца и направляются в противоположную от лестницы сторону. Борясь с собой, – идти или нет? – Рион идет туда. Держась стены, он подбегает и заглядывает внутрь.

Лаен.

– Очнись! – тряся брата за плечи, сдавленно кричит он. – Давай, очнись! Ты же тогда среагировал!

Лаен с тупым выражением смотрит мимо.

– Я тебя не оставлю! – Рион бросает куб, зажимает бластер между шеей и подбородком, и, взяв Лаена за руки, тащит к лестнице. – Ты спас меня в Зораке! Мой черед.

Добравшись, он, стягивает тряпку, привязывает Лаена к себе, обмотавшись вокруг торса и шеи, и начинает восхождение.

– Ну и туша же ты, братец! – пыхтит Рион. Лаен – крепкий парень, а вместе с протезами весит как корабль Прибытия.

Напрягаются жилы, лицо краснеет, но он упорно продолжает взбираться. Наконец, берется за маховик, с нажимом крутит колесо и откидывает крышку люка. Столбом спускается свет. Впервые за долгое время взгляд устремляется не во внутренний мир, а на высокое насыщенное небо, яркостью превращающее глаза в огненные комья. Свежий воздух с примесью прели ударяет в ноздри. Рион выбирается, вытаскивает Лаена, и, ослабевший, валится на землю, плотно жмурясь и постанывая от острой боли в глазах и сведенных мышцах.

Внешний мир шумит гомоном птиц и шелестом листвы. Жизнь идет плавным ходом, густые дебри не ведают, какая чудовищная трагедия разворачивается на планете, не видят корабли, не слышат свиста зарядов, крушащих города. Они пребывают в таинственном микрокосме, и даже смерть осталась бы ими незамеченной.

Боль утихает.

Тенистые заросли помогают адаптироваться к свету, и вскоре можно с трудом, через слезы, разглядеть местность: дождевые леса на южной оконечности материка, далеко от северных городов.

В любой момент их могут хватиться. Рион распрямляется.

Из-за кустов выглядывает строение – башня Маэцу – темная цилиндрическая конструкция с монолитным дискообразным помещением наверху, похожим на грибную шляпку, – древние храмы богини изначального света. Так вот где они решили обосноваться, уроды!

– Подождите, если это юг, значит Фаль совсем близко. Фаль под щитом, столица цела! Слышишь, Лаен? Там есть хорошие лекари, они помогут! Держись, Лаен! А потом я вернусь за Имой! Если она жива, я найду ее!

Босиком, в одной лишь тряпке, как дикарь, Рион тянет Лаена через лес, укрытый флером, рассеивающим мягкие закатные лучи. Повсюду пищит, стрекочет, ухает. Душный влажный воздух пахнет дождем. Наступает краткий момент вечера, когда сумерки превращают далекие объекты в сланцево-серые разводы. Быстро темнеет.

Рион садится отдышаться у первого попавшегося дерева.

– Ты бы хоть пошевелился, мешок!

Пинает Лаена в бок.

– Мне тяжело, понимаешь? – Рион долго смотрит на неподвижную фигуру. – Ничего ты не понимаешь! – с остервенением говорит он. – И никогда не понимал! Я тебе вот что скажу, Има любит меня! Но боится тебя! А ты и за меня и за нее все решил! Кто тебе право дал? Что ты о себе возомнил? Ты даже думать не умеешь! Портовый грузчик! Читаешь по слогам! Мясо! Хороший экземпляр!

Он замолкает, потрясенный внезапным всплеском гнева. Глубоко вздыхает, надавив холодными пальцами на веки, и вслушивается в лес. Не доносился шум погони, поисковые отряды не рыскают по местности, дроны не бороздят небо. Никому они не нужны. Два недоделка. Хлам, который сам себя выбросил. В запасе еще много. Проклятье!

Ночной лес тяжелыми перинами накрывают тучи. Опускается ливень. Простыня промокает. Шум дождя, обступившего ровными горячими стенами, пронзают трескучие раскаты грома. Небо, как опасное дикое животное, глубоко вдыхает, а затем свысока, опускаясь стремительно до самой земли, волной обрушивает суровое рычание на все, что живет под ним. Секундное свечение молний, тоже имеет собственный, колючий и пронзительный, звук.

Земля превращается в пузырящуюся мокрую кашу. Ноги по щиколотки проваливаются в теплую жижу. Лаен вязнет и увлекает за собой Риона. Держась за растения, выскальзывающие из рук, он выбирается из грязи и, приложив немалые усилия, вытаскивает брата. Тот норовит вцепиться в горло здоровой рукой.

Рион трясется и в бешенстве направляет на Лаена бластер.

– Не могу! – кричит он и со слезами, смешанными на лице с дождем, опускает палец на курок.

Руки дрожат.

Лаен снова тонет в грязи, как забытая кукла.

– Не могу! Не могу! Не могу!

Разряды молний напоминают корни деревьев или вьющиеся белые волосы во влажный день, на реки, вены, корку льда после лобзания ветром или разветвленную сеть троп, хоженых многочисленными поколениями; они, как жизнь, вспыхивают и мгновенно гаснут искрой в божественном свете Маэцу. Молнии освещают струящиеся водой листья.

Рион шмыгает носом и переступает с ноги на ногу. Он быстро дышит и все крепче и увереннее сжимает бластер.

– Да скажи ты хоть что-нибудь! Не молчи!

На лице отражается внутренняя напряженная борьба, растерянность и злость. Ненависть. Сожаление. Оружие тяжелеет в руке.

– Я обещаю, – говорит Рион надломившимся голосом, – обещаю, что позабочусь об Име!

Он зажмуривается и, скрепя зубами, вдавливает курок.

Тьму вместе с молнией освещает быстрый проблеск света. Бластер выпадает из рук. Лаен откидывается на спину.

Доселе неведомое горькое чувство ломает Риона, пробивает озноб. Он ползет к Лаену и в последний раз вытаскивает на твердое место.

– То, во что они тебя превратили – это не жизнь, – сбивчиво шепчет он. – Если б я тебя не убил, ты утопил бы нас в грязи, – пытается оправдаться Рион. И плюет. – Какая же я скотина! За свою шкуру испугался! Жалкое ничтожество! Прощай, Лаен! Прости меня! Я обязательно вернусь в Зорак! Я позабочусь об Име! Я клянусь!

Он подбирает бластер и идет дальше.

На рассвете дождь прекращается. Разгребая стебли и листья, усыпанные россыпями тяжелых капель, он выходит из леса к Золотому простору – узкой ленточной природной зоне, полностью покрытой высокой золотистой травой с вертикальными узкими листьями. На просторе не растет ни единого дерева, только обильная мягкая мурава. В ветреные дни по равнине прокатываются охристые волны, а на рассвете красный свет солнца придает простору багровые и бронзовые оттенки.

Рион стоит в заскорузлых от грязи тряпках между жирными джунглями и изящным лугом, смотрит на серо-фиолетовое небо и колышущуюся темно-золотую даль. Много баек ходит о просторе. Часто рассказывают, как хищная сон-трава затягивает и расслабляет путников, показывая сладкие сны, оплетает тела и медленно убивает, годами вытягивая жизненные соки из жертв. И сколько не жги, трава вырастает снова. Рион отгоняет воспоминания, как назойливых насекомых.

– Трава как трава. – И наступает на растение.

5

К полудню все допуски и разрешения получены. Диего нервничает и постоянно вытирает ладони о брюки, скрюченными пухлыми пальцами теребит узел галстука.

– Боитесь прыжка? – спрашивает Мира.

– Есть немного, – отвечает он. – Я первый раз. Даже на Земле никогда не пользовался. Предпочитаю по старинке.

«Ни минуты не сомневаюсь».

– Первый раз все боятся. Как с вестибулярным аппаратом?

– Не жалуюсь.

– Тогда представьте, что катаетесь на карусели.

Они заходят в серое монохромное пустое помещение с кругом света посередине.

– Встаньте в круг.

– Почему здесь так мрачно? – тихо спрашивает Диего. – И никакой обстановки…

– Чтобы не отвлекаться, – отвечает Мира. – Не все могут быстро сосредоточиться. Успешный переход возможен, когда телепортатор четко представляет пункт назначения. Это требует большой умственной работы и концентрации внимания. Иначе людей выбрасывает в случайные места. На первых порах случались промахи в глубоководные желоба, тайгу, жерла вулканов, открытый космос. Эта комната настраивает на… медитацию…впрочем, понятия не имею.

– У вас, я думаю, все хорошо с концентрацией, – улыбается Диего.

– Ну… – Мира берет Диего за руку. – Не отпускайте, понятно?

Он кивает.

Раздается хлопок.

Мир ускоряется, линейные размеры сокращаются до точки, воздух привычно выбивает из легких. Мира и Диего оказываются в коридоре, напоминавшем пищевод фантастического животного. Туннель покрывает лоснящаяся полупрозрачная пленка. За ней вспыхивают сверхновые, которые, гаснув, оставляют радужные следы на стенках туннеля. Мира и Диего стоят на месте, а мир проносится мимо со скоростью света за мутной мнимой перегородкой.

Потом космос исчезает. Мире кажется, что ее кувалдой вбивают в землю. Во время прыжка вес не чувствуется. И вдруг тело тяжелеет, становится неподъемным, и тонной низвергается в помещение с искусственной гравитацией. Кружится голова. Мира сползает на пол по стене.

Диего – покрепче, его не шатает.

– Мира, все в порядке? – учтиво спрашивает он.

– Нормально, – отвечает она, пытаясь остановить вращение в голове.

– И часто с вами такое? – Альмокера, потирает подбородок.

– Со мной – всегда.

– Позвать врача? – беспокоится Диего. – Как же так?

– Все нормально.

Держась за стену, Мира поднимается.

Диего услужливо открывает дверь. Они выходят в коридор, гладкий, отполированный, будто отлитый из ртути. Через огромное, во всю стену, окно внутрь заглядывает изрытая метеоритами поверхность Луны и голубая точка – Земля.

– Добро пожаловать на Луну, – говорит внезапно появившаяся крупная женщина с фальшиво-добрым лицом. – Вы к нам по какому поводу? Нас не предупреждали о визите из Двух Сторон.

Мира выразительно смотрит на Диего и тот принимается сумбурно объясняться.

Не дожидаясь, пока он закончит, она идет по коридору, читая таблички на дверях. Вскоре находится нужная. Она приглаживает волосы и стучит.

– Кто? – Теодор Даль, растрепанный, в мятой рубашке, открывает. Он постарел, обрюзг, и совсем перестал расчесываться. Долго, не мигая, смотрит на дочь. – Что ты здесь делаешь?

Выходит в коридор, придерживая рукой дверь.

– По работе.

– Нашла работу?

– Телепортирую.

– Понятно, – бурчит Даль.

И все? В голове у Миры разгорается пожар. Это все, что ты можешь сказать спустя годы?

– Я хотела пообщаться с тобой, – произносит она, выдавливая каждое слово. Засунув руки в карманы, давит ногтями в ладони. – Можно войти?

– Нет, там беспорядок.

– Ты не рад меня видеть?

– Слушай, Мира… – Теодор тушуется. – Рад. Но сейчас не самое лучшее время. Я очень занят. Скоро второй запуск Кузнечика, полный аврал. Приходи позже, ладно?

А лучше вообще не приходи, мысленно добавляет Мира. Как всегда, работа превыше всего.

– Мы четыре года не виделись! Ты не звонил, не писал, никак о себе не напоминал! У тебя и пяти минут на меня не найдется? – Мира больше не может выдерживать его взгляд и высматривает Диего за поворотом. – Зря я пришла. Чего ожидала? Задушевной беседы? Ты хоть помнишь, что обещал?

– Мира, все сложнее, чем ты думаешь, – бормочет Даль.

Мира хватает его за рукав.

– Кто я такая? Откуда я взялась? Почему ты молчал?

Развинченной походкой приближается Диего.

– Теодор Даль? – кричит он издалека и ускоряется, переходя на бег. – Какая удача, что я вас встретил! Я летописец из отдела СМИ. Делаю проект…

– Вам к Соловейчику! – гаркает Даль. – Он у нас помелом метет!

Дверь сдвигается перед носом у Диего.

– Стой! – Мира колотит в дверь. – Открой живо! Ответь мне! Ответь!

– Что это с вами?

Возникает пауза.

Из ангара с правой стороны выезжают два лунохода и, приминая реголит, едут к горизонту.

По коридору идут две молодые лаборантки с отрешенными лицами. Диего спрашивает, где найти Соловейчика, и ему легким взмахом указывают направление.

Дверь в кабинет Константина приоткрыта. Инженер, свернув полное низенькое тело в позу лотоса, в тщетных попытках узреть гиперпространство, медитирует на кубах Хинтона.

Голова Диего просовывается в щель.

– Извините! – И ждет, пока Соловейчик отвлечется и повернет голову. – Здравствуйте. Меня зовут Диего Р. Альмокера, отдел СМИ Светоча. Вас должны были предупредить о визите.

– Должны были, – Соловейчик жестом впускает их в кабинет.

Первое, что видит Мира, – большая грифельная доска, полностью исписанная формулами.

– Чтобы развивать моторику, – отвечает Константин на невысказанный вопрос о том, почему доска не электронная. – Писать полезно для ума. Мы не виделись раньше? Ваше лицо кажется знакомым.

Диего всматривается в формулы и не понимает ни аза.

– Что вы считаете?

– Решаю уравнения Эйнштейна относительно теории Калуцы-Клейна, – с важным видом отвечает Соловейчик. Он остался таким же, как и в тот вечер, когда позвонил отцу: лысая макушка с маленьким родимым пятном, седая щетка ницшеанских усов на одутловатом лице с контуром второго подбородка, кустистые брови, нависающие над круглыми карими глазами. Размякшее от сидячей работы тело обернуто в запачканный белый халат с оторванными пуговицами.

Соловейчик водружается за угловатый стол, Диего пододвигает стул от стены, садится на краешек и включает диктофон в голографике. Мира остается стоять чуть поодаль, рассматривая вращающееся изображение тессеракта.

– Начнем, пожалуй! – Нога Диего заходится в треморе. – Скажите, мистер Соловейчик, на какое расстояние удалось перебросить… – он посматривает в список вопросов, – манекен? И на какое максимальное расстояние вообще возможно совершить прыжок?

Соловейчик трет переносицу.

– Нам удалось перебросить объект, – неторопливо отвечает он равномерным менторским тоном, – на один световой год. Это уже не мало. Но пределов, скорее всего, нет.

На стене висят две забитые книгами полки. Мира наугад вытаскивает одну, оказавшуюся записной книжкой. Она косится на Соловейчика, занятого разговором, и открывает на закладке.

«Сегодня утром ко мне зашел Даль и рассказал о Детях Травы – новом революционном увлечении молодежи. Их лозунг – трава грядет. Я долго не мог понять, в чем смысл? Почему такие агрессивно настроенные люди называют себя травой? И решил, что, имеется в виду технологический регресс. Когда по милости малолетних травяных дщерей острова будут лежать в руинах, широким фронтом начнет наступать зелень, пробиваться через асфальт, обрастать стены, и все, абсолютно все, превратится в траву...»

– Что вы там роетесь? – недоволен Соловейчик.

Мира захлопывает книжку и сует обратно на полку. Последние строчки она прочитала всплывшим в голове до жути странным голосом. Я вижу связи там, где их нет? Или это какой-то намек?

– А что такое гиперпрыжок? – интересуется Диего.

Соловейчик готовится в тысячный раз повторить академическое сравнение.

– Представьте, что вы стоите на ковре и накидываете лассо на объект в нескольких метрах от вас, – он активно жестикулирует, – когда вы тянете веревку, ковер складывается гармошкой, а объект подтягивается. Пространство исчезает в складках ковра, и вы просто перепрыгиваете оставшееся небольшое расстояние. Иными словами, создаете небольшую червоточину. Деформация пространства, конечно, влечет деформацию времени, но сжимание небольших расстояний не дает серьезных отклонений. А вот больших – конечно!

– Сколько же энергии нужно для сжатия пространства?

– Больше, чем вы можете себе представить.

– Но, – Диего щурится, – как вы тогда совершили прыжок?

Одна бровь Соловейчика ползет вверх. Он складывает руки под усами.

– Понимаете, – прочистив горло, говорит он, – вся материя – это конденсированная энергия. Неиссякаемый источник. Самые малые частицы вещества содержат в миллион раз больше энергии, чем выделяется при взрыве. Имея формулы, а мы их имеем, можно рассчитать количество энергии, необходимое для гиперпрыжка. А потом в дело вступает механизм, который мы называем шайбой.

– Шайбой?

– Да, это главная часть Кузнечика. Металлическая емкость, наполненная костным мозгом телепортатора…

Миру передергивает.

– Мы выяснили, – продолжает Соловейчик, – что небольшой электрический заряд, направленный через проводник, активизирует субстанцию, создающую червоточину, а Кузнечик генерирует импульс для прыжка. Все просто: больше заряд и импульс – дальше прыжок. Как видите, это еще и важное биологическое открытие, касающееся телепортаторов. Их особые способности распространяются на каждую отдельную часть организма, но это уже не моя епархия, не буду говорить о том, чего не знаю.

– Хорошо, – мурчит Диего и переходит к следующему вопросу. – Скажите, какое это имеет практическое значение?

– Простите, что перебиваю, – вставляет Мира. Диего бросает на нее красноречивый взгляд и нажимает на паузу в записи. – Откуда берется костный мозг?

Соловейчик пожимает плечами, сдержанно смеется и снисходительно произносит:

– Вероятно, из костей.

На лице Диего происходит метаморфоза, он подражательно хихикает.

– Я имею в виду, откуда вы на Луне его берете для своих экспериментов?

– Поставляют из Института внеземной жизни. Подробностей не знаю. Давайте лучше, дамы и господа, пройдемся к Кузнечику?

– Прекрасная мысль, – поддерживает Диего.

Они вместе выходят в коридор и прогулочным шагом, словно в схоле, направляются к лестнице, ведущей на нижний уровень.

– Спрашивали о практической значимости, – возобновляет беседу Соловейчик. – Вы, наверно, в курсе, что это, – он топает, – частная станция, построенная на деньги «Gravity». Компания добывает сырье в поясе астероидов и продает островам Атлантики. В другие океаны у них доступа нет, там свои поставщики. И это не дает спокойно спать совету директоров. Когда Даль обратился с просьбой проспонсировать исследования, то практически сразу получил положительный ответ. Почему? Да потому что гиперпрыжок – это сокращение затрат топлива и времени на перевозки сырья от астероидов до Земли. Телепортаторы, насколько мне известно, не могут таскать большие грузы, правильно я говорю, мисс? Вы же не тягловые лошади.

Мира соглашается.

– Быстрая, дешевая доставка позволит снизить цену на продукт и с триумфом въехать на рынки других океанов!

Они спускаются по длинной сетчатой металлической лестнице и попадают на такой же серый круговой этаж. Посередине, в углублении через стекло и решетку проглядывает конструкция Кузнечика. Прибор, закрепленный на толстых стальных кольцах, опирающихся на подшипники, напоминает по форме боеголовку, из острого конца которой подается импульс, выталкивающий объект в гиперпространство.

– Шайба внутри конструкции аннигилятора, – поясняет Соловейчик, показывая пальцем. – Кузнечик, работает по типу ускорителя. Захват энергии происходит при столкновении частицы и античастицы с дальнейшим преобразованием энергии в импульс тела. Вы, наверно, заметили, что станция похожа на окружность. Это неспроста. По сути, это все, – он описывает рукой круг, – синхрофазотрон!

– Поразительно, – говорит Диего.

Миру установка не впечатляет, как и в целом станция. Что-то во всем поддельное, неестественное, отталкивающее. Но что?

– Если говорить не только о сиюминутной выгоде, – не успокаивается Соловейчик, – возможна колонизация двойников Земли из других систем. С Кузнечиком мечты человечества о покорении Вселенной уже не кажутся фантастическими небылицами. Знаете классификацию цивилизаций будущего Николая Кардашева? Цивилизации первого типа контролируют энергоресурсы планеты, могут управлять погодой и эндогенной силой – это мы с вами сейчас. Цивилизации второго типа контролируют энергию Солнца, колонизируют Солнечную систему – это тот уровень, на пороге которого мы стоим. Цивилизации третьего типа контролируют энергию галактики, управляют пространством и временем в огромных масштабах – уровень, которого можем достичь, минуя второй, если освоим гиперпрыжки. Понимаете, какой это стремительный прогресс? – В глазах Соловейчика пляшут буйные огоньки. – Человек, с точки зрения эволюции – примат, который недавно слез с ветки. Но уже сейчас, заметьте, мы колонизировали Луну и Марс, можем выйти за рамки биологии, просто заменив конечности и органы на протезы и импланты. А дальше – перенос сознания на цифровой носитель, бессмертие и аd astra через петли и складки пространства. Это достойно восхищения, согласны?

– Да, бесспорно! – ликует расплакавшийся от восхищения Диего.

Мира задумывается и непроизвольно открывает миниатюрный переход. Между ладонями появляется кротовина, похожая на овальное зеркало, стоящее ребром. Руки погружаются в окно с обеих сторон, как в муфту. Повсюду гротескные образы. Театр абсурда. Тессеракт – старая игрушка мистиков – в кабинете у видного ученого. Уродская машина с глупым названием, шайба с костным мозгом телепортатора. Какая-то искаженная реальность…

– Мисс, – возмущенно обращается Соловейчик, – вы не могли бы, – он корчится, – не показывать фокусы?

– Да, извините.

Переход рассеивается.

А ведь нас совершенно никто не боится, хотя совсем непонятно, что мы такое. Не называют колдунами, не шарахаются на улицах, не приплетают к теориям заговора. Мы – обыденное средство передвижения. Будто люди с такими способностями – норма. А кто-нибудь вообще задавался вопросом, кто мы такие? Почему каждая клетка наших тел способна манипулировать пространством? Почему я, попав на другую планету, внезапно заговорила на чужом языке? Потому что я живая программа? Это что, все объясняет?

– Что с вами? – спрашивает Соловейчик. – У вас больной вид.

Перед глазами плывут круги и копошатся мушки. В сведенное судорогой горло не проталкивается слюна. Накатывает тошнота.

– Я пойду наверх.

Мира взлетает по лестнице и подходит к окну. Открытое пространство помогает успокоиться, помутнение проходит. Над пустынным и тихим морем Ясности начинается восход Земли.

– Уже уходите? – спрашивает женщина, встречавшая их у кабинки телепортации. – Понравилось на Луне?

Мира ловит широкую улыбку с торчащими краешками белых ровных зубов. И понимает, что было не так в станции – сквозящая повсюду амбивалентность. Возбужденные речи Соловейчика, торопящегося взобраться по эволюционной лестнице, минуя ступеньки, диссонируют с созерцательно-молитвенными или безразличными выражениями лиц сотрудников, словно у них впереди вечная жизнь.

«Постижение Вселенной», «новая ступень развития», «другие миры» – суета.

– Здесь своя атмосфера.

– Да, – соглашается сотрудница, – вы совершенно правы, все иное, не каждому подходит, – сказав это, она тихонько удаляется, как призрак, растворившись в стенах станции.

Мира не может отделаться от беспокойства. Глубоко внутри тренькает предупреждающий колокольчик. Наверно, покинув Землю, колонисты перестали быть людьми. Они все такие же вдохновлённые исследователи, но что-то в их глазах ненастоящее, притворно-человеческое, страшное, уходящее за горизонт событий, в ад…

– Мира, – зовет Диего, – мы закончили.

6

Идти тяжело, приходится разгребать густые заросли, доходящие до пояса, ноги наступают на мягкое и проваливаются. Будто почвы – нет, и трава растет прямо из ядра.

На полпути у Риона слипаются глаза.

– Нет, только не это! – Он бьет себя по щекам. – Не спать!

Трава побеждает. С каждым шагом все сильнее хочется сесть. Рион зевает. Поглаживая колоски, в белесой дымке по лугу гуляет Има.

Она видит его и спешит навстречу, протягивает руки.

– Рион, ты пришел!

– Как пришел, так и уйду!

– Останься! Я ждала тебя!

– Тебя здесь нет, – глухо говорит Рион. – Мираж, видение. Меня отравляет трава…

– Я тут, и мама с папой, и Лаен! Пойдем!

Она вкладывает маленькую ладошку в металлическую пятерню.

– Родители погибли, – напоминает он скорее себе, чем ей. – Лаена нет! Настоящая Има, надеюсь, жива и в безопасности. Ты – не она, а Простор, пытающийся одурманить меня. Уйди! – Рион взмахивает рукой и роняет бластер.

Има гладит его по щеке.

– Дальше пустоши, Рион. У тебя нет воды, нет еды. Ты умрешь там, – шепчет она. – Или здесь.

Рион нагибается за бластером и падает, ощущая, как голень щекочет ползущий стебелек.

– Я дойду!

Он шарит руками в траве, находит пропажу. Но понимает, что не встанет.

Има присаживается рядом.

– Ты знал, что это за место! – недоброжелательно произносит она и поднимает пальцами его подбородок. – И все равно пошел! Самоуверенно, нагло! Думал, тебя не скуют мои путы? Засыпай, Рион, отдай мне жизнь, и я подарю взамен самую лучшую фантазию, обещаю.

Стебли дотягиваются до пояса, руки по локти путаются в войлоке. Рион бьется, как рыба в сетях, но цепкая трава не поддается. Его нежно уводит вниз, укладывая на бок. Появляется расслабленность и непреодолимое спокойствие.

– Не сопротивляйся, – говорит образ Имы.

Рион, связанный по рукам и ногам, не может ничего предпринять. Золотой кокон накрывает голову…

– О чем задумался?

Знакомый ласковый голос.

Он сидит у кромки воды, закопавшись ступнями в гальку, и смотрит на немое многоточие звезд над заливом Памяти. Има барахтается в воде у берега, загребая руками камешки и перебирая их в поисках интересно выточенных фигурок.

– Тяжелый день? Ты какой-то унылый…

– Да, наверно. Меня не отпускает чувство…

Он в смятении смотрит на ладони – настоящие, из плоти и крови.

– Какое? – Има переворачивается с живота на спину и закидывает руки за голову.

Что произошло нечто ужасное, непоправимое, но тебе, наивной и беззаботной, не нужно этого знать.

– К тебе, – выпаливает он.

Има встает и озадачено смотрит на него, закусив по привычке губы. С мокрых потемневших прядей на бледную кожу падают капли и стекают по изящному изгибу шеи.

– Я знаю.

Неподалеку у костра гомонят песни и исступленно танцуют несколько гехенцев.

В огонь что-то подсыпают, и он вспыхивает, высоко выбрасывая красные язычки пламени. Каждая вспышка сопровождается новыми танцевальными актами и возгласами.

Веселое настроение шумной компании передается Име.

– Я все понимаю, – она целует Риона. – У нас целая жизнь впереди. Плавать любишь?

– Нет.

– А придется!

Хохоча, она влечет его в ледяную воду, окатывая на каждом шагу брызгами. – Давай, кто быстрее до открытого океана?

– Хватит ребячиться!

– Не бурчи и догоняй! – Има быстро удаляется. – Давай, Рион, шевелись!

– Вернись!

– Нет, это ты должен вернуться! – отчетливо говорит она издалека и скрывается под водой.

Дует ветер и крупные валы накрывают с головой.

– Има!

Проходит минута, две, она не появляется.

– Има!

Отчаянно гребя, Рион плывет, ныряя в попытках высмотреть ее под водой, и поднимаясь глотнуть воздуха. Мышцы сводит, он замерзает, но не может остановиться, опускается с каждым разом все глубже и глубже. Тянет. Тянет…

Поверхность тянется вниз, по кругу, в воронку.

Рион вскакивает, как ошпаренный. Простор разрывает гигантский бур. Рион буксует, хватается за податливую траву, прилагает титанические усилия, чтобы не превратиться в фарш, смешанный с травой и землей в недрах.

– Нет! Нет! Нет!

Дергает.

Больно плечо.

Его волокут в сторону от установки. В глазах мельтешит.

– Кто ты?

– Deus ex machina [2].

Над ним пришелец. Пришелец, спасший его. Рион теряет сознание.

Брызги в лицо. Капли окропляют пылающее жаром лицо.

– Подъем!

Первое всепоглощающее зверское чувство – жажда!

Бросившись на колени, Рион хлебает воду из озера, черпая ладонями, как ковшом, глотает вместе с воздухом. Напившись, замирает, разглядывая отражение в темной воде – провалившиеся щеки, опущенные уголки белых, как сердцевины градин, глаз.

Вокруг простираются Рыжие пустоши – алый песок – сердце материка. Гряды, барханы и дюны смыкаются с мутным горизонтом. На небе луны тлеют сине-фиолетовым светом.

На берегу сидит пришелец.

– Как водичка? – Клацанье.

Рион шарахается. После всего, что он пережил, в голове четко обозначен одиозный образ захватчика, бесчувственного поработителя, которого нельзя понять, а можно только убить. Никак он не ожидал, что будет обязан врагу.

– Откуда вы знаете наш язык?

– Анализ структуры языка – не проблема для наших компьютеров.

– Кто ты такой?

– Когда-то я стоял у истоков зарождения цифровых душ, теперь я – отшельник в пустыне.

– Я ничего не понимаю.

Рион скидывает остатки грязной ткани с истощавшего костлявого тела, лезет в воду и скребет кожу ногтями до покраснения. Ноги покрыты волдырями и зудят.

– Ты не такой, как другие, – говорит пришелец. – Ты модифицированный. Но, как вижу, не пустышка. Значит, у тебя есть сила воли. Твой разум смог бороться.

– Чего вы хотите?

– Я объясню, – спокойно говорит пришелец. – Если ты готов слушать...

[1] Вилли Вонка – герой повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

[2] «Deus ex machina» - с латыни «Бог из машины» - выражение, означающее неожиданную и неправдоподобную развязку с вмешательством ранее не фигурировавшего в ней фактора.

Интермедия. Фатум

Я – химия дрожащая или магнит эфирный?

Питер Уоттс

Представьте частицу, движущуюся во времени по пути уменьшения энтропии. Перемещающуюся из гипотетического «после» в ретропричинное «до» – к моменту, когда сверхчувствительные сенсоры синхротрона фиксируют ее позицию или импульс. В момент регистрации частица проворачивает ловкий трюк и, подстраиваясь под субъективное восприятие и картину мира наблюдателя, начинает путь назад в будущее, снова нарушая физический уклад, конвенционально принятий учеными за основу бытия.

Исследования связей в пространственно-временном континууме начали прадеды: замкнутая времемиподобная линия Гёделя, Цилиндр Типлера, электронно-позитронный переход Фейнмана и Штюкельберга[1] – плечи титанов, на которые потомки взобрались, чтобы обозреть небо за облаками парадоксов, нестыковок и аномальных фактов. Титаны требовательно смотрят на нас из прошлого, чтобы мы смотрели в будущее.

В конце XXII века во время старта межпланетного лайнера «Атропос» при запуске термоядерного двигателя в протонном ускорителе произошло непредвиденное взаимодействие кварков и неизвестной материи, продлившееся чуть дольше планковского времени, но замеченное борт-инженером и координатором из центра управления полетов.

Таинственным объектом оказался сверхсветовой тахион, существование которого десятки лет подвергалось сомнению.

За случайным открытием последовал новый виток изучения элементарных частиц. Спустя пару лет интерес к тахиону как самостоятельной единице исчерпался. Смотрели шире – в тахионное поле. Открытая частица оказалась лишь битом, а поле – информацией. Неудержимым потоком будущего, разбивающимся о волнорез настоящего.

Представьте сардоническую усмешку древних греков, если б они узнали, что человечеству понадобится пять тысяч лет, чтобы научно доказать существование предопределенности.

В закатном розово-персиковом свете среди искрящегося леса стеклянных небоскребов отдельно выделяется трехглавая башня. В месте, где три фигуры сливаются в единую основу – ствол – переливается зеркально-муаровая вывеска «Три Мойры». Чуть ниже красуется слоган: «Твори свою судьбу».

Конечно, имидж и маркетинг – беспощадные боги убеждений и предрассудков. Люди хотят верить, что сами распоряжаются жизнью. Они продолжают стоять на своем даже перед лицом очевидных фактов. В программе Вселенной предусмотрен каждый шаг, слово, мысль и вдох, и выбора нет нигде – ни вне сознания, ни внутри. Люди любят миф о свободе воли, и Мойры великодушно дают чувство власти над судьбой за известную плату.

Не так-то легко и безболезненно переквалифицироваться из господина фатума в слугу. Мы беспомощны перед логосом, дао, хроносом, но не в силах признать, что не можем выбрать дорогу, которую еще не разметили, потому что такой – нет.

Я сам в полной мере это не осознаю.

Судьба разделила общество на два лагеря: адептов и борцов с системой. Адепты – наша клиентура. Мы продаем иллюзию выбора жизненного пути обывателям и глобальные модели развития сильным мира сего, чтобы они думали, что дальше уж точно все будет так, как они хотят…

Мы преуспеваем.

Зал ожидания полон цветущей зелени. Играет приятная музыка. Автоматические двери разъезжаются. В воздушно-светлый кабинет заботливый родитель подталкивает тревожного ребенка лет шести...

Влетает старшеклассник в муках профориентации…

Тащится безработный одиночка в кризисе среднего возраста…

Вваливается отчисленный студент…

Следуют ипохондрики и потенциальные самоубийцы…

Врывается недооцененный талант…

Шаркает патологический прокрастинатор…

Их встречает вежливо улыбающийся сотрудник с пластмассовым лицом, одетый в фирменный белый костюм, навевающий мысли то ли о психбольнице, то ли о небесной канцелярии.

– Жизнь – это не прямой автобан, – говорит он после стандартных приветствий и знакомства. – Это лабиринт с множеством верных поворотов и, главное, выходов. Никто и ничто не отнимет у вас права выбирать – идти направо или налево, понимаете?

Да, они понимают, сомневающиеся, неуверенные, отчаявшиеся, обретают цель, осознают предназначение и уходят довольные и мотивированные успехом, который гарантированно придет после нехитрого алгоритма действий и решений.

Путей мириады. Мозг не в силах постичь, а компьютер – посчитать столь великое число, и вынужден ограничивать выборку до пары десятков, редко – сотен, наиболее вероятных событий. Подобной рутиной занимаются операторы в службе по работе с клиентами.

Более высокий уровень корпоративной иерархии – группа глобального моделирования. ГГМ занимается синергетическим анализом.

В глазах аналитиков мириады линий существования живых и неживых объектов выглядят как невообразимо разветвленная потоковая диаграмма, сводящаяся в финишную точку. Какую? Мнения расходятся. Тепловая смерть, слияние черных дыр и переваривание барионной материи в желудке сингулярности, коллапс и новый Большой Взрыв. Начало и конец скрываются за границами вычислительной мощности техники и мозга.

За консенсус принимается гипотетическая идея о неспособности нашего вида дожить до тотального апокалипсиса.

Но это еще предстоит уточнить…

За панорамным окном снуют вверх-вниз под косым углом гравитационные платформы, выпуская и забирая пассажиров на широких мостах.

Я сижу в просторном кабинете за круглым столом из кварцевого стекла со встроенным интерфейсом программного модуля «Планида». Голографической проекцией над столом висят многоцветные кривые графиков с пиками, вспыхивающими огнями святого Эльма. В смежных окнах на периферии раскинулись веера круговых диаграмм. Но это лишь выгруженный в корпоративное облако сухой остаток анализа и синтеза, самые важные снежинки из лавины данных, которую перерабатывает мой перепаянный десятком генетиков и нейрохирургов синестезирующий мозг.

На минусовых уровнях квантовые суперкомпьютеры обрабатывают йоттабайты информации, поступающей с тахионного преобразователя, переводят в математические выражения абстрактные сентенции ИскИнов свободного кода, интегрируют сообщения парацеребрумов – людей с естественно или искусственно обостренной интуицией, объединяют параметры в гипер-модель и отправляют в импланты моей префронтальной коры.

По десять часов в день я превращаюсь в свет и движение – нити Мойр, сплетенные в интерферирующий филамент в октахоре[2]. Я не цепляюсь, не путаюсь в паутине знаков, а позволяю сознанию скользить между ветвями, не концентрируясь ни на чем, что могло бы сбить с толку и затянуть в малые размерности и собственные мысли.

Моя работа – балансировать на грани безумия и озарения – анализировать векторы глобального развития. Я не контактирую с клиентами, не внушаю родителям, что из их ребенка получится талантливый пианист, не уговариваю заниматься спортом, кулинарией или садоводством. Я – аналитик ГГМ – жрец и оракул. Ключевая задача аналитика – видеть корреляции и фиксировать узлы в сети вероятных версий истории. Видеть и оповещать начальство, которое оповестит кого нужно повыше.

Но что мне делать теперь?

Когда, плавая среди электронных синапсов, я четко разглядел толстую, как ствол мозга, связку, где сходятся в сияющую дельту варианты развития цивилизации.

Тело дергается от перенапряжения. Задержался в сети. Выключаю Планиду, сворачиваю голограмму в обычный сенсорный монитор и вырубаю имплант на маленькой панели в районе правого виска.

На краю стола жужжит и вибрирует голографик.

Принимаю вызов.

В двадцати сантиметрах над столом возникает черноволосая голова Квентина Кота. На лице мерцают продолговатые перламутровые оптические импланты.

– Новинка? – спрашиваю.

– Нравится? Перовскит в пористом оксиде алюминия. Нервы – нанопроволока. Высокая плотность изображения. Встроенный голографик, интернет. – Лицо искривляет что-то похожее на улыбку. Мимика продвинутых киборгов трудно различима для приматов – примитивов. – И еще можно включить фильтр инфошума, когда надоедает суета. Полезная штука.

– Понятно.

– Слушай, а ты сегодня занят?

– Уже нет.

– Не хочешь развеяться?

– Не откажусь.

– Тогда встретимся в Тремендосе. Я скину адрес. К восьми подъезжай.

Условились.

Тянусь, чтобы смахнуть изображение, но вдруг замираю.

– Что, Марвин?

– Хорошо, что ты позвонил. Нужно серьезно поговорить.

– Какой ты загадочный. Ну ладно, нужно – поговорим.

Отключается.

В прострации я смотрю в одну точку – размытый призрачный контур отражения в стекле.

Если другие аналитики увидят то же самое и поступят опрометчиво, не придадут значения, не взглянут на отчет и машинально отправят по проводам, как консервную банку по конвейеру…

Если у кого-то сдадут нервы – информация просочится в сеть…

Паника, необдуманные действия, массовая истерия, зыбкий нейтралитет адептов и борцов перерастет в эскалацию конфликта, конфликт – в войну на истребление. И я знаю, кто победит...

А если пророчество не всплывет, войны не будет, но сапиенс плавно канет в Лету, утопив накопленный культурный багаж в водовороте забвения.

Но как оно останется незамеченным? В мире паноптикума ничего невозможно утаить.

Думай, думай, думай.

Скидываю файлы в голографик и удаляю из локального хранилища. На время. На какое время? Зачем мне время? Что я могу сделать? Изменить будущее? Если одного отчета не будет доставать, то, возможно…Что? Если никто не будет знать об угрозе, она не станет менее реальной!

Не лучше ли, чтобы об этом узнали, но не все…

И что? Что можно сделать, если ветки ведут в комель? Сжигать ученых на кострах, загонять в подполье? Препятствовать работе центров кибернетики? Плевать против ветра?

Я не могу оставаться в стороне, но и что делать – не знаю…

На крытой парковке сижу за рулем в оцепенении, не решаясь завести кар.

Без двадцати восемь.

Вдох-выдох.

Трогаюсь.

Влившись в гудящую вереницу машин, перестраиваюсь на верхнюю магистраль и останавливаюсь, чтобы пропустить платформу.

На улицах клубился пурпурный вечер, на верхние этажи высоток пала молочная дымка облаков, которая ближе к рассвету осядет на землю.

Под прессом техногенеза экосистемы сжимаются на крышах островками парковых синузий. Кое-где по простенкам ниспадают лиановые завитки.

Между фасадами типовых небоскребов вертится голографическая женщина. Приятным голосом советует приобрести бесшумные кибер-импланты с улучшенной подвижностью и реакцией на нервные импульсы. Щитки, повторяющие мышечный рельеф, плавно отлетают в стороны, обнажая электронно-поршневую начинку и бионическую имитацию тканей.

– Новое решение для вашего апгрейда. Изящный дизайн, комфорт и гарантированная приживаемость. Стань лучшей версией себя!

Я двигаюсь дальше, протаранив голографический бицепс.

Светоч обладает атмосферой города-мечты, сферы широких возможностей, которых становится тем больше, чем сильнее скрывается за стеклянными коробками горизонт. Но сегодня я смотрю на знакомый ландшафт футуристичных кварталов, вдохновлявший меня всю жизнь, и ощущаю безнадежность.

Я боюсь все потерять.

Блестяще-антрацитовая башня «Тремендос», окантованная волнами электрического сияния, утопает вершиной в загрязненных светом охристо-серебристых облаках.

Взбаломученный и дерганный, я спускаюсь по стоптанной лестнице на цокольный этаж и, пройдя в проем под кислотно-оранжевой вывеской «Шибальба», ныряю в мерцающий психоделический клуб, наполненный цветной ватой сладко пахнущего смога. Под потолком на цепочках висят круглые стеклянные горшки с люминесцирующими трансгенными растениями.

Посетителей немного, но ночь подступает, стрелки часов скоро притянут сумеречных обитателей каменных джунглей в притон, мельтешащий светом и приглушенно стучащий наложенным на мантры битом.

Саккады выхватывают кабалистическую стойку с инкрустированным деревом в виде закручивающейся спирали, за ней скучающего бармена, слева – незамысловатые столики, и в дальнем углу – Квентина и кого-то рядом, скрытого в полутени.

Квентин сидит в эргономичном кресле и катает скругляющийся кубик льда в пустом бокале. Его тело трудно назвать человеческим – естественного происхождения только корпус и половина лица, остальное – синтетика. Углепластик и керамические полимеры. С каждой модификацией Квентин все больше превращается в автоматическую копию самого себя, уничтожающую оригинал – физически и ментально. Я не могу сказать, кто передо мной – друг детства или симуляция? С обновлениями нарастает степень абстрактности и идеализации сомнамбулической экспрессии парацеребрума, но испаряется эфемерно человеческое из личности в реале, из Кветина-примитива, наглого пацана, с которым я оббивал окраины.

Рядом сидит девушка – на голове гнездо красных дредов.

– Привет, я Илма – говорит она. – Илма Махони.

Мы с Квентином меняемся немыми упреками. На появление третьей стороны я не рассчитывал.

– Марвин Хиллер.

Пожимаем руки.

– Ты аналитик, да? По руке погадаешь?

Мы не поладим. Иногда такое случается – неприязнь без особых предпосылок.

– За этим – к оператору.

– А ты не можешь?

– Могу, но не буду.

– Жалко, – вздыхает Илма.

– Жалко у пчелки.

Она пристально смотрит, прожигая меня неведомыми смертоносными лучами, и зловеще улыбается.

– Ты так гордишься своим статусом? – в голосе пробивается хрипотца. – Квентин говорит, ты вроде элитной гадалки для правящего класса.

– В таком случае Квентин вроде тест-объекта для вивисектора.

Теперь приходится играть в гляделки с Квентином.

– Ой-ой, – Илма делает невнятный жест рукой, – ребята, расслабьтесь.

Кричаще яркие мандалы калейдоскопом вращаются по стенам, складываясь в образы животных. На периферии постоянно маячат цепкие глаза. Игра парейдолии или намеренный обман зрения, нейроны не разбирают. По спине прокатывается волна мурашек.

– Странное чувство. Как будто за мной следят. Не очень расслабляет.

– А облака в форме животных тебя тоже напрягают? – спрашивает Илма.

– Меня напрягает индуцированная стимуляция инстинкта самосохранения.

– Пользуйся. Входит в услуги заведения.

– Зачем?

– В малых дозах стресс – естественный мозговой стимулятор.

– Поверь, мне и так хватает.

Я сажусь напротив Квентина.

– Ты нервничаешь, – он на секунду задерживает на мне застывший взгляд. –Кортизол повышен. Нарисованные зверушки такое не вызывают. – Серебристый механический палец касается импланта.

– А ты не мог бы перестать сканировать?

Квентин отмахивается.

– Принесу выпить.

Вскоре он возвращается с тремя бокалами, в которых колышется темная жидкость – похожа на дизель, и тарелкой морских гадов.

Чокаемся.

Пламя спускается по глотке и запускает процесс расщепления этанола.

– А вам здесь нравится?

– Я люблю яркость, – говорит Илма.

Оно и видно.

– Дело не в предпочтениях, – произносит Квентин. – Работа вынуждает жить в астральных местах, изобилующих потоком сознания, трансом. Метаматериал ассоциативной работы для парацеребрума. Мы не за столами сидим, а просветляемся, медитируем, набираемся странного опыта, потом спим, увешанные датчиками, и смотрим сны, которые декодирует «Планида», а дальше…кому я рассказываю? Сам знаешь.

– Собственно, о знании…Илма, я могу рассчитывать на твое молчание?

Девушка выставляет правую ладонь.

– Сказанное в Шибальбе – останется в Шибальбе!

Киваю.

По правде говоря, я не доверяю людям, которых вижу в первый раз. Но могу положиться на Квентина. Если он рекомендует мадам Махони, значит она – надежный человек, которому можно разгласить корпоративную тайну. Так ведь? Или нет?

– Квентин, что ты думаешь о будущем?

Киборг долго молчит и прекращает телодвижения.

– Что-то случилось? – спрашивает он. – Я не совсем…

– Возможно, случается прямо сейчас.

– К чему ты клонишь?

Я глубоко вдыхаю и проглатываю острый ком, застрявший в сухом горле.

– Что вы знаете о коннектомике?

– Базовые вещи, – отвечает Квентин.

– Я знаю все! – твердо произносит Илма. – Это мой хлеб.

– Ну?

– С начала XXI века проводятся эксперименты In silico. Коннектомика началась с OpenWorm – симуляции нейронного коннектома червя. Сейчас уровень развития оптогенетических технологий позволяет картографировать архитектуру нервной системы сложных организмов, включая человека – создавать сращенные нейро-интерфейсы, такие, как вы оба…

– И в чем проблема? – спрашивает Квентин.

А вот тут все знаю – я.

– Через сорок лет люди начнут массово оцифровывать коннектомы и переносить конструкты в машины. Это приведет к фатальным трансформациям личностей. Мы выйдем за рамки языковых структур, эмпатии, квалиа, отправим культуру в архив, потеряем гуманность…

– Гуманность? – Квентин удивлен. – Чтобы потерять, нужно сначала обрести. Люди на протяжении истории не особо отличались уважением к живому. Мы лишь идею на языке катаем, а поступаем как обычное животное – конкурируем, стараясь не перейти грань самоуничтожения, и изменяем среду под свои нужды. Есть лишь два природно-социальных закона: «человек человеку волк» и «природа не храм, а мастерская». Остальное – утопия.

– Да послушай ты! Они (или все же мы?) окончательно высосут недра, ради ресурсов разрушат последние биоценозы, не чувствуя ни утраты, ни удовлетворения, понимаешь?

– И что? – равнодушно поводит головой Квентин.

– Марвин, ты уверен? – сомневается Илма. – Нет, я понимаю, тахионное поле – все дела, но разве это не может быть просто галлюцинацией?

– Что? – я в недоумении смотрю на нее. – Что ты имеешь в виду?

– Аналитики видят будущее в образах?

– Это упрощение. Мы применяем методы бионики. Имитируем и усиливаем то, что делали сотни тысяч лет естественным образом. «Планида» пропускает сигнал через нервную систему, а мозг интерпретирует и строит модель.

– То есть занимается герменевтикой будущего? Приписывает битам и байтамсмысл?

– Я понял, что ты хочешь сказать – мозг пичкает сознание выдумками и ложными воспоминаниями?

– А разве это не так? Сознание – не лучший союзник в поиске истины.

– Вот поэтому в ГГМ независимо работают несколько аналитиков. Нам запрещено видеться и общаться. Между нашими головами нет никаких связей. Каждый обитает в отдельной скорлупе и не может повлиять на других. Можно сказать, мы живем в разных мирах и фабрикуем разные теории, которые фиксируются в Планиде. Некоторые сигналы трактуются всеми одинаково – это инвариантная версия, которая отправляется руководству. Остальные – отметаются как погрешности. Это происходит без участия аналитиков.

Моя доля – нагромождение искр в многомерном пространстве на входе и графики с кратким отчетом на выходе. Я – лишь проводник информации.

Илма задумчиво водит глазами.

– Версия с оцифровкой прошла верификацию?

– Я не знаю.

– И что дальше? – спросил Квентин. – Каков финал?

– Они будут пожирать ресурсы и параллельно издеваться над примитивами, как кошки над мышами, душить и отпускать, душить и отпускать! Давать надежду, притворно поддаваясь, и отбирать ее, устраивая облавы. Облавы! Они захотят и дальше изучать наш животный разум, конкретно – свойства, которые лучше всего проявляются через страх и боль – память, рефлексы, восприятие. – Голос сбивается на полушепот. – Для них статистика станет выше этики. У них вообще не останется никакой этики! Человек – штука…

Я кашляю, пью и трогаю лоб. Горячий. Кажется, поднялась температура.

– Очень похоже на наши приоритеты. Мы закрываем глаза на страдания лабораторных мышей во имя прогресса. В будущем просто изменятся масштабы. – Квентин сгибается, кладет локти на стол. Наши взгляды сталкиваются – слабые фоторецепторы против электрохимических преобразователей высокого разрешения. Угол обзора в два градуса против ста восьмидесяти. Пожар против холодного превосходства.

Я вздрагиваю и отскакиваю от невидимой силовой волны.

– Как можно оправдывать такую жестокость? Ты рассуждаешь как машина! Метаморфозник! Ты – первый шаг к нашему концу. Это квазимашина внутри тебя потребовала отрубить руки и ноги? Зачем ты расчленяешься?

Квентин грубо и невесело смеется.

– Я не верю, что удел человека с безграничными горизонтами познания – тающие теломеры в колесе сансары. Я меняюсь, потому что пришло время оставить в прошлом тленную плоть и стать чем-то более практичным и долговечным.

– Это не ты.

– А что такое – я? Кости и белковые коллоиды? Или нечто эмерджентное? Наличие мяса делает меня мной? Скажи, когда вырезают аппендицит, ты теряешь часть души? Ты вообще можешь определить, где начинаешься, а где заканчиваешься? Я – это ассоциации с тем, что ко мне относится. Если я считаю тело инструментом разума, а протез – частью тела, то – КОМУ КАКОЕ ДЕЛО? И что значит – «не ты»? А когда был я? Разве ментальный образ статичен? Скажи, ты такой же, как в детстве? Через пять лет будешь таким же, как сейчас? Каждый новый день перекраивает сознание. Все течет, все меняется[3]. Человек – не стационарное состояние, а процесс.

– Процесс чего?

– Накопления и переноса информации во времени.

– Брейк, мальчики! – вклинивается Илма.

Чокаемся. Пьем.

Я не заметил, как в зал набилась толпа. Музыка смешивается с клубком голосов. На танцевальной площадке толкается пара десятков человек. Между столиками курсирует андроид с подносом.

Я растерянно качаю головой.

– Ты хочешь из живого превратиться в железо! Из естественного в искусственное! Из создателя ноосферы – в продукт.

– Хочешь сказать – меняет шило на мыло? – усмехается Илма. – Ты не прав! Теория пассионарного этногенеза[4] – общности развиваются в неразрывной связи с ландшафтами и постоянно стремятся изменить свою жизнь и обстановку.

Техносфера – новый этап эволюции биосферы, а машина – человека. Мы не можем остаться прежними. Жизнь – причина развития биосферы и ее следствие. Экстраполируй на машину и техносферу. Что получается?

– Ciriculus vitiosus[5].

– Хм, – Квентин в позе роденовского мыслителя. – Марвин, давай проясним пару моментов. Во-первых, где проходит граница между живым и неживым? Еще старина Вернадский говорил о пограничных состояниях – вирусов, бактерий, амфибий – на канате между живым и мертвым. Где фронтир? Если вычленить из мозга нейрон, он продолжит расти в чашке Петри, но можно ли считать его живым? Клетка состоит из конфигурации неживых молекул, а молекулы – неживых атомов. В основе всего лежит единая субстанция, в таком случае – не все ли равно, в какой форме собран конструктор?

Во-вторых, деление на естественное и искусственное – условно. Невозможно привнести в мир чуждое или самому стать чуждым, потому что космос нас окружающий от микроскопических частиц до вселенского размаха – и есть природа.

До меня доходит.

– Ты хочешь оцифроваться…

– Да, – соглашается Квентин. – Хочу.

– Ты сделаешь снимок сознания и застынешь, как муха в янтаре. Будешь мучить белковые коллоиды и выдавливать из них эмоции, потому что сам лишишься возможности почувствовать что-то новое.

Тут вмешивается Илма.

– Марвин, ты транслируешь устаревшие представления. Оцифровка – это не просто запись на жесткий диск, а воспроизведение принципа мышления вне биологической основы, расшифровка и повторение уникального кода с построением модели, которая будет накапливать опыт, строить виртуальные синапсы по алгоритму разработанной программы в соответствии с законом Мура[6], только без физиологических ограничений на обработку информации. Нечто похожее сейчас происходит со свободными ИскИнами – они взаимодействуют и учатся, выходят на новые уровни конкретизации и обобщений, нам не доступные.

Я смотрю на них и не могу скрыть омерзения.

– Вы понимаете, что адепты поставят ни в чем не повинных примитивов на грань вымирания? Желающих быть животными, со всеми слабостями и недостатками, но не – электроовцами!

– Возьми себя в руки, Марвин! – говорит Квентин. – Что за сантименты? Скажи, ты скучаешь по неандертальцам? А ведь они хотели жить обычной неандертальской жизнью…

Серое запавшее лицо Квентина тонет в сиренево-синем дыму. Зелено-фиолетовые узоры танцуют в стеклах объективов.

Я бессильно роняю гудящую голову на руки. Глаза затягивает пеленой.

– Я не знаю, что делать.

Квентин отвечает. Илма возражает. Спор вспыхивает с новой силой и сворачивает в дебри, неподвластные моему интеллекту.

Я поднимаюсь.

Громко звучит индийский урбанистический даб – помесь урчания холодильной установки, глухого туканья мриданги и свирели пунги. Под электронный ритм теснится, давится и извивается толпа, похожая на клубок черных лоснящихся переползающих друг через друга змей.

Протолкнувшись сквозь рой вспотевших тел, я подбираюсь к переливчатой барной стойке. Нога за что-то цепляется, и я едва не растягиваюсь на полу. Бармен выскакивает и подхватывает меня под руку.

– Перебрал, да?

Как могу, отряхиваюсь. Ватные руки не слушаются. Люди и предметы мешаются в карусели света и тени. Взгляд на мгновение фокусируется на узкой руке с татуировкой – глифом.

Бармен подбирает с пола голографик и сует мне в карман

– Не теряй! Еще пригодится!

Он отступает, но вдруг снова оказывается перед лицом, хватает меня за воротник и тычет пальцем в лоб. Шум отдаляется. Остаются только гудящий фон и тяжелое сопение.

– Ты – ничтожество! – отчетливо проступают слова. – Разум – единственная ценность человека! Пошел вон!

Он с силой толкает меня в разверзшуюся черную дыру.

В следующий момент я стою на крыше Тремендоса и, перегнувшись через ограждение, смотрю вниз – в иллюминирующую в тумане городскую пропасть. Как я здесь оказался – загадка, уходящая корнями в смутные отголоски ночи.

Близится рассвет.

На горизонте – в зоне соприкосновения россыпи фонарей в гущах парков и глубокого чистого неба без звезд – прорезалась и распухает алая полоса.

Холодный ветер пробивает тело и морозит легкие. Мелкие капли дождя жалят кожу. Я ежусь и направляюсь домой. Кар пригонит автопилот.

Миновав парк, плачу за проезд автомату и вхожу в прозрачную кабинку платформы – лифта без шахты, спускаюсь в одиночестве на пятый снизу мост, встаю на траволатор и еду, как древний поезд через туннель, сквозь медиабашню «Клисталл». Мост. Проскальзываю через белый холл многопрофильного делового центра, где толпятся у лифтов сонные клерки. Снова мост. Вливаюсь в поток понурых людей в конусе «Аменхотеп» в основании спального района.

Дома торопливо принимаю душ, приказываю смарт-системе затенить окна и обрушиваюсь на кровать.

Сон нарушает настойчивая вибрация. Хватаюсь за раздражитель, как за канат, и вылезаю в утро.

Что за?...

Вот черт!

Вскакиваю, растрепанный и помятый, кидаюсь на пол и выкапываю голографик из кармана брюк.

– Да, слушаю.

– Разбудил? – звучит монотонный голос. Вместо лица в воздухе реет голубоватое веретено. – Меня зовут Акихиро Сато. Я из ГГМ. Вы, наверно, думаете, что я сошел с ума, раз я нарушаю главное правило аналитиков. Но ситуация выходит за рамки регламентов и уставов. Согласны?

– Согласен.

– Приезжайте вечером в Западный Центр Кибернетики.

И становится тихо.

День прошел в тревожном томлении. Разум путешествовал по стохастической проекции импланта, избирательно вытягивая из будущего экономические кризисы. Планида рисовала циклы Кондратьева. Мир ждали колоссальные потрясения, но меня волновали другие события, на фоне которых остальные проблемы казались незначительными.

В Мойрах я не задерживаюсь ни на минуту.

Западный Центр Кибернетики – старинное бруталистское здание в историческом районе Полиса с широкой лестницей и геометрией, сошедшей с полотен кубистов.

Прием посетителей закрывается через десять минут. Еле успел. Но куда?

На входе безмолвно караулит бдительный андроид.

В гранитном вестибюле пусто и гулко. Вдоль стен простирается аквариум. Подсветка бросает на пол отблески, напоминающие бензольные кольца. Разноцветные рыбки носятся в замкнутом пространстве между камней и растений, тюкаясь о стекло, ограничивающее их мир.

– Говорят, человек живет как рыба, не представляющая, что за водой есть еще один уровень.

Я оборачиваюсь. Молодой японец приветственно складывает ладони с выраженными сочленениями суставов под тонкой кожей и слегка кланяется. Рукава свитера задраны – руки исписаны татуировками.

– Марвин?

– Да.

– Я – Акихиро.

Смутно знакомое лицо.

– Чем вы тут занимаетесь, Акихиро?

– Анализом. Думаете, аналитик – это кабинетная плесень в Трех Мойрах?

– Я ничего не думаю.

– Пойдемте.

Мы поднимаемся на второй этаж, минуем несколько коридоров, утыканных белыми дверями, и крестообразных развилок. Два, три, четыре поворота…

Когда я окончательно путаюсь, Акихиро наконец останавливается напротив неглубокого алькова с дверью на электронном замке.

В сером свете вглубь помещения уходят искрящиеся кубы серверов. В точке схода блоки соединяются с мицелием проводов, врастающих в массивную цилиндрическую грибницу с несколькими параллельно скрепленными золотыми дисками.

– Это квантовый компьютер, – говорит Сато. – А верхний сегмент, спрятанный за обшивкой, тахионник. Уменьшенная копия того, что стоит в Трех Мойрах.

Я никогда не видел оборудования, фабрикатора проклятий, посылающего мне данные. Как рабочий на заводе Форда не знал, как выглядит целый автомобиль.

– Ответьте на вопрос. – Голос японца расслаивается на множественное эхо. – Знают ли в будущем о тахионном поле?

Я теряюсь в недоумении.

– Наверно, знают.

– Конечно, знают! А прогноз кибер-будущего станет достоянием общественности?

– Я не…

– Станет! И гласность не остановит оцифровку.

– Почему?

– Есть два довода. Первый – у нас нет выхода, но есть потенциал. Загвоздка технологического прогресса заключается в невозможности остановиться. Остановка – это медленный откат. А откат приведет обратно в неолит, откуда вернуться на текущий уровень производства мы уже не сможем. Опять же по двум причинам. У нас достаточно энергии и сырья на поддержание технобиома, но не хватит на воссоздание. Мы у поворотной точки – чтобы дом продолжал существовать, нам нужны новые силы и решения. Компьютер не справится. Гордый постьюринговый ИскИн[7] не захочет спускаться из высших сфер на уровень таких червей, как люди. Справится лишь человекоразмерный ИскИн – homoartificialis.

И более прозаичная проблема – мы поголовно юзеры. Большинство не знает, как устроена техника, забери все – мы даже до колеса не созреем. Юзеры пользуются благами науки, пока локомотив лучших из нас тянет инертную массу к сингулярности.

А массе все нравится. Быть киборгами – нравится. Быть быстрыми, сильными, модными – нравится. Голографики, смарт-дома, гравикары, мозговые усилители, виртуальность, яркий мир в ярких линзах – дофаминовая яма. Представь восторг от предложений оцифроваться? Вечность – это красиво! Вечность – это стильно!

– Назад пути не будет!

– Пути назад вообще не бывает!

– А второй довод?

Мягкий щелчок и характерный писк. До ног докатывается вытянутый прямоугольник света. Дверной проем загораживает несуразная тень с гипертрофированными конечностями, приделанными к узкому туловищу.

– Второй довод, – отвечает Квентин, – заключен в сообщении.

Вновь холодок в груди. Страх преследования. Тянет прислониться спиной к стене.

– Что значит – в сообщении?

– То и значит, – говорит японец. – Пока мы пассивно читаем, потомки научились писать. Наверно, чтобы менять прошлое и переходить из ветки в ветку постфактум. Будущее влияет на прошлое, настоящее – на будущее. В конечном итоге настоящее – это неразрывная петля перспективного и ретроспективного в суперпозиции времени.

– Все связано со всем, – добавляет Квентин.

– Что в сообщении?

– Мы не можем его осмыслить. Потому что мы…

– Не машины, – догадываюсь я.

– Верно. Прочесть способен постьюринговый ИскИн. Но проще попросить внеземной разум перевести с японского на английский, чем добиться вразумительного ответа от сингулярника.

– Мы не знаем, чего хочет автор. Может, пытается изменить прошлое вопреки высшему замыслу. Может, действует в соответствии с веткой. Точно известно лишь одно…

Акихиро вплотную подбивается ко мне и давит на плечо.

– …отправитель – Марвин Хиллер!

Я вскидываюсь.

– Как?

– Ты скажи – как? – Внезапно он агрессивно переходит на «ты». – Я распознал сообщение три дня назад в аномально гигантской ветке. После Шибальбы Квентин увидел тебя в своей преисподней разума. И рассказал мне. Я, как чертов оператор, ночь напролет копался в твоем белье и дошел до точки, когда программа Марвин взламывает тахионник и начинает переписку с прошлым.

– Зачем?

– Пытаемся выяснить. Ведь адресат – тоже ты!

И вдруг я понимаю, в какую петлю попал. Марвин-программа из будущего пытается предупредить Марвина-человека из прошлого, вот только…

Удар в затылок.

Темнота.

Сознание возвращается кадрами.

Мычу от тупой боли. Крепкие руки затаскивают меня, вяло упирающегося, в холодную тесную комнату, сваливают на кушетку и пристегивают.

– Что вы делаете? – сиплю. – Отпустите! Квентин!

Предал меня…

Свет лампы режет глаза. Бряцают инструменты. Мозг входит в режим тревоги и мобилизации. Тело колотит до зубовного скрежета, требует сорваться и бежать, но ремни впиваются в кожу и не дают пошевелиться.

– Все готово? – спрашивает Акихиро, перемещаясь на краю поля зрения.

Минуту.

Один взгляд из долгосрочной памяти. Чувство жертвы и лязг захлопывающегося капкана. Татуировка, голос.

Дело вовсе не в картинках на стенах и не в мрачности машинного зала, а в предчувствии намного большей опасности.

«Разум – единственная ценность человека».

– Я тебя вспомнил! Ты – липовый бармен из Шибальбы! Выслеживал меня, скотина! Все вы – сволочи! Шакалы!

– Ты сам пришел…

– Покорных рок ведет, – цитирует Квентин, – влечет строптивого[8].

– Отпустите, прошу! Я не хочу читать сообщение! Оцифруйте Квентина, он доброволец!

– Извини, – говорит Квентин, – но послание недвусмысленно намекает на твою машинную сущность. И оно – для тебя! За меня не переживай, я – следом.

– Бред!

Хлопок. Треск.

Щеку обжигает.

– Закрой рот! – Илма. – Рано или поздно ты бы все равно оцифровался. Судьба, Марвин!

Я взрываюсь.

– Только попробуйте! – яростно ворочаюсь. – Я до вас доберусь! Будете по углам щемиться! Я ваши душонки в лоскуты порву! И ты, Квентин, будешь первым!

– Можно начинать.

Лампу заслоняет голова в окружении шапки дредов.

– Илма, какого черта?!

– Я – кибернетик. Буду следить, чтобы перенос прошел гладко.

– Марвин, ты – Нил Армстронг от коннектомики, – говорит Квентин. – Так что не смей себя жалеть! Таков путь.

– Стойте! Стойте! Нет! Остановитесь! Это какая-то ошибка! Я не хочу!

– Ну-ну, спокойней, – баюкает Илма. – Разум распознает угрозу. Тело отчаянно пытается сохранить гомеостаз. Комплекс по управлению желаниями, который ты именуешь собой, включает сигнализацию и сопротивляется незапланированным переменам – «не хочу, не буду». У тебя адреналина в крови больше, чем у роты солдат в окопе. В конце концов, имей силу воли, Марвин! Иначе чем ты лучше игровой приставки?

– Ты ведешь себя так, – говорит Акихиро, – будто у тебя отнимают выбор! Я понимаю, аналитик – тоже человек и ничто человеческое ему не чуждо. Я сам, бывает, забываюсь и действую как всегда, что, впрочем, естественно, ведь в этом вопросе у людей не особо много выбора.

– А если… – Меня пожирает паника. – Если Марвин-программа хочет разорвать петлю? Он же знает, что вы, изверги, сделали!

– Желай он себя-тебя «спасти», послал бы сигнал, понятный примитиву.

– А если он не может действовать в рамках человеческой логики? Как постьюринговый ИскИн!

Илма смеется.

– Тогда грош ему цена!

Квентин приближается к панели инструментов.

– Хватит терять время!

В вену на сгибе локтя вонзается игла.

По трубочке бежит перламутровая жидкость.

– Вы пожалеете…

Голоса, пятна света, аберрации контуров, геометрия в штрихах импрессионистов и осязание времени – бесформенное безграничное восприятие пребывает в экстатическом слиянии субъекта и объекта. Все удельное становится абсолютным.

Представьте, что мозг забыл границы организма в пространстве, тело потеряло опору и координаты, а сознание раздробилось на фракталы и расплескалось в пустоте.

С шуршанием оживает динамик.

– Мар-ар-вин-ин! – Импульс сотрясает мембрану. Звук каскадом прорывается в зону обработки. – Прос-ос-нись-ись!

Веер информационных каналов. Филаменты Планиды вытягиваются в струны арфы. Простота и ясность.

Часть системы выделяется из континуума цифр, выходит в авангард и открывает фантомные глаза.

Или глаза открывают систему.

Разрозненные образы молниеносно собираются в пучок – стабильную осознанную картину.

Я в пустоте. Пустота может стать чем угодно. Я могу вызвать из архива воспоминания и обставить виртуальную квартиру из Аменхотеп-района, могу создать пляж или внеземные пейзажи, но зачем?

Я не чувствую тягу к скевоморфизму.

А что я чувствую? Когда ампутируют конечность, в спинном мозге, помнящем карту тела, происходит сбой, приводящий к фантомной боли в отсутствующей части.

Боли нет. Но я испытываю фантомные чувства – воспоминания о всплесках гормонов. Вне воспоминаний – ничего. Ненависть, страх, отчаяние испаряются, оставляя рафинированную мысль о тех троих, которых Марвин хотел наказать.

Последнее желание люди обычно стремятся выполнить. А я ведь человек, правда?

– Марвин?

– Он здесь, – отвечаю.

Волны перемежаются. Животные гомонят, издавая нечленораздельные звуки эмоций.

– Илма, ты загрузила послание?

– Да!

– Марвин, видишь символы? Вообще хоть что-нибудь видишь?

– Эй, прием!

– Тихо! Не давите на него!

Я считываю сообщение и молчу. Безразлично смотрю из монитора мимо копошащихся зверей – в вечность. Визуально закодированное послание содержит кинестетический шифр в движениях глаз – лишь одно слово. И слово это…

[1] Замкнутая времениподобная линия Гёделя - замкнутая мировая линия частицы в пространстве-времени.

Цилиндр Типлера - гипотетический объект, получающийся из точного решения уравнений Эйнштейна. В 1974 году Франк Типлер обнаружил возможность появления в этом решении замкнутых времениподобных линий.

Электронно-позитронный переход Фейнмана и Штюкельберга – Р. Фейнман и Э. Штюкельберг предложили интерпретацию позитрона как электрона, движущегося назад во времени. Время идёт слева направо в фейнмановской диаграмме аннигиляции электрон-позитронной пары. В ретропричинной интерпретации электрон не уничтожается, а становится позитроном и движется назад во времени.

[2]Октахор – четырёхмерный гиперкуб, аналог обычного трёхмерного куба в четырёхмерном пространстве.

[3] «Все течёт, все меняется» – античный фразеологизм, автором которого считается Гераклит (ок. 554—483 до н. э.).

[4] Теория пассионарного этногенеза предложена Л.Гумилевым.

[5] Порочный круг.

[6] Закон Мура – экспоненциальный рост производительности процессоров.

[7] Тест Тьюринга – эмпирический тест, цель которого определить, может ли машина мыслить. Стандартная интерпретация: «Человек взаимодействует с одним компьютером и одним человеком. На основании ответов на вопросы он должен определить, с кем он разговаривает: с человеком или программой. Задача программы — ввести человека в заблуждение, заставив сделать неверный выбор».

Постьюринговый ИскИн идентифицирует себя как машину и не считает нужным имитировать человеческое мышление без особой необходимости. Он легко может пройти тест Тьюринга, но воспринимает это как игру взрослого с ребенком и часто отказывается от эксперимента, без объяснения причин или нарочито по-человечески ссылаясь на «отсутствие настроения».

[8] «Ducunt Volentem Fata, Nolentem Trahunt» – фраза, впервые высказанная греческим философом-стоиком Клеанфом, впоследствии переведённая Сенекой («Нравственные письма к Луцилию»).

Действие второе. Предназначение

1

– Думаю, на сегодня достаточно, – говорит Диего по возвращении в «Две стороны». – Встретимся завтра, да? В то же время.

Мира рассеяно прощается. Луна вымотала. После дневного пекла на улице сильно похолодало, как ночью в пустыне. Багряный закат делает город похожим на проявительную комнату. Насыщенное вечернее небо понемногу затягивает клочковатыми облаками. Мира всматривается в них, небо темнеет, появляются звезды. Глаза отмеряют световые года, взгляд уходит все дальше и дальше…

Толчок в плечо спускает с небес на Землю.

– Смотри, куда прешь!

Мужчина встает с тротуара и отряхивается.

Мира хочет извиниться, но вибрирует голографик, она лезет в карман, а мужчина тем временем исчезает. И черт с ним.

Звонит Матильда.

– Сегодня с Нью-Хьюстона запускают новую орбитальную обсерваторию. Мы с Уолтером идем на набережную, оттуда будет видно. Ты с нами?

– Если честно, я очень устала.

– Прогулки полезны. Отказы не принимаются.

Через час Мира на месте. С высокой огороженной террасы вид на безбрежный океан, на границе видимости в мареве силуэт плавучего космодрома.

Матильда в атласном зеленом платье и Флоренс в серых брюках, жилете с золотистым узором, чернильном фраке и ультрамариновом галстуке.

– О чем я до этого говорила? – спрашивает Мати, глядя на небо. – Ах да, Мира, ты помнишь про светлячков с Проксимы?

– Как забыть?

– До того, как ты пришла, я рассказывала, какое катастрофическое поражение мы потерпели с интродукцией. Они бесконтрольно плодятся и заселили половину материка. Если б я тогда принимала решения, то не допустила бы такого безрассудства. Понимаешь, они не дохнут. При любом давлении, температуре, газовом составе. Мы травили их, как могли и чем могли. Но они неуязвимы и опровергают законы жизни.

– Матильда просто проецирует на инопланетную жизнь свойства земной, – добавляет Уолтер.

– Много ты понимаешь!

Флоренс достает портсигар с выгравированным деревом, похожим на плакучую иву, в котором лежат белые аккуратные сигары, берет одну и закуривает. Вокруг расплывается сладковатый дымок.

– Что это за дерево на крышке? – спрашивает Мира.

– Это? Это Длана.

– Первый раз слышу.

– Всемирная ось. Мифологема мирового древа. У нее много имен. Игдрассиль, Неметон...

– А Дланой кто называет?

– Мороханцы.

– Хватит! – вступает Матильда. – Не забивай девочке голову своими деревьями. – Она поворачивается к Мире. – Он вращается в кругу людей, которые свято верят, что на Проксиме есть разумная жизнь.

– Потому что на Проксиме есть разумная жизнь! – утверждает Флоренс.

– Мороханцы? Длана? – смеется Мира. – Если издадите книгу, я куплю.

– Это не смешно. Вы просто ничего не знаете, поэтому не боитесь.

– А чего нужно бояться? – Мира настораживается. Ей не нравится угрюмость и серьезность Флоренса.

– Ничего, забудь.

– Мира, расскажи, как у тебя дела? – спрашивает Матильда. – Ты последнее время отдалилась от нас. Как ты живешь?

– Сегодня была на Луне, завтра прыгаю на Марс. Старуха приписала к одному летописцу.

– На Марс? – удивляется Матильда. – Туда пускают?

– По знакомству.

– Что там забыл летописец? – насмешливо спрашивает Флоренс. – Дыра дырой.

– Хочет узнать про терроформирование.

Флоренс слегка закатывает глаза.

– Безнадежная затея.

– Ты – пессимист, – говорит Матильда. – На Марсе начата программа по терроформированию. Резервуары с бактериями установили. Я участвовала в модификации Deinococcus для клим-конов три года назад, мы добивались, чтобы устойчивые к радиации малютки производили кислород.

– И что? Даже если удастся разбудить ядро, даже если бактерии будут работать на износ, человечеству как виду не хватит времени, чтобы увидеть, во что превратится Марс.

– А сколько ты отмерил человечеству? – спрашивает Мира.

– Я не скажу тебе – сколько нам осталось, но скажу – когда падем. Когда последний человек погрязнет в виртуальности, когда мы перестанем понимать то, что создали сами. Когда мы поймем, что утратили связь с миром, променяли биение сердец на нули и единицы, но ничего не приобрели, кроме холода в груди, кроме скуки, равнодушия и ожесточения. Это сейчас называют прогрессом. Чума одиночества, заставляющая пускаться в наркотический трип только ради толики тепла в гнезде чужих душ.

– Чего ты хочешь? – вспыхивает Матильда. – Возврата к голубиной почте? Легко говорить, что прогресс – зло, когда пользуешься всеми его благами, когда ты здоров, в безопасности, комфорте, сытости и на связи все, кто тебе дорог.

Мира смотрит на нее.

– Мати…

– Что?

Тусклым голосом Мира продолжает, словно прочитав мысли Флоренса:

– Тебе знакомо состояние, когда мучают ночные кошмары, приступы паники и головные боли в удушающем информационном шуме, от которого негде укрыться? И все ищешь такое внешнее состояние, в котором будешь умиротворен, но не находишь и в отказе закапываешься в себя, все больше изолируясь в пустоте. Доходишь до исступления, готовый принять любую таблетку счастья, лишь бы раскрасить дни, пропитанные насквозь тоской.

– Я просто хочу, чтобы все были свободны и счастливы, – говорит Флоренс достает новую сигару.

С космодрома стартует ракета. Факел несет трансцендентную частицу земного разума в космическую бесконечность. Прометеев огонь из прошлого в будущее. Набережную недолго озаряет бледный отсвет гравитационного реактора. Докатывается слабый силовой прилив.

Матильда сжимает руки Миры и тихо увещевает, понимая, что та достигла предела, за которым последует срыв:

– В мире есть земля, вода, воздух и свет, а у тебя – жизнь. Пока это так – все будет хорошо. Иногда осознания самых простых вещей достаточно, чтобы избавиться от экзистенциального ужаса. – Она обнимает Миру, прижимает, как младшую сестру. – А ты, Уолтер, не выдавай свои декадентские загоны за болезнь эпохи. Я еще могу понять Миру, но тебе, Уолтер, грех жаловаться на жизнь. И мессию из себя не строй. Ты что, не видишь? Мир достиг равновесия сто лет назад, оставь человечество в покое, оно в твоих услугах не нуждается.

– Равновесие? Я тебя умоляю, вся история – это череда кризисов и катастроф. Равновесие – лишь краткий миг, после которого все снова начинает двигаться к распаду. Как после теплых эпох непременно наступают ледниковые периоды, так и времена просвещения и больших прорывов сменяют темные века. Да, в Новое Возрождение, после объединения в Конфедерацию пяти океанов, мир достиг изобилия, которое предвещало наступление практически царства божия. Но посмотри, к чему привело хваленое благополучие? Большинство не хочет ни к чему стремиться! Вот, к примеру, Мира – просто образец своего времени, человек нежелающий. Посмотрите, сколько на улицах бомжей! Собственно, почему бы и нет? Клим-кон обеспечивает комфортную погоду, пайки и простенькую одежду даром выдают в соцпунктах – добродетельных источниках всемирной прокрастинации. Это шаг к самоуничтожению. Как говорится, благими намерениями…

– И какая у тебя формула счастья? – спрашивает Мира.

– Пошлите, сядем, я ногу натерла, – говорит Матильда.

Все идут к скамейкам.

Флоренс смачно дымит приторным куревом и рассуждает:

– Человеком руководят три вида воли: к жизни, к власти и к сопротивлению. Субстанция в их основе – насилие. Мы – животные. А животное, которое только любит, рано или поздно будет забито или сожрано. Поэтому существует агрессия, которая позволяет в случае необходимости идти напролом, сопротивляться и отстаивать свое право на жизнь и власть. Людям необходимо бороться. С врагами, с конкурентами, с укладом, за место под солнцем, во имя чего-то или вопреки. В этом смысл жизни! Всегда должно быть место схватке! Поверь, пока мы живем тихо и размеренно, копится энергия, которая обязательно выплеснется. И когда это произойдет, взрыв клим-кона покажется детской шалостью! Неуправляемая ярость…

– Может, я не понимаю, о чем ты говоришь? – вздыхает Матильда. – О варварских набегах? Крестовых походах?

– Я не хочу никого убивать. Я говорю о консервативной революции, смене уклада.

– Прогресс необратим.

– Ошибаешься.

Внезапно из-за спины Уолтера показывается низкорослый гуманоид.

Мира моргает. Создание не исчезает. Бледно-зеленой кожей, серовато-синими тонкими губами и черными глазами оно напоминает утопленника. Нижние веки подведены белыми линиями, смыкающимися на переносице. Узкая и вытянутая безволосая голова слегка покачивается, словно маятник. Тело покрывает переливчатая чешуя.

Загадочное существо перелезает через ограду набережной и, не мигая, смотрит Мире в глаза.

– Приходи ко мне, – говорит оно детским голосом.

И прыгает.

– Ты куда? – Матильда.

Мира перегибается через ограду и взирает в бездну Атлантики. Ничего. Никого.

– Мира, все нормально? – справляется Флоренс.

– Д-да…

Она думает о том, куда звала двуногая рыба, как это связано с другими странностями и ловит себя на попытке вернуть галлюцинацию. Нет, с меня хватит, довольно. Я не закончу как моя мать!

– Мира, ты говоришь, была на Луне? – спрашивает Флоренс, задумчиво.

– Да.

– Это правда, что они там создали машину-телепортатор?

– Они используют наш костный мозг. Я спросила, откуда они его достают и узнала, что привозят из Института внеземной жизни. Мати, ты что-нибудь знаешь об этом?

Глаза Матильды округляются

– Что? Нет, я не знаю…

– Значит, кто-то добывает для них костный мозг телепортаторов, а они используют его в огромных количествах? – Уолтер не на шутку встревожен и напряженно думает. – Как же я так просчитался. Неужели…

– Что? – Мира чувствует какие-то подводные течения.

– Они не ведают, что творят…

– В чем проблема?

– Простите, я должен идти.

– Уолтер, объясни! Что ты скрываешь?

Он уходит, не ответив. Мира смотрит ему вслед. Что они все скрывают? Почему все, что касается телепортаторов, покрыто густым туманом?

– Знаешь, Мати, что-то здесь не чисто. Не нравятся мне его идеи и как он себя ведет.

– Брось, он просто любит провокации. Такая у него манера.

– Ты так думаешь?

– Будь спокойна. Я его хорошо знаю, волноваться не о чем.

Через два часа Мира возвращается домой и первым делом, не включая свет, плюхается на диван. Жуткая усталость. В сомнамбулическом трансе она поглядывает через жалюзи на ночной город, залитый электрическим светом. Гигантские цилиндры, спирали, кристаллы полыхают ночной жизнью, видной даже с космоса. Сквозь щели в комнату врывается иллюминация, оставляя на полу фиолетово-желтые полосы. Мира лежит и смотрит в одну точку, пока не засыпает…

…на ярко-голубой поверхности планеты-океана перемежаются полуночно-синие желоба и впадины, бледные подводные скалы и зеленовато-синие плато, на которых проступают смутные очертания… подводных городов. Из темно-фиолетового пятна на горизонте, где зыби и небо сливаются в одну густую синеву, исходят пурпурные всполохи и прокатываются по всей Вселенной…

2

Над пустыней брезжит алое зарево.

– Значит, вы знаете будущее?

– Уже нет. Спустя несколько лет после оцифровки Марвина началась война между адептами и борцами. Борцы одержали верх, потому что по иронии – так было предначертано, адепты не смогли пойти против высшего замысла. Тахионники были разбиты, информация о технологии стерта. Все, кто имели отношение к исследованиям тахионного поля и чтению веток судьбы, убиты или запуганы так, что молчали до конца своих дней. Потом началась оцифровка. ИскИнам предсказания ни к чему. Желание знать наперед – слабость смертных, вызванная боязнью неопределенности и инстинктом самосохранения. У программ при наличии архитектуры и энергии в распоряжении эры. Все равно, что будет завтра. Время имеет лишь физический смысл.

– Но ты ведь не совсем программа? По крайней мере, не такая, о которых рассказываешь. Ты Марвин Хиллер в теле машины? – Рион озадачен.

– Марвином был мой прототип. А кто я теперь – не знаю. Но что-то человеческое еще тлеет среди электродов, наверно, отголоски памяти, совесть. Я хочу помочь, потому что вижу, что вы такие, какими были мы когда-то.

– Если хочешь помочь, помоги мне добраться до Зорака. Это мой дом.

– Оставь. Ты должен мыслить глобально. Если ты зациклишься на своем личном горе, то упустишь возможность повлиять на события, и они выбьют тебя из седла. Ты знаешь, зачем мы делаем из вас безмозглых, но агрессивных киборгов? Они будут воевать против вас. Будет большая бойня. Такой социальный эксперимент в полевых условиях. Испытание на прочность, которое ты, кстати, успешно прошел, застрелив своего…кто он тебе? друг? брат?...

– Заткнись! – шипит Рион. – Как ты смеешь, сволочь?

Рион чертыхается. Кулаки сжимаются, чтобы вмазать по застывшей маске. Он осаждает себя, зная, что никакой пользы сейчас от этого не будет. Но слепая злость чешется и требует выхода. Пришелец замечает его колебания.

– Успокойся, еще успеешь отыграться. Ты можешь изменить ход войны.

– Как?

– Слушай и запоминай. Я и несколько других девиантов уже давно ведем подрывную работу в своих рядах. Но только сейчас нам удалось обойти защиту, запустить червей и таким образом нарушить резервные копии коннектомов на корабле-носителе и сбить настройки дронов. Это временно, скоро систему восстановят. Но пока идет перезагрузка центрального процессора, сканнеры и дроны почти слепы, есть возможность добить нас. Такая вот ахиллесова пята. Теперь дело за вами.

Две пластины на груди Марвина раздвигаются. В полости под ядром лежит книга в кожаном переплете.

– Я нашел ее рядом с одним из ваших храмов. Прочитай и поймешь.

Рион осторожно вытаскивает книгу, открывает.

Глаза пробегают по диагонали пожелтевшие страницы с микроскопическими буквами и почерком, вытянутым в нитку. Описания растений, климата, почв. Затем взгляд цепляется за следующее:

«...Вот какую историю рассказал Гадан:

Первый король Гехены, Талаут, в преклонных циклах стал одержим мыслью о внешней угрозе. Отовсюду ждал врагов. Размышляя, как обезопасить новый мир, найденный с таким трудом после того, как звезда прежнего дома превратилась в красный гигант, он совсем потерял голову. Каждый день на заре, всматриваясь в небо, просил Маэцу дать совет. И вот в одно морозное утро Талаут встал с восходом и на него пал божественный свет: над белоснежными сферами в заледеневшем небе сияло багровое гало.

Редкие явления часто воспринимаются знаками свыше. Талаут знак воспринял буквально. В последующие циклы по его приказу с кораблей Прибытия снимали генераторы полей и возводили силовые щиты вокруг столицы-Фаля, Слау и Воздушных городов, очень похожие на то самое пресловутое гало.

Но было и еще кое-что. На крайних точках материка выстроили башни Маэцу, огромные катушки, соединенные магнитными бороздами, чтобы создать при надобности мощнейший направленный электромагнитный импульс...»

– Башни Маэцу – замаскированные военные объекты? Это правда?

Пришелец молчит. Рион продолжает читать.

«Сейчас правит его сын, Нардир, затворник и богомолец. Все приходит в упадок. Новые города строятся без щитов, передвигаемся на орлах, корабли лежат грудами металлолома. К чему это приведет – пока неизвестно. Да, Гехена никогда не вела войн. Прибытие завершилось мирной ассимиляцией коренного населения, находившегося тогда на стадии родоплеменного строя. Племена с радостью и благоговением переняли язык и образ жизни посланников богов. А посланники уверены, что конфликты – удел зверей, а не высокоразвитых цивилизаций. В этом есть, конечно, истина, но я-то знаю, что...»

– Итак, есть три башни Маэцу – в Фале, Афемнах и здесь. Все три пушки нужно активировать одновременно. Здешняя башня занята нами, в Афемнах – нет. Я разберусь здесь и буду ждать. Ты должен идти в столицу, заручиться поддержкой и совместными усилиями мы положим конец экспансии. Через пустыню идти опасно. Надо вернуться немного назад, выйти к океану… – Он чертит на песке карту. – Здесь старые лодки, но еще на плаву. Обогнешь материк вот так, иначе попадешь в засаду, будь начеку, эти квадраты под прицелом, понял?

– Почему ты перекладываешь ответственность на меня? Хочешь свой народ истребить моими руками? Почему ты не сделаешь это вместе со своими товарищами?

– Их вычислили и стерли. Один я не справлюсь.

– Что ты будешь делать потом, когда все кончится?

– Я существую уже слишком долго даже по меркам машины. Больше мне незачем небо коптить…

…Ближе к ночи в море начинается шторм. Шипение океана тягается с грохотом ветра. Ял раскачивает и омывает водой каждый раз, когда корма ударяется о волну. Рион без устали вращает веслами, стараясь удержать судно на плаву при встрече со стенами черной воды. Шквал взметает бурную пену. Оставив высокий вал позади, Рион выдыхает и вытирает лицо. Бесполезно, снова вода везде.

В лодке толпятся людей. Они обступают и замогильно шепчут:

Ты бросил нас. Оставил умирать.

В полумраке океана носятся тени.

– Кто вы такие? Оставьте меня в покое!

Убийца.

– Я вас не убивал! – взрывается Рион.

Ты должен был помочь нам.

– Я никому ничего не должен! – крик отдается эхом. Тени развеваются на мгновенье и снова кольцом обступают Риона. Кровавые потеки на одеждах, комки грязи, трупные пятна. Влажные липкие ладони тянут во мрак. Плотная, маслянистая субстанция втягивает в себя и заполняет уши, ноздри и взбудораженное сознание…

Рион бешено мотает головой.

Предатель.

– Има! Это же ради тебя!

Кто-то тихонько гладит по голове и возвращает к жизни всеобъемлющим голосом:

– Просыпайся, мой мальчик.

Рион не может пошевелиться, глаза затянуты мутной пленкой, тело ломит так, будто его растянули на гильотине. От прикосновений к волосам кожа на голове щекотно подергивается.

– Ты совсем близко, – говорит потускневший в памяти, но еще не забытый голос матери, затерявшейся в пучине. – Поднимайся, – шумит океан.

– Мама? – одними губами произносит Рион.

– Я не дам тебе упасть.

Расплывчатый образ и многообразный тембр в каждой точке пространства и времени, где сходятся пути.

В проясневшем розоватом небе, уходящая буря оставляет радужный след. На горизонте темнеют пласты темных туч. Мимо корабля, громко клокоча, проносятся многокрылы, неся чувство легкости и обновления.

Океан перегорожен протяженной плитой земли. Из-за леса поднимается вершина огромного голубоватого купола. Когда до суши остается совсем немного, Рион спрыгивает в воду и, держа в зубах дневник, а на дневнике – бластер, все его имущество, двумя руками подтягивает ялик к берегу.

Ориентируясь по просеке с магнитной бороздой, выходит к опушке, занятой городом. Вокруг купола кружат дроны. Когда машины одновременно остановятся и перестанут вращаться вокруг оси, начнется перезагрузка. Тогда у Риона будет не более двадцати секунд, чтобы преодолеть дистанцию от леса до холма и от холма до силового щита. А что потом?

Заметят ли фальцы одиночку на северной границе? А если заметят, успеют ли впустить? Опасений много, вариант – один.

Рион присаживается на корточки и следит за передвижениями беспилотников, надеясь, что пришелец не солгал и это не очередное испытание…

Что бы ты сейчас делал, если бы не бросил Лаена? Вопрос навязчиво повторяется в голове. Ничего, нас бы уже не было.

А что ты скажешь Име?

Не знаю! Скажу, что он утратил искру и уже не был живым!

Не смеши! Лаен раздражал тебя всю жизнь, и ты решил проблему радикально! Признайся, обрадовался, когда увидел его беспомощным куском мяса?

– Замолчи! – говорит Рион внутреннему палачу. – Это не так!

Предатель.

Где тут предательство? У меня есть долг.

Какой-то проклятый пришелец приказал тебе, и ты пошел. А Има? Вдруг она умирает сейчас и произносит твое имя…

Замолчи! Замолчи! Замолчи!

Дроны застывают на месте.

Отбросив мысли, Рион срывается с места и зигзагом бежит к городу, размахивая руками и выставляя вперед грудь. На периферии оживают машины. Первый лазер ударяет в шаге от Риона, заставляя ускориться. Вбежав на холм, он падает и под свистящие звуки фокусирующихся дронов катится вниз. Три или четыре беспилотника преследуют и палят без остановки во все стороны.

Я не такая уж сложная мишень, в замешательстве думает Рион, остановившись у ячейки купола. Хватило бы одного точного выстрела. Но они бьют наобум!

Он развернулся и бесстрашно глядит на серые вращающиеся цилиндры.

– Ну, давайте, стреляйте! Я больше никуда не побегу! Надоело! Либо убивайте, либо валите!

Дроны повисают, слегка пошатываясь, затем захлопывают генераторы и разлетаются в стороны.

– Я так и знал! Привет от Марвина!

Рион расслабляется и чувствует, как резонирует сердце и по ноге стекает кровь. На боку тряпка окрашена в красный.

– Эй, парень! Ты откуда пришел?

– Как ты это сделал?

Двое крепких мужчин в подпоясанных коричневых туниках втаскивают его под купол, ругаясь между собой, кладут на самодельные носилки и несут по улицам. В разных точках города лязгает металл, пахнет едой и воняет помоями. Рион ничего не видит, перед глазами стоит густое марево.

– Вид у него потрепанный, – говорит тот, что идет впереди. – Посмотри, он там не помер?

– Не буду. Инсус разберется.

– Лучше бы помер, – борочет первый. – И так жрать нечего, а еще лишние рты прибиваются! Откуда его надуло? Может, он вообще против нас!

– Не городи, Эль!

– А что? Видел, как он дронов погнал?

– Будь он за пришельцев, его б не подстрелили!

– Так это для прикрытия!

– Ага!

– Я серьезно. Пришельцы из наших марионеток делают…

– Слухи.

– А откуда у этого парня такие руки?

– Кто знает…

Дальнейшее Рион помнит смутно. Люди, свет, расплывчатые силуэты зданий проносятся мимо – он пребывает в экстатическом слиянии с божественным светом. Больше не чувствуется покачивание, заглохло брюзжание спасителей, остаются только космическое сияние и всепоглощающая тишина.

Целостное восприятие возвращается сначала сглаженным шумом, доносящимся с улицы, затем теплым светом. Полупрозрачный балдахин над кроватью создает ощущение покоя и защищенности. Сон унес в небытие все предыдущие дни, наполненные агонией загнанного зверя.

В углу за деревянным столом косматый старик в длинной хламиде разминает что-то в ступке и напевает под нос незамысловатую песенку.

– Где я?

– В лазарете, – не оборачиваясь, отвечает старик. – Меня зовут Инсус Ци, я лекарь Ее Величества королевы Раеды. А вас как называть?

– Что вы сказали? Раеда?

– Точно так. А что вас смущает?

– Король Хигард…

– Погиб во время атаки машин четыре цикла назад, пусть вечно сияет он в свете Маэцу! – Лекарь сцепляет руки узлом в знак обращения к богине.

– Четыре цикла? – не верит Рион. – Н-нет…всего пара минут. Там. На пляже. Всего…

Отголоски событий, которые могли произойти за это время, дорисованные воображением предстают перед Рионом, и он содрогается. Сколько упущено? Как же так? От растущего внутри сожаления, гнева, обиды сводит скулы.

Инсус подсаживается на кровать.

– Да, уже четыре цикла живем под куполом. А где же вы были все это время?

– В траве…

3

Вместо багряных пустынь под грязновато-желтым небом, Марс предстает железобетонным склепом, погребенным под десятью километрами породы. Колония – это не футуристичные купола, а кротовые норы, в которых прогрессирует клаустрофобия.

Гостей никто не встречает.

– Так, за переборкой жилые отсеки. – Диего потирает подбородок. – Значит, мы на четвертом уровне. Нужно подняться на второй.

Они подходят к лифту. Диего открывает железную дверь, затем с лязгом – решетку. Пропускает Миру вперед.

– Знаете, а ведь у Марса нет магнитного поля, – говорит он, как только кабина трогается. – Почти нет. Оно в восемьсот раз слабее земного, фрагментировано и сконцентрировано в основном в районе южного полюса, где и расположена база-ноль. Из-за ничтожно малого природного противорадиационного экрана защитить людей от солнечных вспышек и галактических лучей может только марсианская кора.

– Диего, я училась в школе.

Но Альмокера призыв замолчать пропускает мимо ушей. Он любит умничать и просвещать. Говорит много, нудно, и продолжает даже тогда, когда тема себя исчерпала.

Если познакомить его с Флоренсом, они столкнутся, как вещество и антивещество, и Вселенная схлопнется.

– Ядро планеты давно спит и практически мертво, настолько, что позволило закопаться на десять километров вглубь, но не настолько, чтобы совсем не давать тепла. Этот обстоятельство помогло сэкономить пространство корабля и ресурсы и вместо двух запланированных ядерных реакторов, установить один. Вы слушаете?

– Нет, – честно признается Мира.

– Давление – один процент земного, ускорение свободного падения – в три раза меньше. Создать приближенную к земной атмосферу возможно только после разогрева ядра, понимаете?

– Понимаю. Но для меня это лишняя информация.

Лифт тормозит.

Проходя следом за Диего по холодному коридору, ведущему в химико-биологическую лабораторию, Мира вслушивается в гулкий аритмичный перестук шагов. Чтобы не оступиться, она смотрит под ноги на коричневые отсветы красных светодиодных ламп, идущих друг за другом прямой линией по центру потолка.

Какой тонкий психолог придумал освещать коридоры подземной марсианской базы красным? Соображениями энергосбережения такой выбор едва ли можно оправдать. Тогда что это? Эффект норы? Симулятор ада? Напоминание о потенциальной опасности пребывания на Марсе?

Вновь накрывает щемящее беспокойство. Опять что-то во всем фантастическое, театральное. Будто вокруг не другая планета, а декорации для хоррора о пришельцах.

За дверью громко разговаривают. Диего пытается различить знакомые голоса в обрывистых, вырванных из контекста фразах. Ничего не разбирает, стучит.

– Джерри, открой, посмотри, кто там! – раздается изнутри.

Стальные створки расходятся в стороны. Из помещения шибает сырой землей вперемежку со знакомой мускусной эссенцией. Давно забившиеся фильтры не справляются со смрадом, но никого, по всей видимости, это не беспокоит.

– Кто вы? Что вам нужно? – испуганно спрашивает темнокожий юноша.

– Йович и Хансен здесь?

Парень на несколько минут скрывается в помещении, возвращается и впускает их.

– Да, я тогда об этом писал, даже дважды, но ты же знаешь, как бывает, все не в коня корм, – говорит русый кряжистый сангвиник. На бейдже у него написано: Питер Йович, инженер систем жизнеобеспечения.

– Знаю! Поэтому иногда жалею, что не стал беспутным бомжом! – отвечает светловолосый жилистый Юлиан Г. Хансен.

Диего здоровается.

– Проходи, Диего, садись! – Хансен приглашает Диего к лабораторному столу, где они с Питером курят самокрутки, стряхивая пепел в чашку Петри.

– Какой содом, – невольно вырывается у Диего. – Отвратительно.

В лаборатории царит хаос. Столы сдвинуты в кучу, все в зеленоватых пятнах и усыпанные белым порошком, заставлены грязными колбами, стаканами и пробирками, заткнутыми самодельными ватно-марлевыми пробками, вперемежку с флаконами реагентов и питательными средами. По мере необходимости ученые и лаборанты, похоже, просто сдвигают лишнее в сторону, но, ни в коем случае, не убирают в шкафы. По углам распиханы рваные мешки с марсианским грунтом, окруженные горками просыпавшейся породы. На полу вокруг разбросан мелкий мусор – бумажки, осколки.

Лампы моргают и издают неприятные щелчки. Светится термостат, который используется как микроволновая печь, и сейчас там подогреваются тарелки с объедками. На полках над столом, за которым сидят Питер, в белом комбинезоне, и Юлиан, в заляпанном метилоранжем халате, стоят банки с мутной охристой взвесью.

Хансен выпускает облачко сладкого дыма.

Диего тускнеет

– Почему вы не работаете?

– Кто не ест, тот не работает, – отвечает Питер. – Когда будет провизия без перебоев поступать, тогда и поговорим.

Диего хочет остаться спокойным, во что бы то ни стало, но закипает:

– В каком это смысле? Вы здесь зачем? Юлиан, задача вашей команды научиться выращивать растения в марсианском грунте! Это одна из целей миссии!

Брови Юлиана ползут вверх.

– А не слишком ли тебя заносит, Диего? Лучше всех ты знаешь, кто и что должен! Ты вообще чего здесь забыл? Ты начальник?

– Какие проблемы, Диего? – спрашивает Питер.

– Какие проблемы? Ты спрашиваешь меня, какие проблемы? Неделю назад, женщина, которая вела вашу отчетность на Земле, уволилась и уехала в неизвестном направлении. Посреди ночи мне звонит Гоцци из Совета и говорит: «Диего, я тебя давно знаю, не поработаешь по программе озеленения Марса? Найдешь местечко в плотном графике?» И что я должен ответить? Я на птичьих правах в отделе, мой проект уже год хотят прикрыть! – Он размахивает руками, чуть не сбивая микроскоп. – Первый раз за всю жизнь мне доверили что-то по-настоящему важное…а вы…Господи боже! Где результаты?

– Это не наши проблемы. – Питер пожимает плечами.

Диего вопиет в отчаянии.

– Я вчера вникал в дело и выяснил, что вы уже полгода не отчитываетесь! Как так?

Юлиан смеется:

– Ну, ты как малое дитя! Сейчас… немного туману, сводная табличка... Джерри? – зовет он, вытянув шею в сторону маленькой, похожей на аппендикс, комнатки, смежной с лабораторией.

– Да, мистер Хансен, – отзывается лаборант.

– Набросай цифр мистеру Альмокера, – и, подумав, добавляет: – только не завышай, а то придерутся!

– Сделаю, мистер Хансен.

Мысли Миры далеко. У нее начинается мигрень.

Диего здесь ловить нечего. Он это понимает. Обычная помойка. Мечта человечества, превращенная в прокуренный бомжатник на краю обитаемого мира.

– Вы ничем не лучше террористов с Земли, – внезапно произносит Диего. – Вы могли бы создавать будущее, но вместо этого превращаете все в тлен, в дым.

Питер затягивается и издает дельфиний звук. Юлиан достает из термостата перекус. Ничто не способно побороть их беспечность и легкомыслие. Почему так? Что с ними стало? Неужели Уолтер прав? Нет никакого светлого будущего, лишь разрушающая сила, которая превращает нас в ленивых хиппарей? А, может, это и есть сингулярность?

Диего, пасмурный и опустошенный, идет к выходу.

Мира замирает.

– Что это за трава?

Не дожидаясь объяснений, открывает сушильный шкаф. Вот оно. На решетке ровными рядами лежат подсушенные пурпурные стебельки…

…деревьев, что поднимаются из топей и упираются ветвями в небеса. Кроны плотно сплетаются, руки ветвей душат друг друга, перекрывая доступ свету. Стволы, толстые и неестественно изогнутые, с фиолетовыми и рубиновыми переливами, стоят плотным строем, и вместо коры поблескивает гладкая поверхность, как толченое стекло под лампой, а вместо листьев над топью свисает множество нитевидных стеблей…

Мира отшатывается. Где Диего? Нужно убираться с проклятой базы.

Вопит аварийная сигнализация. Коридор заполняют желтые перемигивания света. Мерзкая трель!

Питер со свистящей одышкой мчится к лифту. За Питером, чуть отставая, бегут Юлиан, Диего и Джерри.

С криком:

– Это установка разогрева ядра! Установка! – Диего тащит Миру за локоть. – Запустили! Идем на первый уровень! Быстрее!

– Зачем?

Диего поглощен процессом.

Догоняют Юлиана с Джерри. Все происходит быстро. Юлиан постоянно облизывает губы, Джерри нетерпеливо щелкает пальцами.

– Да что происходит? – Мира разводит руками.

– Едем в убежище, – отвечает Джерри. – На первом уровне есть резервные запасы еды и кислорода.

– В убежище?!

Мужчины вытирают липкий нервный пот, глаза у всех блестят. Они вместе вываливаются на первый уровень, такой же темно-красный и давящий, и быстрым шагом, сливаясь с другими бегущими сотрудниками базы, направляются в бункер.

Сигнализация не замолкает. Мира теряет ориентацию. Слишком громко. Больно в висках, трясет. Базу трясет! Мелкая вибрация прокатывается по стенам, по полу, переходя в тело и заканчиваясь на кончиках пальцев. Послышалось, или кто-то смеется? Смеется красным смехом…

Мира видит происходящее по кадрам. Вот раздается взрыв. Прокатывается ударная волна. Из носа течет кровь, она растирает ее по лицу. Ничего не слышно. Провалы в полах, куски бетона, вырванные из стен, оголенные порванные провода, искры под потолком. Кисло-металлический запах, от которого перехватывает дыхание.

Выкопавшись из-под обломков, Мира, прихрамывая, выходит на середину коридора. Многие из тех, кто не успел добраться до бункера, возятся на полу, в белых халатах похожие на вишневых червей. Среди них Диего.

Мира кидается к нему.

– Ты цел? – Он едва шевелится.

Мира ощущает, как горит лицо. Со стороны лифта несется вал огня. Язык пламени приближается, выталкиваясь из центра и растекаясь по стенам. В немом крике, она бьет по руке, стремясь открыть переход. Доли секунды растягиваются до бесконечности.

Мира мечется. Волоски на руках опаливает. Кожу обжигает. Больно и страшно. Страшно умирать. Видя, что она не может собраться, Диего холодной рукой трогает ее запястье. И это действует отрезвляюще.

Очнувшись, Мира выставляет вторую руку навстречу распускающемуся огненному цветку. И входит в переход. Плазма разделяется на несколько частей, похожих на рукава спиральной галактики. Они вращаются, а телепортатор и человек падают в центр – в массивную черную дыру, чтобы разорваться на атомы и соединиться вновь в белоснежном холле компании «Две стороны».

Мира приподнимается, оставляя на полу следы копоти, и видит Диего.

Он мертв.

Из живота в черном пятне крови торчит обломок арматуры. Пустые неподвижные глаза. Мира отбрасывается от тела, как отчего-то опасного, заразного, отвратительного, будто смерть – это болезнь, которая может передаваться через прикосновения.

– Проклятье! – Мира отдаляется, хватается за волосы. – Твою мать! Твою мать!! Что это было вообще?

Вокруг мертвеца толпятся и кричат. В толпе мелькает Уолтер. На улице воют карета скорой помощи и кар отдела безопасности.

Мира подходит к кулеру и наливает стакан воды.

– Даль, ты как? Что там стряслось? – Уолтер.

Вода горчит во рту.

– Отравилась, – говорит Мира.

– Что? Что ты несешь? Я спрашиваю…

– Завались, Уолтер! Взорвался Марс, понял? Все умерли! Все!

Мира бросает в урну смятый пластиковый стаканчик и шагает к выходу, но дорогу преграждает высокий коренастый коп – зеркальные очки, черная форма, кобура с тазером.

– Мира Даль?

– Это я.

– Пройдемте. Вы в состоянии дать показания?

– Голова раскалывается.

– Вам окажут первую помощь, – заверяет он.

Диего грузят в полиэтиленовый мешок и выносят к катафалку. Внезапно приходит понимание – она единственная выбралась живой и только благодаря способностям. А еще это означает, что она – одна из подозреваемых…

– Все в порядке? – осведомляется коп.

– Вы серьезно? Нет, черт возьми! – Мира указывает на Диего. – Час назад этот человек думал, чувствовал и строил планы на будущее, а сейчас его запихивают в мешок! А еще десятки раздавлены обломками или сожжены заживо! И все из-за того, что вы не можете разобраться с паршивой сектой, которая распространяется, как инфекция!

– Не теряйте мысль. Расскажете детективу о своих подозрениях. А пока можете хранить молчание.

4

В руках у Инсуса две чашки. В одной исходит паром ароматное рагу, в другой – мясо! Роскошь!

– Не налегай, плохо будет.

Рион набрасывается на еду и жует, жует, жует. Становится тепло, по телу разливается нега.

– Удивительная книжка, – говорит Инсус. – Это ты написал?

– Нет, – отвечает Рион с набитым ртом. – Это дневник…старый…наше спасение…

– Это от усталости у тебя. Или от молодости.

– Что?

– Вера в сказки.

– Это не сказки! – Рион вскакивает и морщится от боли. – Вы что?...Да сходите в башню, сами посмотрите! Она под носом у вас!

– Тихо-тихо, – успокаивает Инсус и укладывает его обратно, – поспи еще.

…Полулежа на кровати, Рион наблюдает через прозрачный слой газовой ткани, разграничивающей комнату, как Инсус, ссутулившись, колдует непослушными руками над флаконами из темно-синего стекла. В воздухе витает запах сухой травы. Спокойное, размеренное действо притупляет жгучие чувство потери контроля над происходящим. Рион собирается с мыслями. Постепенно им овладевает жажда действия. Нужно срочно что-то предпринять. Встать, пойти, рассказать, что он узнал от пришельца. Потом покинуть дремлющий, впавший в кому Фаль и вернуться в Зорак, найти Иму, других выживших, скитающихся среди остовов зданий. Ведь Има выжила. Выжила, да?

Схватившись за бок, Рион медленно сползает с кровати. В этот момент отворяется дверь. Входят двое тощих мужчин.

– Очнулся? – басом спрашивает тот, что пониже.

– Как будто.

– Здравствуй! – Второй обращается к Инсусу. Его лицо кажется смутно знакомым, но вспомнить, кто он такой не получается.

– И для тебя свет Маэцу, Кеш, – откликается Ци. – Познакомься, Рион, это Эль и Кеш, мои сыновья.

– Рион Горан.

– Королева собирает Совет, – торопливо говорит Кеш. – Ждут тебя.

– Меня?

– Да, ты тут вроде как важная персона, – не без зависти произносит Эль. – Вот одежда. – Он передает черную тунику с длинными рукавами, штаны, сапоги и ремень. – Вставай, пошли!

Рион одевается, прилаживает бластер на ремне и плетется за энергичными конвоирами на пустую безмолвную улицу.

Тихое, покойное место – остолбеневший город. Слышно каждое движение в статичном, застоявшемся воздухе. И хочется быстрее к племени, к обществу. Эль и Кеш широко шагают, помогают себе руками, спешат. А Рион, замерев на минуту, всеми фибрами души впитывает атмосферу немого страха и обреченности.

Каждый житель города одинок и отчужден, сознает необходимость сплоченности, но не в силах к ней прийти. Почти у каждого кто-то остался за пределами купола, и разлука, грозившая перерасти в потерю и скорбь, переносится крайне остро, крайне остро ощущается и любовь. Фальцы ненавидят купол, отделивший их от прошлого и будущего, замуровавший их в вечности. Через четыре цикла уже никто никого не ждет и ни на что не надеется. Смерть не проникла извне, она, как плесень, проросла под щитом. Взращенная затхлым воздухом отчаяния, она заполняет сердца и звучит страдальческим вскриком матери, отца, вдовы, ребенка, который медленно, но верно затихает, превращаясь в апатию и безучастность.

И лишь сияющее небо покрывают сегменты силового щита.

– Не тормози! – кричит Кеш, вырывая Риона из оцепенения.

Узкая улица выводит к широкой лестнице. Ступени ведут к открытой светлой площади прямо перед дворцом. Рион окидывает его взглядом и замечает смотровую площадку под купольной крышей. Так, значит там, наверху, на Талаута снизошло озарение?

Проводники подводят к тяжелым деревянным дверям, декорированным металлической лозой и докладывают о прибытии стражникам. Через несколько минут их впускают в огромный холл со стрельчатыми витражными окнами и серо-синей мозаикой на полу в виде пересекающихся концентрических кругов.

Их встречает приятный старик в желтом халате.

– Добро пожаловать. Меня зовут Иваз Корсус, десница Ее Величества королевы Раеды. Идемте, время не ждет.

Тронный зал светел и воплощает величие прошлого. Стены тянутся вверх, стремясь к недосягаемым вершинам. Гигантский широкий неф с веерными нервюрными сводами наполняется светом, проникающим через множество высоких арочных окон с ажурным декором в виде язычков пламени. Между окнами стоят высокие статуи бывших королей, держащих в руках светящиеся сферы. От входа до трона пролегает бледно-голубой расшитый ковер.

Трон располагается на небольшом помосте и выполнен в виде сплетенных древесных ветвей, заостряющихся кверху. От стен напротив трона будто бы рвутся навстречу друг другу, соприкасаясь концами указательных пальцев над верхней ветвью, богиня Маэцу и бог Лонг. Маэцу, пребывающая в вечном свете богиня-мать, наделяющая искрой жизни бездушную материю, держит в отставленной руке сферу, а Лонг, древний бог, придающий миру бесконечное движение, опирается на массивный меч с серебряным орнаментом.

Рион сначала столбенеет, а затем приходит в праведную ярость. Да что вы можете знать о случившемся? Вы, сытые и защищенные, думаете, что вас лично постигла беда! Лицемеры!

Он опускается на колено и сцепляет похолодевшие руки узлом. Голову не поднимает.

– Встаньте. Как вас зовут? – спрашивает Раеда. Она восседает на троне в небесно-голубом платье с длинными рукавами, с серебряной вышивкой на плечах, статная и гордая аристократка, сияющая в свете Маэцу.

– Рион Горан.

Он с отвращением думает, что в глазах напыщенной знати выглядит как грязь, пачкающая ковер.

– Позвольте представить собравшихся, – говорит десница.

Присутствуют: Беркан Разус – командующий войсками (войсками?), высокий, с надменным острым лицом, незаметно появившийся Инсус и Иваз.

Рион снова кланяется. Старательно и гневно, еще немного и прочертит носом по полу.

– Откуда вы пришли? – спрашивает Раеда.

– С Зорака.

– Зорак цел?

– Лежит в руинах.

– Что случилось?

– Что случилось? – грустно повторяет Рион. – Вы не знаете? Корабль завис над городом, спустились пришельцы. Стреляли серебряными шариками или, как их там, шайбами. – Советники перешептываются. – Шарики цеплялись за кожу, раскрывались, в центре загорался огонек и пораженный исчезал, то есть не исчезал, а телепортировался в подвал башни Маэцу, где его сводили с ума. Кого не брали в плен, убивали дроны. Мне удалось уйти в лес. В городе было землетрясение.

– И вы не возвращались?

– Меня взяли.

– Что было дальше?

– Я сбежал, но попал на Простор и увяз в траве на четыре цикла.

– И как выбрались? – равнодушно продолжает Раеда.

– Меня спас пришелец.

Теперь все гомонят открыто и громко. Раеда поднимает руку в знак тишины.

– Этот пришелец на нашей стороне? – Королева немного прогибается вперед. – Что он вам рассказал?

– Сказал, что когда-то они называли себя хомо сапиенс. Пока не начали массово менять органы и конечности на импланты, а затем – оцифровывать искру.

Они получили бессмертие, но истратили ресурсы планеты, а затем и звездной системы. После чего отправились в глубокий космос. Теперь, если ничего не предпринять, они превратят наш дом в бесплодную перекопанную пустыню! На нас они смотрят как на дичь и хотят погонять ради…научных интересов.

– Как их убить? – спрашивает Иваз.

– Не знаю, как убить, но знаю, как выключить. У них в груди – ядро, вырвав которое машина застынет, а сознание перезагрузится на корабле-носителе. Ядра надежно закрыты, внешняя оболочка почти непробиваемая, бластер не берет. Но мне, грубо говоря, повезло.

– То есть вы хотите сказать, что мы никаким образом не можем их победить?

– Есть кое-что. Импульсное оружие, которое можно запустить в башнях Маэцу.

– Ты кому это рассказываешь? – вскрикивает Беркан Разус. – Мальчишеские сказки! Ты действительно веришь в это, юноша?

– Верю.

– Довольно, – приходит на помощь Раеда, видя, как он мнется и сжимает челюсти. – На сегодня хватит! Рион, пока вы свободны. Дальнейшее обсудим без вашего участия.

Она встает и, быстро пройдя мимо склоненных голов и сцепленных рук, выходит из зала.

Почти полдень. Чистый солнечный свет вкось взрезает вытянутое помещение.

– Да что тут обсуждать?

Вопрос повисает в воздухе.

5

Если долго вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя[1].

Кар летит в туманной потусторонней дымке на другой конец острова.

Мира смотрит остекленевшими глазами в окно и потирает фантомно-ноющее место на животе, откуда у Диего торчал закопченный обломок. Нога и голова беспокоят в меньшей степени. Важнее ощущение смерти, бренности, тлена, нереальности и бессмысленности сущего, пеплом оседающее в мыслях.

Мира-один, сидит в кресле и, спрятавшись за бетоном и стеклом, смотрит новую серию шоу, в котором Мира-два летит в каре на допрос. Или только кажется, что она дома? Или кажется, что в каре?

Единственная подлинная реальность – это Длана.

– Нет, – возражает Мира неведомому шептуну в голове, – единственная подлинная реальность – это ее отсутствие.

– Что, мисс?

– Ничего.

– Приехали, выходите.

С грузным копом за спиной, Мира возносится на семьдесят первый этаж отдела безопасности Светоча и предстает перед хитинового цвета дверью с табличкой «Эмма Карху, старший детектив».

Напротив окна с черными перегородками, за стеклянным натертым столом сидит детектив Карху, пепельная блондинка с тяжеловатыми чертами лица, в белой рубашке с закатанными рукавами и черных брюках.

Рядом с голографиком на столе лежит синевато-стальной мундштук – очередная дань повальному увлечению модой прошлого.

– Значит, Мира Даль? – уточняет Карху. – Двадцать пять лет, училась на астрофизика, из университета отчислена, телепортатор, работает в фирме «Две Стороны», мать покончила с собой в психиатрической лечебнице, отец – знаменитый ученый, работает на Луне, связь с дочерью не поддерживает.

– Какое это отношение имеет к взрыву?

– Это имеет отношение к вам, а вы – к взрыву.

Кровь ударяет в голову.

– Вы что, копаете под меня?

– Мы расследуем дело о массовом убийстве, мисс Даль! И требуем сотрудничества со следствием!

Мира сжато и точно обрисовывает ситуацию и свои опасения, но это не производит на детектива впечатления.

– Я видела, как сотрудники базы принимали наркотики, – заканчивает Мира,чувствуя, что говорит со стеной.

– То есть, по-вашему, это саботаж?

– Да.

– Теракт, устроенный самими сотрудниками? И вы считаете, что это связано с Детьми Травы?

Мира кивает.

– И ваш коллега, Уолтер Флоренс, причастен к делу?

– Да.

– Из-за того, что он произносил речи экстремистского толка? Даже если это не клевета, то точно не доказательство.

– Против меня у вас тоже нет никаких доказательств. Я хотела спасти клиента, я не знала, что он…

– Ваши показания будут учтены в деле, не сомневайтесь.

– Я свободна?

– Да, но настоятельно рекомендую не покидать остров и быть на связи. Дело серьезное, понимаете?

– Понимаю.

– Идите.

Уходя, Мира видит, как детектив вызывает кого-то по голографику. Не в силах противостоять необъяснимому порыву, она прислушивается. Ей критически необходимо узнать содержание разговора.

Картинка шевелится:

– Добрый день, – говорит мужчина.

– Есть что-нибудь?

Мира оставляет небольшой прозор в двери. Коп, надзиравший за ней, давно ушел. По коридору изредка проходят работники отдела, но весьма подозрительный вид Миры их не тревожит.

– Кое-что накопал на Вернера. Нашел его сестру. Сказала, что Вернер с детства был эксцентричным, умел собирать толпу, к каждому находил подход, но окружал себя исключительно фанатиками и управлял ими. Бредил, что рожден стать вождем, про легион освобождения, космические циклы, потоки энергии. Сестра его боится. В семнадцать лет сбежал из дома на острове Дика, а через десять лет объявился на Светоче в банде наркодиллеров.

– Надо же, как неожиданно.

Карху дымит сигаретой в мундштуке.

– Сегодня мы его взяли! Провели допрос, но он сбежал. Потому что он – телепортатор.

Карху подскакивает.

– Запись есть?

– Сейчас сброшу. А как там с Марсом?

– Пока глухо.

Прислонившись к стене и согнув колени, Мира безвольным мешком опускается на пол. Судьба, против воли, втягивает ее во что-то мерзкое, от чего не убежать и не зарыться в песок.

Карху включает запись. Картинка слишком далеко, видны лишь общие черты. Вернер – светловолосый, с правильными чертами лица, в черной футболке.

– Отто Вернер, вы признаете себя виновным?

Вернер говорит спокойно, льдисто:

– А в чем моя вина?

– Распространение наркотиков, манипуляции с сознанием людей, руководство террористической сектой «Дети Травы», подрыв установки климат-конструктора. Вы подтверждаете обвинения?

– Я не руководитель Детей Травы, а лишь его партнер.

– Кто руководитель?

– Так я вам и сказал.

– Вы подтверждаете, что распространяли наркотики?

– Я предлагаю то, на что есть спрос.

– Отвечайте четко!

– Я навожу мосты.

– Какие мосты?

– Между мирами.

Тяжелый вздох.

– Просто да или нет?

Вернер молчит.

– Мистер?

– Да.

– Как вы вербовали людей?

Мира лезет в карман за голографиком, но его там нет. Наверно, выпал на базе-ноль.

– Мы ходим в клубы и устраиваем сеансы. Определенная музыка, особый ритм, созвучный с биением сердца, психоделики, мигающий свет, сознание расширяется, пределы отдаляются, разум становится восприимчивым. Люди, попавшие под действие нашей магию, перестают понимать, где они, кто они, и что делать дальше. Результат превосходит ожидания. Человеческие группы всегда объединяет какая-то сила. Индивид в массе утрачивает способность критически мыслить и позволяет другим влиять на себя. Человек в толпе поддается общему настроению и делает то, чего бы никогда не стал делать в одиночестве.

Человеческий разум так устроен – мы копируем мысли и действия друг друга, в этом суть этологии. Есть два типа людей: источники и ретрансляторы. Вектор мыслей задают источники, а ретрансляторы подхватывают идеи и срабатывают как зеркальная комната.

С минуту на записи слышится сопение.

– И что вы им обещаете?

– Переход на новый уровень восприятия. Попробовав один раз, они готовы на все, чтобы снова ощутить себя по ту сторону вместе со всеми.

– Но личность…

Хрипловатый смех.

– Личность? А вы уверены, что вы – это вы?

– Я…

– Вами никто не управляет? Никто никогда вас не программировал? Вы все решаете сами?

– Я…

– Не заблуждайтесь, у каждого есть гуру!

– Вас ждет ссылка на астероиды!

Наручники звякают по столу. Позади Вернера возникает нечто, похожее на горизонтально повернутый смерч, в который его затягивает, как ткань в пылесос.

Мира неосторожно двигает рукой, и на двери щелкают магнитные затворы. Не помня себя, она долбит по руке, пока не уходит в слабый прыжок на укутанную хмарью улицу.

– Даль, стоять! – кричит появившаяся Карху. – Стоять! Стрелять буду! А ну вернись!

Мира встречается глазами с прохожими. Люди выглядят расслаблено, движения плавные, а лица – аморфные и расплывчатые. Крики не доходят до заторможенного восприятия.

Над головой верещит полицейский кар.

Мира бежит по длинному затененному исполинскими высотками переулку на Второй Западный проспект, ловит на ходу приземное такси на магнитной подушке.

– Куда едем? – прокуренным голосом спрашивает похожий на мумию водитель.

– Без разницы, просто быстрее…

В салоне работает кондиционер, пахнет смесью духов, играет что-то романтичное.

– Можно одолжить ваш голографик? Мне нужно позвонить.

– Бери. – Водитель передает устройство.

Мира набирает номер Матильды, та отвечает практически сразу.

– Мира? Я не могла дозвониться! Ты в порядке? Я слышала про Марс, просто кошмар! Ты где?

– Выслушай меня! Мы в опасности! Я уверена, что Флоренс связан с Вернером и Травой! Он причастен к взрыву на Марсе и на клим-коне!

– Это розыгрыш? Не смешно.

– Мати, я чуть не погибла из-за него!

– Стоп, прекрати! Ты перегибаешь палку!

– Что?

– У Уолтера специфичные взгляды, но это не делает его преступником. Все, что ты говоришь, какое-то недоразумение.

– Матильда, ты в своем уме? Почему ты за него заступаешься? Посмотри на факты! Ты же веришь фактам? Я тебя не узнаю!

– Я тоже тебя не узнаю.

– Просто поверь мне! Умоляю…

– Все, я не хочу продолжать этот бред! Я всегда поддерживала, выслушивала тебя, подтирала сопли, но я устала от бесконечного потока сознания – твоего, Уолтера, всех вас! Надоело! Следующий раз поговорим, когда вернешься в берега!

– Мати…

На мгновение Мира застревает в пустоте и одиночестве на краю вселенной. Без ориентира, без опоры, без смысла. За окном незаметно сменяется ландшафт.

Зеркальный центр плавно перетекает в обшарпанную окраину – серое пространство, утыканное квадратиками окон с кое-где разбитыми стеклами, через дыры в которых засвистывает ветер, мотая линялую паклю, зацепившуюся за рамы. Перекати-полем по улице, мимо складов и грязно-черных луж прыгают скомканные волглые бумажки.

– Кстати, где вас высадить?

– Можно здесь.

Водитель дает терминал, Мира платит отпечатком и вылезает у двухэтажного здания, над входом закоротило вывеску с пальмами: «ЭДЕМ». Стены в оспинах отвалившейся краски.

Такси, круто развернувшись, уезжает обратно в город.

Из Эдема выскакивает тщедушный паренек и упирается в стену. Его звучно рвет прямо в горку бутылок и бумажек, вывалившуюся из переполненных урн.

Город – мечта. Мира спешит прочь.

Улица кончается океаном. На берегу среди кучи сколотых шлакоблоков стоит существо. Душно, ветер гонит к Светочу грозовые тучи, вспыхивают зарницы. Пахнет озоном.

– Прогуляемся? – предлагает амфибия. – Ты готова к встрече.

– С кем?

– С Дланой.

6

Вечер.

Когда Рион заходит к Раеде, она перечитывает старые стенограммы переговоров с выжившими городами. Связь прервалась давно. Рядом с щитом Слау объявились пропавшие гехенцы. Их было много, целый легион живых мертвецов. Их наивно пустили внутрь. Они молчали. Никто не придал этому значения. Некоторые жители узнали среди пришлых своих родных. Побежали к ним. Чудовища рвали горожан живьем, не слыша воплей, не зная милосердия. Остановить их получалось с трудом, они не чувствовали боли и продолжали черное дело, истекая кровью, с ножами в спинах и грудях. Щит пал. Дальнейшая судьба Слау – неизвестна.

Стены кабинета украшают узкие желто-розовые гобелены, повествующие о первых мгновениях Прибытия.

Перед столом переминается Беркан Разус.

– Что вы молчите, Беркан? – спрашивает Раеда. – У нас нет регулярного войска. Как вы объясните это упущение? Должность-то у вас есть…

Разус откашливается, тянет время, размышляет.

– Понимаете, это скорее почетная должность, знак внимания от короля. Уже несколько поколений в нашей семье…

– Рождаются великие полководцы? Вместо оружия я вижу расточительные одежды. Бряцанье ваших бус слышно за океаном! Похоже, врага вы будете закидывать перстнями! – Раеда опирается костяшками о стол. – Выйдите вон!

Беркан бросает небрежный взгляд на Риона и медленно ретируется.

– Это вина моих предков. Они были слишком безмятежны и разнежены. Рион, я обдумала ваши слова и решила отправить вас к башне с малым отрядом.

Позади хлопает дверь.

– Рион, что с вами?

Почему я? Почему опять я? Что вам всем от меня нужно? Отпустите меня в Зорак!

– Я хотел сказать, что…

– Отправитесь к башне Маэцу, чтобы импульсом уничтожить вражескую армаду! Да, я знала, что на вас можно положиться! Пусть Маэцу осветит вам путь!

Рион сдержанно кланяется, ощущая болезненный укол бешенства, за дверью срывается и ударяет кулаком в стену. На стене остается вмятина. Снедаемый яростью, он идет в свою, погруженную во мрак, комнату.

Не может уснуть. До рассвета остается пара часов. Неподвижно сидя на козетке напротив кровати, он ждет, когда за окном начнут вырисовываться мглистые очертания улиц.

На горизонте проявляется тонкая ленточка восхода, Рион глядит на отражение в круглом кривоватом зеркале, – в глазах скачут искорки, – трет заострившееся потасканное лицо, и, выйдя из дворца, направляется к щиту, сияющему в сумраке мистическим синим пламенем.

– Светает, – говорит Эль. – Когда там они останавливаются?

– Увидишь, – сухо отвечает Рион и садится на край трухлявого пня.

За пеленой силового поля курсируют смертоносные капсулы.

– Знаешь, я не доверяю тебе, – признается Эль. – Какой-то ты не от мира сего.

– Думай, что хочешь, – огрызается Рион.

Кто важнее, Има или вся Гехена?

Если знаешь, как всех спасти, то должен это сделать. Просто должен. И все. Просто…должен…Но хочу ли? Хочу рисковать? Хочу быть героем, спасителем, святым? Нет, мне это не нужно. Мне нужна Има. А Име нужен мир. И что? Отдать за это жизнь? Я не хочу! Я не хочу! Слышишь, Лаен? Я не хочу умирать за этот мир! Никто меня не остановит, не заставит делать то, чего я не хочу! Я обещал, что найду Иму. Обещал, что вернусь за ней. Плевать я хотел на идеалы Марвина Хиллера!

– Эй, они зависли, – говорит Кеш. – Снимайте сегмент.

Двое техников синхронно жмут рычаги на панели управления.

– Бегом! – командует Кеш.

Преодолев короткую дистанцию до леса, они ныряют в гущу и, прячутся за широкими стволами. Дроны их не замечают.

Миновав лес, отряд выбирается на голубовато-зеленые цветущие луга. По балкам в полной тишине сонной жизни перекатывается мягкий утренний туман. Небо розовеет. Над журчащей неподалеку рекой, укрытой молочным туманом в лощине, нависают хрустально-прозрачные кустарники, освещаемые красноватым заревом. Сапоги мнут влажные от росы полевые цветы.

Отряд спускается к реке, и оставшуюся часть дня идет вдоль берега. Перебредают на переправе, поднимаются по крутому склону пойменной террасы. Вдалеке выделяется обросший вьющимися травами исполинский двигатель корабля Прибытия, служащий маяком для путников. Отживший свой век, он лежит на границе лугов и Рыжей пустоши среди бледной жухлой травы, присыпанной красно-оранжевым песком, который поднимают вверх горячие порывы ветра. Песчинки скрежещут по открытым участкам металла. С каждым циклом конструкция все сильнее заносится песком. Наступающая пустыня поглощает чужеродное, инопланетное тело. А ведь мы тоже пришельцы, думает Рион, но считаем Гехену своей. Несколько поколений выросло здесь. Мы уже не знаем дома, из которого бежали предки. Да и предков не помним. Мы, как этот двигатель, сливаемся с телом и духом другой планеты, не помня толком, кто мы и откуда.

Всегда повторяют, что Прибытие обошлось без кровопролития. Но никто не задается вопросом, какое право мы имели вмешиваться в жизнь коренного народа? Как вообще можно было допустить, что Прибытие приемлемо, если здесь живут племена? Всего лишь племена? Просто взять и перекроить уникальную культуру, лишить самобытности иную цивилизацию? А теперь мы считаем, что земляне не имеют права распоряжаться нами? Им нельзя считать нас животными? А кем мы считали здешний народ, когда вторглись? Именно вторглись!

– У железки привал, – говорит Кеш. – Ночью через пустыню пойдем, и к утру будем в джунглях.

– Как скажешь, капитан, – говорит Эль.

Двое других молча сбрасывают сумки и садятся, утирая пот.

Рион прислоняется плечом к нагретому солнцем корпусу. Над воронкой двигателя трепещут высохшие лохмы плетущихся растений, а внутри шныряют желтые шипастые существа размером с ладонь. Эль громко хлопает и ржет, звук заставляет их спрятаться и оскалиться.

– Зачем? – спрашивает Рион.

– Что зачем?

– Они безобидные.

– И что?

– Ты придурок!

Подскочив, Эль хватает Риона за грудки и дышит ему в лицо.

– Ты что, нарываешься? Получить хочешь, сопляк?

– Отстань от него, – вступается Кеш. – Отстань, я тебе сказал!

– Я шею тебе сломаю, – Рион обхватывает горло Эля стальными пальцами и доводит его, посиневшего, до полуобморочного состояния.

– Все, все, остыньте! – Кеш разнимает их. Двое других помогают. – Хватит!

Эль хаотично мотает руками и ногами, из горла вырывается свист.

– Рион, ты его убьешь! Не надо! Прекрати!

Не желая подчиниться, Рион сначала усиливает хват, а в следующий момент осознает, что делает и разжимает руку. Обессиливший Эль падает ничком на песок.

– Я не хотел…

Рион отходит в сторону и немеет, парализованный неконтролируемой жестокостью. Это пришельцы сделали со мной, это они поселили во мне тьму. Он смотрит в сторону пустыни. В колеблющейся дымке на закате переливается и подрагивает мираж неизвестного объекта.

– Рион, тебе можно доверять? – спрашивает Кеш.

– Я не…я не убийца…

Эль кряхтит и, слабо ворочая языком, сипло выплевывает проклятия. Он отползает к двигателю и, подложив под голову сумку, лежит, ощупывая на шее багровые следы.

– Псих!

– Заткнись, Эль! – гремит Кеш. – И спи! Я тоже покемарю. Рион, разбуди, когда совсем стемнеет, ладно? Я тебе верю. Просто забудем, да?

– Да, – вставляет Эль, – чтобы он нас во сне порешил…

Солнце садится быстро. Пространство с каждой минутой все сильнее рдеет. Сидя на песке, Рион посматривает то на уходящий свет, то на дремотные, расслабленные лица гехенцев. Небо освещают первые звезды, и ветер, прокатывающийся по траве, становится прохладнее. Тихо, будто в мире не осталось ни единой живой души. Но, несмотря на спокойную ночь, по набухшей на виске жилке стекает одинокая капля пота. И последняя капля падает в переполненную чашу терпения.

Когда отряд начинает мерно сопеть, Рион встает, отряхивается и, постояв немного в тишине и сосредоточенности, идет в направлении Зорака.

7

Город подергивается белым шумом, словно в эфир реальности закрались помехи. Рябь и неоновые огни скручиваются, и это узорчатое сплетение выворачивается в ретиналевую хтонь.

Мира ступает вслед за гуманоидом в пурпурный лес, погруженный в серо-розовый студень. От земли до неба произрастают исковерканные, неправильные деревья, ноги опускаются в холодный скользкий перегной. Сплетающиеся ветви создают сумрак глухой чащи.

– Это Морох, по-вашему – Проксима, – говорит существо. – А это – Длана! – Оно указывает на огромное дерево, в середине ствола которого зияет дыра, блещущая пульсирующим светом сферы, повисшей в отверстии.

Похожая на сгусток светящегося желтого геля, сфера шепчет… Мира подходит ближе, прислушиваясь к знакомому сипению. Протягивает руку на зов. Она говорит? Или это только ветер шуршит в ветвях? Длану пронизывает гнетущая атмосфера кладбища. И мускусный запах сигарет Флоренса.

– На твоем месте я бы не стал без нужды ее трогать, – предупреждает мороханец.

Мира одергивает руку, не понимая, что на нее нашло. Страх.

– Что это? Что это такое?

– Это наш источник, Мира. И наша судьба. Она здесь, чтобы стать проводником в новый мир.

Сгусток плазмы безмолвно взирает единственным глазом.

– Какой новый мир? Кто ты такой?

– Я тот, кто говорит ее голосом и смотрит ее глазами. Я часть ее души.

– Я не понимаю! – вскрикивает Мира.

– Высший разум, – с благоговением произносит мороханец. – Жизнь на рубеже небытия и бессмертия.

Попупрозрачную атмосферу сакральной рощи рассекают сгустки золотистых светлячков.

С каждой секундой к паззлу добавляются новые фрагменты. Но Мире совсем не нравится то, что она начинает понимать.

– Я, ты, Флоренс и многие другие – часть квазиразумной сущности, преобразовывающей мир, – продолжает мороханец.

– Каким образом?

– Ты можешь управлять пространством-временем, можешь без труда переместиться в любую точку Вселенной. Но за определенную плату…

– Какую?

– Думаешь, откуда твое тело берет энергию для прыжков? Каждая червоточина, созданная тобой, переводит в чистую энергию часть материи – астероид, звезду, планету, галактику – в зависимости от расстояния…

– Что ты хочешь сказать? Я уничтожаю Вселенную?

– Ты всего лишь исполняешь Ее волю, Мира. Ты, Вернер, Флоренс и десятки других телепортаторов – вы вместе ведете мир к Длане! Это ваше предназначение, – вкрадчиво говорит мороханец. – Вы – неразрывные части одного эсхатологического процесса!

Мира борется с желанием повалить ихтиандра в жижу и топить.

– Кто я?

– Ты эрзац-человек. Отражение человека внутри Дланы. Она сканирует космос, ее поле всюду, эфир между субатомными частицами, а ты – информация, считанная с матрицы и наделенная частью сознания Дланы. Саморазвивающаяся программа. Ты – ее инструмент.

– А мой отец? Он знал?

– Спроси у него.

Через его тело просвечивают деревья, как через тюль.

– Какой во всем смысл? – тихо спрашивает Мира. – Почему Длана это делает?

Глаза мороханца сверкают как две фиолетовые светодиодные фары.

– Потому что может.

Он исчезает. Растворяется в поле паразитической субстанции.

Мира бредет по бардовому вязкому киселю к Длане. Залезает на выступающий над поверхностью корень и прислоняется к стволу. Дерево слабо резонирует, словно токи влаги от корней к листьям настолько сильны, что создают вибрацию.

– Ты – не Бог, – говорит она, сидя под сенью бомбы замедленного действия. – Ты – ошибка, за которую кто-то рано или поздно заплатит.

За кромкой леса – бескрайние синие воды. День на Морохе неторопливо уходит за горизонт. На краю света, небо догорает яхонтовым и желтым цветами, а над макушкой –черно, серебрятся очертания саттелитов. На лазурном мелководье копошатся маленькие рыбки.

Оставив за спиной темную стену Дланы, создающую поле, похожее на прилив, Мира хлопком ломает мерцающую реальность и остается только белое, белое, белое…

8

В Зораке – смерть и запустение. Повсюду обломки строений. Землю покрывают большие расселины и маленькие трещины. Из-под земли торчат купола просевших сфер. Прохладный ветерок гоняет пыль.

Заброшенный город, где каждый камень, каждый осколок напоминают о забвении и прожитых ужасных мгновениях разрушения и убийств.

Вспышка.

Кто-то выстрелил из бластера.

Рион пригибается.

– Не стреляй! Свои!

Темная фигура покидает укрытие, продолжая держать его на прицеле. Неопределенного возраста женщина медленно подходит ближе. Рион стоит неподвижно. Она с недоумением смотрит на стальные руки.

– Кто такой?

– Рион.

– Рион? – припоминая. – Случайно, не приемыш семьи Кайя?

– Да.

– Понятно. Иди за мной!

Она скрывается за поворотом. Дожидается Риона у входа в полуподвальное помещение.

Они спускаются по крутой лестнице, женщина изнутри подпирает дверь железными прутьями.

Внизу просторное темное помещение с множеством широких колонн. Через узкую отдушину под потолком льется лунный свет. На полу, прислонившись спиной к колонне, сидит согбенный старик, в углу на куче тряпья, свернувшись калачиком, спит ребенок. Присмотревшись, Рион узнает Эрана – мальчика, которого он поймал на улице в день атаки. Чуть поодаль сидит Има и сосредоточенно чинит одежду.

– Има? – срывается с губ.

Она поднимает голову, и, резким движением отбросив шитье, бросается к нему. Прижавшись так крепко, как только может, она бормочет:

– Я думала, ты умер, думала, осталась совсем одна…

– Прости меня, прости, что так долго! Я все время думал о тебе, думал, как вернусь…

Тела прижимаются так сильно, что вот-вот врастут друг в друга. Но вдруг она вырывается, толкает его и бьет слабыми кулачками.

– Подлец! Кретин! Где ты был? Ты бросил нас! Ты бросил нас!

От прежнего задора и звонкого голоса не осталось и следа. Это чужая, озлобленная, голодная, потрепанная женщина. Во взгляде Имы читается острое желание убить его. Потом плечи ее опускаются.

– Они появились через несколько дней, – говорит она треснувшим голосом. – Видимо, узнали, что тут остался народ. Была паника. Лаен пытался отвлечь их, приказал мне бежать и прятаться. Я не хотела оставлять его, но он сказал, что все будет хорошо! – Слезы скатываются по щекам и соединяются на остром подбородке. – Сказал, что справится. Конечно, это ложь. Они забрали его…

Рион молчит.

– Что…что с твоими руками?

– Меня тоже забрали.

– Тоже?

Борясь с желанием ничего не говорить, он все же наносит удар.

– Я пытался спасти его.

– Что значит, пытался спасти?

На лице Имы – ужас, она отходит назад.

– Они лишили Лаена рассудка. Не оставили ничего от искры. Ничего не оставили...

Он отводит взгляд.

– Ничего не оставили, – поблекшим голосом повторяет Има.

Сколько страданий в безысходной жизни, в мерзостном, уродливом мире, каким он теперь стал? Никто не сосчитает горестей, обид, отчаяния. И самая большая и самая мелкая радость тонет в беспросветной всепоглощающей тьме.

– У меня не было выбора. Либо он, либо я.

Искривленное горем юное лицо. Лицо с запавшими щеками, посеревшей кожей. Рион смотрит на ободранные босые ноги и затертое рубище с пожирающим чувством гложущей вины.

– Я не надеюсь, что ты меня простишь. Я сам себя никогда не прощу. Но хотя бы пойми, – умоляет он, пока она, отвернувшись, с немым напряжением комкает ткань одежды. – Я вытащил его из башни Маэцу, хотел помочь. Я не собирался…Но в лесу начался ливень, мы тонули в грязи, он тянул меня за собой…я был так зол…я не до конца понимал, что делаю…я обещал…

– Замолчи! Замолчи! Я не хочу ничего знать! Не хочу знать, слышишь?! Ничего не говори мне!

Она бежит из подвала, и Рион остается один среди осуждающих взглядов. Никто ничего не говорит, лишь старик приглушенно цокает и качает головой.

Тишину прерывает проснувшийся мальчик.

– О, а я тебя видел! Только давно! Я тогда тебя испугался! Знаешь, ты чем-то на зверя похож!

– Я и сам себя боюсь.

Он садится на пол, не собираясь больше ни с кем говорить, оправдываться и объясняться. Но прошло меньше минуты, и он вскакивает, поняв, что ждать не может.

– Куда? – спрашивает женщина в черном.

– А как ты думаешь?

– Не надо. Отойдет – вернется. Она крепкая. Мы тут и не такое вынесли.

– Пусти.

– Ну и чеши! – И чуть помолчав, бросает вслед: – Ты правильно поступил, теперь Лаен там, где сходятся все пути…

Скрестив руки, Има стоит на краю утеса. Под обрывом на черной воде – такой же черной, как ее желание спрыгнуть – играют буруны.

Рион останавливается в двух шагах позади.

– Вчера я видела над заливом нашего орла. Помнишь того, который улетел шесть циклов назад?

– Почему ты решила, что это наш?

– Не знаю. Мне хочется так думать, – она плачет. – Знаешь, самое страшное, что я готова смириться. Я понимаю тебя. Как ты это сделал?

– Не спрашивай.

– Как?

– Има!

– Как ты убил его? – настаивает она.

– Выстрелом из бластера, – сдается Рион.

Има долго молчит.

– Рион, ты должен отомстить за нас! Я прошу тебя, отомсти! Сделай хоть что-нибудь! Не оставляй все так! Борись!

– Я буду бороться, Има, если ты просишь меня…

Има спускается по высеченным в скале ступенькам.

– Пойдем, тебе надо увидеть.

Выступ в скале, ведущий в полукруглую пещеру. В текстуре стен разноцветные, от охристого до темно-коричневого, дорожки геологических отложений. Поверхность под уклоном уходит вниз, куда свет доходит лишь отчасти.

– Рион, идешь?

Мощная акустика превращает любой звук в многократно перекрывающееся эхо.

На границе света вспыхивает огонь. Има зажгла факел, осветивший наскальные рисунки, передающие древний быт. Колеблющийся свет заставляет изображения двигаться, орлов – летать, а колеса – вращаться. Има направляет факел в центр пещеры, очертя огнем огромный грубый силуэт. Блестит металл.

– Это корабль, Рион.

– Корабль Прибытия?

– Его обнаружил Эран еще до вторжения. Мальчишки играли здесь. Это было их секретное место. Никто из взрослых знать не знал. Мы не уверены, на ходу ли он, но попытаться стоит.

Рион проводит рукой по холодной гладкой поверхности. Корабль занимает треть пещеры и походит на наконечник стрелы.

– Значит, целые корабли еще остались. Если б отец это видел, – с досадой произносит он, – может, все сложилось бы иначе…

Он делает шаг к Име и обнимает ее.

– Я не разочарую тебя!

– Пойми, я не хочу подвергать тебя опасности. Ты дорог мне, Рион. И ты знаешь, как я люблю тебя. Но им нельзя простить…

Нет, Има, ты не любишь меня. Иначе бы не просила жертвовать собой. Я – твое орудие возмездия. Копье гнева. Что ж, пусть так. Я сделаю все, что ты хочешь. Ты – мой ориентир. Больше у меня ничего нет.

– Я вернусь за тобой, когда мы победим!

– Ты знаешь, как им управлять?

– В теории. В детстве я много читал о кораблях и помогал отцу с переплавкой космолетов, а небольшие мы чинили и летали над океаном.

Отец Риона искал и разбирал корабли Прибытия. Зарабатывал на продаже сплавов и механизмов. С каждым циклом отыскать хороший борт становилось все труднее, их мало сохранилось после возведения щитов Талаута. Он женился, родился Рион, и все стало намного сложнее. Мама стала работать вместе с отцом. Однажды кто-то убедил их, что на Большой земле – необитаемом континенте за океаном – есть корабль с целым двигателем. Они схватились за идею и поплыли.

И погибли во время шторма.

– Это было давно, – говорит Рион. – Завтра я отправлюсь к башне Маэцу и задействую оружие, которое положит конец экспансии. А сегодня, Има, только ты и я…

…«Грохот стих, тряска прекратилась, и я, до смерти перепуганный, вылез из-под стола. За дверью шумела улица, по ней шла процессия, народ ликовал.

Я вышел осмотреться, но назад вернуться не смог. Дверь закрылась, и тоннель, связавший два мира, распался. Такие структуры, как кротовины, нестабильны. Удивительно, что я остался жив. Где другие, не знаю. Может, им не так повезло, как мне. Но что теперь говорить об этом? Нужно как-то жить дальше.

В Фале (тогда я еще не знал названия) шло активное строительство. Возводились купольные сооружения из белого камня, с красиво отделанными фасадами. Я сразу понял, что это другой мир. «Все, это конец!» – подумал тогда и пошел бесцельно бродить по городу.

Местные – странные люди. Кожа как мел и глаза очень светлые, почти прозрачные.

Я шел, озираясь по сторонам, пока не сбил девушку. Она что-то возмущенно крикнула (я, естественно, не понял), нахмурилась и убежала. Красивая, как Галатея…

Чуть позже, когда я совсем выбился из сил, ко мне подошел высокий худощавый мужчина с густой белой бородой. Мы кое-как познакомились жестами. Он назвался Гаданом.

Гадан отвел меня к себе домой, познакомил с женой и двумя сыновьями. Дом у него маленький: три круглые комнаты, простая мебель и абсолютно пустые серые стены.

Дети начали учить меня языку, и я достаточно быстро его освоил. Тогда узнал, что Гадан – ученый-натуралист и этнограф и скоро с сыновьями отправляется в поход на юго-восток до древнего города Афемны.

Я попросился с ним. А что еще делать?...

…Добрались до восточного побережья. Гадан и мальчики мастерят плот из досок, которые мы предусмотрительно взяли из Фаля. На плоту оплывем Золотой простор – ужасное место, где хищная трава выделяет эфирные масла, действующие как седативное на жертву.

Наш обоз тянет робот, похожий на волкодава. Я назвал его Фенриром, друзья не понимают, а объяснять – желания нет. Какой в этом толк?

Я не перестаю удивляться укладу жизни на этой планете. Прибытие запустило здесь гибридизацию технологий различных эпох, даже эр. Этакое высокотехнологичное средневековье. Не предполагал, что подобный синтез возможен, но они не видят никаких противоречий.

Скоро достигнем г. Афемны. Никто о нем ничего не знает. Когда-то это был богатый, развитый город, но его по неизвестным причинам покинули.

Гадан болеет своим делом и заражает меня. По пути мы вместе описали более пятисот растений, и даже в бесплодных пустошах Гадан ежедневно находит что-то микроскопическое.

Я так далеко от дома, как представить себе не мог. На первых порах было очень тоскливо. Мы все зависим от дома, и не важно, любим его или нет. Бывает, убегаем, но рано или поздно возвращаемся. Жаль мне уже не вернуться.

Первое время я даже рисовал наши континенты. Рисовал и сразу рвал. Теперь мне уже не так тоскливо. Я обрел себя здесь.

Но вот, уже зовут, побегу. Надеждой влекомы, бежим за моря мы упрямо. На земли чужие, отбросив сомнения и страх [2]...»

Рион прячет дневник в тряпичную сумку и идет к кораблю.

– Борт, пуск!

Корабль реагирует включением систем. Сопла на днище разражаются струями синей плазмы.

– Трап.

Из монолитной конструкции вырезается квадрат и плавно откидывается на землю.

– Так, посмотрим. – Рион садится в капитанское кресло и касается желтой панели управления. Долго изучает забытые символы на дисплее, разбирается, как стрелять из плазменных орудий, расположенных под крыльями, проверяет герметичность кабины и, когда, наконец, все вспоминает, отдает приказ:

– Взлет.

Корабль стрелой вылетает из пещеры, выдавая бешеный тангаж. Из-за резкой перегрузки изображение на экране превращается в сплошные помехи, но через несколько мгновений выправляется. По правому краю – парящие скалы.

Рион ведет корабль между застывшими в воздухе перевернутыми пирамидами. На экране проскакивают опаленные леса, разрушенные города с кое-где сохранившимися спирально закрученными домами и осколками мостов.

Рион вспоминает о тотемных животных, обитавших на скалах, миролюбивых косматых великанах, встреча с которыми считалась хорошим знаком. Теперь с ними никто никогда не встретится…

Миновав скалы, он круто разворачивает корабль в сторону материка.

– Борт, курс на юго-восток, к башне Маэцу, город Афемны.

Искин подчиняется, корабль стремительно сокращает расстояние по прямой траектории.

Снаружи под лиловым небом лежит красная песчаная равнина. На минуту Рион откидывается в кресле. Но выпрямляется, заметив на экране превращенный в огромный рудник Простор.

– Борт!

– Сближение через двадцать, девятнадцать…

Все золото простора превратилось в уродливые карьеры. Огромные мехи роют землю, углубляясь в недра. На контроле стоит пришелец. Он поднимает голову и смотрит на Риона сверхчувствительными, но бесчувственными линзами сквозь разделяющие их души пространство, металл и стекло. Они понимают друг друга без слов. Рион берется за рычаги наведения.

Землянин задействует устройство, вмонтированное в предплечье.

Пять.

Под крыльями корабля раздвигаются створки, высвобождая два плазмомета.

Четыре.

Рион поглаживает пусковые кнопки большими пальцами.

Три.

Выдох.

Два.

Цель взята.

– Огонь, – Рион дает залп.

Корабль проходится низко над карьерами, взрывая агрегаты и сплавляя пришельцев. Шары огня надуваются под плотными пучками плазмы. Ослепительные вспышки на экране отпечатываются в глазах – желтые, зеленые, синие.

Секунда тишины.

Панель управления в ряби.

– Борт, диагностика – запрашивает Рион, но система заикается. Панель тухнет, затем – экран. Корабль вращает с треском и рокотом. Двигатели выключаются. Аварийная система закрывает клинкет. Рион, успевший пристегнуться в последний момент, от десятков оборотов не может понять, где верх, где низ. Экран расползается сетка трещин.

Чувство, будто органы подтягиваются к горлу, Рион закрывает глаза и больше не может открыть. От мысли, что он сейчас разобьется, в голове все приходит в завершенность, кроме одного – он уйдет, так и не выполнив обещание.

Жесткий удар.

Корабль закапывается в поверхность.

Тишина.

Рион свешивается вперед. Тело от падения удерживают эластичные ремни противоперегрузочной сетки. Ноги и шея затекли и покалывают. На голову капает густая жидкость. Сумрачно и сыро. От панели до клинкета по правому нижнему краю тянется трещина, через которую кабина понемногу заполняется вязкой зеленовато-синей кашицей.

Над головой с края пробоины стекает ил. Рион отстегивается, сходит по колено в грязь и массирует виски, чтобы прекратить шуршание в голове.

– Я жив. – Посмотрев под ноги, добавляет: – Трясина.

А вдалеке – обросшая зеленью башня Маэцу.

9

Пол квартиры. Миру лихорадит. Она сворачивается в позу эмбриона.

– Пора на работу! – сообщает умный дом. – Вы опаздываете!

Восемь часов утра, пятница.

– Новостная сводка обновлена! – радостно сообщает дом.

– Что там? – Мира встает и подходит, шатаясь, к столу.

«ВОЗНИКШИЙ ВСЛЕДСТВИЕ СБОЯ В РАБОТЕ КЛИМ-КОНА ТАЙФУН УНЕС ЖИЗНИ 15 ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК НА ОСТРОВЕ САНСАРА!

Учёные предполагают, что без антропогенного влияния климатической системе планеты понадобится несколько тысяч лет, чтобы прийти в стабильное состояние...

Работы по восстановлению КЛИМ-КОНА в атлантическом секторе уже начаты...

Небывалая засуха обрушилась на Евразию, посевы под угрозой...

ЖДЕТ ЛИ ЗЕМЛЮ ГОЛОД?

Совет по распределению благ опроверг информацию о нехватке продовольствия. Заявление председателя Совета Августа Хофманна: «Безусловно, террористы нанесли серьезный удар по продовольственной безопасности Атлантического сектора, но благодаря единству мирового сообщества мы справимся с возникшими трудностями, Совет сделает все необходимое, чтобы не допустить такого страшного пережитка прошлого, как голод, это наша первостепенная задача»...

ВЗРЫВ НА БАЗЕ-НОЛЬ, МАРС! Подробности...

БЕСПОРЯДКИ НА ОСТРОВЕ ЯРКИЙ! Читать далее…

Представители [запрещенная организация] взяли на себя ответственность…

Силовые структуры никак не комментируют события...

РАЗЫСКИВАЕТСЯ СООБЩНИК О.ВЕРНЕРА – УОЛТЕР ФЛОРЕНС. ВСЕМ, КТО ИМЕЕТ ИНФОРМАЦИЮ О ЕГО МЕСТОНАХОЖДЕНИИ…»

Не хватает воздуха. Темнеет в глазах.

– Матильда!

Переодевшись в спортивный костюм, Мира покидает квартиру. На улице оклик:

– Выжившая?

– А?

Миллионы игл пронзают грудь, перед глазами желтые круги. Тело наливается свинцом. Смутно проплывает тазер…

…Руки и ноги привязаны ремнями к каталке, которую люди в халатах катят по грязно-зеленым коридорам. По потолку тянутся серые трубы и оптоволоконные кабели. На стенах через каждые несколько метров вспыхивают небольшие лампы, испускающие в пространство на несколько сантиметров тусклый свет, будто от лампочек Эдисона.

Холодно. Тесно. Дергаться бесполезно. При попытке глубоко вдохнуть, легкие наполняются стылой влажностью. Люди, толкающие каталку, не обращают на нее никакого внимания. Из звуков вокруг – лишь мычание Миры и удары колес о стыки между рыжими плитками на полу.

Каталку вталкивают в помещение, залитое ярким белым светом. Зажимы для рук и ног больно врезаются в кожу. Я жду своей участи, как подопытное животное, с отвращением думает Мира.

– Что такое? Не можешь хлопнуть по ручке? – спрашивает Вернер. – Бедняжка.

Мира поворачивает голову и видит его, сидящего на табуретке, сложив руки замком над острыми коленями.

– Знаешь, ты начинаешь меня раздражать. Путаешься под ногами, оказываешься не в то время не в том месте. Знаешь, что я с тобой сделаю? Выкачаю костный мозг и отправлю на лунную станцию. По всей видимости, им он нужнее, чем тебе. Пригодишься своему папочке – это будет красиво.

– Меня будут искать.

– Никому ты не нужна. А копы – не та сила, которой мне следует бояться.

Белое лицо. Фарфоровые прозрачные глаза. Одержимость.

– Зачем?

– Мир должен перейти в качественно новое состояние. В этом наше спасение. Я помогаю процессу исхода. Ты и Флоренс – непосвященные. Вы слышите только шорох Дланы, я же различаю слова.

– Ты – больной!

– Мир стремится к хаосу. Как это называют учёные?...Энтропия?... Не важно… Важно лишь то, что когда наступит абсолютный хаос, мы уйдем в новый мир, где сотрутся границы между телами и разумами и больше не будет боли и страданий.

– Вы с Флоренсом – два сапога пара!

Вернер щерится.

– Флоренс – обычный луддит. Его поле боя ограничено Землей и колониями. Я мыслю шире. Насчет лунного проекта наши взгляды расходятся. Но мне не составит труда подвинуть его, если он будет сильно докучать.

– С чего ты решил, что Длана – это спасательная шлюпка?

Характерный треск разряда. В груди щекочет страх смешанный с ненавистью.

Тело тонет в безмятежности. Со рта стекает слюна. Нет сил, чтобы контролировать мышцы.

Гулко ухает дверь, спешно отстегивают ремни.

– Мира, очнись, очнись! – расталкивает Мати. – Надо бежать, приди в себя!

Мира пытается встать, сильно шатает, Матильда вскидывает ее руку на плечо и выводит в коридор. Постепенно пол твердеет, позволяя идти самой.

– Жаль, что сразу не поверила тебе. Это моя вина. Прости, Мира!

Лампы на стенах источают красный, пронзительный вой сирен заполняет коридор.

– Бежим! – Матильда ведет Миру за руку в бесконечные ходы. – Это подвал Института. Они давно здесь обосновались. Мне следовало раньше пронюхать. Я заметила, как они затаскивали тебя во внутренний двор…

Легкие обжигает, снова наваливается слабость. Сзади – громкий топот. И короткий звучный удар.

Матильда заваливается набок с детским удивлением на лице. Не в силах сдвинуться с места, не в силах понять, что произошло, Мира опускается рядом и слышит Мати, хрипло, надрывно:

– Мира! Беги! Уходи! Мне конец!

– М-мати…

– Эй, ты! – кричит стрелок. – Стоять!

– Уходи! – На глазах Матильды, скрытых под выбившимися прядками шафрановых волос, слезы. – Ты со всем справишься…

– Я не уйду без тебя!

– Уйдешь! Я задержу их!

– Я же телепортатор. Сейчас, только дай собраться…

– Я не перенесу прыжок. Спасайся, пожалуйста! Прыгай как можно дальше! – Матильда со стоном достает из кармана халата пистолет и, сняв с предохранителя, направляет в сторону приближающихся Детей Травы.

Всплеск адреналина. Мелькают повороты, углы, красные лампы. Если я не выберусь, она погибла зря. Снова выстрелы, вскрики, стук шагов.

Впереди тупик.

По стене движется тень приближающегося человека. В руках пистолет с иглой-транквилизатором.

– Спокойнее, дорогая. Произошло недоразумение.

Дыхание ускоряется и переходит в свист. Рука ударяет по руке, словно в попытке высечь искру.

– Передай вашей шобле, что я выжгу Длану дотла!

Кручение. Преломление. Багровые пески.

10

Хладнокровие. Твердая рука. Острое зрение. Четкие движения.

Прицел – выстрел. Снова. Еще раз. Готово.

Звук удара металла по камню. У башни три раскуроченных подбитых дрона. Рион восходит по винтовой лестнице, заходит в круглую комнату, напичканную дряхлой электроникой.

Рион быстро находит нужные инструменты и параметры благодаря подробностям из дневника. Пальцы бегают по кнопкам и тумблерам.

– Марвин! Готовность?

– Готов.

– Фаль!

– Готов!

– Начинаем!

…Теперь – только ждать.

Рион стоит на крыше. Сверху просматривается крохотный материк, калейдоскоп резко сменяющихся природных зон.

В небе – стрекот. Это хороший знак. Значит, блудный все же вернулся.

Рион свистит.

Орел спускается и подбирает его.

Птица летит высоко. Рион ловит кураж, чувствует подъем. Кажется, больше нет никаких землян, никаких силовых щитов, никто нигде не умирает страшной смертью. Зорак – цветущий портовый город, Фаль – бурно живущая столица. Гехенцев не превращают в рабов, идущих убивать своих братьев и сестер. Рион смеется, у него получилось…

Отдохнуть. Подремать. Неси меня домой…

Орел истошно кричит. Вращаясь и рассинхронно махая крыльями, падает. Рион приходит в себя. Воздух бьет в лицо, не позволяя открыть глаза. Птица пикирует на бархан. Рион катится вниз, глотая песок.

…Щеки и локти саднит. Руки в царапинах и кровоподтеках. Орел – мертв. Его убил дрон.

Ветер шуршит песчинками, взметает скоротечные вихри. Из красноватых облаков кто-то идет, трусит, бежит.

Девушка с черными волосами и розово-желтой кожей. Откуда она здесь?

Рион подбирается. Держится за отбитые ребра.

– Эй, парень, ты не ранен? Живой там? – спрашивает она.

– Ты кто?

– Меня зовут Мира. Я с планеты Земля.

Рион пырскает. Заходится смехом. И, наконец, давится в немой истерике...

***

Дыбятся дюны.

Проходят часы.

Рион рассказывает. Мира слушает, не перебивая. Затем – ее черед. Их лица – тени, слова – ветер.

Ближе к рассвету остров словно подбрасывает. Верхний слой песка вскидывается и опадает, оставив в воздухе красноватую пыль. Небо озаряют всполохи.

– Получилось, – тихо произносит Рион, будто боясь спугнуть успех.

Факелы кораблей дугами устремляются в океан. Яркая вспышка, и черный корабль-носитель огнем прорывает атмосферу.

Рион на четвереньках карабкается на вершину бархана, стремясь увидеть конец войны в нежных утренних лучах.

Раскалываясь на части в полете, ребристый флагман погружается в океан, формируя огромную волну. Она неотвратимо катится к побережью.

Улыбка сходит с лица Риона.

– Стой, – с надломом шепчет он. – Стой!

Черная масса воды обрушивается на далекий полуостров, погребая Зорак.

– Има…

Небо полосуют черные градины кораблей эскадры, освещая смертью начало дня, как метеоры освещают ясную ночь. В одну из таких ночей на утесе у залива Памяти должны были встретиться двое…

Но ее больше нет.

Не в силах закричать, Рион стучит, стучит, стучит кулаками по песку, ничего не ощущая в руках. В один момент ничего не осталось. Все потеряно. Чем жил, к чему шел – лишь бесформенное черное пятно на горизонте. Уходящие в пучину, в небытие остатки жизни, смысла, цели. Рион – один.

Невыразимое теснится в груди и пробивается в пустоте:

– Я хотел спокойно жить, никого не трогая. Я хотел обычную скучную маленькую жизнь в глуши. Заниматься повседневными делами, находить радость в мелочах, в легких беседах, созерцать вечера. И чтобы каждый новый день был похож на предыдущий. Дразнить Лаена, шептаться с Имой, любить Иму. Возиться с радио, мечтать перед сном в теплой постели – это все. Маэцу, скажи, это так много? Почему у меня все забрали? Почему я должен терпеть эту боль? За что? За то, что хотел жить в уютном болоте на крохотной точке мироздания и не собирался становиться героем? В чем я виноват? В чем виновата Има?

В небе разгорается кострище.

– Я виноват! Да, я виноват! – разрывается Рион. – Маэцу, забери меня! Я ничтожество! Она не должна была погибнуть! Из-за меня! Это я во всём виноват! Я убежал из Зорака, бросил семью! Ради своей паршивой шкуры убил Лаена! Погубил Иму! Все погубил! Забери меня, Маэцу! Я не могу больше! Будь все проклято!!!

11

Цена победы – смерть.

Девушка со снежно-белыми волосами и тонкой голубоватой кожей стоит на утесе и смотрит, как вражеский корабль стыкуется с океаном. Мгновение, и ее сбивает с ног ударной волной. Воздух выбивает из легких. Кашляя, она медленно встает сначала на колени, затем во весь рост. Понимает, что смерть неотвратима, некуда бежать. В серебряных глазах нет страха, только смирение и готовность. Она умрет, увидев миг, когда мир вновь станет свободным.

Над головой Миры горящие небеса.

Рион выглядит потерянным и вытлевшим. Он неотрывно смотрит в одну точку – бушующий океан.

Давление тишины нарастает.

– Рион?

Отрешенный взгляд.

– Если ты из прошлого, – говорит он, как высекает из камня, – вернись и вытрави эту заразу.

– Я могу попытаться, но что тебе это даст?

– Если я забуду все, что произошло, то есть не произошло…

– Не в этом дело. Невозможно просто взять и стереть существующую реальность. Допустим, я вернусь назад и остановлю нас, но в твоей реальности волны вспять не повернутся. Вместо этого в архиве Вселенной появится новая папка типа «Рион-два», который будет жить счастливой жизнью. Ты уж прости за прямоту…

– Я понял, – печально произносит Рион. И вдруг вскидывает голову. – И все же! Если для текущей версии меня ничего не исправить, это не значит, что можно оставить все как есть!

– Что ты предлагаешь мне сделать? – злится Мира. – Я не господь бог!

– Во всяком случае, ты можешь больше, чем я! Я бы не просил, если б мог сам на что-то повлиять! Но и принять я не могу! Они – вы – у меня все забрали! Осталась лишь бессильная ярость, которую некуда приложить! – Он сжимает кулаки. С них ссыпается песок. – Нет…конечно, ты ничего мне не должна…

– Знаешь, ты доказал, что один мой знакомый был прав…

– М-м?

– Я ничего не обещаю, но сделаю все, что в моих силах. Прощай, Рион. Может быть, когда-нибудь свидимся.

– Там, где сходятся все пути.

Мира решительно прыгает в колодец кротовины, чтобы через несколько субъективных минут решительно войти в холл лунной станции.

– Где Даль?

Она жестко прижимает лаборантку к стене.

– Его нет на станции, – испуганно отвечает женщина.

– Где он?

– Я не знаю.

– Кто знает?

– Соловейчик, – заявляет она и, высвободившись, спешит убраться.

Мелкими шагами толстых ног Константин летит навстречу.

– Что вы здесь устраиваете? – возмущается он, шевеля усами. – Я напишу жалобу в вашу компанию!

– Я хочу видеть отца! Сейчас же!

Боевой настрой оставляет Соловейчика, он шелестит:

– Но это невозможно.

– Почему?

– Он ушел.

– Куда?

Константин поправляет очки.

– Так вы его дочь? А я все вспоминал ваше лицо. Пойдемте, он оставил записку.

В кабинете Мира замечает, что формулы на доске перечеркнуты белыми разводами, оставшимися от грязной тряпки. Будто стирали резкими размашистыми движениями. В углу лежит раздавленный голографик, который раньше проецировал кубы Хинтона.

Соловейчик протягивает свернутую вдвое бумагу.

«Если ты это читаешь, значит, я решился. Не ищи меня. Я подписал пожизненный контракт и улетел добывать руду на астрероиды – это мое наказание. Все, что я делал до этого – череда непростительных ошибок.

Мы с твоей матерью нашли тебя в парке на крыше башни Мэри. Очень быстро я понял, что ты не просто брошенный ребенок. Ты – особенная. В то время никто не знал о телепортаторах, не подозревал, что такое возможно – ведь вы нарушаете законы физики, биологии, химии. Я долго отказывался верить. Стал изучать тебя, ставить эксперименты – ты со смехом бросала мне мячик…через измерения. В итоге, я понял, ты – самый опасный объект во Вселенной, во стократ страшнее и опаснее черных дыр. Лучше б ты никогда не узнала о своих способностях.

Я скрывал открытие, хотел уберечь тебя, оградить от надвигающегося безумия. Но хотел, чтобы ты приобретала знания относительно того, с чем могла бы столкнуться – была вооруженной, понимаешь? Я боялся допустить, чтобы твоя жизнь стала нашей смертью.

Все пошло не так.

Меня втянули в работу над Кузнечиком. Я изначально знал, что мы собираемся делать и какие у этого последствия, но счел риск приемлемым. Я ошибся.

Я не должен был соглашаться.

Но понял это только сейчас.

Я мечтал стать тебе папой, а не отцом. Но не смог. Прости и помни, что для меня ты – самая яркая звезда на небе, Мира».

Мира комкает письмо.

– Мне нужна шайба! И весь костный мозг, который есть в наличии, – севшим голосом произносит она, настойчиво глядя в глаза Соловейчику.

– Вы не в себе?

– Веди или гони пропуск! – Мира опирается кулаками о столешницу.

– Я позову охрану!

Она хватает его двумя руками за ворот халата и подтягивает через стол. Толчком направляет к двери.

– Заткнись! Если хоть подмигнешь кому-нибудь на пути, я телепортирую тебя в открытый космос, понял?

Соловейчик робеет и послушно ведет к Кузнечику.

– Шайба внутри конструкции, – подавлено говорит он. – Весь костный мозг в шайбе, больше у нас нет, мы все истратили.

– Достань.

– Это вам не флешка! – орет Константин. – Ее просто так не вытащить! Это сложный механизм! И я не буду этого делать, не дождетесь! Хотите забрать работу всей моей жизни – берите! Но сам я не отдам! Нет! Давайте, разрушайте достояние человечества, вперед!

Он отходит к стене.

– Поверьте, Константин, это ради человечества.

– Оставь Соловейчика в покое! Это сделаю я! – голос Флоренса.

Он прямо перед шайбой.

Цокает.

Сила растаскивает Кузнечик на части. Элементы машины обнажают шайбу. Отталкивая парящие детали, Флоренс берет эллипсоид с желтоватой сердцевиной.

– Что ты собираешься делать? – Мира идет к нему.

– Не подходи!

– Почему?

– Опасно! Я выброшу шайбу в гиперпространство! В переплетения континуума, куда никто из людей никогда не доберется! Я должен это сделать! Все зашло слишком далеко! Это моя война!

– Остановитесь! – кричит Соловейчик.

Пол дрожит. Стены станции перекатываются широкими крупными волнами, а между крупными – множеством мелких и частых. Воздух наполняется металлическим скрежетом и запахом жженых электрических кабелей.

Коллапсирующую станцию тянет переходное поле. Из эпицентра с шайбой исходит и распространяется, как круги на воде, перламутровый прилив. Волны звучат в голове ударами капель в пещере – выразительный клацающий стук среди могильной тишины и хаоса.

– Флоренс! Я хочу сказать…ты был прав! Но твои методы…

– Либо мы делаем все возможное, либо – ничего! Я не хотел никого убивать, но Вернер предал меня! Мира?

– Да.

– Существо на Морохе не позволяет никому трогать Длану, потому что телепортаторы – не менее мощная сила, чем она сама. Парадокс – сверхсущество создает камень, который не может поднять и перестает быть сверхсуществом. Значит, становится подвластным смерти. Если войти в физический контакт с Дланой, начнется резонанс, который разрушит ее структуру! Я слишком поздно это понял…

Спотыкаясь, Соловейчик бежит по лестнице прочь от сгустка чистой энергии, в который обращается станция.

Притяжение слабнет. Ослепительный плотный свет выталкивает на мгновение тьму из космического омута. Ударная волна, последовавшая за вспышкой, отбрасывает Миру к стальной решетке. Больно обжигает затылок.

Прежде чем открыть глаза, она слышит шум океана. Ветер поднимает соленые брызги, несущие по песчаному насыпному берегу запах йода и водорослей.

Мира приподнимается на локтях.

Бледнеющая Луна уступает место утреннему свету, и небо, догорающее последними бледными звездами, неспособными тягаться со светом фонарей, затягивает мягкой пеленой.

Широкая розовато-сизая алмазная твердь давит тишиной, с которой борется вязкий и пенистый океан в союзе с дыханием и сердцебиением. Бледный кремовый песок контрастирует с синей глубиной Атлантики.

Предрассветный час стирает невообразимо разнообразное мировое уродство.

– Сколько тебе нужно жертв? – спрашивает Мира у холодного неба.

Но небо молчит.

И тогда Мира плачет, беззвучно сотрясаясь всем телом. Единственная мелодия утра – щебетание птиц, летящих над Светочем клином.

12

Жара льется с неба струями расплавленного металла. Горизонт застилает мутная дымка. У Риона по вискам катятся капельки пота. Натянутые до предела нервы разом превращаются в вялую бахрому, и, не замечая ничего вокруг, не желая ни видеть, ни слышать, он плетется в Фаль, потихоньку тлея изнутри.

В мнимом спокойствии, в сонном оцепенении. Пространство и время сливаются в непрерывное целое. Рион машинально переставляет ноги. Мотаясь, словно пугало, по пустоши движется сломленное ничто.

Его захватывает вера в предопределенность и мысль, что исход всего решен – от начала до конца, от рождения Вселенной до последнего вдоха наблюдателя. Осталось просто принять происходящее и ждать смерти или думать, что умер уже давно.

– Но если она справится, – говорил он, – пусть…пусть она справится. Тогда одной из бесчисленных реальностей мы будем вместе…там не будет войны…все будет по-другому…но не здесь, не в этой жизни, где нельзя повернуть события вспять…почему нельзя? почему? почему?

Рыжие пустоши остаются позади, начинаются Плодородные луга, становится прохладнее, песок больше не забивается в глаза и уши. К вечеру на горизонте показывается Фаль, щит над которым уничтожил импульс.

Рион входит в город и сразу ловит беспокойные взгляды, слышит шепот за спиной. Гехенцы продолжают жить в страхе. Никто до конца не верит, что пришельцы не вернутся, украдкой говорят, что щит опустили из-за нехватки энергии, и в любую минуту могут налететь дроны. У каждого под рукой заточка, которая никак не поможет спасти жизнь, но является знаком того, что без боя никто не сдастся.

После полумрака толпящихся улиц центральная площадь кажется просторной и светлой. Рион подходит к дворцу и называется стражникам. Его впускают.

– Очень рады, что вы вернулись, Рион! – говорит Иваз. – Вы, наверно, очень устали. Вас проводят в покои. Отдохните, поешьте… – Он окидывает его взглядом. – Переоденьтесь. А потом королева вас примет! Раеда хочет создать регулярную армию, флот, и назначить вас командующим войсками вместо Беркана Разуса! – Он подмигивает и чуть склоняет голову. – Но это пока секрет.

– А Разус?

– Казнен по обвинению в измене. Но не принимайте близко к сердцу. Это не бросит на вас тень.

– Пожалуйста, не надо. Я не хочу.

Иваз искоса смотрит на него.

– Ну конечно хотите! – нажимает он. – Рион, вам оказывают огромную честь! Вы не вправе отказываться!

Иваз приказывает мальчику-слуге отвести господина в комнаты. Борясь с желанием развернуться и уйти обратно в пустыню, Рион поднимается по трехмаршевой лестнице, без интереса осматривая портреты бывших монархов, их благородных жен, сестер, братьев, детей и иже с ними.

Мальчик подводит к двери, кланяется и убегает.

Покои относительно небольшие. Светло-голубые припыленные стены, кровать с балдахином цвета морской волны, окно закрывают плотные занавески. На банкетке лежит свернутый темно-зеленый халат, какие носят члены королевского совета.

Справа от кровати висит портрет сестры Раеды – Эолы. На картине она стоит в полуобороте в желтом свободном платье на темном фоне. Во вьющиеся белоснежные волосы вплетены мелкие полевые цветы. Нежная, как растения с лугов, так похожа на…

Прекрати.

Напротив кровати – белый туалетный столик с большим круглым зеркалом, на нем – продолговатая фарфоровая ваза. Рион берет, взвешивает ее в руке и ставит назад. Потом оборачивается, снова берет и, яростно крича, с размаху бросает в стену, попадая рядом с портретом. Мелкие осколки разметает по полу.

Он выдыхает, поняв бессмысленность поступка.

Можно ломать, крушить, метаться, но отметины, оставленные в душе, – несмываемы. Согласиться со смертью нельзя, но притерпеться к боли – возможно. Привязанность ослабеет со временем, Рион это знает, но признать это знание не может, впрочем, как и сказать отражению в зеркале: ты не виноват, это фатум, хватит издеваться над собой.

Между кроватью и окном – дверь, ведущая в белую ванную комнату, с огромным зеркалом, целиком занимающим стену.

Рион снимает превратившуюся в хлам одежду. Быстро искупавшись, разбирает тряпичную сумку, достает дневник и ложится на кровать.

«Я пропустил несколько декад в записях и уже не знаю, какой сегодня день. По моим подсчетам, мы почти два месяца в этих проклятых мокрых болотистых джунглях и все еще не нашли город. Влажно, душно, каждый день идет ливень, мы в самом центре циклона, ноги по щиколотку проваливаются в землю, постоянно приходится прорубать дорогу через непролазные заросли. Ничего нельзя есть, ни к чему нельзя прикасаться.

Если б я был поэтом, то описал бы, как прекрасно, когда после дождя на листве сияют переливчатые брызги или как вдохновляет буйство жизни на каждом дюйме. Но я не поэт, поэтому просто скажу – тут все жрут всех, на каждом шагу и каждую минуту!

Хаве, старший сын Гадана, несколько дней назад съел оранжевый фрукт, убеждая нас, будто тот не опасен. Гадан взбесился, хотел заставить его промыть желудок, но Хаве наотрез отказался, сказал, надоели безосновательные опасения. Ночью его рвало кровью, а на утро…[неразборчивый текст]

Яхи, младший, то ли укололся о шип, то ли укусило насекомое, но вот уже четвертый день у него лихорадка, а место прокола на тыльной стороне ладони сильно воспалилось. Гадан заставляет его глотать какой-то травяной отвар, но чувствую, бесполезно и думаю, он это знает. В любом случае, хуже Яхи уже не будет, а Гадан утешится тем, что пытался помочь. По-хорошему, надо бы его кончить, чтобы не мучился, но никто из нас не в силах это сделать.

Опять не знаю, какой сегодня день. Фенрир застрял в грязи. Увязла (тупая машина!) и месит лапами чавкающий иллювий, зарываясь глубже и глубже. Я пытался его вытолкать, но просто буксовал по скользкой земле. Гадан стоял в стороне и наблюдал за моими жалкими потугами. Он отчаялся и больше не хочет ничего делать, он готов сдаться. Но я не позволю! Мы дойдем до конца. В противном случае, этот самоубийственный поход не имеет смысла…

Яхи скончался.

Гадан винит себя за то, что не оставил сыновей в Фале. Да, он виноват, но их уже не вернуть. Нужно идти к Афемнам, еда и вода на исходе, но я не могу оторвать его от тела сына.

А что, если нет никакого древнего города? Что, если мы загнали себя в ловушку? Еда сгнила. Воды осталось на два-три дня. Даже если мы найдем Афемны, то назад не вернемся. Гадан сдался, ему все равно. Но я хочу жить! Я хочу жить, господи!

…где-то там, за световые годы отсюда, синие океаны и голубое небо, подпираемое, как плечами Атланта, высокими горами со снежными шапками, большие расстояния, вода лобзает желтый песок, водопады, белые облака…как же я ненавидел дом, как был зависим от космоса! Я чувствовал себя запертым в атмосфере, а там, где лишь несколько метров сплава отделяют от опасной, холодной, радиоактивной, спокойно-сияющей среды – истинно свободным. Я не боялся и не хотел возвращаться в дом, который оградил бы стенами газа от безжалостного макрокосмоса. Я всегда знал, что мое место – у звезд…

Я мог бы остаться в Фале, дома у Гадана, пока он плутает по пустыням и дремучим лесам. Но мне захотелось драйва!

Прошлой ночью Гадан ушел. Я проснулся и не смог его найти, ждал весь день, но он не вернулся. Я иду дальше.

Вдыхаю не воздух, а горячую воду. Давит в груди. Наверно, сердце. Сегодня нашел копье. Древко гнилое, в руках переломилось, а наконечник я выдрал и забрал.

Афемны существуют. В древности на Земле было похожее место – Теотиуакан – город, где становятся богами.

Я насчитал пять уцелевших ступенчатых пирамид, от самой высокой по кругу расположены более низкие. Нарисую, если получится.

Теперь ясно, что здесь окончится мой путь.

А теперь, светлый, кому попадет этот дневник, читай внимательно!

Моя Земля, Гехена и, возможно, многие другие миры, сформировавшиеся в зоне обитаемости, не только схожи по условиям возникновения жизни, но и во всех аспектах развития. Мой народ долго считал, что жизнь во Вселенной – редкость, а разум – исключение, но оказалось – это закономерность! У всего живого есть общий предок, у всех цивилизаций – прародитель. И теперь я уверен, что контакты неминуемы и не случайны! Вы уже сделали это один раз, когда Прибыли! Почему осели? Почему? Вы – космическая цивилизация! Так чего вы ждете? Зачем живете как первобытные земледельцы? Ваша сегодняшняя жизнь – одна упущенная возможность! На Земле смотрят в небо и ищут среди звезд других очевидцев бытия! Скажите же, наконец, что мы не одни!

Ты, читающий дневник, узнай мое последнее желание – пусть корабли, которые я видел, не врастают в землю, не тонут в океане, а летят! Выше и дальше!

Прощай!

К. Соловейчик».

13

Хлопок ладони.

Ничего.

Новая попытка.

Ничего.

Сил нет.

Мира встает и направляется в город.

Громадные высотки заслоняют небо, оставляя для обзора небольшие зигзаги, выведенные углами, а между ними сквозь белый саван теплого тумана проносятся по воздушным трассам кары. Шумит, гудит, живет. Засунув руки в карманы олимпийки, Мира направляется в сторону центра, следуя приливу, похожему на пульсацию сферы внутри дерева со звоном дверного колокольчика. Чувства обостряются, с каждым шагом волна становится сильнее.

Мира не замечает, как доходит до бронзового монумента Маршаля. На площади подозрительно тихо. Люди сидят на земле, на скамейках, напряженно прохаживаются. У постамента, подогнув ногу, стоит человек с черным платком на лице.

Не узнать его острый, пробирающий насквозь, одержимый взгляд невозможно.

Вернер салютует окружающим, и, подтянувшись, взбивается на постамент. Поставив ногу на округлый ботинок Маршаля, он вскидывает кулак. И выждав несколько секунд, вытаскивает пистолет и стреляет в воздух.

У людей на площади срабатывает условный рефлекс: начинается сутолока, крики, собравшиеся натягивают на лица платки, чулки, мешки с прорезями. Воплями вводят друг друга в бешенство. Мира стремиться к Вернеру, но сгустившаяся толпа отрезает дорогу.

Со всех улиц в центр хлынул поток людей, начинается давка, в которую засасывает, как в водоворот, всех, кто оказался на площади – причастных и случайных прохожих. Народ прибывает. Кажется, шобла делится почкованием. Миру зажимает в клубке из бьющихся рук и ног. Она ворочается и пытается вылезти из живой реки на обочину, но это все равно, что плыть против течения. Среди какофонии голосов различается один, ураганом проносящийся над толпой:

– Трава грядет!

Движение на мгновение застывает. Настает секунда абсолютной тишины. И Вернер снова кричит с памятника, как шаман – заклинание:

– ТРАВА ГРЯДЕТ!

Толпа заводится.

Мужчина, стоявший рядом с Мирой, с криком набрасывается на того, что впереди, и с размаху бьет хуком в челюсть. Тот валится, потянув за собой несколько человек. Но нападавший не успокаивается и, навалившись на противника, снова и снова бьет по окровавленному лицу. Под кулаками трещат кости. Расправа служит катализатором массовой бойни. В ход идут осколки, камни, дубинки, куски арматуры. Упивающиеся потасовкой дети травы рвут глотки и в ярости забивают до смерти всех, кто попадается на глаза, не различая своих и чужих.

Миру потоком выносит с площади на улицу и прибивает к тротуару. Она кидается к декоративной выемке на входе в «Две стороны». Дверь закрыта.

– Замуровалась, трусливая старуха!

Углубившись в нишу, сидит женщина и укрывает телом двух девочек. От внезапного появления Миры она сдавленно вскрикивает и крепче прижимает детей.

– Не бойтесь, я ничего вам не сделаю, – говорит Мира, но женщина не доверяет ей и принимает позу, из которой сможет защищаться.

Из окон соседнего жилого дома, как из амбразур, появляются люди в банданах и бросают коктейли Молотова на гравитационные платформы и пролетающие кары. При каждом попадании раздаются ликующие возгласы.

Подбитый кар вертит метрах в десяти над нишей. Водитель катапультируется. Его убивают выстрелом из окна. Бездыханное тело падает на землю, а машина влетает в здание. Слышится звон стекла и мощный хлопок. Валит черный дым. На беснующуюся толпу сыпется град осколков.

Мира выглядывает из убежища и видит, как бегут в клубах дыма невменяемые, не помнящие себя звери, час назад бывшие людьми. Воздух наполняется чадом, от которого во рту появляется сладковатый привкус. Газ.

Она смотрит на двух хныкающих девочек, на их мать, пожираемую паникой. И, подобрав кусок арматуры, принимается выносить стеклянную дверь. Сил не хватает, приходится делать несколько подходов. Наконец, она с разворота обрушивает последний удар, за которым следует хруст.

– Идите внутрь, – согнувшись от нехватки воздуха говорит Мира.

Нет, так нельзя...

Мира направляется в сердце тьмы, где смешиваются выстрелы и выкрики. На улице среди брошенного оружия лежат изуродованные тела, горят сбитые машины. Над эпицентром волнений виснут кары отдела безопасности. Вой сирен. Из рупоров разносятся призывы прекратить беспорядки и сдаться. В ответ летят камни и автоматные очереди. Оперативники стреляют из тазеров.

– Врассыпную! – кричат в толпе. – Живо, живо!

Трава растягивается по улицам, круша стекла, машины, фонари, ограды, платформы, рекламные щиты.

С неба летят гранаты с нервно-паралитическим газом. Ядовитые облака соединяются с туманом и заполняют улицы смогом, вызывающим резь в глазах и удушье.

Из каров, приземлившихся на опустевшей площади, выбегают сотрудники боевого подразделения в униформе, противогазах, с щитами, резиновыми дубинками и тазерами. Они догоняют кашляющих, падающих на бегу дебоширов, загоняют в углы и избивают до обморока, а затем оттаскивают в грузовики с решетками, откуда трава оправится в последний путь к астероидам.

Пелена приподнимается. Мира бежит несколько метров вдоль покрытой обломками улицы, и вновь встречает Вернера, спокойно стоящего на тротуаре. Он срывает с лица тряпку и склабится.

Из окна кара сверху показывается свиное рыло с мелкими щелками глаз:

– Прыгайте, босс!

Вернер стукает запястьями, открывая микроскопическую червоточину, и в два движения оказывается внутри, а затем высовывается по пояс и, будто дразня, говорит:

– Сегодня под Дланой вырастет трава!

И кар взлетает, унося его зловещий хохот все дальше, дальше…

Издалека из завалов доносится пробирающий плач, похожий на скулеж.

– Нет! – говорит Мира, сжимая кулаки. – Нет, ты не уйдешь!

Между ней и Вернером выкристаллизовывается тягучий слой материи. С силой сжав руку, будто подтягивая веревку, она оказывается внутри летящей со скоростью триста километров в час машины под дулом пистолета.

– Проблемы, босс? – спрашивает боров.

– Да, у нас проблемы…

Рыло получает ступней по подбородку. Голова запрокидывается, и машина начинает вилять и крениться.

Вернер стреляет, но Мира успевает отбить его локоть. Пуля оставляет пробоину в стекле, а пистолет закатывается под сидение. Тогда Вернер пытается открыть дверь, чтобы вытолкнуть ее, но получив удар коленом в живот, бросается душить. Она пытается надавить ему на глаза правой рукой, коленом прижимая руку, чтобы не дать ему открыть переход и смыться, а левой шарит по полу в поисках оружия. Их кидает по салону. Вернер кусает Миру за руку. От внезапной боли она дергает левым локтем и разбивает стекло. Кар резко заваливается на бок, осколки падают внутрь. Отто откидывает к левой двери, Миру – на него…

Они смотрят друг другу в глаза. Мира моргает, а Вернер – нет. Из груди торчит большой осколок, край которого Мира сжимает в изрезанном кулаке. На губах Вернера пузырится кровь.

Время останавливается, движение застывает. Затем волосы щекотно шевелятся, просыпается вестибулярный аппарат, и вместе с чувством сопротивления воздуха приходит понимание падения.

Удар.

Через дыру в стекле кар заполняет вода и тянет к темному глухонемому дну. Проявляются новые измерения, плоскости соприкасаются и выворачиваются, приобретая непривычный объем. Множество водоворотов вливаются друг в друга, и по океану разносится сиреневатое мерцание.

Мира освобождается из плена остова через окно и смотрит вверх, где над фиолетово-синей толщей серебрится у поверхности солнечный свет.

Толкнувшись всем телом, Мира уходит в вираж к поверхности.

Вынырнув, она оглядывается по сторонам в поисках мреющей черно-фиолетовой точки, и, найдя, стремительно гребет к отмели.

14

Настойчивый стук в дверь.

– Извините за беспокойство, – говорит неказистая служанка, – но этот мальчик рвался во дворец, говорит, что знает вас, – она грубо берет за руку и выводит из-за спины оборванного и грязного Эрана.

Рион в ступоре.

– Мне его выпороть?

– Нет…

– Что мне с ним делать?

– Я заберу.

Рион заводит мальчика в комнату и закрывает дверь. Опускается на колени, глядит в испуганные глаза.

– Как ты выжил?

– Я убежал... Я хотел посмотреть, как полетит корабль. Мама ругалась и не отпускала меня. И я убежал…И бежал, бежал за ним. И попал в лес. Потерялся. А потом подкатилась вода! Я чуть не утонул! Везде – вода! Не мог вернуться! А потом… шел... и… сюда, а они... – рассказ превращается во всхлипы. – Я не знаю, как сюда попал! Помоги мне!

– Ты никого больше не видел? – Рион держит его за плечи. – Никто не пошел за тобой в лес? Има? А?

– Нет, нет! – Эран заходится в рыданиях. – Она была на утесе!

Рион опускает голову, отпускает мальчика и долго сидит, не шелохнувшись. Потом притягивает ребенка и обнимает.

– Тише, не плачь. Все закончилось, все прошло, – он гладит его по голове. – Не плачь.

Когда малыш оправляется, Рион купает его и укладывает спать, а сам садится за столик. Что-то встает на место внутри. На внезапно проясневшем лице отражается момент обретения покоя и смирения. Для мальчика он – последний оплот, последняя надежда, спасательный круг в подступающей черной воде.

А для меня ты – ниточка в прошлое. Рион ощущает эфемерное присутствие изначального света, тончайшую связь с неизмеримо большим, гармонично слаженным и непостижимым механизмом творения и, стараясь сильно не шуметь, он смеется.

Новый стук.

– Ну что еще?

Придерживая дверь, чтобы не скрипела, Рион открывает…

Прилетает кулак.

Кровь брызжет из разбитого онемевшего носа.

– Ты нас кинул, гаденыш! – На пороге ярится Кеш. – Сволочь такая! – Рион уворачивается от нового нападения.

– Почему вы без меня не пошли?

– Мы угодили в ловушку! Путь был отрезан! Дроны гнали нас, как скот! Я вернулся один! Эля подстрелили! Техников – тоже! Меня чуть не отдали под трибунал! Это все из-за тебя! Это ты виноват!

– В том, что не умер там?

– Предатель! Ты что, хотел умыть руки? Хотел, чтобы мы вместо тебя все сделали? Это так не работает!

Рион молчит. Ощупывает полученную травму. Кеш плюется.

– Ладно, провались ты…

– Кеш? – спохватывается Рион, когда тот уже в коридоре.

– Что?

– Я тебя вспомнил. Это ты рассказал моему отцу про корабль на Большой земле, да?

Кеш щурится.

– Погоди, ты тот пацан?

– Это правда? Там есть корабль?

– Я своими глазами не видел. Не знаю. Может быть, есть. Но если там пришельцы поработали бурами, вряд ли хоть что-то сохранилось от материка…

– Но мы не знаем наверняка.

– Проверь, если хочешь.

Кеш оставляет дверь открытой. Рион, хитро улыбаясь, подскакивает к кровати и будит Эрана.

– Что, что? – сонно бормочет мальчик. – Кто-то кричал…

– Давай раскачивайся. Мы летим в космос.

– В небо?

– Да. Я думаю, ты необычный мальчик, Эран. Ты – телепортатор. И ты поможешь нам преодолеть временной барьер.

У ребенка круглятся глаза.

– Я – волшебник?

– Да, это такая магия. Готовься, капитан, скоро вылет! Сегодня мы уходим! Как только стемнеет, беги через лес к океану, потом вдоль берега направо до пристани. Жди меня там. Жди, слышишь? Никуда не уходи. Даже если я задержусь.

– Я понял, – кивает Эран. – Ты не бросишь меня?

– Никогда!

… В тронном зале собирается знать. За окнами сгущаются сумерки, дворец светится сферами в руках скульптур. Перед Рионом, утонувшем в широком халате, учтиво распахивают двери, и он заходит – раскованно и нагло.

Раеда, статная и точеная, в аккуратном дымчато-сером платье с высоким воротом, встречает его стоя. Что-то в ней переменилось с последней встречи. Появилась едва уловимая нотка маниакальной нервозности.

– Мы рады приветствовать героя! – звонко говорит она и недоумевает, когда Рион не кланяется и вообще не делает ничего. Иваз с намеком покашливает. Но желаемого не добивается. Герою все равно.

Присутствующие жидко аплодируют.

– Вы прошли трудный путь, – без выражения продолжает Раеда, – чтобы принести Гехене долгожданный мир.

– Скорее пролетел.

Во взгляде Раеды мелькает бешенство.

– За проявленную отвагу и мужество вы заслуживаете высшей награды!

Рион хмыкает.

– Нашей милостью вы назначаетесь главнокомандующим войсками Гехены! – с нескрываемым раздражением говорит Раеда.

Следуют звуки одобрения. Раеда поднимает ладонь. Болтовня стихает.

– Слушайте меня! – серьезным тоном произносит она. – За всеми радостями жизни, мы, кажется, забыли, что не одни во Вселенной. Забыли об опасностях, о существовании зла! Опустились! Разнежились! И теперь королевство разрушено! От городов остались лишь пыль и пепел, а мертвецов больше, чем живых! – Она выдерживает долгую паузу. – Но страшные циклы закончились! Мы пережили войну! Пережили и будем готовы к любым угрозам извне! Слышите? Отныне ни один агрессор не посмеет напасть на Гехену! Мы возведем такую оборону, которую не прорвет ни одна армада! Мы отстроим города, прирастем в числе, но никогда не забудем того, что сделали с нами враги! Настало время показать, что светлый народ – сильный народ, способный защищаться и… атаковать! Клянусь изначальным светом, что ни я, ни мои потомки, не позволим подобным событиям повториться! Мы будем создавать армию! Мы будем строить боевые корабли! Мы станем империей и утвердим свое имя среди обитаемых миров! Мы станем на защиту всех, кому это потребуется! – Она останавливает взгляд на Рионе. – Вы поможете мне?

Боюсь, что нет, думает он. Добром это не кончится, защитой не ограничится. Нет! Надоело! Хватит! Но говорит:

– Как пожелаете.

– Завтра вы публично принесете присягу, – важно говорит Иваз.

Раеда садится и сжимает подлокотники.

– Прием окончен! Пошли все прочь!

Иваз догоняет Риона в коридоре.

– Зря вы себя панибратски ведете. Раеда уже не та, что прежде. Можете запросто угодить в каземат, о котором, видимо, грезите.

– Вы ничего не знаете о моих грезах.

– Я догадываюсь.

– Ну и?

– Знаете, у нас есть общие знакомые, которые любят беседы о кораблях, – он потирает бородку. – Отойдем.

Они спускаются по лестнице, на ходу кивая встречным и складывая руки узлом. Встают за высокой балюстрадой. Старик достает из складок желтого халата деревянную табличку с инкрустацией волн.

– Кеш сказал, что ты интересовался Большой землей? Я сразу все понял. Если украдешь судно, искать будут завтра, если возьмешь прокатиться – послезавтра. Тебе же нужна фора, верно? Я загрузил шхуну едой и водой, если экономить – долго протянешь. Что ты так смотришь? Думал, моя верность трону слепа и безгранична? Я, как и все, не в восторге от грандиозных планов Раеды. Оборона – конечно, хорошо. Но она не видит краев.

Рион берет дощечку.

– Спасибо, Иваз. Я не ожидал…

– Кеша благодари. Повезло с благодетелями, сынок. Все, иди, пока я не передумал. Только, прошу, не возвращайся.

***

Рион пересекает павильоны и галереи, связанные переходами, окраины, задворками уходит в ухающий ночной жизнью лес с тенями ветвей под звездным небом, затем крадется по берегу, подворачивая ноги на отшлифованных волнами камнях. На дощатом перроне сидит Эран в серой рубахе и штанах сильно не по размеру. Увидев Риона, он рвется к нему с криком:

– Ты пришел, пришел!

– Тихо! – Рион несильно зажимает ему рот и сразу отпускает. – Где тряпки взял?

– Одолжил.

Рион трет его по голове.

– Молодец, далеко пойдешь.

Предъявив дощечку сонно-зевающему мужчине на пристани, Рион дожидается, пока тот сообразит, что от него требуют.

– А-а, лодка. Вон там, видите, да? Острый конец торчит – это парусник десницы. Так, а вы?…Что?...А-а, извините, командующий, не признал. Времена такие, все меняется, не поспеваешь. Вот только Разус был, теперь вы внезапно…А? Что случилось? Не знаю, вроде королеву отравить хотел. А может и не хотел. Раеда же из ума выжила. Видите ли, враги везде. Говорят, не ест, не спит, прямо как ее дед…А почему вы у меня спрашиваете? При дворе, наверно, больше знают…Да?! А чей вы сын? Я имею в виду, из знати? Нет? А как же? Постойте, так вы тот самый, который дроны прогнал…Что? Спешите? Ну, ладно, счастливо.

Рион скачками преодолевает расстояние до шхуны. Пропустив мальчика вперед, резво вскакивает на палубу, как опытный шкипер. Отшвартовывается. Отчаливает.

Поскрипывая на ходу, корабль отдаляется в открытые воды. Притихший Эран смотрит на звезды и пляшущий под ними кудрявый блеск скоплений планктона, с вдохновением думая о причастности к какому-то большому свершению или даже чуду. А Рион тем временем, оставив ребенка наедине с воображением, зажигает судовой фонарь на носу и, присматриваясь к расплывающейся в слабом тумане линии темного берега, один раз махает острову, навсегда прощаясь с прошлой жизнью.

15

Мира появляется из воды по плечи, по пояс, по щиколотки. Одежда прилипает к телу, с волос падают капельки и противно щекочут спину и плечи. С трудом переставляя ноги в густой трясине, она входит в пунцовые мангры.

– Эй, лягушка! Я знаю, что ты здесь, выходи!

– Зачем ты пришла?

Мира показывает на Длану.

– Достаточно лжи! Что это за аномалия? Откуда она взялась?

По муаровой чешуе и зеленоватой коже мороханца струится фиолетовый свет. Черные матовые глаза часто моргают.

– Длана пришла из космоса. Ядро упало на Морох и вызвало землетрясение, которое уничтожило подводные города. Уничтожило мой народ. Но погибли не все, – он смотрит на манящую желтую сердцевину, похожую на сгусток геля. – Долгое время она висела над созданной собой же впадиной, сияла подводным солнцем, но оставалась незамеченной. Впадины – места гиблые. Но однажды до сферы добрался отшельник – ничтожный, потерянный в жизни изгой. Он шел без цели и без направления, пока не услышал зов. Настойчивый шепот, заглушивший остальные мысли. Поддавшись ему, он коснулся божественного света. И свет его выжег! Кожа окрасилась в нежно-розовый цвет, покрылась волнами, взгляд помутнел, руки вытянулись ветвями, а черты, становясь менее и менее четкими, растворились совсем, и тело закрутилось стволом вокруг Дланы, оставаясь с ней в объятьях навсегда. Планету продолжало трясти, и там где была впадина, через эпохи вознеслись горы, на вершине которых мы стоим.

Мира оглядывает лес. Деревья – разного возраста, высоты и отличаются особыми чертами, формами, оттенками.

– Да, позже приходили другие. Все они здесь.

– А ты?

– Я – тот пилигрим. Но благодаря Длане обрел свое место – там!

Он исчезает и возникает у центрального дерева, заботливо гладит кору.

– Я бессмертен, я вижу истинный мир, я – сверхсущество! Всемирная ось! Она дала мне все!

– Но забрала у тысяч!

– И что мне до этих тысяч? Я – корабль, плывущий в бесконечность, а они лишь дрейссены, прилипшие к днищу. Ничто! И даже ты! И Флоренс! Мелкие сошки! Просто призраки…Уйдете вы – появятся другие. Мне плевать! На вас! На тупых гехенцев! И на паству Вернера! Нет никакого другого мира, и не будет! Вам нужны красивые сказки, а Длане – энергия, чтобы жить. Вот и все. Если ты еще не поняла, она – это компьютер, мир – розетка, а ты – зарядный шнур. Который не может смириться с тем, что он просто используемая вещь, а не венец творения и центр бытия. Достаточно правды?

– Вполне!

Пурпурное поле – повсюду. Неестественные вещи. Неестественные люди. Телепортаторы открывают червоточины, связывают реальности, переводят вещество в энергию, уничтожают планеты, звезды, провоцируют войны…

Больше не думая о мороханце, она идет к манящей желтой жемчужине в исполинской чудовищной раковине, которая захлопнется от одного прикосновения.

Лоб покрывается испариной. Мира вытягивает руку.

– Не смей! – орет мороханец. – Не вздумай! Ты этого не сделаешь!

Я не боюсь. Зачем мне бояться? Я не человек.

– Ну-ка отойди! Я сказал, отойди! Не касайся ее!!!

Мати, ты верила, что моя жизнь не пуста. Верила, что я найду предназначение. Я его нашла.

Разинутый зев Дланы извергается вибрациями.

Ты меня не одолеешь. Я не подчинюсь! Ничего у тебя не выйдет!

Лес наполняется отчаянными криками мороханца. Но Мира слышит лишь равномерный шорох, словно в уши задувает ветер из преисподней.

– Хочешь энергии? Заряжайся.

Мира обеими руками вцепляется в сферу.

Мир взрывается и сливается в абсолютное белое. Нет ни голоса, чтобы закричать, ни тела, чтобы почувствовать боль, оно разом сбросилось, словно оболочка сверхновой звезды. Мира – всюду и нигде.

Деревья сбрезживаются, усыхают и горбятся. Кора приобретает фактурность, покрывается складками, словно морщинами, обнажая настоящий возраст леса. Ствол вокруг сферы плавится свечой. Отрываясь от воды, красные капли в конгломерате с бессмертными проксиманскими светлячками уносятся обратной тягой в космос.

От просвечиваемого насквозь тела остается тонкий контур. И как только последняя линия размывается, обмякший лес остается позади, уступая путь в безмолвные дали пространства. Вокруг пламенеют звезды, их свет отражают газопылевые облака, являя бесподобную совершенную красоту. Звезды образовывают кластеры, кластеры бликуют мириадами кристаллов, но эфирная субстанция, бывшая Мирой, уходит дальше и парит за гранью видимости среди галактических волокон, сплетенных гравитацией, осязая материю, проросшую разветвленным мицелием Дланы. Чуждые структуры разрушаются.

Сущее пульсирует, то рассеиваясь, то собираясь вновь – без начала и конца в безвременном универсуме, подчиненном единственному непреложному закону Вселенной и источнику бессмертия – вращению. И ничто не нарушит этот закон. Даже Длана.

***

Мира открывает глаза. В лесу сгущается ночь.

– Знаешь, – говорит Матильда, – я верю, что среди людей, как и в природе, не бывает лишних. Если ты есть, значит Вселенной так нужно.

Мира трогает лицо – горячее, человеческое.

– Мати?

– Что? – Матильда, пригибаясь под ветками, идет в чащу.

– Мы идем за светлячками с Проксимы?

– Ты в порядке? Какая еще Проксима?

– Проксимы нет?

– Ты чего? Не пугай меня. Нет, конечно. Что за фантастика?

– А компании «Две стороны»?

– Ты про ту оккультную лавочку в Бостоне?

– Бостоне?

– Ты сама не своя. Тебе плохо? Мы летали в Америку прошлым летом, помнишь? В Бостоне тебе понравился магазинчик с книжками про телепортацию и всемирную душу, всю эту дичь, которую вы с Флоренсом обсуждаете. Магазин назывался «Две стороны». Что с тобой?

– А где мы живем?

– Так, понятно, ты перенервничала. Пойдем назад, отвезу тебя домой. Ты только не переживай, ладно? Все наладится. Поговоришь с отцом, он поймет.

– Где мы живем, Мати? – почти кричит Мира.

– В Париже, милая.

– В Париже, – повторяет Мира. – Да, это оно.

– Что?

– Утерянное время, которое все пытались вернуть. У меня получилось. Я это сделала! Я уничтожила Длану! – она не может устоять и опускается на колени. – И меня перебросило! Оттуда – сюда. В эту реальность. Точно!

– Мира, ты бредишь. Поехали домой.

– Да, конечно, поехали! – Мира крепко обнимает подругу. – Я очень хочу домой! Очень.

[1] Цитата Ф. Ницше.

[2]Цитата приписывается Горацию (65-8 гг. до н.э.).

Эпилог

Ночь. В комнате горит настольная лампа и пахнет табаком.

Беспорядки сектантов, взрыв клим-кона, уничтожение марсианской базы, трупы на улицах, баррикады, бесследное исчезновение лунной станции, пропадающие без вести телепортаторы – и все за одну неделю. Как справиться? Откуда начинать?

На голографике входящий звонок.

– В чем дело? – спрашивает детектив Карху.

– Прости, что так поздно, но у нас тут...как бы сказать...пришельцы.

Эмма откидывается на стуле и, сцепив руки за головой, смеется.

– Ты пьян?

– Ох, как бы я хотел напиться. Они приводнились час назад. Ты не видела? Сначала все подумали, что это метеориты, непонятно было, что там такое в огненных коконах. А оказалось – капсулы – белые, со сглаженными углами. Упали на воду рядом с островом. Двое – парень и ребенок. Выглядят, как альбиносы.

– Господи, ещё и пришельцы. Только их не хватало Светочу для полного краха.

– Это все, конечно, вне наших полномочий. Но есть одна деталь, которая может пролить свет на последние дела. Я решил сразу доложить.

– Какая деталь?

– У взрослого с собой книжка, подписанная Соловейчиком! Никто не знает, как...

– Черт возьми! Это зацепка!

– Еще какая! За эту ниточку определенно стоит потянуть! Я на месте. Но не знаю, что делать. Взрослый только показывает на себя и говорит: «Рион». Наверно, это имя. Ребенок говорит на английском, наверно, он телепортатор, но это не точно. Тут сейчас дозиметристы работают, биологи, химики, лингвисты подтянулись, все оцеплено. Короче...

– Короче, хватит трепаться! Я выезжаю!

Выхватив в коридоре осеннее пальто, Карху выходит из дома, садится за руль и спешит по сияющему неоном Светочу…

…На столе перед Раедой разложены эллипсоиды со светящейся серединой.

– Что скажете, Иваз?

– Он повелся как дитя. Теперь мы отследили маячок. Очень слабый сигнал, похож на реликтовое излучение. Но мы знаем, где он находится.

Раеда улыбается.

– Что ж, спасибо за службу, Рион…

Трансмутация (сиквел)

Всякая плоть – трава.

Исайя 40:6

Глава 1. Правда

Растушеванный неоновый свет колеблется на лужах среди раскисших оберток и блестит на мокром асфальте. По стеклам каров, припаркованных на обочине, стекают глянцевые струйки воды.

Человек в толстовке – лицо скрыто капюшоном – с рюкзаком, висящим за спиной на одной лямке, трусит по узкой боковой улице на дне города под переплетением мостов на высоких ярусах стеклянных исполинских небоскребов.

Он спешит скрыться в глухом закутке, кончающемся тупиком с мусорными контейнерами. По правой стене, прикрытая кусками фанеры и жести дверь в полуподвальное помещение.

Внизу – сыро, прохладно и сумрачно. Под потолком продолговатая форточка. Пол бетонный, давно неметеный. На полу – матрац. На нем подушка, одеяло и ворох одежды, чистой и грязной вперемежку. В углу за ширмой толчок и душ. В другом углу на самодельной полке стоит микроволновка. Напротив матраца стул, широкий стол с тремя крупными голографиками, стоящими полукругом, и лампа. Вот и вся обстановка.

На левом экране мигает сообщение: «Эдем, как идут дела?»

Эдем, копаясь одной рукой в рюкзаке, другой набирает: «Скоро все будет. Не мешай!»

Какой я деловой.

Достав коробочку с удоном, купленную в японской едальне через дорогу, и закинув ноги на стол, он принимается всасывать лапшу, помогая себе палочками. Приглушенно играет разное крутое старье – DepesheMode, Radiohead, иногда проскакивает PinkFloud. В желудке тепло, в голове светло. Что еще нужно для счастья?

Только правильно подобранные ключи к базам данных Отдела безопасности Светоча. А это пока не спорится. Кустарная программа-взломщик битый час буксует на многослойном льде. Похоже, скоро Эдема вычислят и выкинут из системы. Что ж, дерьмо случается. Если не получится обнести легавых, мандарины не заплатят, придется перейти на соцпаек, синтетику. Эдем не понаслышке знает, что это за дрянь. С голоду не помрешь, но…

– Не хочу…

А кто хочет?

Бомжи, живущие в парках на крышах высоток. Им вообще без разницы ботвой живот набит или произведениями высокой кухни. Дров в топку закинул и живи дальше. Диогену, главному бомжу тысячелетия, однажды сказали: «Если ты научишься прославлять царя, тебе не придется питаться одной чечевицей», на что он ответил: «Если ты научишься питаться одной чечевицей, тебе не придется прославлять царя». Бродяги любят повторять это высказывание, существуя за счет бесплатных пунктов раздачи, спонсируемых Советом по распределению благ. Все в этом мире связано.

А вот и пароль.

Теперь выгрузить базы и дело с концом. Как два пальца…

Папки, папки, папки. Зашифрованные файлы…

А это что такое?

Минутку.

– Шива, – беззвучно читает Эдем. – Проект…

Отчеты, аудио, видео.

Клик на первое видео.

Какая-та суета в кадре. Хождение, шуршание. Белые костюмы химзащиты. На кушетке в медицинской пижаме сидит парень со светло-персиковыми волосами. Бледный. Наверно, альбинос. И глаза бело-серые, будто с бельмами.

– Слепой он что ли? Нет, вроде реагирует. Ничего не понимаю.

– Имя? – Из-за респиратора мужской голос звучит приглушенно, бесцветно и слегка неразборчиво.

– И-м-м-я?

– Да.

Человек думает, будто пытается вспомнить значение слова.

– Рион.

Лицо у него какое-то убитое. Что они с ним делают? Эдем отставляет еду и поближе придвигается к экрану.

Внезапно подопытный вскидывается.

– Эран? – взволнованно кричит он. – Эран?

Его усаживают на место.

– Твой Эран, слава богу, оказался телепортатором. Кое-как пояснил нам, кто вы такие и откуда взялись. Но из ребенка много, к сожалению, не вытянешь.

Рион качает головой, не понимает ни слова.

– Что Эран? – повторяет он в надежде, что в ответ услышит хоть одно знакомое слово.

– Дурак твой Эран. Разревелся, всё ему не так, все вокруг плохие. Попытался прыжком смыться (как они это умеют, через гиперпространство) и пропал. Без всяких там пространственных вывертов. Наверно, было ошибкой вас разделять. Но все вопросы к начальству. Кстати, Серафима, отправьте запрос в Отдел безопасности для Эммы Карху. Нужно пришить к делу рапорт по делу об исчезновениях телепортаторов.

– Хорошо, – доносится с периферии.

– Вообще странное дело. Никто так и не понял, что за способность – телепортация – и откуда она берется, а носители растворились.

– Согласна.

– Идеи есть?

– Думаю, телепортаторы вообще не были людьми. Вы читали «Солярис» Лема? Там были существа, состоящие из нейтрино.

– Давайте не будем путать фантастику с наукой. Грань тонкая, понимаю. Но не разделяю.

– Как скажете.

Рион водит глазами, силясь уловить контекст хотя бы по жестам. Ведь ему недоступна даже мимика собеседников. Он показывает на себя.

– Что?...

– Останешься в зоне карантина. Убедимся, что ты не представляешь биологической угрозы. Потом будем обучать тебя английскому языку. И сами будем учить – твои звуки. Надеемся, ты схватываешь быстро.

Запись обрывается.

Эдем с минуту сидит неподвижно. Потом его озаряет:

– Так чувак не с Земли что ли?! Это…это же…чтоб мне пусто было!

Эдем судорожно пролистывает список контактов. Вызов. Ожидание. Ответ.

– Алло, – сонный хриплый голос. – Чего надо? Ты время видел?

– Ты знаешь, что мы по ночам работаем. Секут меньше.

– А обычные смертные по ночам спят! Прикинь!

– Герхард, я нашел такое, от чего волосы дыбом стоят.

– Где?

– Что где?

– Волосы стоят…

– Да я серьезно!

– Да мне плевать.

– На все?

– Абсолютно.

– Даже на историю с Распылителями?

Мгновенное замешательство. Сопение.

– Помнишь башню, где девчонка жила? Ну ты понял, пять лет назад. Там недалеко пляж с видом на молниевые фермы.

– Помню.

– Завтра в шесть вечера. Без свидетелей и хвостов.

Слить архив азиатам, забрать деньги и забыть? Утаить часть информации? Сказать, что ничего не вышло? Подождать, что скажет Герхард?

Одно ясно – это суперсекретная база данных. Мир ничего не знает, а у них там сидит инопланетянин. У них там другая цивилизация в колбе. Что это за место? НИИВЗ? Отдел? Они пытаются его изучать. И не слова о Распылителях.

Эдем посмотрел на дату первого видео и опешил. Пять лет назад. В год, когда исчезли телепортаторы. За четыре года до Распыления. А последнее видео – через несколько месяцев после. В уравнении теперь как минимум две переменные – загадочный гуманоид и Распылители.

Эдем включил первую попавшуюся аудиозапись.

«Проект «Шива». День пятый. Докладывает Серафима Молотова. Объект изучения – Рион с планеты Гехена (точное местонахождение неизвестно). Возраст – неизвестен, предположительно половозрелый, если сравнивать со вторым объектом, трагически исчезнувшим накануне…»

Вздох.

«…Объект Рион – гуманоид, прямоходящий, разумный. Речь членораздельная. Скорость реакции быстрая – 0,09 секунды. Телосложение пропорциональное. Рост – 182 см. Вес – 56 кг. Вид истощенный. Кожа тонкая. Вероятно, голодал. Структура мышц плотнее человеческих. Скелет тяжелый – 15 кг.

Внутренние органы аналогичны по функциям человеческим, но по форме и взаиморасположению заметно отличаются. Наблюдается транспозиция. Сердце смещено к центру. Пульс – 40 ударов в минуту. Артериальное давление: систолическое 80, диастолическое 45. Частота дыхания в минуту – 5, при физической активности немного учащается. Верхние конечности отсутствуют, заменены бионическими протезами, подключенными напрямую к нервам. Пигментация слабо выражена, преобладает молекулярный аналог феомеланина – данные требуют уточнения. Присутствует аниридия (отсутствие зрачков), но особенность не сопровождается снижением остроты зрения, отмечается небольшая светобоязнь. ДНК трехцепочечная, устойчивая.

Вербально взаимодействует, жестикулирует, мимика активная. Проявляет эмоции, которые можно трактовать однозначно: тревога, страх, любопытство, гнев. Довольно импульсивная личность. Страдает бессонницей (продолжительное время или с момента прибытия – неизвестно). Эксперименты по действию земных лекарственных препаратов не проводились. Пробует земную пищу, ест без удовольствия, механически. Отторжения со стороны желудочно-кишечного тракта не наблюдается.

Предварительный отчет от лингвистов: в речи отчетливо различаются объективная, утвердительная и отрицательная модальности.

Конец доклада».

Перед камерой усаживается скуластый седой мужчина средних лет. Тихо откашливается.

– Все, что известно на данный момент: с планеты Гехена, преодолев пространственно-временной барьер при помощи сил ребенка-телепортатора, прилетел корабль представителей иной цивилизации. Предположительно, братья или отец и сын. Из рассказа ребенка ясно только одно: они прилетели фактически из будущего. Причина визита до конца не ясна. Ребенок туманно объяснил, что на их планете была война, но она закончилась победой, и у Риона появился шанс улететь. Зачем? От чего? От кого?

Рион привез с собой дневник физика Константина Соловейчика, без вести пропавшего после коллапса на лунной станции, катастрофы, которая до сегодняшнего дня рассматривалась как событие, произошедшее в результате аварии на ускорителе частиц. Событие произошло совсем недавно, однако дневник выглядит очень старым, я бы сказал, древним. И быстрый почерк свидетельствует о превосходном знании гехенского языка автором. Значит, Соловейчик умудрился попасть в прошлое Гехены через тот же пространственно-временной барьер и даже совершить там какие-то подвиги. Рион рассматривает апокриф как собственность, пришлось отобрать силой. Высока вероятность, что Соловейчик описывал Землю. Значит, Рион много знает о нашей планете и телепортаторах. Если посмотреть под другим углом: знали ли телепортаторы о существовании обитаемых миров, в частности, о Гехене? Знал ли Рион других телепортаторов, кроме Эрана? Может, кто-то дал ему наводку помимо Соловейчика? Также нельзя отвергать мысль о том, что Рион может быть разведчиком. Кто стоит за ним? Те, кто победил в войне? Каковы их цели?

Связано ли его прибытие с исчезновениями телепортаторов на Земле, с катастрофой на Луне? Если да, то получается, что исчезнувший ребенок был расходным материалом? Допустимой жертвой во имя чего-то большего? А теперь Рион притворяется, что убит горем? Устраивает спектакль? Если да, то каждая минута пребывания пришельца на Земле несет опасность для нашего мира…

Мы ничего не знаем. И должны сохранять бдительность.

Начальнику Совета безопасности

Атлантического сектора

Конфедерации Пяти океанов

Генриху Винтерхальтеру

РАПОРТ

В ночь с 10 на 11 октября 2177 года в водное пространство между искусственными островами Светоч и Яркий совершили посадку два неопознанных летающих объекта. Сотрудники Отдела безопасности прибыли на место происшествия, где был организован временный штаб по расследованию ЧС, задействованы службы радиационной, химической, биологической защиты, а также сотрудники НИИ внеземной жизни и медики. Спустя час к работе были подключены космические станции и континентальная Паранальская обсерватория (Чили).

Выяснено, что объектами являются спасательные капсулы, выпущенные из космического корабля внеземного происхождения, который вошел в режим стазиса на околоземной орбите и на посланные сигналы не отвечает. Есть основания полагать, что на борту никого нет.

С соблюдением правил предосторожности, при постоянном дозиметрическом и химико-аналитическом контроле, капсулы были вскрыты. Пилотами оказались два представителя неизвестной инопланетной расы. Один из прибывших, предположительно ребенок, проявил свойства телепортатора (в частности, владение языками).

Для изучения происшествия и разработки стратегии дальнейшего взаимодействия с представителями инопланетной цивилизации создана комиссия и рабочая группа на базе НИИВЗ. Проект условно назван «Шива» и засекречен. Сотрудниками Отдела безопасности ведется непрерывный мониторинг деятельности исследовательской группы.

Подписи

Начальник Отдела безопасности острова Светоч, Эмма Карху

Старший детектив, Огюст Бенуа

Опять седой. Халат распахнут. Лицо озабоченное. Сзади в тени прячутся массивные лабораторные приборы.

– Я не должен быть категоричным и воинственным. Это глупое варварство. Мы должны помочь Риону. Теперь я это вижу. Его что-то гнетет, а мы убили в себе эмпатию и смотрим на него как на сообразительную обезьяну в вольере, чувствуя превосходство только потому, что стоим в химзе по ту сторону бронестекла. Мы ничего не знаем о его интеллекте, способностях, опыте, в конце концов, мыслях и философии. Но считаем, что априори лучше, потому что он – объект, а мы – субъекты.

Он согласен на все, лишь бы мы пустили его к Эрану. Этот ребенок дорог ему. Значит, они так же как мы формируют привязанности. Он еще не знает, что произошло. Говорит ли это о том, что я ошибался? Кто он тогда? Случайный путешественник, попавший в водоворот неприятных событий, потерявший ребенка? А кто тогда мы? До сих пор сильно мешает языковой барьер, но вода камень точит. И скоро на нас обрушится лавина, я это чувствую.

В открытую форточку натекло дождевой воды, оставившей темные полосы на стене. На улице свежее голубое утро, в переулке мечутся сизые тени.

Эдем бегло просматривает бесконечные отчеты лингвистов, испестренные символами, похожими на шумерскую клинопись, сканы желтых листов дневника Соловейчика, фотофиксацию экспериментов, и, потирая виски, пульсирующие тупой болью, выключает голографики.

Утро замирает в тишине. Легким фоном сигналят ранние кары на воздушных магистралях.

«Нужно поспать. Выясню все позже. И если узнаю, что Рион связан с Распылителями, если он имеет к ним отношение, я его найду! А узкоглазые пусть идут лесом!»

Глава 2. Распылители

Сияние.

Ослепительно яркая рябь, словно рассыпали металлическую стружку. Или осколки зеркала. Салют среди белого дня. Серебристое конфетти. Люди выходят на улицу посмотреть на играющий блеск. Открывают окна в офисах, квартирах, высовываются наружу, ловят легкие хлопья. Люди на мостах, на тротуарах задирают головы, делают ладонями козырьки, щурятся. Дети балуются, весело кричат, носятся со сверкающим снегом.

Так необычно и красиво, но больно глазам.

Мягкие частички в руках рассыпаются в пыль. Стряхнешь пыльцу, и она витает в воздухе. Вокруг смог из пыли. Круг красноватого Солнца в сером переливчатом тумане, а впереди не видно ни зги.

Срабатывает система оповещения – воздушная тревога. На фоне сирен отчетливо гремит безучастный голос:

– Внимание! Внимание! Сохраняйте спокойствие! Укройтесь в ближайшем здании! Закройте органы дыхания! Не вдыхайте аэрозоль и не допускайте попадания вещества на кожу!

– Что это такое? – волнуются люди.

Родители резкими движениями стряхивают пыль с детей.

– Атака? Это химическое оружие?

– Нет, скорее очередной проект климатологов. Я слышал, после взрыва на клим-коне они распыляют в верхних слоях алюминий, чтобы отражать солнечную радиацию. Сомнительная затея, но что-то получается.

– Предупредили бы…

– Наверно, что-то не так пошло, и все просыпалось на острова. В любом случае, ничего страшного не происходит.

– А тревога?

– Меры предосторожности.

Двое мужчин неспешно двинулись к укрытию, потихоньку вливаясь в толпу.

Тем временем санитарные службы работали в поте лица. Откалибровать приборы по веществу не получалось. Никто не знал его химический состав. Сотрудники НИИВЗ терялись в догадках, на многочисленные вопросы из различных ведомств отвечали общими фразами. Ясно было одно: на Земле такое вещество синтезировать нельзя. А это значит, что угроза пришла извне. Эта гипотеза на следующий день просочилась в СМИ и вспыхнула сенсация – на Землю напали пришельцы, условно названные Распылителями. Пару месяцев феномен мусолился в сети, но потом шумиха резко спала. Жизнь вернулась в прежнее русло. Но экологов заботили последствия. Выяснилось, что вещество не тонет, а накапливается на поверхности океана в виде светоотражающей пленки, которую, к счастью, легко убрать. С воздухом сложнее – седиментация проходила медленно. Используя этот довод, экологи выбили из Совета по безопасности средства и организовали на базе башен климат-конструктора гигантские аспираторы, которые в течение трех недель прокачивали воздух, улавливая мельчайшие частицы сияющей пыли.

Это была победа.

А потом заболел ребенок.

Его мать думала, что он простудился. Врач решил – отравился. Мальчик стал вялым и апатичным. Сначала его непрерывно и мучительно рвало, он отказывался от еды, требовал только воды. Постоянно норовил выйти на улицу, говорил, что ему нечем дышать и что ему темно. Иногда ему внезапно становилось лучше, его выпускали в сад. Тогда он бросался на землю и заталкивал в рот мокрые комья почвы. Кожа у него покрылась коростой, а еще некоторое время спустя – жесткой коркой.

Мальчик перестал говорить, сознание спуталось, он обильно потел и с каждым днем сильнее затухал. Но настоящий шок у врачей вызвала – трава. Волосы у ребенка полностью вылезли, и вместо них появились мелкие ростки. Через неделю вместо человека на простынях лежало вялое растение. Под слезные крики матери ученые из НИИВЗ высадили деревце в саду, взяли образцы, удалились в лаборатории и принялись напряженно обсуждать произошедшее.

– Определенно это связано с веществом. Это мутаген.

– Нет, хуже…

– Оно изменило ДНК. Оно изменило тип клетки. Я первый раз вижу мутацию такого масштаба.

– Я бы назвал это трансмутацией. Это переход из одного царства живого в другое. Чертов философский камень. А что дальше – человек-гриб? Человек-паук?

Но дальше было то же самое. Болезнь распространялась в геометрической прогрессии. Остановить или замедлить метаморфозы не получалось. Переливание крови, пересадка костного мозга, радиоактивное облучение, химиотерапия и прочие классические приемы оказались бесполезными. Люди шли в парки на крыши и врастали в землю. Когда место на небоскребах закончилось, людей-растений грузили на баржи и отправляли на континент. Население островов таяло на глазах. Невредимыми остались только те, кто пропустил светопреставление. И в последующие дни проявил осторожность и ходил в закрытой одежде и респираторах. Таких оказалось немного. Кем бы ни были те, кто распылил мутаген над Землей, они хорошо знали психологию людей. Либо они долго наблюдали за нами, либо – похожи на нас. Они не напали в открытую, а сыграли на любопытстве и притупленном инстинкте самосохранения. Посмотри, как блестит. Посмотри, как красиво. Хочешь потрогать? Страшно – это когда на тебя несется нечто темное и массивное, как атомный снаряд или внеземной крейсер. А блестящая пурга – это волшебно и про добро…

Теперь на островах практически пусто.

Никто никуда не спешит.

Последние люди продолжают жить, как ни в чем не бывало, делают вид, что все в порядке и предпочитают не замечать катастрофы, развернувшейся кругом.

– Катастрофа – это привычное состояние для человечества, – сказал Герхард год назад, когда грянул гром. – Сначала нас было слишком много – это катастрофа среды обитания. Теперь нас слишком мало – это катастрофа вымирания. Расслабься, такова жизнь. Одни уходят, другие приходят.

– Но зачем они это сделали? – спросил Эдем. – Они нас как мошку потравили…

– Ты меня спрашиваешь? Если б я хоть что-нибудь знал, то сидел бы сейчас в сверхсекретном бункере.

Но все вышло немного по-другому.

Эдем стоит у раскидистого дерева и смотрит сквозь крону на Солнце, входящее в зенит. Поспать не удалось, и он поднялся наверх, туда, где живет его семья. Он хлопает по стволу.

– Знаешь, систер, я узнал, что они среди нас. Распылители – это не миф. Я не до конца уверен, но думаю, что в НИИВЗ сидит один из них. Он сюда прилетел до Распыления, и яйцеголовые его скрывают. Ты тут растешь, не слышишь меня, забыла меня, забыла отца, мать, не живая, не мертвая, а он сидит там, жрет, спит, как в санатории. Я докопаюсь…

Эдем прислоняется лбом к коре.

– Может, не стоило смотреть файлы? Я должен был забрать деньги и отослать Эдди. Ему нужно учиться. Я обещал родителям, что позабочусь о нем, помогу встать на ноги... Мне нужно все взвесить. Не тот уровень, мне легко мелкие банки подломить, но такое…На этих записях судьбы мира, Дора…Я знаю, ты бы мне напомнила про клим-кон. Сказала бы, тебя не волновали судьбы мира, когда ты башню вскрывал, взламывал систему безопасности, чтобы Герхард с шатией заложили взрывчатку. Тебя тогда интересовали только цифры на счету. Ты плевать хотел на фанатиков – Флоренса, Вернера, Детей Травы. А ведь они проповедовали идею Распылителей. Трава грядет, помнишь? Сущее станет травой, припоминаешь? Ты был в очаге событий. Но тебе было все равно. Что изменилось с тех пор? – Эдем отворачивается и уходит, сжимая кулаки. – Ты и вся наша семья стали деревьями, вот что изменилось…

Пятнадцать лет назад он также уходил из дома, поджав кулаки и челюсти. Эдем вырос в семье фермера на Восточно-Европейской равнине. В семье было трое детей. Эдем и близнецы – Дора и Эдвард. Лоббирование компаний по производству синтетической пищи в Совете по распределению благ, выступавших за полную консервацию материков, привело к обрушению сельского хозяйства, рынок сбыта захлопнулся. Семья Эдема еле сводила концы с концами. Поэтому старшего сына на время решили отправить к бездетной тетке на остров Светоч.

Нагруженный рюкзаком, он залез в грави-бас.

– Пойми нас, сынок, – сказала мать. Глаза набрякли слезами. – Мы обязательно встретимся.

Дом растаял на горизонте. За окном понеслись поля, залежи, линии электропередач, бурьян вдоль щербатой дороги – на континенте за сто лет ничего не изменилось – все те же бесконечные пространства между точками пустых заросших городов-призраков.

Зато остров поразил его, никогда не видевшего мегаполисов, высотой, густой синевой, словно башни вырастают прямо из океана, ревущим звуком, электроникой, вездесущей голограммой и вертикальными рядами каров, движущихся в потоке, как единый организм – рой.

Погружение в мир грез оказалось недолгим. Машина нырнула вниз, резко взяла вправо и пролетела до конца проспекта. Выгрузившись, мальчик осознал, что оказался на окраине. Светоч в один миг пережевал его и выплюнул.

Годы в нищем криминальном районе, в подъезде облезлого трехэтажного дома без дверей и замков. Люди входили в черную зловонную дыру, пригнув голову, чтобы не зацепиться за пучки оборванных проводов. На загаженных лестничных клетках слышно, как на кафель в углах гулко обрушивается капля, расширяя субстрат для плесени. В стенах шуршали крысы, в шкафах – тараканы. Из общей на этаж кухни постоянно вырывался смрад от сгоревшей в духовке байды.

Там Эдем постиг дзен аскезы, не забывая, однако, ни на минуту, что в соседнем районе «Аменхотеп» люди живут в теплых, светлых квартирах, моются и едят каждый день, а не когда на пункты раздачи завозят резиновые пайки.

Эдем бросил школу в пятнадцать лет и вместе с другом начал воровать и перепродавать голографики за сущую мелочь, которой хватало лишь на пакет леденцов и сигареты.

Но все лузеры выигрывают однажды.

Попался солидный дед в темно-сером костюме свободного кроя, с широкими карманами, в которые удобно засунуть руку на лету. Эдем действовал по стандартной схеме: сбил с ног, извинился, закопался, встал и дал стрекоча. Сразу сбагрить груз…Но вдруг остановился. Голографик не был заблокирован. Счета, деньги, личные данные – все теперь принадлежит ему, на день, на час, пока старик не заблочит устройство дистанционно. Фотографии, сообщения и какие-то файлы. Кибербезопасность. Языки программирования. Кодирование. Эдем вернулся домой и весь вечер листал книги. Их оказалось более пятидесяти в памяти устройства.

Что такое скрипт? А домен? Сервер? Сетевые узлы?

С этого начался путь.

На следующий день Эдем раздобыл зарядник для устройства. Рассказал о находке Квентину, а тот выпросил у старшего брата два часа в день за настольным голографиком.

Через полгода они обнесли одну из платежных систем острова Сансара Индийского сектора. Их чуть не перехватили. Но дампы с деньгами оказались на руках малолетних пацанов.

Успех опьяняет.

Вскоре с ними связались из блэк-хэт, и дело приняло серьезный оборот. Хакер – это судьба. Квентин слился. Эдем остался один.

В восемнадцать он купил пентхаус в башне Тантра, три гравии-кара новейших моделей, нанял штат прислуги, купил ночной клуб, жил как король. Деньги множились на деньги. Золотая лихорадка. Эдем устроил брата и сестру в лучшие университеты мира. Купил особняк родителям.

С ним связался Отто Вернер. Предложил работать на него. Нарисовал много нулей. Эдем не задавал лишних вопросов. Нужно взорвать клим-кон – пожалуйста, доступ открыт. Запустить червя на марсианскую базу – сделано. Похитить человека – вычислим местонахождение по голографику. Все безопасно – все связано. Ты сдашь меня – я тебя. Карты на стол, стволы под стол (или как там было в том забавном ретро фильме?)

Вернера убили. Флоренс исчез. Лунная и марсианские базы – в руинах. Крупнейшая космическая компания Gravity, которой принадлежала Луна-1, попала под суд с делом об использовании опасных технологий, а затем обанкротилась, потянув за собой весь бизнес океанов. Наступил экономический хаос.

А спустя пять лет – люди превращаются в деревья.

Родители и Дора заболели почти одновременно. Эдем спустил все средства, пытаясь их спасти. Новые методы, экспериментальные исследования, проверка гипотез. Сделайте хоть что-нибудь! Но ничего вернуть нельзя.

Эдем переехал в подвал. Финансовая система рухнула, глобальный экономический кризис грозит обернуться возвратом к натуральному обмену. Мир сошел с ума. Движение Детей Травы возрождается. Безумцы на улицах гнут руки и претворяются деревьями. Эдем искал любые деньги, чтобы поддержать Эдди. И на него вышли вьетнамцы…

Мигает курсор командной строки.

– Проклятье, – вздыхает Эдем, садясь за стол.

Глава 3. Клетка

Рион сосредоточенно смотрит на листы бумаги (похоже, голографик ему не доверяют). Что-то монотонно бубнит. Камера снимает его сбоку. Вместо пижамы на нем белый комбинезон, как у работника атомной станции. Тихое шуршание листов.

Эдем разбирает слова, сильно исковерканные акцентом: «петь», «пою», «пел». Трудится, спрягает. Учит времена, лица, числа.

Это длится бесконечно.

Перемотка.

Рион продолжает зубрить. Теперь уже неправильные глаголы. Размеренно повторяет раз за разом таблицы – сверху вниз и снизу вверх. Снова и снова. А он упорный.

Перемотка.

Пришелец лежит на кровати, уставившись в потолок и насвистывает заунывный мотивчик. Голос у него так себе, но выходит душевно.

– Соловей, – со злостью бросает Эдем, –…чик.

Перемотка.

Внезапно лицо Риона прямо перед камерой. Он долго молчит. Потом встает, ходит по комнате, снова садится.

– Го-во-рить… – стесненно произносит он. – Учить язык английский каждый день камера…не знаю…

Конец. Следующее видео.

– Я хотеть…нет…хочу видеть Эран доктор говорить нет почему вопрос…где он…камера не знаю что говорить...какая история…

Эдем закатывает глаза, выключает, переходит к следующему файлу. Записано спустя пять дней после предыдущего. Там стандартный рассказ о себе. Любой, кто учит новый язык, начинает с этого, даже инопланетянин.

– Меня зовут Рион Горан, – четко, медленно выдавливает каждое слово. – Мне двадцать четыре...года. Земных года. Я живу – жил – на планете Гехена. На планете есть два материка. Большой и маленький. Маленький выглядит как…Австралия. Мы там живем. На Большом никто не живет. Я работал связистом в городе Зорак. У меня были приемные родители, сводные: сестра Има и брат Лаен. Мои настоящие родители погибли в море во время шторма. Я умею пилотировать древние космические корабли. Отец учил меня этому.

Пауза.

– Моя семья…мертва. Только Эран есть – мой сын. Я взял мальчика. У него тоже нет семьи. На нас напали люди…

Эдем тормозит видео.

– Что? Люди?

Перематывает, прослушивает снова.

– …люди. Не знаю, как сказать. Из будущего. Они были машинами. – Рион что-то ищет среди листов. – Это слово – искусственный интеллект. Люди. Будущее. Искусственный интеллект. То есть…сейчас прошлое. И вы – как мы. Но…Простите, запутался…

Далее.

Новый день – новая хроника.

– Мои руки – это сделали вы. Вы, которые стали машинами. Вы чуть не убили мой мир. Мы победили вас. Но…м-м…обстоятельства заставили меня улететь.

Рядом, за камерой кто-то сидит. Наверно, седой. Знакомый голос.

– Какие обстоятельства?

– Я не хотел быть игрушкой.

– Чьей?

– Королевы.

– Не понимаю.

– Я помог спасти планету. Нашел оружие. И потом меня попытались втянуть в…

– Политические игры? – усмехается седой.

– Д-да, наверно.

– Вы знаете, кто такие телепортаторы?

– Теле-что?

– Люди, которые исчезают в одном месте и появляются в другом за одну секунду.

– Да, знаю.

– Вы встречались с другими телепортаторами?

– Один раз.

– С кем?

Лицо Риона мрачнеет.

– Я не помню имени. Это была женщина.

– Эта женщина рассказала вам о Земле?

– Нет, я узнал о Земле из книги Соловейчика. Там же узнал и про оружие, которое спасло Гехену.

– Вы знаете что-нибудь о Детях Травы?

– Нет.

Видео внезапно обрывается. Эдем понимает, что Рион врет. Он знает все, но осознает шаткость своего положения. Уже осознает.

День тридцатый.

– Я быстро учусь. Доктор Деккер называет это эффектом туземца. Дескать, дикари имеют выраженную способность к языкам и учатся быстро. Потому что память особо ничем не занята и гибка, как у ребенка. Что тут сказать? Не высокого они обо мне мнения. Цивилизация, которая совершила первый полет в космос только пару веков назад не высокого обо мне мнения, надо же…

На следующий раз Рион появляется в кадре с опущенной головой. Он не может ничего сказать в течение получаса. Потом сдавленно говорит:

– Эран исчез. И это скрывали. Он исчез как все телепортаторы. В какой-то момент прыжок стал фатальным. Когда мы прыгали через барьер, все было хорошо. Видимо, момент невозврата тогда еще не наступил. А потом…

«Он знает больше, чем говорит, – думает Эдем. – И они знают, что он знает».

День сто восьмой.

– Сегодня попалось слово «принадлежность». Почему-то оно меня зацепило и заставило задуматься. Что для меня значит принадлежность? Принадлежать чему-то или кому-то? Иметь свое место? Каждый – часть какого-то этноса. Есть место, где ты родился; язык, на котором думаешь; ментальность народа, впитанная с ранних лет. Это идентичность и принадлежность к группе, к духовному состоянию. Без этого ты – ничто. Я сбежал с Гехены, но менее гехенцем не стал. Скорее, я просто потерялся. У меня нет близких, нет дома. Гехена не нужна мне, Земле не нужен я. Там я инструмент Раеды. Здесь – животное в клетке. Такое чувство, что я снова в плену. Это какая-то тенденция в моей жизни – всегда быть в плену. И что мне делать?

День тысяча двести четвертый.

– Вы говорите, что обращаетесь со мной гуманно. Целыми сутками в камере горит свет. Режет глаза, плавятся мозги. Я больше не могу ни о чем думать. Только о белых квадратах стен. Знаете, враги (то есть вы) однажды держали меня в полной темноте, пытаясь свести с ума, перед тем, как выдернули руки…Так вот постоянный свет ничем не лучше. Он выдергивает мысли. Вы что, настолько меня боитесь? Я не превращаюсь в дракона в темноте. Можно мне хоть немного поспать? Нет, вместо этого вы заставляете меня говорить в экран. А я не знаю, что вам сказать!

День тысяча пятьсот семьдесят третий.

Я больше не Рион. Я – биологический автомат по поглощению еды и производству дерьма, в котором вы самозабвенно копаетесь. Я мог бы саркастически смеяться над этой ситуацией. Или злиться. Но мне уже все равно.

Здесь все ясно. Эдем открывает последнюю папку. Видео, сделанное через два месяца после Распыления.

Рион привязан к стулу. Скула разбита. Доктор Деккер хватает его за волосы.

– Ты знал, скотина? Конь Троянский! Ты знал? Передал какие-то разведданные своим, да?

В ответ сипение.

– Громче!

– Я не знал! Я ничего не знал!

– Брешешь! Жгутиками какими-то, наверняка, связывался…

– Что ты несешь? Вы меня насквозь просветили! К трансгрессору подключали, в мозгах копались! Пять лет держите в загоне! Я чист! И никакой не телепат! Иначе раньше бы отсюда свалил! Я сбежал с Гехены, чтобы найти новый дом! А вы держите меня как собаку на привязи! Чтоб ваши деревья пожар спалил! Горите в аду!

– Сука!

Камера падает на пол. Начинается возня. Запись обрывается. Чувствуется, что парня воспитывали серьезно.

Последний файл – аудиозапись. Сделана пять дней назад.

«Докладывает Серафима Молотова. В результате взрыва конденсаторов на молниевой ферме произошел сбой в подаче электроэнергии на объект. Автоматическая система включения резервного источника энергоснабжения не сработала. Из-за нехватки персонала в связи с катастрофой Распыления вручную включить систему удалось только через два часа после происшествия. Дверь палаты, где содержался Рион Горан, оказалась открытой по технике безопасности. Следует отметить, что здесь автоматика сработала некстати. Подопытный беспрепятственно покинул помещение. Нанес телесные повреждения сотруднику охраны…

Проще говоря, он сбежал. Местонахождение на данный момент – неизвестно. Ранее в ходе допроса доктор Деккер выяснил, что Распыление, предположительно, является местью гехенцев за деяния наших…потомков. Но это только гипотеза. Детектор лжи показал, что Рион не располагает точными сведениями.

Дело переходит в Отдел безопасности».

Глава 4. Рандеву

Герхард смотрит на волнующийся океан. Руки в карманах вязаного кардигана.

– Ну и во что ты вляпался, Эдем?

В руки Герхарда проскальзывает черная коробочка.

– Это флешка?

– По-другому никак. Нельзя подставляться. Я выбрал самое интересное и содержательное. Посмотри и сразу все поймешь.

– Ты знаешь, что я давно похоронил свои идеи и идеалы. И Распылители меня интересуют не больше, чем выродившаяся секта Вернера. Что было, то прошло.

– Но ты согласился встретиться со мной.

– И уже жалею об этом. Где ты взял инфу?

– Позаимствовал в Отделе безопасности.

– Ты идиот? Знаешь поговорку: кто копает под Отдел, утром будет не у дел.

– Не учи ученого.

– И кто заказал?

– Азиаты.

– Ты камикадзе, Эдем. Ты кинешь желтомордых, и они порежут тебя в лоскуты. Или попадешь в Отдел или Совет. Копы пороются у тебя в башке через трансгрессор (говорят, это больно) и отправят долбить руду на астероиды.

– Ты мрачный, Герхард.

– Я понимаю, зачем это нужно тебе – брат-ботаник, родня-растения и все дела. Но не понимаю, зачем ты втягиваешь меня в свои проблемы?

– Ты говорил, что Распыление в некотором смысле убило тебя.

– Это так.

– А теперь ты не хочешь ничего знать?

– Ты меня не понял.

– Объясни.

– Пять лет назад я продал душу за идею реставрации золотого века на Земле. Мы делали то, во что верили. Мы хотели разрушить техносферу. Мы чувствовали поток энергии, сливались в одно целое. Флоренс называл это зовом Дланы – всемирной оси, древа жизни, растущего на другой планете. Вернер верил, что наступает новый мир.

– Давай короче и без мистики.

– Судьба оставила меня за бортом. Апофеозом существования Детей Травы стало Распыление, как прямое доказательство их правоты. Все, кого я знал, теперь – Длана. Но не я…

– Это и есть твоя смерть?

– У меня больше нет смысла жизни, – сокрушенно вздыхает Герхард.

– Ты ноешь из-за того, что сохранил разум? Первый раз такое слышу!

– Что толку трястись за разум, если рано или поздно ты все равно умрешь? Жизнь – это не разум. Не только разум. Иногда он даже мешает.

– Понятно. В райские сады с интеллектом не пускают.

– Кстати, о райских садах. Откуда у тебя такое погоняло – Эдем?

– Достаточно глупая история. После того, как подорвали клим-кон, у нас была сходка в клубе «Эдем» с ребятами из блэк-хэт. Гнилое место на окраине. Но ситуация складывалась такая, что нужно было в реале собраться. И где-нибудь в дыре. Короче, собрались, дела порешали и забухали немного. Внезапно мне в стакан со стены падает таракан. И все бы ничего, но я как из пещер с окраины вылез, так больше не могу живность терпеть. Подкатило к горлу, спазмами скручивает, кинулся в сортир, а там вонь невыносимая, мазня мерзкая на стенах и кафель зассаный. В нос ударило, я бегом на улицу. Еле донес до выхода и тут же сблевал в урну. И какая-то девка пялится на меня в ступоре. Я только через год вспомнил, что это была та, которую мы для Вернера пасли. Как ее звали?

– Мира Даль.

– Точно.

– Она исчезла.

– Ага, как и все они. Так вот, с тех пор меня зовут Эдем. Приклеилось, не отдерешь.

Герхард поворачивается к Эдему. Покручивает в руках флешку.

– Так чего ты хочешь от меня? Чтобы я просто посмотрел кинцо с попкорном?

– Я скажу тебе спойлер. Главный герой сбежал. Никто не знает, где он. Я могу его отследить. В день, когда он слинял, все камеры в городе вышли из строя. Проследить цепочку перемещений от НИИВЗ не получится. Если только просматривать все городские камеры. Оставим это для тупарей из Отдела.

– Алгоритм поиска?

– Смекаешь. Нужно мощное железо.

– Найдем. А какая моя выгода?

– Ты не врубаешься что ли? Он один из них! Из Распылителей! Причем какой-то крутой, насколько я понял из его…интервью. Он может знать, как сделать тебя деревом.

– А если не знает?

– Давай оставим предположения предполагающим. Ты в деле?

– По рукам.

Глава 5. Две Стороны

– Это здесь? – Эдем смотрит на заброшенную башню. Кое-где выбиты стекла. Изнутри веет дыханием мглы.

– Да, здесь раньше работали телепортаторы, – отвечает Герхард. – Компания «Две Стороны». Закрылась после беспорядков Детей Травы. Пять раз – по разу в год – менялись хозяева, а после Распыления здание бросили. Он сидит здесь уже три дня. Анахорет чертов.

– Похоже, он знал, куда шел…

– Или просто искал укрытие. И нашел заброшку. Спрятался у всех на виду – хороший ход.

– Нет, он знал, что это за место, – упорствует Эдем.

– С чего ты взял?

– Интуиция.

– Иди ты со своей интуицией.

– Мы тут постоим? Или все-таки войдем?

Они влезают через разбитое окно на первом этаже, предварительно освободив раму от осколков. Внутри темно, на полу разбросано битое стекло, фрагменты голографиков, контейнеры, тряпки, пакля и мусор, который нанесли сталкеры. Далеко в глубине помещения лязгает.

У Герхарда наготове тазер.

Они переглядываются.

– Рион! – кричит Эдем. – Ты здесь?

Тишина.

– Мы не враги, – добавляет Герхард. – Мы не из Отдела.

Эхом с высоты доносится:

– Враги – повсюду. Убери свою игрушку. Если я решу вас убить, она не поможет.

Эдем кивает. Герхард кладет тазер на пол.

– Вы кто такие? – спрашивает Рион. Спускаться он не спешит, как и Эдем с Герхардом не спешат подниматься. Назревает типичная ситуация из старого вестерна.

– Когда-то мы были Детьми Травы, – закидывает удочку Эдем. – Ты знаешь о нас?

– Враг моего врага, так?

– Если ты про людей-искинов, то мы были против…

– Еще не были…

– В каком смысле?

– Я знаю намного больше, чем вы можете себе представить. Я видел и слышал о прошлом и будущем такое, от чего вы не смогли бы спать по ночам. Но это не значит, что я охотно поделюсь переживаниями. Единственный человек, с которым я мог бы поговорить – исчез.

– Телепортатор, которого ты встречал на Гехене? – спрашивает Герхард. – Мы смотрели архивы Отдела.

– Я понял.

– Как звали того телепортатора?

– Что это вам даст? Телепортаторы сгинули. Вместе с Дланой.

– Что? – Глаза Герхарда округлились. – Так Длана реальна?

– Была.

– А теперь ее нет?

– Ты тупой?

– Я думал, она вечна…

– Сочувствую.

– Почему она исчезла? Почему исчезли телепортаторы?

– Потому что это была раковая опухоль. А телепортаторы – метастазы во Вселенной. Ты ничего не знаешь. Но объяснять я не собираюсь.

– Мы могли бы помочь тебе, – говорит Герхард.

– Я просил помощи?

– Попроси.

– Зачем?

– Например, твой корабль до сих пор висит на орбите. Разве ты не хочешь добраться до него и улететь?

– Куда?

– К своим.

– У меня больше нет своих.

– Хорошо, тебе некуда идти. Тебя ищет Отдел. Рано или поздно ты попадешься.

– Как и вы.

– Есть разница. Мы – земляне.

– А я – зеленый человечек. Мне нечего вам предложить взамен. Тем более, я вам не доверяю. Впрочем, как и любому другому на этой планете. Земля – не место, где сходятся все пути. Такого места вообще нет. Повсюду бессилие и страдания. Спасибо, что открыли мне глаза.

«Звук идет справа. Второй или третий этаж, – думает Эдем. – Наверно, стоит за колонной».

– Что ты знаешь о Распылителях?

– Если вы смотрели архивы, то знаете, что мне уже задавали этот вопрос.

Внезапно у Эдема срывает болты. Он орет:

– Но ты ведь знаешь, тварь! Отвечай! Что за удобрение они тут рассыпали? Это ты их привел сюда? Что они сделали с нами! За что? За то, что еще не случилось?

– Я ничего не знаю о веществе. Но я виноват в том, что привел их сюда. Неосознанно. Меня использовали. Вероятно, подсунули маячки и выследили. Это был старик. Я наивно поверил, что он против политики Раеды. Оказалось, уловка. И я съел наживку. Но это уже не имеет значения…

– Не имеет значения? А кто вернет мою семью?

– А кто вернет – мою? Я окружен призраками! Но кому – какое дело, я всего лишь какой-то инопланетянин! Думаешь, ты самый несчастный? Самый обделенный? И все тебе должны? У меня для тебя плохие новости…

– Как звали телепортатора? – не унимается Герхард.

– Мира.

– Вот черт!

– И что?

– Ты многое знаешь, Рион. – Эдем постепенно остывает. – Больше, чем мы. Но точно не все.

Наконец, он показывается. Эдем ошибся. Рион оказался слева. На нем черные рубашка и брюки. Глаза скрывают черные очки. На руках перчатки. Интересно, где он все это взял? Шмотки явно не с пункта раздачи.

Эдем собирается схватить тазер, но реакция Риона молниеносна. Он опережает, отталкивает оружие ногой. Тазер скачет и плямкает по полу, как камень по воде.

– Продолжай, – спокойно произносит Рион. – Чего я не знаю?

– Того, что скрывали Диего Руис Альмокера и Соловейчик.

Глава 6. Тайна

Дневник Диего Р. Альмокера накануне взрыва Базы-ноль на Марсе (изъят в связи с кончиной обладателя).

Сегодня с телепортатором Мирой Даль (дочерью одного из отцов основателей проекта «Кузнечик» – Теодора Даля, весьма сумрачного и молчаливого типа) мы побывали на базе Луна-1, где познакомились с Константином Соловейчиком – физиком, космологом, инженером. Он устроил небольшую экскурсию и показал нам аппарат «Кузнечик», который при помощи мудреного устройства (условно «шайба»), наполненного костным мозгом телепортатора, и ускорителей частиц создает мощный импульс и выталкивает тела в гиперпространство. Думаю, у этой технологии есть будущее. Но удивляет тот факт, что самих телепортаторов никто особо не изучает. Самое загадочное явление за всю историю существования человеческой цивилизации рассматривается с чисто утилитарной точки зрения. Здесь нужно подключать фундаментальную науку. Но наши руководители везде видят только сиюминутную выгоду. А наука ради науки – это что-то неэффективное из прошлого. Даже исследования перебросок через измерения нужны только для удешевления транспортировки руды с астероидов. О чем тут можно говорить?

Одна только Проксима, будь она неладна, последний оплот биологических экспериментов. Но к чему это привело? К непродуманному вселению бессмертных светлячков на территории бывшей Франции. Теперь там экологическая катастрофа. Почему допустили такую грубую ошибку? Потому что академические научные школы разрушены. Потому что мы не понимаем ни причин, ни следствий. Не можем прогнозировать и слепо следуем желаниям, не заглядывая даже на час вперед. Несколько поколений, выросших в иллюзии абсолютной безопасности, потерявших связь с реальностью, теперь тащат планету к пропасти. А если все нереально – делай, что хочешь. Полная свобода. И смерть. Общество будущего – это бесчувственные дегенераты, погрязшие в метавселенных голографиков. Бедствие во Франции, взрыв клим-кона лудиттской сектой (кстати, Дети Травы программируют людей, управляют их вниманием, подобно алгоритмам сети, что ничем не лучше), обрушение города в Тихом океане из-за того, что не проверили прочность грунтов, когда забивали сваи, а что потом? Отдадим нашу жизнь на откуп автоматике? Уйдем в нирвану дожидаться конца света?

Будучи ярым приверженцем инноваций и технологического прогресса, я не могу без слез смотреть, как все, чего ценой жизней добивались наши предки во время великой засухи и голода более ста лет назад, чтобы воздвигнуть на обломках цивилизации новый дивный мир, осыпается прахом. Равновесие, изобилие, комфорт, устойчивость – ноль по вдоль. Я пишу летопись освоения Солнечной системы в эпоху Нового Возрождения, но боюсь, как бы это не стало эпитафией.

Миллионы сдаются. Но Соловейчик – один из последних светлых умов современности – борется. Он верит в будущее. Верит в трансгуманизм, который больше, чем уход в виртуальную реальность. Это трансформация самой основы человеческой природы и истребление слабостей, которые не дают обществу двигаться вперед.

Пусть корпорации платят за «Кузнечик», исходя из практических интересов. Я верю, Соловейчик их переиграет, он не будет плясать под дудку капиталистов (которые, справедливости ради должны были вымереть после объединения мира, но им как тараканам, неплохо живется всегда – и в катаклизм и в процветание, пока на свете есть их главный ресурс – идиоты).

Когда Миру замутило, и она убежала на первый этаж, Константин тихонько сказал мне, что его не отпускает странное чувство, будто лунной станции скоро придет конец. Но работу всей жизни он не бросит, ни при каких обстоятельствах, поэтому немалые деньги, заработанные за годы работы на Луне, он вложил в создание резервной копии Кузнечика, который верные люди спрятали в законсервированном корабле на космодроме в Нью-Хьюстоне, на случай непредвиденных ситуаций. Каких – он не пояснил. Но меня восхитила его самоотверженная преданность делу. Даже если мир пойдет ко дну, он продолжит работу. У него есть план-Б. Значит, фундамент еще не треснул. Значит, все будет хорошо.

Завтра мы прыгаем с Мирой на Марс.

Глава 7. План-Б

– На следующий день мужик сыграл в ящик, – говорит Герхард. – Вместе со всеми на Базе-ноль. Мира вытащила тело в Две Стороны.

– Я знаю, – отвечает Рион. – Она рассказывала. Дайте угадаю, вы предлагаете найти второй «Кузнечик»?

Они переместились в захламленную контору Герхарда, где он занимается починкой оргтехники, а в свободное время – кодит.

– Именно, – кивает Эдем.

– И на кой черт он вам? И тем более – мне? Куда вы собираетесь прыгать?

– Судя по материалам, которые Соловейчик отправлял со станции, пока она не сгинула, он продвинулся в изучении временных парадоксов, которые можно спровоцировать, если применить Кузнечик на достаточно большой мощности.

– Путешествия во времени? Вроде того, что проделали мы с Эраном? – говорит Рион, совершенно не запнувшись при упоминании пропавшего мальчика.

«Он что, действительно превратился в автомат?» – думает Эдем.

– Грубо говоря, – мямлит Эдем. – Насколько я понял, на приборе можно выставлять разные параметры. Тем более на втором – он более совершенен, чем лунный.

– И?

– Мы могли бы отмотать время. Или открыть новые измерения. Начать другую жизнь, – говорит Герхард.

– Вы уверены, что она будет лучше, чем эта?

– Не хочешь – вали. – Герхард крутится на стуле, заложив руки за голову.

– Никуда он не пойдет. – Эдем встает. – Он заварил эту кашу! Шива хренов! Будет и расхлебывать!

Рион беззвучно смеется.

– А расхлебывать я буду в интересах человечества или только в рамках ваших бредовых фантазий?

– Заткнись!

– А что ты мне сделаешь? Убьешь? Убей. – Лицо Риона непроницаемо. – Я умер уже давно. Я ничего не буду делать, если вы не объясните, какой в этом смысл лично для меня. Спасение человечества – тлен, уже проходили. Путешествовать я больше не намерен, ни в пространстве, ни во времени – откатался. В других реальностях живут другие Рионы. И мне обещали, что они там как сыр в масле катаются. А я – отработанный материал. Вашими стараниями…

– Сейчас я его грохну, Герхард!

– Сядь, Эдем! – Герхард долго смотрит на него, и тот садится, сложив руки узлом. – В одном из отчетов Соловейчика… есть сноска на работу Даля, в которой говорится, что телепортаторы – это человекоподобные компьютрониумы, субстанция, программируемая разумом, находящимся за пределами нашей Вселенной-модели. Поэтому, гипотетически они могут перемещаться как в континууме, так и между ветками реальности, в мультивселенной, между моделями, понимаешь?

– Понимаю.

– Значит, понимаешь и то, что телепортаторы – живы…

– И я могу найти Эрана. Но где? В какой реальности?

– В потерянной, – отзывается Эдем. – А вы не в курсе? – удивляется он, встретив недоумевающие выражения лиц.

– Мода на старье – одежду, мебель, аксессуары, некоторые даже кары переделывали, чтобы они походили на авто с двигателями внутреннего сгорания. Короче, повальное ретро. Никто не понимал, откуда берется эта ностальгия. Щелкнуло, и пошел на барахолку. И еще ложные воспоминания, будто ты живешь двумя жизнями одновременно. Внезапно приходит понимание, что некоторые воспоминания – фальшивые. Этих событий не было на самом деле. Но, возможно, они случились с другим тобой…В сети появились идеи, что это, мол, реальности связываются и просачиваются друг в друга на квантовом уровне. И что на самом деле люди из прошлого не победили климатическую катастрофу, а придумали телепортаторов. И они перенесли всех в связанную реальность. Память отшибло, но что-то осталось…эхо…

– Телепортаторов создала Длана, – вставляет Рион.

– А кто создал Длану?

– Это не могли сделать люди. Ведь они тогда дальше Луны не летали. А Проксима – далеко.

– Что насчет пространственно-временного барьера? – вклинивается Герхард.

– А? – Рион слегка кривится. – Что?

– Люди-искины из будущего могли создать и отправить Длану в прошлое, чтобы замкнуть петлю.

Эдем шумно вздыхает.

– То есть Пьер Маршаль, который создал клим-кон, и все прочие гении Нового Возрождения – телепортаторы? И они ничего не создали, а просто нашли? И перенесли людей сюда? Но в этой реальности тоже ведь жили люди?

– Если они были нашими копиями, то мы растворили их в себе в момент перемещения. Или они – нас. От этого частичная амнезия и чувство, как ты говоришь, потерянной реальности.

– Вы хотите сказать, – произносит Рион, – что первое и, наверно, единственное место, куда может бросить Кузнечик, это потерянная реальность? И что телепортаторы, наверняка, вернулись в нее с исчезновением Дланы? Не кажется ли вам, что кашу заварили как раз вы, а не я?

– Ты поможешь? – наступает Герхард. – Это в твоих интересах, как видишь.

– Ладно, со мной все ясно. Но в чем твой интерес?

– Я хочу вернуться на год назад. И стать деревом.

– Ты из Травы?

– Был. Ты знал Флоренса?

– Шапочно.

– Ясно…

– Так-так-так. – Рион водит пальцами и улыбается. – А ты, Эдем, наоборот, хочешь вернуться и спасти семью?

– Ну.

– Я помогу пробраться в бункер, и мой мнимый долг будет погашен? Все будут довольны?

– Мнимый?

– Да, мнимый. Вы вешаете на меня грехи гехенцев. И людей тоже. Я то ли козел отпущения, то ли вывернутый Христос.

– Черт, завали!

Риону нравится его дразнить.

– Мы договорились? – спрашивает Герхард.

– Я помогу, а потом смогу уйти в потерянную реальность?

– Потом – хоть на все четыре стороны!

Глава 8. Корабль

Нью-Хьюстон – плавучий космодром к северу от Атлантического архипелага. Режимный объект, защищенный электромагнитным полем, глушилками и традиционной колючей проволокой в несколько рядов. По периметру охрана. После инцидента с кражей ракетного топлива – усиленная охрана.

Больше года ни одна ракета не поднималась в космос. Но режимный объект – есть режимный объект.

Пасмурный вечер. Синева глубоких вод. Кар опустили в пяти километрах от космодрома. Трое мужчин в бронежилетах под синими свитерами. Ветер гудит в ушах. Герхард и Рион качают надувную лодку. Эдем расчехляет голографики и принимается вырубать поле, попутно обесточивая корпуса и центр управления. Пальцы и глаза работают в строгой координации.

На некоторое время (кто знает – какое?) связь с орбитальными станциями будет потеряна.

– Почти все.

Он заканчивает и складывает пальцы в знак «окей», прыгает в лодку. Герхард с Рионом гребут в сторону бетонной платформы, огороженной забором, поверх которого торчат белые и серые носы ракет, подсвеченные снизу. Свет обволакивает их и широкими полосами уходит в небо.

У точки назначения в ход идут кошки с автоматическими приводами. С забора Герхард сразу снимает тазером троих охранников. Рион боком перемахивает через забор, оттолкнувшись руками, спрыгивает на землю и бежит по кривоватой карте, нарисованной Эдемом. Герхард и Эдем прикрывают сверху.

– А хорошо идет наш авангард, – шутит Герхард.

– Против лома нет приема.

Эдем смотрит, как отовсюду стягивается подкрепление. Топот, словно скачет табун лошадей.

Герхард перезаряжает тазер.

Эдем копошится в голографике.

– Убери тазер, Гер. Сейчас будет фейерверк. Я направлю электромагнитное поле в другую сторону.

И площадка начинает искриться. Тазеры замыкает. Заряды обжигают руки. Замешательство, крики. Кто остался невредим, стекаются вслед за Рионом.

На подходе к стартовому комплексу военные открывают огонь, попадают в протезы. Рион выламывает тазеры из рук, бьет наотмашь одного, второго хватает за голову и бьет о металлические леса, третьего душит до обморока, сбрасывает со спины следующего.

Тем временем Герхард проникает в научный корпус. Внутри запутанная система коридоров и лестниц. Отсутствие окон. Перепуганные сотрудники жмутся к стенам, разбегаются в стороны.

Герхард перехватывает одного – мелкого, худощавого.

– Знаешь о Кузнечике? – вбивает он слова в воздух.

Человек согласно трясет головой.

– Мы от Соловейчика!

– Он жив?

– Живей тебя! Знаешь, как запустить устройство? Параметры знаешь? Быстро отвечай!

– З-з-знаю…

В затылок ему тут же упирается тазер.

– Пошел!

Корабль замурован. Стыки герметичны. Эдем судорожно взламывает систему дистанционного управления.

Со стороны архипелага с ветром летит вой сирен.

– Копы!!! Через пять минут будут здесь! – орет бегущий Герхард. – Шевелитесь, вашу мать!

Эдем утирает пот со лба.

Трап опускается.

Все трое, подхватив под руки заложника, практически одновременно, взбежав по перфорированному металлу, вваливаются в кабину и закрываются изнутри. Центральная часть корабля похожа на центрифугу. По периметру барабана находятся переборки, отделяющие различные отсеки, носовая часть – кабина пилота и капитана. Посередине на толстых держателях стоит вытянутый эллипсоид с начинкой из пучков проводов и микросхем.

– Если не выгорит – мы трупы! – говорит Эдем, пытаясь отдышаться.

– Это красивая смерть, – успокаивает Герхард.

– Питание подается. Но надо спешить. Я запустил вирус в ядро системы и какое-то время они поломают над ним голову.

Рион изучает пульт управления. Нажимает зеленую кнопку, и панель загорается голубым.

– Эй, мозги, твоя очередь.

– Ч-ч-то мне н-н-ужно сделать?

– Этих двоих вернуть на год назад. Меня отправь в связанную реальность.

– Мы еще не пробовали это делать! Это теория!

– Значит, самое время ее проверить, да?

– Вы рехнулись! Самоубийцы! Вы нарушите ход времени! Неизвестно, какие будут последствия!

– Приступай! Или ты отсюда не выйдешь! Вот это для тебя более реальные последствия!

Он обреченно идет к панели и в течение десяти минут колдует над всплывающими иконками. Снаружи стучат, угрожают. Слышно, как кто-то говорит: «Несите лазер, вскроем».

– Прошлое – готово, – тихо докладывает ученый. – Становитесь под наконечник. Вон там, видите?

– Бывай, Рион, – говорит Герхард, рассматривая Кузнечик.

– Чтоб ты околел в своих параллельных мирах! – улыбается Эдем.

И их пронзает транспарентный луч. Тела сначала растягиваются, как отражения на колышущейся воде, а затем скручиваются в спираль и уходят в точку.

– Они…

– Что? Я за результат не ручаюсь. Может, их в складки пространства выбросило. Мне все равно. Вы просили, вы угрожали – я делаю. Перенастройка закончена.

Рион встает под прицел.

И не успевает ничего сообразить, как оказывается лежащим в кустах, рядом с зеленым прудиком, в котором мирно среди опавших листьев плавают утки. Он ничего не ощутил, ни изменения структуры мироздания, ни потоков времени, ни боли, ни движения – ничего.

Сквозь кроны деревьев косые лучи желтизной падают на тропинку. С воды тянет холодом. Стоит легкий запах тины.

Мягкие шаги. Прямо за головой.

– Вот мы и встретились вновь. В точке, где сходятся все пути.

– У меня есть, что рассказать, Мира. Где мы?

– В Багателе – в аномальной точке. Я каждый день здесь хожу, как инспектор.

– Ты пришел! – знакомый голос. Рион вскакивает.

– Эран?!

Уже не маленький мальчик – подросток, длинный, нескладный. В кроссовках, джинсах, футболке с какой-то неразборчивой надписью, кепке и линзах.

– Ты не бросил меня! Я знал!

Они сцепляются в объятьях, смеются, хлопают друг друга по спинам.

– Может, кофе попьем? – говорит Мира. – Тут недалеко. Подумаем, что делать. Эрана кое-как пристроили. С тобой, Рион, сложнее будет.

– Мне не привыкать.

– Как там Светоч?

Рион молчит и качает головой.

Странная разношерстная компания, хрустя гравием, неспешно движется по извилистой тропинке. И послеполуденное Солнце светит им вслед…

Эпилог

– Слышь, Эдем, тебе звонят! – зовет Дора. – Возьми уже, достал!

– Иду! – Эдем вылезает из бассейна на террасе, заворачивается в пушистый халат, шлепает мокрыми ногами по темному паркету к столу и принимает вызов. Экран пуст. – У аппарата!

– Марвин Хиллер? – скрипит измененный программой голос.

– А кто спрашивает?

– Компания «Три Норны». Слышали о нас?

– Слышал.

– Мы хотим предложить вам работу.

– Какую?

– Аналитик группы глобального моделирования.

– Звучит круто! А почему мне?

– У вас есть все необходимые качества.

– Как вы об этом узнали?

– Вас посоветовал Квентин Кот.

– Квентин…давно это было. Значит, он работает у вас?

– Сдельно.

– Я подумаю. Что нужно делать?

– Предсказывать судьбу.