Шофёр. Назад в СССР

Глава 1

Где-то под станицей Красная

2023 год. Россия

– Известное дело, – вздохнул молодой худощавый паренёк и убрал соломенные волосы со вспотевшего лба. Уставился в окошко маршрутки. – Суды в таких случаях всегда на стороне женщин.

– Это кто же тебе такое сказал? – хмыкнул я и проследил за его взглядом.

Там, за грязноватым стеклом окошка, бежало что-то родное: бесконечные зеленые поля, лесополосы, а вот другое поле, залитое золотом. Это зреет подсолнечник. Медленно следит он за низко висящем на синем небе солнцем.

Эх, в начале осени уборка. Вновь потянутся к Армавирскому масложиркомбинату фуры, груженые семечкой. Работа шофёром – одно из самых моих ярких воспоминаний о здешних местах. О станице Красной, в которой я родился.

– Игорь Семеныч, – повторил парень. – Слышите?

– Ах да, – я проморгался. – Да что-то задумался.

– Так, а что там с разводом? Бывшая-то, – продолжал он. – Собирается детей отбирать. И алименты. А суд что, может не присудить ей сыновей-то?

– Зависит от обстоятельства, – я пожал плечами. – Если решишь за них судиться, то будут решать, с кем им лучше живется. А там уже и органы опеки и экспертизы...

В общем, повёл я очередную юридическую консультацию. Бесплатную. Дурацкая привычка, но ничего с собой поделать не могу. Как только проникся человеческими проблемами – не могу не помочь.

Сказывается практика в юридической консультации, еще до развала страны, раз с милицией не получилось. Когда права советских граждан значили больше денежных бумажек. И ни мясорубка девяностых, ни двухтысячные, когда жизнь стала проще, не смогли меня поменять. Сложно мне дается все это… предпринимательство, особенно если на той стороны купюры человеческая судьба.

Вот в молодости было все просто и понятно: вот баранка, вот рычаг с педалями. Вон кузов, за спиной. Грузи это, вези туда. Золотое было время. Из проблем только: где б выпить и чем бы закусить. Ну еще папироску покрепче.

– Спасибо, Игорь Семёныч, – вздохнул парень. – Не думал, что по дороге в Красную встречу юриста. А тут целая консультация!

– Пожалуйста, – я улыбнулся.

Дорога в Красную… Уж сколько раз я померил её километражам туда и обратно в своё время…

– Опа… все еще стоит, – тихо сказал я, когда за окном, почти у самой обочины, что тянулась вдоль посадки, показался могучий тополь.

Ох и спас же он нас с Боевым, когда коробка нашего старенького ГАЗа дала клина и буксир пришлось ждать весь жаркий день до вечера. Спрятал от палящего солнца.

– А? Что? – не понял парень.

– Да так. Мысли вслух, – сказал я, прогоняя вспышку воспоминания из своей головы.

В последней вечерней маршрутке, следовавшей из Армавира в станицу Красную, людей было мало: какие-то девочки студентки, ехавшие домой на выходные; молодая мамаша, пытающаяся успокоить непоседливых детишек, чтобы те уселись свои места; молодая блондинка лет тридцати сидевшая на соседнем ряду. Ну и мы с Саней, парнем не старше двадцати пяти лет.

Белая кожа блондинки словно бы светилась внутренним светом. Золотые волосы волнами струились по плечам, а белую блузку наполняла пышная грудь. Ох… Был бы я лет на двадцать пять моложе…

– Ну! Лёшка! Слезай давай! – вдруг строго сказала молодая мамаша, когда белокурый мальчишка забрался на сидение с ногами и посмотрел над спинкой на меня. Это оторвало меня от любования блондинкой.

Потом мы с Саней помолчали. От знакомых, таких родных мест за окном, в голове побежали старинные картинки, будто бы из прошлой жизни. Почему-то я улыбнулся своим мыслям. Армия и дембель, большая деревенская семья и родственники, колхозный гараж и любимая пивнушка в центре станицы, горячие дни уборки и столь же горячие вечера-дискотеки в доме культуры.

– Так, а если она судиться будет, – продолжил Саня. – Это ж придется нанимать юриста?

– Ну, желательно бы, – я улыбнулся. – А то простой гражданин по неопытности, обычно в присутствии судьи проглатывает язык. А адвокатский заточен так, – я хохотнул. – Что проглотишь и порежешься.

– Так, может, вы это… – он потянул носом. – Возьметесь? Вы ж из города? Поможете мне с женой судиться?

– Нет, не возьмусь, – сказал я холоднее. – Не работаю я больше. Хватит с меня. Пора на пенсию.

– Так, вы же нестарый, – оценивающе окинул меня взглядом Саня и недоверчиво ухмыльнулся.

Да уж. Нестарый. Уж шестой десяток разменял. И да, пожалуй, с генами мне повезло. Выгляжу неплохо для своего возраста. А вот поясница уже подводит. Да и моторчик барахлит. Долбит давление. В моем возрасте невозмутимое хладнокровие юриста обеспечивается двумя десятками таблеток ежедневно.

– Да не. Хватит с меня, – добродушно продолжил я. – С госпожой юриспруденцией я уже наигрался. А теперь хочу поиграться с матушкой землей. Пасеку, может, заведу. Дом там, в Красной, родительский остался.

Когда за окном появился знакомый пейзаж, и дорога взобралась на невысокую возвышенность, я глянул вперед, сквозь лобовое. Там, справа, изгибалась густая лесополоса, а слева виднелись цветастые, словно игрушечные домики. Это была она. Станица Красная.

Я с теплотой посмотрел на такой родной пейзаж: стоящее в низине селение, лесистые холмы, что развернулись вдали, а на них огромные тени облаков, бегущих по небу.

– Давно не бывали у нас? – спросил Саня, видимо, заметив мой полный теплоты к этим местам взгляд.

– Ну, лет так уж дцать, – отшутился я.

Мы промчали незнакомую мне новомодную заправку, и маршрутка стала медленно сбрасывать скорость, подъезжая к перекрестку. У обочины стояла нелепая стела с надписью: “Красное Сельское поселение. Станица Красная”.

Заморгал поворотник на боковом зеркале заднего вида. Водитель медленно пошел в поворот. Внезапно краем глаза, я увидел, как что-то белое и большое блеснуло где-то на периферии зрения.

Спустя мгновение, в натренированном мозге промчалась краткая мысль понимания.

– Держитесь! – едва успел выкрикнуть я.

А потом грохнуло так, что все повалились с сидений. Я еле удержался, когда Саня вывалились в пространство между рядами, а меня отбросило от окна на его место. Подлокотник больно врезался вбок.

Это был здоровенный белый внедорожник. Он шёл на полной скорости по нашей полосе и не пропустил сворачивающую маршрутку, въехал прямо в кабину со стороны водителя.

После страшного грохота затрещало. Посыпалось стекло. Я почувствовал, как маршрутка кренится на правый бок. Только когда стало ясно, что мы перевернёмся, в салоне раздались первые крики шокированных людей. Над всем этим панически взвился детский плач.

С хрустом и грохотом металла машина упала набок. Бедный Санёк грохнулся в соседний ряд кресел прямо на перепуганную блондинку. Я тоже выпал и провалился между соседних сидений. В спине прострелило и сильно отдало в ногу и диафрагму. Я почувствовал, как тяжело стало дышать.

– Без паники, – поднялся я с трудом. – Все живы? Кто-нибудь! Уймите детей!

Девочки, что сидели спереди, у водительского, лежали теперь на прижатой землей двери, но медленно шевелились. Кажется, целы.

Рыдающая мать, держала на себе рыдающих же детей. Все они упали и поранились битым стеклом.

Саню, лежавшего без сознания, пыталась стащить с себя плачущая блондинка.

Первым делом я попытался высвободить её из-под тела парня, а потом привести его в чувство. Парень был жив, однако его светлые волосы сбились в сосульки от крови. Он потерял сознание. Пришлось устроить его между кресел.

Это давалось мне тяжело. Каждое движение отстреливалось болью в изношенной еще во времена работы шофером спине.

– Всем без паники! – кричал я. – Сейчас выберемся! Нужно найти выход!

Преодолевая сидения, я пошел по растрескавшимся окнам к заднему запасному входу. Принялся дергать ручку. Ни с первого, ни со второго, ни даже с третьего раза не вышло. Дверь почему-то заклинило.

– Чувствуете?! – внезапно заорала одна из студенток. – Дым! Горим!

И правда, со стороны искорёженной кабины началось задымление. Что-то горело снаружи, но дым поступал в салон. Не успел я оглянуться, как внутри стало серым-серо, а от вони и гари засвербило в носу.

Мне было и так трудновато дышать от боли в спине, а тут еще и это. Но самое страшное, что маршрутка может сгореть, а вместе с ней и мы… заживо…

– Все ко мне! Подальше от кабины! – заорал я, а потом закашлялся.

Пробравшись к широкому окну, над которым было большими красными буквами написано “ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД”, я принялся искать мелкую рукоятку аварийного шнура.

Становилось уже настолько дымно, что не то, что дышать, видеть было почти невозможно.

– Быстрее! Замотайте чем-нибудь рот и нос! – крикнул я, а сам оторвал рукав рубашки, принялся перематывать лицо.

В салоне послышался треск ткани. Кто-то явно последовал моему приказу.

Я наконец-то нащупал рукоятку шнура и напрягся. Спина жутко болела, когда поднимал руки. А опускать их сейчас было совсем не время. Я вообще не привык опускать рук, что бы ни случилось.

Тогда я дернул изо всех сил. Шнур поддался и затрещал, высвобождая окно по контуру.

– А теперь, – задыхаясь, прошипел я сквозь зубы. – Надо выдавить.

Упершись руками, я стал давать на стекло, но быстро понял, что оно отходит лишь с одной стороны. Видимо, не хватало усилия. Когда я надавил с другой, эффекта не было. Я стиснул зубы.

– Прошу! На помощь! Помогите! – орали женщины в автобусе.

Я не обращал внимания ни на их панические крики, ни на жуткую боль в спине и ноге, ни на чудовищную усталость, ни на сдавленные гарью лёгкие. Даже отбросил любые мысли о том, как же сильно кружилась голова. Просто заставил себя отбросить их.

Наступив на торец спинки одного из сидений, я с трудом поднялся и стал еще и на второе. Уперся в стекло шеей, плечами и руками, надавил что есть сил. Послышался характерный резиновый хруст. А потом дым хлынул в щель, увлекая собиравшийся было проникнуть сюда чистый воздух.

Я сделал последний рывок, и стекло поддалось. Я сбросил его, со своих плеч, словно Атлант небо. Окно с хрустом упало куда-то на асфальт.

– Давайте, – я закашлялся, – по одному! Сначала детей!

Мамаша с детками и студентки принялись пробираться ко мне. Я видел их силуэты в немного разжижившемся дыме пожара. Когда мне передали первого ревущего ребёнка, я тут же посадил его снаружи, на кузов авто. То же самое сделал и со вторым.

С трудом выпихнул наружу их маму, которая тут же принялась успокаивать обезумевших от произошедшего детей.

Вес каждого, кого я высаживал, жуткой болью отбивался в спине. Мне казалось, что внутри поясницы засел острый нож, что режет мою плоть.

– Он без сознания! Не приходит в себя! – закричала одна из студенток, указывая мне почти под ноги, на Александра.

Я бросился к нему. Блондинка в рваной окровавленной блузке, вместе со студентками, помогли мне вытолкать обмякшего парня наружу.

– Дамы вперед! – я посмотрел слезящимися глазами на блондинку.

– А вы?!

– Я следом! Ну! Пошла!

Блондинка полезла вверх, и я, напрягшись, подсадил ее. Казалось, легкие уже горят от дыма. В пояснице был теперь не просто нож. Он будто перекатывался между двумя валиками боли.

Внезапно со стороны кабины вспыхнуло. В сером молоке дыма замерцало красно-желтое свечение. Я с холодным принятием понял, что огонь охватил уже всю кабину и проник в салон.

– Горим! – крикнула студентка и завизжала. Сквозь дымовую завесу я видел, как в ее наполненных слезами глазах блеснул настоящий ужас.

– Все будет хорошо, – ровным уверенным тоном сказал я. – Давай наверх!

– Я не дотянусь!

– Подсажу! Ну!

Я сложил ладони ступенькой, и девочка тут же ступила на них. Это отразилось в спине такой болью, что ноги мои чуть не подкосились. Тем не менее я выдержал. Выдержал я и вторую девочку-студентку, которая полезла за первой.

– Руку! Давайте руку! – протянул мне ладонь какой-то мужчина.

Когда пламя подступило так, что стало уже горячо стоять, я протянул ему руку в ответ. Наши руки сцепились, и я понял, что что-то не так. Ладонь заскользила.

– У вас в чем-то… рука! – закричал он. – Скользит!

Видимо, порезал руки битым стеклом, и даже не заметил этого…

Я ступил на торец сидения и попытался подняться.

Нет. Так просто, без борьбы, я тут не останусь. Поживет еще Игорь Семеныч Землицын… Потопчет землю своей пасеки…

С этими мыслями я забрался на сидение и… спину предательски прострелило с новой силой. Я почувствовал, как отнимается нога, и я падаю назад.

Удара я не почувствовал. Только хруст стекла смешался с гулом пламени. Здесь было жарко. Невероятно жарко, а глаза мгновенно защипало так, что я больше ничего не видел. Стало не продохнуть. Я не понимал в чем дело: то ли дыхание сперло от удара в спину, то ли густой дым проник в легкие. С холодной головой я понимал, что больше не могу дышать, что сознание медленно ускользает от меня.

– Я за ним! – прозвучал приглушенный мужской голос. Создавалось впечатление, будто я слушаю его из-под воды.

– Куда ты?! Сдурел?! – кричал еще кто-то. – Внутри огонь! Сгоришь! Сделать ничего нельзя! Пожар простым огнетушителем не потушить…

Последние слова я слышал так, будто они доносились совсем издали. Из другой жизни. А потом стало темно. И жарко мне больше не было.

Где-то под станицей Красная

1980 год. СССР

Мне было жарко. В глаза бил яркий свет.

– Игорь! – почувствовал я, как кто-то трясет меня за плечо, – Вставай, молодой! Ты че на ровном месте падаешь?! Чай не пьяный!

Звал меня мужской голос. Старческий и прокуренный, он тянул букву г на кубанский манер.

– Игорь!

Я поморщился, потом открыл глаза. Синее небо. Солнце стояло высоко и сильно слепило. Хотелось пить, а лицо горело, обожженное солнечными лучами. В следующее мгновение я тут же вскочил.

Мужчина, что разбудил меня, удивлённо отпрянул. При этом что-то очень тихо звякнуло.

– Ты че, молодой? – прохрипел он. – То в обморок ни с того ни с сего, то как ужаленный скачешь!

Пару мгновений мне потребовалось, чтобы проморгаться. Потом я смог сфокусировать зрение.

Первым делом я увидел его: морщинистое обветренное лицо, крупный нос и маленькие внимательные и очень живые глаза. Во рту мятая самокрутка. На покатых плечах висел старый пиджак. У его левого лацкана позвякивали ордена.

Боевой удивленно округлил глаза, протер мятой фуражкой вспотевшее лицо.

– Боевой, – удивленно проговорил я, заглядывая ему в глаза.

– А кто ж еще? Или ты Брежнева привык экспедитором возить?

Я недоуменно посмотрел на него. Что за черт?! Это ж Боевой! Экспедитор наш, из колхоза! Вместе мы все восьмидесятые трудились! Уж сколько я рейсов с ним сделал! Сколько командировок прошли мы вместе: и Краснодар, и Ростов, и Волгоград. Да даже Челябинск! Всюду он со мной выписывал грузы и товары для нашего колхоза. И вот он! Живой! Говорящий!

Судорожно я принялся ощупывать своё тело, осмотрел руки. Ощущения были странными. Под ладонями жилистые мышцы. Перед глазами крепкие руки, огрубевшие от мозолей.

Я мгновенно вскочил на ноги. Быстро, по-молодецки. В теле была такая лёгкость, что сложно было поверить, будто оно принадлежит мне.

– Да чего с тобой такое, Игорь? – Боевой тяжело, опершись руками о колено, встал. – Чё, солнечный удар поймал?

Я повел взглядом вокруг. Асфальтированная дорога бежала по пригорку. За моей спиной, как бы в отдалении от основной посадки, стоял высокий, стройный тополь. У обочины же покоился старенький самосвал ГАЗ-52. Голубоватая краска его белоносой кабины померкла, а зеленоватые борта кузова кое-где подернулись ржавчиной.

Да что это произошло? Последнее, что я помню – это авария. Дым и пламя. Жуткая боль в спине и тяжесть пожилого тела. Теперь, на контрасте эта легкость, которую я чувствовал, сейчас ощущалась как что-то волшебное. Она была такой, что, казалось, если захочу, могу свернуть горы.

Так это что? Я умер? Умер и попал… куда?

– Ты, это, – вкрадчиво посмотрел на меня Боевой, – оклемался? Че эт с тобой было-то? На тебе, и в обморок!

– Какой сейчас год? – спросил я Боевого, этого призрака из прошлого, очень живым и непривычным молодым голосом. Сам удивился, как прозвучал мой голос.

– Я, вообще-то, уже неделю ни капли в рот не брал, – обиженно посмотрел на меня Боевой. – Что за глупые намеки?

– Да какие намеки? – отмахнулся я. – Год-то какой?

Боевой недоверчиво скривил обветренные губы, помолчал пару мгновений и проговорил:

– Девятое июля тысяча девятьсот восьмидесятого. Вот видишь! Помню! В числах не путаюсь. Да трезвый я! Трезвый! Алька бы меня на работу не пустила с перегаром!

– Это очень хорошо, – словно одурманенный проговорил я, – что не пустила бы! Широко улыбнувшись, я метнулся вверх по насыпи, к дороге.

Выскочил к машине и одним махом запрыгнул на ступеньку. Заглянул в зеркало заднего вида. Оттуда на меня посмотрел загорелый молодой мужчина с широкой улыбкой и копной растрепанных светло-русых волос на голове. В его голубых живых глазах горели веселые искорки.

Искорки, о которых мне говорили все девчонки в станице, что заглядывались на меня. Я растерял эти искорки по ходу жизни, а теперь вот они, снова весело пляшут на голубых радужках.

На меня смотрел… Молодой я! Совсем такой, как на старых фотографиях! Мне давно уже стало казаться, что я и забыл, как выглядел тогда, в молодости! Но сейчас, когда мое собственное молодое лицо блестело белозубой улыбкой в зеркале, я почувствовал, будто всегда был таким!

Так. Боевой сказал восьмидесятый год. Это значит… Мне двадцать лет! Только-только из армии и за руль!

Случайно мой взгляд упал в кабину, на сидение. Там лежала свернутой газета. Не раздумывая, я дернул дверь и бросился внутрь. Схватил номер, все еще немного пахнущий типографской краской.

– Свежая, – прошептал я себе под нос, – ни год, ни два. Даже не месяц!

Когда я развернул лицо газеты, прочитал вслух:

– Московский комсомолец Номер сто пятьдесят три. Шестое июля восьмидесятый год… Цена две копейки… Быть того не может…

С первой страницы, чей уголок был оторван и, видимо, пущен Боевым на самокрутки, на меня смотрели улыбающиеся мужчины и женщины.

– Девиз, – начал читать я, – ударный труд. В студенческих отрядах страны разворачивается социалистическое соревнование… Свежая! – Не дочитав, я обернулся к Боевому, – Свежая газета!

– Да какая ж она свежая?! – Удивился Боевой, пыхча поднимаясь на дорожную насыпь, – От шестого числа ж. Мне ее Федотыч на самокрутки отдал.

– На самокрутки… – протянул я задумчиво, но весело, – здесь курят самокрутки!

А потом бросил газету обратно и соскочил с подножки.

– Игорь, – закричал мне вслед Боевой, – тебе мож плохо? Мож голову от солнцу-то прихватило?

Постепенно понимая, что происходит, я обежал кузов самосвала сзади, бросил взгляд на дорогу.

Трасса Армавир – Отрадная, была немного уже, чем буквально… буквально мгновение назад, когда я ехал к Красной на маршрутке. Узкая, и никакой разметки. Эта дорога – единственная жила в эти времена, соединяющая город Армавир с Красным сельским поселением.

– Я умер, что ли? Или все это, вся моя жизнь оказалась дурным сном под этим тополем?

Я глянул на могучее дерево, что тянулось к небу. В его зеленой листве шумел ветер.

– Ты что распрыгался, как кот молодой? Чай не март! – подошел Боевой.

– И не январь, – весело сказал я. – Что стоим-то? И куда едем?

– Ты что, молодой, – удивился он, – память растерял? А точно не пил, пока я не вижу? Да вроде, – он сделал вид, что всматривается мне в глаза, – вроде трезвый. Альку, вон, прошел, с ее стаканным медосмотром, – рассмеялся Боевой.

– Да нет. Нормально все, – я отмахнулся, – что-то припекло и головой, видать, ударился.

– Головой, значить, – скривил он губы, – ну ладно. А сейчас как? Болит голова?

– Не болит, Боевой, – улыбнулся я, – не переживай ты.

– Хорошо, что не болит, – облегченно сказал старик, – а ехали мы в Армавир, в шарашку одну. Там запчасти надо выписать.

Я задумался. Похлопал по нагрудному карману рубашки и вынул оттуда свернутую желтоватую бумажку. Развернул. В путевом листе и правда значился пункт назначения: город Армавир, улица Розы Люксембург двести тринадцать.

– А списки запчастей все у меня, – Боевой тоже похлопал себя по карману пиджака, – вот только никуда мы теперь не поедем. Встала, эта зараза старая, – сплюнул он и добавил матом, указал на ГАЗ, – че-то коробка завыла. Скорости перестали вставляться. А потом она к-а-а-а-а-к хрустнет, и все. Стали как вкопанные.

– Значит, нам надо в гараж, – сказал я решительно, – ремонт произвести.

– И лупки от завгара получим. Он уже неделю злой, как голодный телок ходит. Матюкать нас будет, на чем свет стоит.

– А что злится-то?

– Да запчасти все ждали, дождаться не могли. А тут вот они! А мы с тобой встали. Значить, – он пожал плечами, – не будет снова запчастей.

– Ничего страшного, – хмыкнул я, – с завгаром, с Федотычем, – вспомнил я его имя, – я как-нибудь управлюсь. А машина без ремонта с места не двинет.

Это было странное, почти забытое чувство, которое однако, быстро обуяло меня, и я тут же его принял. Это было чувство шоферской свободы. Получил поручение, и крутись как хочешь. Все только в твоих руках. Я с такой радостью проникся этим, что тут же загорелся желанием вытащить нас с Боевым из передряги.

– Мда. Ну мы на полпути до Армавира стали. До станицы километров десять. До гаража все пятнадцать.

– Ну и ладно, – пожал я плечами, – Сиди, Боевой, здесь. А я за помощью пошел.

– Чего? – выпучил он глаза, – вдаль такую?

– Ну а что еще делать? Если никто не проедет из наших, так будем куковать до ночи, пока не хватятся. А так, может, встречу кого по пути. А может, – я хлопнул Боевого по плечу, – ты встретишь. Тогда меня по дороге подберете.

– Хм. Ну как знаешь, – пожал он плечами.

– Ну тогда бывай, Боевой, – я достал из кармана кепку-пирожок, отряхнул об колено, – не безобразничай тут.

Когда я отошел от машины метров на десять, меня словно осенило. Это ж Боевой! Как его одного оставлять?!

Вернувшись, я немедленно застал его в кабине, занюхивающим собственный рукав.

– Боевой, – запрыгнул я на подножку, – ты че тут делаешь?

– А че я делаю?! – Обратил он на меня перепуганные глаза, а сам спрятал что-то за полой пиджака.

– Чекушку, что ли, прячешь? Ммм?

– Да ничего я не прячу! – Обиделся он, – с чего ты взял?!

– Так, – я строго поджал губы, – не надо. Знаю я тебя. Я сейчас отойду, а ты пьянствовать будешь. Напьешься – уснешь! И машину пропустишь!

Строго посмотрев на Боевого, я протянул ему ладонь.

Он непонимающе посмотрел на руку, потом с какой-то опаской на меня. Проговорил:

– Чего?

– Чекушку давай.

– Да нет у меня водки!

– Ой, Плетешь… – Сузил я глаза, – Буду тут стоять, пока не отдашь. Ясно? Не хватало еще машину из-за тебя прозевать.

Боевой глубоко вздохнул, засопел, а потом достал из кармана маленькую бутылочку. Протянул мне.

– Доедем до гаража, – спрыгнул я, – верну.

– Ай… – Боевой обиженно махнул рукой и выбрался из машины. Закурил, – иди уж. Не хочу долго тут один сидеть.

– Да не обижайся, – я пошарил в кармане, достал пачку сигарет. Сам то я давно уже бросил. Году в две тысячи десятом. И крепкие сигареты мне были ни к чему, – на вот, – протянул я Боевому пачку Космоса с фильтром, – перекури, пока меня нету.

Боевой благодарно посмотрел на меня. Его живые глаза радостно блеснули. Он критически осмотрел свой окурок мятой самокрутки и брезгливо отправил его щелчком в полет. Тут же принялся за новую свеженькую сигарету.

Обойдя ГАЗ со стороны его белого носа, я посмотрел назад, надел кепку, чтобы прикрыть глаза от солнца. Вдали, над горячим асфальтом, плясал воздух. Впрочем, также он плясал и впереди, со стороны Армавира. Вот только буквально через мгновение, я услышал шум двигателя. Громко рычал самосвал.

– Эй, Боевой, – Оббежал я машину, – слышишь? Едет кто-то.

– Агась, – он поплевал на недокуренную сигарету, некоторое время решал, куда ее деть: за ухо или в пачку. Сунул за ухо.

Вместе мы стали у обочины.

Через мгновение, из-за горба, которым выгнулась тут дорога, показался ГАЗ. Спустя секунду мы рассмотрели, что это был не самосвал, а цистерна.

– Повезло нам, – скрестил я руки на груди.

– Цистерна это, – поджал губы Боевой, – идет со свинофермы к станице, – он цокнул языком. – Не возьмет он нас на буксир.

– Это еще почему? – Не понял я.

Боевой удивленно посмотрел на меня.

Глава 2

– Да потому что это Ванька Кашевой, – вздохнул Боевой, – а он с Серым водится. Ну как водится, – поджал губы Боевой, – только что в ножки не падает. Родственники они.

– Ну и что? – Вопросительно поднял я бровь.

– Ты, молодой, – нахмурился он, – что-то совсем память растерял. Сходи в поликлинику, как вернемся. Неладное это дело.

– Ты давай, Боевой, – не сводя глаз с цистерны, продолжал я, – не отвлекайся, рассказывай, что да как.

Это было странно. Я вернулся в прошлое, вернулся в свою собственную жизнь. Однако, шло здесь все несколько иначе, чем когда я был молод. События словно бы были другими. Скажем, никакого Серого я не помнил. Да и Ваньки Кашевого тоже. Будто бы эта линия истории немножко отличалась от той, которую прожил я. Отличалась совсем в мелочах, но все равно, нужно было держать ухо востро.

– Да что рассказывать? – Вздохнул он, – я сам подробностей не знаю. Знаю, что ты в гараже только неделю, а сразу с Серым и поцапался. Что там у вас за ссора получилась, я и сам не помню, – как-то лукаво посмотрел на меня Боевой.

– Не помнишь, или влезать не хочешь?

– Честно скажу, парень, что не хочу, – поджал он губы, – Пашка этот противный, как репей. Без мыла в задницу залезет.

– Что ж. Ладно. И на том спасибо, Боевой. Ну а этот, – я кивнул на цистерну, – Этот остановится, – сказал я и ухмыльнулся, – остановится как миленький.

– Это почему ж?

– А пусть попробует не остановиться.

Когда машина приблизилась так, что водитель мог нас видеть, я помахал ему, свистнул. Боевой тоже принялся размахивать руками.

– Стой, Кашевой! – Закричал я, – стой, говорю!

Однако, цистерна и не думала замедлять ход. Я увидел, водителя. Кашевой совсем не смотрел на нас. Будто и не замечал.

– Говорю ж, – сказал кисло Боевой, – не остановится. Придется тебе пешком до станицы топать.

Я не ответил. Да и раздумывал совсем недолго. Когда до машины оставалась метров сто пятьдесят, я просто взял и вышел на проезжую часть. Встал, скрестив руки на груди.

– Игорь! Ты че творишь?! – Удивился Боевой.

Я не ответил. Увидел, что машина вышла на встречку, чтобы просто меня объехать. Тогда я двинулся следом. Когда Кашевой вернулся в свою полосу и принялся сигналить, я даже с места не сдвинулся. Стало понятно, что он правда и не думал о том, чтобы помочь нам с буксиром.

– Те че, Землицын! – Высунулся Кашевой из кабины, когда я вынудил его остановиться, – Чего под колеса лезешь?!

Это был пухлощекий мужичок лет двадцати пяти. Его маленькие темные глаза сердито сверлили меня своим взглядом. Пухлые губы искривились от злости. Нос-картошка пошел складками у переносицы.

– Что там стоит? – Я проигнорировал его восклицания и указал на мою машину.

– Чего?

– Я повторять не буду.

Кашевой нахмурился и бросил взгляд на самосвал. Потом проговорил:

– Ну самосвал. Ну и че?

– Что ж ты делаешь? – Нахмурился я, – не видишь, что ли? Машина в аварию попала! Что просят тебя о помощи? Че едешь, глаза вылупил? На дороге помочь – святое дело!

– Мне какое дело? Сам влип, сам выкручивайся!

– Что везешь? – Спросил я строго.

– Чего? – Снова не понял Кашевой.

– В цистерне, говорю, что?

– Каша для свиней, – сглотнул он, – была. Уже нету. Потому как на ферму отвез.

– Каша для свиней, значит? Сам выкручивайся, значит? Кашу возят раз в день. Че дальше делать будешь?

Он не ответил. Не выдержав моего взгляда, отвел маленькие глазки.

– Ничего ты не будешь делать, – сказал я, – в гараже сидеть, или на складе с мужиками водку пить. Мужики от тебя не убегут никуда. А на буксир нам надо. Срочно в гараж надо. Мы за запчастями едем. А там даже не знает никто, что мы поломались.

Глазки Кашевого растерянно забегали. Потом, внезапно, он улыбнулся, видимо, найдя отмазку.

– А трос у тебя есть? Я свой в гараже забыл.

Брешет, зараза. Ну да ладно. Пусть и дальше брешет.

– Боевой, – крикнул я, – будь другом, достань в ящике трос!

Боевой кивнул и торопливо побежал к кабине.

– Что ж ты Боевого гоняешь? – Засопел Кашевой гневно, – он, чай, не мальчик уже, в кабину да из кабины по сто раз прыгать.

– Боевой еще мужик хоть куда, – сказал я, – а я лучше тут постою. Что б ты по газам не дал.

– Вот он! Трос-то! – Вернулся Боевой со стальным многожильным тросом в руках.

Кашевой вздохнул.

– Ладно. Возьму вас на буксир, – недовольно просипел он, – Цепляйтесь, давайте…

Когда он на своей цистерне примостился перед нашим газиком и мы закрепили трос, Кашевой приблизился ко мне.

– Игорь, можно тебя на два слова? – Спросил он тихо.

– Ну?

– Ты Пашке Серому не говори, что я тебя подбросил до гаража. Щас-то там пусто почти. Все по рейсам разъехались. Сам он укатил в Новороссийск за цементом. Если узнает, что я тебе помог, то разозлится как черт, – он потер щеку, – я так-то не против был бы тебя подкинуть, но Пашка… сам понимаешь…

Спрашивать, что ж у нас там с Пашкой Серым за конфликт, и кто он вообще такой, я не стал. Пришлось бы еще и с Кашевым про память объясняться. А мне этого еще не хватало.

– Хорошо, – только и ответил я.

Я снял карданный вал, чтобы машину можно было тащить на буксире. Вместе мы загрузили его в кузов. Когда мы закрепили трос, Боевой разместился в кабине цистерны, вместе с Кашевым. Я же занял свое место в ГАЗе. Двигатель зарычал, и мы тронулись. Под колесами захрустел гравий обочины. Машины медленно пошли в сторону станицы Красной.

Сидя за рулем "Газона", я помнил, что еще до моего прихода в бригаду, эта машина отходила не один километр. Исправно отслужила не одну уборочную страду. Удачно провела не один рейс.

Ну что ж. Машины устают и ломаются. На то они и машины. А люди… люди могут выдержать многое. И если хозяин свою машину бережет, если относится к ней, как к живому существу, она и старая, ездить будет резво и дело свое делать. Вот эту истину я и усвоил, проработав шофером долгие годы.

Я сидел в кабине и контролировал буксируемый самосвал: где надо подрулю, где надо, приторможу, чтобы не протаранить носом овальный зад цистерны.

Когда дорога шла ровно, и не требовалось напрягать внимания, я оглядываться по сторонам. Это было просто невероятно! Все было таким знакомым, и будто бы одновременно новым. Потом я подумал, что просто смотрю на это все новыми глазами. Молодыми глазами.

Мы ехали вдоль зеленой посадки. Слева же колосилось золотое море озимой пшеницы.

Скоро комбайнеры на своих красношкурых “Нивах” выйдут в поле, чтобы собрать всю эту красоту, которую люди сеяли и выращивали, чтобы другие могли есть горячий хлеб.

А мы, шоферы, будем дежурить в период жатвы. Стоять в полях, бдительно следя за тем, когда наполнится бункер очередного комбайна. А потом на мехток, чтобы сгрузить зерно.

Уборочная страда – тяжелое, но удивительное время. Забавно, но тогда, в молодости, оно не казалось мне удивительным. Теперь же, я хотел еще раз поучаствовать в этом действе. Чудесно, когда из жизненных проблем у тебя только одна: завершить отписанный тебе путевым листом рейс.

Машины свернули и пошли по широкой грунтовке. Гравий затрещал под могучими колесами ГАЗов. Очень быстро просторные поля, что были в этом месте, сменились небольшими мазаными хатками на кубанский манер.

Когда машины пересекли асфальтированную улицу Октябрьскую и въехали на широкую Ленина, то мазанки сменились крепкими кирпичными казачками. Потом пошли высоконький новые кирпичные дома с цветастыми коньками и шиферными крышами.

Машины ехали по улицам, а я рассматривал простые крестьянские дворы, которые составляли основу станицы. Да. Здесь жили крестьяне. Рабочие люди, что всю жизнь общались с землей на ты. Простые нравы, простые мысли. Как же мне этого не хватало в прошлой жизни.

Деревянные заборы сменялись плетенками, а те прозрачными заборчиками из крашеных жердочек.

Перед многими домами и хатками раскинулись приусадебные участки. Тут и там деловито бродила домашняя птица: сердито провожали нас гуси; куры опасливо юркали из-под колес; на чьем-то заборе сидела летучая индоутка.

Вот, детишки играют в прятки, шуруя по всей улице. Когда мы проезжали мимо, они все застыли, уставившись на машины любопытными глазками. Старики упрямо сидели на лавках и отмахивались от мух зелеными веточками ореха. Грозили деткам, чтобы те не попали под машину.

На углу, у зеленого забора, сидела за деревянным столом целая компания старушек. Шумные и веселые, они играли в лото на копейки.

Станица буквально тонула в зелени: тут и там росли высокие орехи. На перекрестках раскинули жгуты-ветви могучие ивы. Зеленели россыпью плодов придорожные сливы.

Сквозь хлипенькие заборы можно было видеть личные огороды людей. Там аккуратными рядочками росла картошка, а в стройных шеренгах ждала созревания зеленая кукуруза.

Когда мы достигли центра станицы, многое преобразилось. Кончились тихие домишки и огороды. Здесь, на площади, перед красного кирпича зданием сельского совета раскинулся рынок.

Кашевой загудел в клаксон, требуя прохода, когда многочисленные зеваки заполонили дорогу перед машиной. Казалось, чего тут только не продавали: молоко и овощи, одежду и посуду, хлеб и душистые булочки.

Выглянув из окошка, я с наслаждением вдохнул сладковатый аромат свежего хлеба. Он был так силен, что глушил собой даже стойкий запах машинного масла, что царил в кабине. Когда я почувствовал запах хлеба, в голове тут же пробежала мысль о моем доме. О моей семье.

Однозначно было ясно, что неизвестно каким чудесным образом, после смерти в две тысячи двадцать третьем, я перенесся в восьмидесятые. Почему так произошло? Я не знаю. Но я совершенно точно убедился, что попал в свое же прошлое. Пусть и с незначительными изменениями. Однако, оно было настоящим и живым. Все тут можно было потрогать и попробовать. И это до конца не укладывалось в голове.

Мысль о том, что я снова молод, снова полон сил и способен почти на все, будоражила. Я ведь вновь могу прожить свою жизнь так, чтобы ни о чем не жалеть! Чтобы не допустить ошибок прошлого. И чтобы не допустить разлада в моей семье.

Если на дворе восьмидесятые, то дома все еще хорошо. Мама и отец живут душа в душу. Большая дружная семья Землициных по-прежнему собирается во дворе, за широким столом. Соседи приходят в гости, чтобы отведать вместе скромный летний ужин. А Светлана, моя сестра, еще жива. От этих мыслей мне стало так тепло на душе, что я не сразу осознал, что улыбаюсь, уставившись в совершенно голубое небо.

А потом почему-то пришли другие, темные воспоминания, без которых, впрочем, было не обойтись.

Никогда я не думал, что моя работа юристом лишит меня семьи. А тогда, сорок лет назад, когда я покинул родную Станицу, а с ней и родной колхоз, где трудился шофером, все, казалось, совершенно иным. Думалось, будто я расту, от ручного труда к умственному. От баранки, перехожу к книге и кодексу. Тогда это виделось мне решением. Решением, как пережить смерть близкого человека.

После гибели Светы, моей сестры, Красная стала для нас ни родиной, а проклятым местом. Уж много времени прошло, а это преступление так и осталось нераскрытым. Оно разделило жизнь моей семьи на до и после. Произошло это в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. То есть у меня еще восемь лет до смерти Светы. И я сделаю все, чтобы спасти ее, мою семью и мою судьбу. Мне дан шанс изменить мою жизнь и жизнь близких. И я им воспользуюсь по полной.

Внезапно я вспомнил, как долго обивал пороги сельсовета, и даже конторы следственного управления Армавира, после смерти сестры. Потом сам пытался искать убийцу. Но тогда ничего не вышло. Мать захандрила, а отец страшно запил.

Я насильно увез родителей в город, подальше от Кубани. А потом смог поступить в хороший институт, получить образование. Тогда мог ли я подумать, что когда-нибудь вернусь в это место? Нет. Более того, не мог подумать, что захочу вернуться.

Когда я учился на юриста, в нас вбивали основную мысль: права гражданина главное в советском государстве. И все они должны быть равными. Каждый должен иметь возможность их защитить. А мы, юристы, эту защиту обеспечивали.

Но когда рухнула страна, начались девяностые, правее стал тот, чей карман больше набит валютой. И тот юрист становится богаче, кто лучше может защитить права тех самых, новых “правильных” людей. Пусть даже такая защита не всегда связана с законными методами.

Я богатым так и не стал. Ни обогатился в девяностые, ни поднялся в двухтысячные. Хотя постоянно видел способы и возможности. И “правильные” люди ко мне тоже ходили. Уж репутация профессионала у меня была. Но когда они понимали, что со мной не получится “обтяпать” дел, то быстро убегали к конкурентам. Ведь через Землицына не выйти на судей. Через Землицына не пропихнуть взятку. Через Землицына не узаконить самовол на чужой земле. Нет. Это не к Землицыну. И моя честная репутация сыграла со мной злую шутку.

“Не теми ты принципами руководствуешься, – говорила мне дочка-юрист, – поэтому так и останешься с дырявым карманом.”

Я был рад, что оставил это все за спиной. Что теперь моя жизнь будет другой. Я сделаю ее такой, какой сам захочу.

Машина притормозила, и я выжал тормоза, чтобы замедлить ход покатившегося ГАЗа. Мы поехали с горки, Кашевой включил пониженную передачу, чтобы машиной было проще управлять. Брычка, запряженная толстенькой кобылкой, прижалась к обочине. Лошадь, сторонясь больших машин, опасливо подала голову в сторону самосвала, оскалила желтые зубы.

Почему-то я вспомнил, как отец в детстве катал меня на бричке. Именно в этот момент мне больше всего захотелось вернуться домой, к родным. Посмотреть на отца и мать. Увидеть сестру Светлану. Увидеть наш дом. Первый дом Землициных на Кубани. Дом, построенный моими родителями и стоявший в станице до самой моей смерти, которая для меня случилась час назад. Так, в этих раздумьях, я проехал всю станицу.

Проследовав по главной улице Ленина в самый ее конец, машины добрались до гаража. Окруженный высокими бетонными плитами ограждения, он представлял из себя широкую стоянку, с десяток ремонтных боксов, да небольшую контору, где сидели завгар, экспедиторы и механики.

Больше ста машин: от самосвалов до молоковозок покоились прямо здесь, под открытым небом. Вот только сейчас гараж был почти пуст. Все ушли на рейсы.

Когда мы въехали в высокие, распахнутые настежь железные ворота, я увидел, что лишь несколько сломанных машин стояли на своих местах. Их хозяева-шоферы суетились вокруг, ища и устраняя поломки.

– Странно, – нахмурился я, – а с этой, что не так?

Немного на отшибе, в дальнем конце площадки, стоял самосвал. Это была самая распространенная модель в линейке – ГАЗ-53. Самосвал выглядел совершенно обычно, за исключением того, что на его зеленом свежеокрашенном кузове большими трафаретными буквами светилась белая надпись: “Белка”.

Странным было не то, что машина стояла на отшибе. И меня удивила даже не надпись на кузове. Странным мне показалось именно то, что она просто стояла. Совершенно без дела.

Ведь известно, что исправные машины в колхозе без дела не стоят. Для них всегда найдется работа. Почему не нашлась для Белки, я не знал. Сломана? Тогда почему не ведется ремонт? Исправна? Тогда что она бездельничает?

Как только мы въехали во двор, Кашевой отволок ГАЗ на свободную стоянку. Затем остановился. Загрюкали двери самосвалов. Кашевой и Боевой выпрыгнули из кабины цистерны. Я тоже выбрался наружу. Принялся отцеплять трос от машин.

Когда посмотрел на Кашевого, заметил, что он просто изменился в лице. Побледнел, а губы его и вовсе, казалось бы, стали синими и мелко подрагивали.

– Тебе что, плохо, что ли? – скручивая трос спросил я.

– Плохо, – сглотнул Кашевой, – будет плохо.

– Почему?

– А вон, – спрятал он глаза и кивнул украдкой куда-то вперед. Я проследил за взглядом шофера.

На стоянке, метрах в пятидесяти от нас стоял ГАЗ-52. Под его капотом копался какой-то мужичок. Другой же, высокий и поджарый, с костлявым, очень злым лицом, стоял у колеса. Совершенно не стесняясь, костлявый сверлил взглядом Кашевого.

– Пашка Серый, – сглотнул Кашевой, – не уехал в рейс. Поломался, видать.

– Слушай, – не понял я, – а что ты его так боишься? Че он тебе сделает?

– Ничего-то ты не знаешь, – нахмурился Кашевой, – ну и не лезь лучше. Ты его и так уже зацепил. Теперь не отделаешься. И мне жизни не будет. Ну тебе то еще неплохо, ты далеко от Пашки живешь. А мы с ним, – Кашевой шмыгнул носом, – соседи. Да еще и свояки.

– Да ладно тебе, – я смотал жесткий трос, – будет лезть, мне скажи. Я ему живо по шее надаю.

– Угу, – неопределенно ответил Кашевой, а потом его глаза испуганно расширились.

Я обернулся. Пашка Серый энергичным широким шагом шел к нам.

Глава 3

Однако, шел Серый не один. Бок о бок с ним шагал другой мужик, которого я не знал. Высокий, но слегка сутулый, он носил грязноватые брюки и клетчатую рубашку с коротким рукавом. Черные с сильной проседью волосы выбивались из-под серой фуражки. На суровом лице синела щетина. Взгляд жестких глаз упал на меня.

– Опять поломался, – с ходу, без приветствия, ответил синещекий, – чего случилось-то?

Серый же стал рядом с синещеким, скрестил руки на груди, но говорить не спешил. Я заметил, как Серый бросил на Кашевого злобный взгляд.

– Коробка, – пожал я плечами, – завыла, как потерпевшая. Передачи включаться перестали. А потом и вовсе клина поймала. Думаю, подшипник развалился.

– Подшипник? – Поджал губы синещекий мужик, – так я тебе выдавал подшипник только три дня тому.

Выдавал подшипник, значит. А. Этот мужик, видать, механик по ремонту. Складом заведует. Выдает запчасти для машин. Только странный он. Я совсем его не помню. Может, просто позабыл? А, может, и вовсе не было его в моем прошлом. Как Серого и Кашевого, например.

– Ну что поделать, – пожал я плечами, – видать, снова из строя вышел. Выдайте мне новый, я отремонтирую.

– Новый? – Синещекий нахмурился, – Новый тебе подавай? Тот, что я тебе выдал три дня назад, был новый! А теперь все! А может, и не в подшипнике дело вовсе? Может, – он с неприязнью посмотрел на меня, – передачи втыкаешь так, что коробки и ломаются?

– В каком это смысле? – нахмурился я

– А в таком, что непонятно, где вас только таких учат! Как что-нибудь в руки попадет, так что дай, что выбрось! Ты, наверно, одним местом в прошлый раз коробку чинил, вот и поломалась! А теперь хочешь новые казенные запчасти получить?! Шиш тебе! Вот вычтут из зарплаты стоимость запчастей, тогда и выдам!

Вычтут? Это с какой это стати? Что там сломалось, нужно еще посмотреть, а если это новая запчасть, так и тут нет ничего удивительного, что она вышла из строя. Может быть, брак. А в своих силах я уверен. Я еще в армии неплохо научился с машинами работать, а позже, в гараже, мои навыки только улучшились. Уж кто-кто, а я к машинам подход знаю. И если чинил коробку тот, другой я, молодой, еще до переселения, так и в нем я уверен. Потому слова механика меня просто разозлили.

– А ты кто, мужик? – я хмыкнул, – Что ты раскричался, как баба на базаре? Или забыл, как по-людски разговаривать надо?

Серый, под взглядом которого, Кашевой совсем поник, встрепенулся и удивленно посмотрел на меня.

– Кто? Я? – Растерялся механик. Видимо не ожидал он такого отворота от молоденького паренька, – да я щас…

– Либо говори спокойно, – продолжил я, – либо иди по своим делам. Без тебя запчасти достану, если уж нужно будет. И все равно мне, кто ты тут есть, хоть механик, хоть папа римский.

Механик злобно уставился на меня, но глаз я не отвел. Несколько мгновений продолжался наш зрительный контакт, но синещекий не выдержал и спрятал глаза.

– Тоже мне, – забубнил Механик себе под нос.

– А ты что такой смелый? – Вклинился вдруг Серый, – Рожа что-то больно интеллигентская. Я в прошлый раз тебе сказал, что ты гараж с обсерваторией перепутал и от своих слов не откажусь. А дядьку моего не трогая. Ни то с подбитым глазом уйдешь!

– С подбитым глазом, говоришь? – Сказал я ледяным тоном, да так, что Серый аж в лице переменился, – ну, давай. Попробуй. Я тебя быстренько в поликлинику отправлю. А за рожей, ты, лучше, за своей присматривай. А то, глядишь, всех девок в колхозе распугаешь.

Серый тоже уставился злобно и даже сжал кулаки, но шагнуть ко мне не решился.

– А ну! Отставить! – Рыкнул кто-то, и этот голос был знакомым.

Потасовка тут же закончилась. К моему удивлению, я увидел, как и механик и Серый вытянулись почти по струнке.

Со стороны приземистого здания диспетчерской к нам шел низенький полноватый мужичок. Его пушистые брови строго свелись к переносице, а пышные усы спрятали верхнюю губу искривленного в недовольстве рта. Активно работая толстыми крепкими руками, он быстро топал к нам. Когда приблизился, сложил руки на груди.

– Серый, Землицин, – начал он, – снова вы тут свою шарманку завели? Я вам сказал: личные конфликты, давайте-ка решать за пределами гаража, и не кулаками, а по-человечески! А если нет, так я поставлю дисциплинарный вопрос!

Этого мужика я вспомнил сразу. Михаил Федотыч Штанько, завгар наш. Хороший мужик. А вот что у нас с Серым за личный конфликт, было неясно. Так и чесался у меня язык, спросить это у Пашки. Если бы не его спесивое поведение, я б на Серого и не посмотрел бы. Ну теперь все. Проблему нужно решать.

А тут еще и механик ни с того ни с сего на меня напал. Мне казалось, что они оба и Серый и механик, дуются на меня по одной и той же причине. Тем более, они родственники. Все, хватит гадать. Разузнаю в чем тут дело прямо сегодня. И пресеку на корню весь этот конфликт.

– Да поломал машину, – надувшись и скрестив руки на груди, – сказал механик, – и требует запчасти! А я ему, мол, сначала разбери коробку, глянь, может, так справишься, без замены деталей, – механик перевел взгляд на завгара, – ты ж знаешь, Федотыч, у нас щас с запчастями туго. Вот-вот начнем старые машины потрошить.

– Врешь, значит? – Спросил я у механика ухмыльнувшись, – Вместо того, чтобы у тебя машины исправно ходили, запчасти, не пойми про что, бережешь? Не сваришь с тобой каши, хоть и старым опытным мужиком ты кажешься, – заявил я, – ой не сваришь.

Механик удивленно округлил глаза. В глазах его блеснул страх. Испугался, видимо, что молодой парень не боится целого механика. Спустя мгновение, он злобно нахмурился, открыл было рот, но завгар опередил его:

– Егор Степаныч, ты что-то сам не свой в последнее время. Может, случилось чего?

Механик, которого звали Егором Степановичем, загадочно переглянулся с Пашкой Серым, поджал обветренные губы. Повременив пару мгновений, заговорил:

– Что у меня случилось? Нервничаю! Запчастей не хватает, партии задерживают, да и списки я видел. На новые коробки расходников вообще с гулькин нос нам поставить смогли. Что у них там твориться?

– Мда, – вздохнул Федотыч, – я уже не раз в правление писал, чтоб поставили вопрос поменять поставщика. А они все с этим тянут, да тянут!

– А у нас уборка на подходе! – Не унимался Степаныч, – вон стоят машины, все как одна, не на ходу! А еще сколько нуждаются в обслуживании? На честном слове держаться, а тут новенький, – посмотрел он на меня с укором, – только машину получил, и давай ее ломать! Лучше б баранку так усердно крутил!

– Ты лишнего не болтай, Степаныч, – хмыкнул я, – я сказал, разобрать и глянуть надо. Там, наверняка, развалился подшипник. Брак. Раз уж я недавно только менял его, деталь могла попасться некачественная.

– Неправильно ремонт провел! – Не унимался Степаныч.

– Да что там можно было неправильно провести? – Посмотрел я на него со снисходительной ухмылкой, – ездила ж? Ездила. Значит, подкачала деталь.

Механик Степаныч нахмурился. В его глазах заблестело злобное сияние. Было видно, что гордость мужика задета.

– Так. Ладно, – вздохнул Федотыч, – машину на стоянку, а ты, Игорь, домой иди. Завтра утром придешь, будешь ковыряться с ней. Сегодня, дотемна, снять и разобрать ты все равно не успеешь. А в помощь мне дать тебе некого.

– Да я могу, – вклинился Боевой, закуривая белую сигаретку. Рейс у нас все равно сорвался.

– Ничего не сорвалось, – завгар посмотрел на старика, – запчасти надо забрать сегодня. Колхоз не должен платить лишнего за хранение партии на городском складе.

– Так, а ехать то не на чем, – пожал плечами Боевой.

– Так, – Федотыч на пару мгновений поднял к небу задумчивые глаза, – Серый, починился?

Пашка Серый, видимо, сразу понял, что к чему и стал хмурым, как полено.

– Починился, – понуро протянул он, – помпа сдохла. Только новую поставил.

– Ну вот и отлично, – Кивнул завгар, – в Новороссийск ты сегодня не поехал, завтра Вадика Сиренко отправлю. А ты, давай, сегодня за запчастями, в Армавир.

– Что? – Удивился Серый, – так там же, до Новороссийска, за дальнюю поездку… надбавка!

– Ну надбавка, – кивнул завгар, – ну и что? Я тебе еще, когда говорил: “проверь помпу!” А ты мне что? “Нормаль-нормально! Вода такая! Тосолу лучше дайте!” Вот и доездился! А теперь надбавку Серенко получит.

– Ладно, – засопел недовольно Серый, – нам еще полчаса нужно.

– Как это полчаса? – Недоуменно поднял брови завгар, – ты ж сказал, что машина готова?

– Почти готова, – буркнул он.

– Ну тогда давай! Живее! Ать-два! – Захлопал в ладоши Федотыч, подгоняя шофера.

Недовольный Серый направился к своей машине. Подозвал мужичка, что капался до этого в его машине, а теперь крутился где-то неподалеку.

– А ты, Игорь, иди домой. Только отметиться в журнале, – вздохнул Федотыч, – что машину вернул. Щас, перед уборкой, у нас строго. Проверки постоянные.

– В журнале отмечусь. Но в гараже мне надо остаться, – ответил я.

– Нечего тут, по гаражу, без дела шастать.

– А я не без дела, – хмыкнул я, – есть у меня еще работа.

– Это какая же?

На самом деле я просто хотел задержаться в гараже, чтобы успеть поговорить с Серым. Ненавижу незакрытые вопросы и недомолвки. Все это у меня на душе так свербит, что зубы сводит. Потому должен я с ним поговорить и расставить все точки над ё. Вот только повод найду.

– А я попробую коробку снять. Гляну, что там да как. Уверен я, что подшипник рассыпался.

– Мда, – он вздохнул, – запчасти щас, не запчасть, а дерьмо коровье! Что они там, на своем Волгодонском заводе, только гайки точить научились, что ли? А с коробкой ты это брось, Игорь. В одиночку с ней запаришься возиться.

– Не запарюсь, – улыбнулся я, – сам сниму и установлю на место.

– Да не плети ты. Чего рисуешься? – Недоверчиво начал завгар, – я понимаю, снять одному. Но ставить, ее, это ж и вдвоем мука адская. Мужики, иной раз, целый день могут мучатся.

– Давай так, – я улыбнулся, – разберу ее до трех часов дня, а ты, дядь Миш, за это заставишь Степаныча выписать мне запчастей.

Завгар задумался.

– Вообще, мне б твой самосвал завтра, на мехтоку пригодился. Не хватает там машин. Ну давай, Игорь, попробуй, – пожал он плечами, – только в две руки ты все равно не справишься. Но если дома не сидится, то копайся в коробке сколько влезет.

-- Открывая Олимпийские игры в Москве, – Серый завел какой-то анекдот, – Брежнев сказал: – 1980! О! О! О! Референт ему ответил: – Леонид Ильич! Это же олимпийские кольца, текст ниже.

Серый, Кашевой, механик и тот молодой парень, что копался в ГАЗе Серого, рассмеялись. Один Боевой, потягивая сигаретку, остался молчать и только криво усмехнулся. Когда компания увидела, как к ним приближаюсь я, то поменялась в лицах. Все нахмурились.

– Завгар велел выдать запчасти, – приблизился я, – если успею разобрать коробку сегодня.

– Знаю, – хмыкнул механик Степаныч, – говорил он мне. Но смотри, если получится, что ты сам виноват в поломке, выдам только за твой счет. Из зарплаты вычтут. Вот только как ты ее в одиночку то?..

– Без сопливых, – ответил я холодно, – а теперь мне надо с Серым, с глазу на глаз переговорить, – сказал я, заглянув в лицо Пашке.

Все переглянулись.

– Драться хочешь? – Нахмурился Серый.

– Успеем еще, если напросишься, – ответил я, и все напряглись, – но сейчас, просто поговорю.

Некоторое время Серый смотрел мне в глаза, потом отвел взгляд, щелчком выбросил окурок и сплюнул. Проговорил, потирая висок грязным пальцем:

– Ладно. Покурили. Давай, Микитка, – глянул он на парнишку, – заливай воду в систему и проверим, как работает охлаждение.

Молодой худощавый парень со светлым, но чумазым лицом и большими наивными глазами кивнул и тут же умчался куда-то за машину. Остальные с пониманием разошлись. Только механик Степаныч шепнул что-то Серому на ухо и направился к диспетчерской.

Вместе мы зашли за кузов, так, чтобы Микитка не слышал разговора. Мне-то, в общем, было все равно. Но Серый явно сторонился чужих ушей.

– Что у нас за ссора? – Начал я тут же, – забыл я. Солнечный удар поймал. Забыл и все тут. Но хочу разобраться на месте. Чтоб не таить злобу друг на друга.

– Забыл? – Недоверчиво приподнял брови Серый, – что-то мне не верится. Землицын, что ты задумал-то?

– Не люблю я дважды повторять, Серый, – ответил я, – ясно ж сказал, что хочу решить все здесь и сейчас.

Он поджал губы. Посмотрел на меня прищурившись, явно ища подвоха. Знаю я этот взгляд. Взгляд хитрого и изворотливого человека. Взгляд такого, кто очень уж не любит прямых и открытых действий. Того, кто не привык к прямолинейности. А прямолинейность, по моему опыту, против таких – первое оружие.

– А ты у сеструхи своей спроси. У Светки, – сказал вдруг Серый.

Я нахмурился.

– А причем тут Света?

Серый было открыл рот, но со стороны диспетчерской раздался крик завгара:

– Серый! Езжай давай! Время уже! Я ж говорил вам! Все личные дела за пределами гаража!

– И как тут с начальством спорить? – Хитро улыбнулся Серый.

– Ну в таком случае, – начал я, – завтра вечером у пивнушки. А не придешь, я приду, но уже к тебе домой.

Серый поджал губы и посмотрел на меня тяжелым взглядом. Правда, быстро отвел глаза, зашагал прочь, к кабине.

Когда я направился к своей машине, увидел, как Боевой устало залазил в самосвал к Серому. Двигатель зарычал, и ГАЗ сдвинулся с места. Уже спустя полминуты он грохотал за пределами ворот.

Что ж. Мне ничего не оставалось, кроме как вернуться к своей моему грузовику. Мне предстояла сложная и тяжелая работа. Завгар совершенно верно заметил, что в одиночку снять разобрать и установить коробку ГАЗа – задача не из легких. И ладно бы снять. Разборка и установка – самое сложное. Без кувалды и такой-то матери тут не обойтись.

К тому же первичный вал упрямого агрегата отказывался становиться на свое место, в диск сцепления. Не хотел присоединяться к двигателю.

Если проходишь мимо ГАЗа и слышишь, как один мужик копошится в салоне, а другой сидит под машиной, и при этом оба пыхтят и страшно матерятся, можешь быть уверен – они ставят коробку передач.

А ее ремонт – дело частое. Нередко ломался диск сцепления, и чтобы до него добраться, приходилось снимать КПП. Частой замены требовали и внутренние детали коробки. Особенно хрупкий подшипник первичного вала.

Тем не менее, я был рад приступить к такому ручному труду. За долгие годы работы юристом я устал вечно перебирать бумажки. Руки просто чесались по замысловатой работе с узлами машины.

Когда я вскочил на подножку и принялся демонтировать сидения ГАЗа, то почувствовал невероятный азарт. Спустя пять минут сидения уже покоились на улице. Туда же отправился и линолеум, что укрывал пол. Потом пришел черед и железного полика, скрывавшего коробку. Открутив и аккуратно сняв его с рычага переключения передач, я положил полик в салоне так, чтобы не мешал работать. Под ним и покоился большой железный короб – коробка передач.

Все шло гладко и быстро, однако, я знал, что самое сложное еще впереди. Я начал снимать барабан ручника. Отсоединил датчик спидометра и вилку сцепления.

Пришел черед гаек, что крепили коробку со стороны двигателя. Когда я открутил и их, то забрался в кабину.

– Ну что, – поплевал я на руки, – давай родимая, выходи!

Схватившись за рычаг переключения передач, я напрягся и изо всех сил потянул влево. Я никогда не интересовался тем, сколько же висела коробка передач от ГАЗа, но по ощущениям, килограмм сто!

По рукам пошло напряжение, я почувствовал, как задрожали мышцы на ногах и спине. А потом, с металлическим шуршанием, коробка сошла с направляющих и повисла на одном только первичном валу.

– Руки помнят, – утер я пот со лба, – ну ладно. Это только треть дела.

Напрягшись еще сильнее, я извлек первичный вал из паза и медленно, оберегая спину, опустил коробку вниз, на голый асфальт. Действовать пришлось совсем так же, как кладут штангу атлеты-штангисты.

“Вставляй спину и жопу оттопыривай! – Вспомнил я научения Федора Ильича, в прошлом тренера по тяжелой атлетике, которого жизнь забросила в шоферы, – тогда не сорвешь мышцы-то!”

С таким же трудом я вытащил тяжеленный агрегат из-под машины. Разместил коробку рядом с передним колесом, на асфальте. Я взмок, а руки все еще гудели от напряжения. Тем не менее глядя на промежуточный результат своей работы, я почувствовал, как улыбаюсь.

Диспетчерская представляла из себя небольшое здание с неровными белеными известью стенами и деревянными полами, окрашенными в красный цвет. Было здесь два кабинета, да коридорчик.

Один из кабинетов чинно занимала уважаемая всеми диспетчер по имени Лидия Петровна. В другом же ютились завгар и оба механика.

В небольшом коридорчике, что вел в кабинеты, стояла пустая ученическая парта. На стене висел большой плакат. На нем улыбающийся мужчина-шофер держал руль грузового автомобиля. Надпись на плакате складывалась в незамысловатое четверостишье:

Горжусь профессией моей,

Люблю ее размах.

Умело мощь стальных коней

Держу в своих руках!

“Я так хочу, чтобы лето не кончалось!” – Приглушенно звучала из кабинета товарища диспетчера песня Пугачевой. Должно быть, там стоял радиоприемник. А может быть даже магнитофон.

Застыв на мгновение в коридоре, я заслушался. Забавно. Эту песню. “Звездное лето” я мог послушать в любой момент и в прошлой жизни. Однако здесь, сейчас, она звучала как-то совсем по-иному. По-новому.

Повременив еще немного, послушав мелодичные “ла-ла”, я постучался и вошел в кабинет завгара.

– Ну что, – сказал я с порога, – снял коробку, разобрал. Милости просим. Гляните, – посмотрел я на механика по ремонту Степаныча, – что там, с ней, произошло.

Степаныч, видя мое веселое лицо, нахмурился и вжал голову в плечи. Завгар Федотыч глянул на наручные часы, приподнял брови.

– Ого. Шустрый ты, Игорь. Лихо справился.

– Это только половина работы, – сказал я весело, отчего механик посмурнел еще сильнее, – самое тяжелое впереди. Вот только чтобы собрать коробку, мне нужны запчасти.

– Погодим еще, – начал механик Степаныч, – посмотрим сначала, за чей счет будет ремонт: за колхозный, или за твой личный, Землицын.

Было видно, как ему не нравится, мое выражение лица. Кажется, Степаныч решил, что я улыбаюсь, чтобы позлить его. Конечно же, это было не так. Я просто испытывал невероятное удовольствие от проделанной работы. Мне казалось, что еще никогда я так не радовался результату своего труда.

– А что там с коробкой то случилось? – Посмотрел на меня завгар вопросительно.

Глава 4

– Мда… Развалился подшипник, — Вздохнул завраг Федотыч.

– Налицо некачественная сборка детали, – суховато сказал я, — Шар выскочил из обоймы. Застрял между шестернями вала и второй передачи. Выбил я заразу, – я показал слизанный шарик, лежавший на моей грязной ладони. Все с интересом склонились над рукой, – главное - зубья сильно не покаршились. Чуть напильником рихтануть и сцепятся.

– Эх! Тьфу ты! – Махнул рукой завгар и поднялся от коробки.

Разборку коробки пришлось проводить прямо тут же, на месте. Все ремонтные боксы с ямами и верстаками были заняты сломанными машинами. Еще с прошлой моей жизни я помнил, как сложно было туда попасть. В большой семье клювом не щелкают. Кто первый поломался того и яма.

Вот я и взялся за КПП прямо у правого колеса ГАЗа. Работать было неудобно, но привычно. На удивление привычно. Казалось, не было тех сорока лет, что пролетели между той и этой жизнью.

Я радовался, когда сливал черное пряное масло из агрегата, обделав им все руки и даже рубашку. Радовался, когда срывал тугие винты с крышки. Радовался даже выпресовывая молотом вал.

Все просто горело в руках, и времени я не замечал.

Когда я позвал завгара к машине, вместе с ним уцепились и оба механика. Механик по ремонту Степаныч, с нашей ссоры был темный, как вырытая ночью могила. Он свел суровые брови, а нос его от нахмуренности стал казаться еще больше.

Механика по выпуску Никиту Олеговича Федотова я помнил еще из прошлой жизни. Это был очень крупный мужик под пятьдесят. Высокий рост и крупное тело его создавали такое впечатление, будто смотрит механик на всех с надменностью и холодом. На самом деле это было не так. На широком лице с крупными лошадиными чертами горели очень добрые глаза. Был Никита Олегович добрым, спокойным и немного меланхоличным человеком.

Когда я привел завгара и механиков к своему рабочему месту, все окружили коробку, как котелок с кашей. Принялись заглядывать внутрь. Брали и критически осматривали детали, старательно разложенные мной на сером куске материи.

— Запчасти сыпятся, как песочные, — сказал очень низким голосом Никита, — Женя Лыков подшипник и шестерни менял в КПП. Так и месяца не отъездил. Подшипник также развалился и зубья все послизал.

— Они там что? — Гневно засопел завгар, поднявшись на ноги и топча недокуренную папиросу от злости, — ногами детали, на своем заводе делают?! Не дело это все! Не дело! Надо срочно менять поставщика, а не экономить! Бо все перевозки колхозные встануть! И что тогда?

— А тогда все, — низко протянул Никита, поднимаясь с корточек — тогда накатаемся.

— Степаныч, — я встал, посмотрел на механика по ремонту, — ну что? Пойдем за запчастями?

Степаныч хмуро посмотрел на меня снизу вверх. Недовольно искривил тонкие губы. Потом взял с холщины смятый подшипник вала. Встал, покрутил деталь в грязных руках.

— Да что ты его нянчишь, как родного? — Нервно выпалил ему завгар, — выдай парню запчасть, не вредничай. Видишь же в чем дело?

Степаныч что-то недовольно пробухтел себе под нос.

— Уговор помнишь? — Спросил я с усмешкой.

— Да помню-помню, — сказал он хмуро, — пойдем до склада. Выдам.

Когда механик по ремонту побрел прочь от машины, я уже было хотел пойти следом, но завгар меня остановил.

— Молодец Игорь, — сказал он с улыбкой, — шустро работаешь. Дела не боишься. Молодой, а толковый. Честно, не ожидал.

— Да ладно, дядь Миш, — махнул я рукой, — изголодался я по этому железному делу, — показал я ему вымазанные маслом руки, — ой как изголодался.

— Изголодался? — с ленцой улыбнулся Никита Олегович и посмотрел свысока покровительственным взглядом, — ты ж только недавно из армии вернулся. Водителем был. Там тебе, что ли, машин не хватило?

— Не хватило, — хохотнул я, — ой как не хватало.

Олегович не ответил, а только одобрительно хмыкнул, а потом попрощался и пошел к диспетчерской.

— Ты как решил? — спросил завгар, — домой, или тут, в гараже еще походишь?

— Соберу коробку, пока руки горят, — улыбнулся я, — а там глянем. Может и поставить смогу.

— Так, — он глянул на часы, — в пять мужики в гараж возвращаться начнут. Попросишь кого-нить тебе подсобить с установкой. Если, конечно, собрать к этому времени успеешь.

— Глянем, — кивнул я, — ладно. Пойду за подшипником, — я улыбнулся, — а то Степаныч, видать, заждался уже.

— Игорь, — остановил меня вдруг завгар.

— Ммм? — я обернулся.

— Весь день наблюдаю, как вы с Серым цапаетесь. Знаю, что ты сейчас и дядьку его, Степаныча, теребить начнешь. Выспрашивать. Просьба у меня такая есть к тебе.

— Это какая же? — Я вопросительно изогнул бровь.

— Ну не расспрашивай пока его ни о чем. Не надо свое личное в гараж. То, что промеж вашими семьями, пусть за воротами будет. Бо придется мне собрать товарищеский суд. Если уж сами, по-человечески порешать не сможете, порешает за вас коллектив.

Признаться, я и правда думал спросить Степаныча, что же происходит. Но вот эти слова завгара: “То, что промеж вашими семьями, пусть за воротами будет.” Вселили в мою душу беспокойство. Что же промеж нашими семьями? Не уж то там что-то непростое? Приду домой -- выспрошу. А сейчас послушаю завгара, раз уж ему это так важно.

— Хорошо, дядь Миш, — согласился я, — я правда хотел его расспросить. Но разу уж ты просишь, не буду.

— Спасибо, Игорь, — заглянул завгар мне в глаза, — у нас на носу уборка. Тут не о том думать надо. Тебе, например, о том, чтобы в полеклинику сходить. Боевой мне рассказал и про солнечный удар и про потерю памяти. Много забыл?

— Так, — отмахнулся я, — чуть-чуть. Не проблема это.

— Ну, коль считаешь, что не проблема, то хорошо, — завгар сжал губы, — добро-добро, — вздохнул он.

Не ответив, я кивнул, и мы разошлись.

Склад запчастей представлял из себя небольшой продолговатый сарай с серой от времени шиферной крышей. Расположился он за диспетчерской. Когда я приблизился, увидел, что одна его высокая деревянная воротина, выкрашенная синей краской, откинута. Внутри горел тусклый свет.

Когда я вошел, в нос ударил приятный запах свежего моторного масла и консервационной смазки. Всюду, у стен, стояли тяжелые железные стеллажи. На полках лежали новые и не очень детали. Я обратил внимание, что большинство полок пустовали.

Степаныч, пыхтя, взобрался на деревянный стул без спинки и шарил руками на верхней полке стеллажа.

— На, вот, — сказал он, когда слез со стула и подошел, — бери подшипник. Но, так и знай. Была б моя воля, не ведать тебя его было бы за колхозный счет.

— Я пообещал Федотычу, — сказал я, заглядывая в хмурые глаза механика, — что все, что промеж наших семей произошло, будет только за воротами гаража. Там дуйся на меня сколько влезет. Хоть не разговаривай. Молчи как рыба. А тут, ты — механик, я — шофер. Работаем мы. Колхозу мы и руки, и ноги. Так что тут между нами ничего личного быть не должно.

Старый механик засопел. Потом мелко закивал.

— Хорошо. Но вне колхозной жизни дружбы между нами не будет.

— Глянем, — бросил я через плечо, выходя из сарая.

Не скрою, что коробка эта попила у меня крови по самое горлышко. Собирать ее, запрессовать вал обратно, было сплошным мученьем. И все же, к вечеру я справился с этой железякой. Когда принялся затягивать последние болты на крышке, подходило пять вечера.

Самосвалы, молоковозки, автобусы по одному, по два, стягивались в гараж. То и дело слышал я рык двигателя и хруст асфальта под колесами очередной возвращающейся машины. Вернулась пара новеньких КАМАЗов, которые колхоз приобрел совсем недавно. Многострадальная Колхида притянула свой прицеп, зеленый после силоса.

К вечеру гараж наполнился людьми. Шоферы, уставшие, но радующиеся окончанию рабочего дня, выпрыгивали из кабин. Столпились у конторы, спеша черкануть в книге за машину и отправиться домой.

— Игорь! Ну че ты там? — Крикнул мне кто-то снаружи.

В этот момент я как раз копошился под машиной, стараясь затянуть туда коробку так, чтобы не слизать ее железный корпус об асфальт.

— Бросай давай эту железку! Поехали домой!

Моложавый голос звонко разнесся по округе, перекричал низкий гул двигателей тяжелых машин. Я высунулся из-под днища.

Это был Саня Плюхин. Сосед мой. Невысокий, но кряжистый светловолосый парень сидел на краснобокой новой Яве. Мотоцикл блестел хромированными трубами в лучах вечернего солнца. Ее двухтактный двигатель звонко трещал вхолостую.

— Поедешь домой? Или пешком? — Перекричал Саня свой мотор.

Саню я знал давно. Старше меня на три года, он был сыном простых колхозников, и потому как пришел из армии, тут же подался шофером. Саня был толковым, быстро попал в комсомол. К двадцати трем годам ездил на одном из самых новых самосвалов в гараже. И даже купил себе новенький мотоцикл.

— Да не, — я выбрался из-под машины, — мне б доделать.

— Да брось ты ее, — рассмеялся Плюхин, — брось коробку. Или до ночи решил с ней воловодиться?

– Да не, — повторил я, — я быстро.

А потом запрыгнул в кабину.

Саня удивленно уставился на меня. Заглушил двигатель мотоцикла и поставил его на подножку.

— Ты че это удумал? — залез он на ступеньку.

— Поставить ее хочу, — сказал я, утирая кепкой лоб, — чтобы не бросать дело на полпути.

— Я понял, — он вздохнул, — хочешь ты и сам тут до ночи сидеть, и меня с собой увлечь. А в буфете нынче пиво! Отрадненское! Машка обещала, что привезут три бочки.

— Да не держу я тебя, Саш, — взялся я за рычаг, — езжай домой. А я сам хочу.

— Как это, сам? — Расширил глаза Саша, — ты, чай, не пьяный?

И действительно, я хотел сам. Сам ее поставить. Весь сегодняшний день я наслаждался каждым движением своего молодого тела. Разница со старостью была так велика, и в то же время неуловима, что ощутить ее можно было только сделать вот такой быстрый скачок из одного возраста в другой.

Я просто не мог остановиться. Радость оттого, что в движениях больше нет напряги, что ничего не болит, а одышка ушла в прошлое, захлестывала так, что хотелось испытать себя перед все новыми и новыми преградами.

Кроме того, я умел ставить КПП ГАЗа сам. В одиночку. Выучил это, не побоюсь слова, искусство еще в прошлой жизни. Когда общался с тем самым Федором Ильичом, тренером по тяжелой атлетике, которого занесло в шоферы.

У нас он пока не работал. Придет только году в восемьдесят втором. Но мужик был мировой. Высокий, почти как Никита Олегович и такой же крепкий. Ох и удивился же я, когда он один, в две руки, установил КПП на место. Да еще и с первого раза. Ну и сразу напросился научить.

“Ох, долгое это дело, — вспоминал я слова Федора Ильича, — тут нужен острый глаз, сила, сноровка, а главное, выносливость!”

Вот и хотел я проверить свою силу и выносливость. Казалось, не верил до конца, что очутился в молодом теле и все хотел сам себя убедить тяжелой работой. А Федор Ильич меня, все же, научил. Хоть и не один год на то ушел.

— Не, Саня, не пьяный, — посмотрел я в светло-голубые глаза Плюхина, — и да. Хочу сам.

— Да не глупи-то! Спину попортишь!

— А че у вас там такое творится? — Послышались и другие голоса снаружи кабины.

— Домой не торопитесь?

— Санек, че ли заночевать решил в ГАЗу?

— Как Боевой? Тогда ему в Колхиду! Там сидушка удобней!

— Ага! И вентиляция что надо! Дует даже оттуда, где щелей нету!

— Не душно будет спать!

Грянул дружный мужской смех.

— Да не! Боевой сегодня ночует в конторе. Его завгар туда пустил!

— Да ну вас, — обиделся Саша, — я тут Игорька пытаюсь из кабины выковырнуть. А он ни в какую. Коробку на ночь глядя ставить собрался! Да еще один!

Саня выбрался из кабины и спрыгнул. Сел на Яву, скрестив руки. Тогда и я выглянул наружу, чтобы посмотреть, кто там собрался.

Несколько молодых мужчин с интересом наблюдали за происходящим. Кажется, их привлекли слова Саши о том, что я решил ставить КПП один. Так бы никто и не обратил внимания на шофера, суетящегося вокруг машины. Привычное это было зрелище. Ни то, что коробку в две руки устанавливать.

— Ну че вы Саньку обижаете? — Ухмыльнулся я, — да, собираюсь. Не хочу дело бросать на полпути.

— Так мож тебе помочь? — Обеспокоенно посмотрел на меня высокий, но худой Шофер с чумазым от масла лицом, — как же ты один-то?

— Тут бывает вдвоем, втроем, — подхватил другой, толстый, но молодой мужичок с реденькими усами, — а ты один?

— А лучше брось это дело, — начал третий худой и низкорослый парень с плоским лицом и маленьким носом, — завтра домучишь.

— Не переживайте вы, — сказал я ровным тоном, — я недолго. Сейчас щелк! И КПП на месте.

Все, в том числе и Плюхин переглянулись.

— Да ну, че врешь-то? — Нахмурился толстяк, — кончай нас дурить. Или рисуешься, что новенький? Хочешь себя показать? Знай, выскочек у нас не любят.

— Давайте домой, мужики, — простодушно улыбнулся я, — нечего мне рисоваться. А до ночи я провожусь скорее, если с вами болтать буду, чем возиться с коробкой.

Все переглянулись еще раз.

— Ты не шутишь че ли? — Сказал шофер с плоским лицом, — правда, ставить один будешь?

— Не шучу.

— А можно посмотреть? — Подхватил толстяк.

— Только если молча, — хохотнул я.

— Мы все тут, — раскинул руки Саша Плюхин, — как могилы!

Не ответив, я пожал плечами. Не успел оглянуться, а к групке шоферов стянулись и другие. Среди них был даже завгар, да и механики тоже.

Я выбрался из кабины и снова залез под машину. Ловя на вечерний свет обзор, заглянул в отверстие, в которое предстояло вставить вал. Нужно было посмотреть, как застыли на месте прорези диска сцепления.

— Вроде правильно, — прошептал я, вращая вал, чтобы примерно подогнать борозды вала под зубцы сцепления. Когда закончил, вернулся в кабину.

Ну что ж. Как там учил Ильич? Рычаг держать под носом, и следить за левой верхней направляющей. Когда сравняется с петлей, то вставлять. Теперь только на выносливость надежда.

Я поудобнее расположился в пустой кабине и поплевал на грязные ладони. Растер. Мужики, что понаглее, запрыгнули на ступеньки, заглядывали в ветровое стекло.

— Ну, — недовольно сказал я, — воздуху дайте. Или вы решили всем гаражом в моей машине поместиться?

Всюду послышались хохотки, и часть людей поспрыгивали. Стали следить за происходящим снаружи.

Я взялся за рычаг покрепче. Сжал пальцы так, что аж кожа побелела. Вставив спину на манер штангиста, стал давить в железный пол ногами изо всех сил. Почувствовал, как нагружаются руки, а коробка отрывается от земли.

Через небольшое отверстие в полу кабины коробку было очень тяжело позиционировать. Ее опущенный, неправильный центр тяжести усугублял задачу.

Я напрягся и подтянул железный короб выше. С трудом соотнес с направляющими.

— Ну что он там?

— Стоит!

— Да хватит уже, Игорь! Ты так не попадешь!

Все эти голоса понеслись снаружи. Однако, хотя я их и слышал, но совершенно никак не реагировал. Только искал подходящий момент и прислушивался к собственным рукам. Силы уходили, и я не мог тянуть время. Нужно было скорее вставить ведущий вал в двигатель. Причем так, чтобы его пазы ювелирно соотносились с вырезами в сердцевине диска сцепления.

— Да тихо вы все! — Закричал вдруг завгар, — не понимаете, что мешаетесь Игорю?!

Конечно, это, со стороны Федотыча было лишним, но я все равно мысленно поблагодарил его за внимательность.

Руки стремительно уставали, и коробка начинала дрожать в них. Пришлось торопиться. Иначе вот-вот рычаг начнет скользить во вспотевших ладонях, и ничего не получится. Если же я устану, то и правда не смогу поставить КПП сегодня.

Тогда дружеского подтрунивания от шоферов всего гаража не избежать. Ну ладно это. Мне станет стыдно перед самим собой. Это ж выходит, я сам на себя взвалили непосильную задачу и не справился? А как же мне тогда сохранить благополучие моей семьи раз уж я даже коробку поставить неспособен? Нет. Не бывать этому. Все у меня получится.

Стиснув зубы, я из последних сил повел плечами. Толкнул железный короб вправо, а вал -- в объятия диска сцепления. Грюкнуло. Зашелестел металл. Окружающие шоферы ахнули.

Глава 5

— Ну чего там? Попал?

— А! Не знаю! Мне отсюда не видать!

Я знал, что попал. Ведущий вал вошел в диск сцепления. Большой железный короб КПП повис на валу, но направляющие не попали в петли. Вал взял на себя вес коробки, и в руках наступило облегчение. Главное – самое сложное позади.

— Попал!

— Да иди ты?!

— Да попал-попал!

Через щели в полике, между коробкой и дном я заметил копошащихся под машиной шоферов. Кто-то, самый нетерпеливый, прыгнул под днище, чтобы посмотреть на все своими глазами.

— Ты посмотри, че творит!

Снаружи зарокотали. Кто-то весело рассмеялся.

— Тут иной раз, сутки возисся! А он одним махом!

Дело осталось за малым. Напрячься, насадить коробку на направляющие, да прикрутить гайками к раме. Ну а потом подсоединить кардан и остальное, так, по мелочи.

Не успел я опустить рычага, как увидел зашарившие в щелях по коробке пальцы. Потом она, как бы сама собой приподнялась и встала на место, на направляющие. Это шоферы, что были, снизу решили подсобить.

— Игорь? Ключ на семнадцать есть? — Закричали снизу, — А! Так вот он!

Кто-то из удивленных шоферов принялся прикручивать последние гайки. Я выбрался из кабины. Меня тут же встретили удивленные и веселые лица мужиков. Я принялся благодарить тех, кто вылазил из-под Газона.

— Ты где такому научился?

— А меня обучишь?

— Давай на бис! — Пошутил кто-то в толпе.

Улыбаясь толстыми губами, завгар скрестил на груди объемные руки. Ухмыльнувшись, крякнул прокуренным голосом:

— Ну, даешь! А я и не верил! Вот что советская армия с людями делает!

Хмурый механик по ремонту Степаныч, следивший за всем от угла диспетчерской, понуро сплюнул. Высморкавшись в пальцы, вернулся в конторку.

— А что это у вас там происходит? — Даже полнощекая диспетчер Лидия Петровна выложила на подоконник открытого окна свои объемные груди, — что за митинг затеяли?

— Кому расскажешь, не поверят! — Хлопали меня по плечам шоферы.

— Ну парень! Ну талант! Это где ж ты научился?

— Да был один у меня наставник, — смущенно улыбнулся я.

В общем, остались шоферы под впечатлением. Еще некоторое время посудачили. Когда прохладный вечер стал медленно опускаться на округу, шоферы принялись расходиться и разъезжаться по домам.

Саня Плюхин, задержавшийся у машины, помог мне поставить на место кардан.

— Ну че? Попробуем? — Спросил он, когда я запрыгнул в кабину, — ато вдруг опять не поедет?

— Да куда она, родимая, денется, — сказал я, вставляя ключ в зажигание.

Двигатель был теплый, и проблем с запуском не должно было возникнуть. А вот с коробкой глянем, как пойдет. Во время сборки я залил в нее свежее масло, что взял у Степаныча. Опасаться нужно было только плохого качества деталей.

Потому я решил: услышу подозрительные звуки в КПП — тут же глушу. Не надо мне, чтобы снова что-нибудь в коробке разлетелось, и заклинило все намертво.

Я тронул теплый, шершавый в пальцах ключик зажигания и повернул его. Стартер торопливо закрутился, и двигатель завелся. Низко зарычал, когда я дал ему немного газу. Сняв с ручника, я выжал туговатую педаль сцепления и включил первую передачу. Педаль пошла шершаво, рывками. Возможно, было что-то неладное с вилкой сцепления. Ладно, глянем потом.

Когда я отпустил педаль и добавил еще газу, самосвал завыл на тон выше и сдвинулся с места. Разгоняя с пути зазевавшихся шоферов, я развернулся на широком дворе. Пошел к воротам.

— Ты куда, Игорь?! — Кричал мне вслед Саня Плюхин.

— Проверю, как передачи переключаются, — выглянул я из окна, — шумит ли коробка!

— Не поедешь со мной-то?

— Не!

Миновав ворота, я вырулил на широкую гравийку и дал газу. Выдавив сцепление, перевел передачу в нейтральное положение. А потом надавил снова и вставил вторую. Машина пошла быстрее, когда я вернул сцепление на место и добавил газу.

Коробка работала складно. Подозрительных шумов я не слышал, хотя прислушивался чутко. Ловил каждый посторонний звук, которого не должно было быть в моей машине. Также гладко пошла и третья передача. Четвертую я включил, когда выехал на Ленина, на асфальт.

Белая стрелка спидометра побежала по пухлым делениям. Замерла на одном делении до восьмидесяти. В кабине зашумел ветер, почти заглушил рык двигателя. Мимо, оседлав Яву, промчался Санек. Весело махнув рукой, он на скорости погнал по пустой дороге в сторону центра.

Я выжал тяжелый тормоз, и ленивые барабаны принялись замедлять машину. Остановившись на пустом перекрестке, я включил заднюю. Начал медленно разворачиваться задом.

Коробка радовала. Лишних звуков я не уловил. Тихим ходом погнал машину обратно, на гараж. Когда вернулся, пришлось немного поискать пустое место на стоянке. Дошел я до самого края.

Сумерки загустели, и я двигался с включенными ближними огнями. На миг желтый свет согнал серость со свежего зеленого борта Белки. Интересная была машина. Внешне совершенно новая, но весь день ржавеет в гараже. Как-то не укладывалось у меня в голове это обстоятельство.

Когда я заглушил машину и выбрался из кабины, то с интересом приблизился к Белке. Обошел новенький самосвал кругом. Наверное, ездили на ней не более года или полутора, потому что на кузове еще не отразились следы тяжелой работы.

— Что ж с тобой не так? — Прошептал я себе под нос.

Я приблизился к синей голове Белки. Взобравшись на ступеньку, отворил дверь в кабину. Машина тут же встретила меня теплым светом плафона.

— Как новая, етить ее, — задумчиво сказал я. Даже аккумулятор живой. За машиной все же есть уход. Тогда еще страннее, что на ней не ездят.

В салоне все горело относительной новизной. По сравнению с другими машинами это виделось особенно ярко. Новое непотертое сиденье все еще не потеряло насыщенного коричневого цвета. Обивка салона не успела облезть. И даже линолеум, которым был укрыт пол, бликовал на свету, как новый.

Я сел за руль. Повертел насилу тугое рулевое колесо. Новенькая панель уставилась на меня своими большими и маленькими глазками приборов.

— Да что ж с тобой не так-то? — Повторил я удивленно, — будь на улице посветлее, я и под капот бы заглянул. Может там какая причина вскроется?

В кабине же было просто нормально. Обычный самосвал. Только совершенно не уставший от времени и работы. Решив выспросить при случае у завгара, что же тут такое, я выбрался из машины. Спрыгнул с подножки.

Последние машины возвращались в гараж. Шоферы все еще суетились тут и там. Многие группками уходили пешие домой.

Некоторые катили на колесах. Я видел, как из гаража уехали несколько мотоциклистов. Один даже взял пассажиров: одного на заднее седло, другого в люльку. Следом поехал белый четыреста двенадцатый Москвич, набитый веселыми мужиками.

Я же решил пойти пешком. Хоть до дома путь был неблизким, как то хотелось мне пройти его своими ногами. Насладится темным и теплым станичным вечером. А сумерки к этому времени уже совсем загустели. На гараже, тут и там зажегся теплый ламповый свет. Перекрикивались люди.

Оставив за спиной высокие ворота гаража, я пошел к дороге. Выйдя на Ленина, направился к центру станицы.

Тишина вокруг стояла неимоверная. Как и темень. Где сейчас, в современном городе увидишь такую темноту?

— Раньше, — поправил я себя, — в моей прошлой жизни, в две тысячи двадцать третьем, где еще увидишь такую темноту?

Как ни странно, эта тьма показалась мне уютной.

Я шел по краю дороги, и редкие машины, блеснув фарами, проезжали мимо. Во дворах, тут и там горел тусклый свет. Мотыльки клубились вокруг дворовых лампочек, мерно горевших теплым светом. Стрекотали сверчки.

На лавочках, против комаров, стойко сидели старушки. Вот придорожная сотка зашуршала кукурузой. То прячутся в ней детки. Доигрывают свои прятки. Где-то вдали забрехал пес. Тут же нашел себе товарищей, что поддержали его звонкий лай. Спокойно шептали черно-зелеными листьями вездесущие орехи. Пахло жарким асфальтом, что весь день копил свое тепло, а сейчас отдавал его сумеркам.

Я шел и просто наслаждался этим временем. Простой деревенской жизнью. Прохладным деревенским воздухом. Тихим деревенским ветром.

Шел я не торопясь. И пусть я очень хотел увидеть свою семью: молодых отца и мать, знакомых соседей, живую Свету, я знал, что они от меня никуда не убегут. Чувство совершенного спокойствия поселилось в душе. Не нужно никуда торопиться. Никуда бежать. Завтра все тоже будет. Просто будет. Ощущение уверенности в завтрашнем дне — одно из главных чувств, что я потерял за эти годы. И был счастлив, что сейчас, в эту самую минуту, оно вернулось.

Очередная машина зазвучала позади. Зашуршала шинами по гладкому асфальту. Я обернулся. Эта шла тише, не промчалась мимо, как другие. А потом, возле меня остановилась желтая копейка.

— Игорь? — крикнули из салона.

Я пригнулся, заглянул внутрь.

— А ты че пеший? — Удивленно спросил меня завгар Федотыч.

— Да так. Пройтись захотел.

— В буфет опоздаешь, — хмыкнул он, — там, поди, уже бочки с пивом откупоривают. Никита Олегович уже там как там. Он же чуть ли ни главный откупорщик на гараже. Открывает так, что и капли не прольет.

— Да не, — ответил я с улыбкой, — не пойду я сегодня в пивнуху.

— Не пойдешь? А чего такое? — Нахмурился завгар, — мож плохо тебе? Голова-то, после солнечного удара не шалит? Давай-ка, молодой, — он потянулся к двери и дернул кнопочку, отпирая пассажирское место, — доброшу тебя до дому. Бо упадешь где-нить по дороге со своей головой, а мне потом с матерью твоей объясняться.

Велико было мое желание отказаться. Хотелось добраться до дома пешком, своими ногами. Послушать еще, как дышит в сумерках вечерняя станица. Но другое желание все же взяло надо мною верх — любопытство. Больно сильно хотел я знать, что же случилось с Белкой.

— Хорошо, дядь Миш, спасибо!

Я сел в Жигули, звонко хлопнул дверью. Двигатель легковушки работал мягко после тяжелого баса самосвала. Завгар включил передачу, схватился за узкое кольцо руля обеими руками. Полноватый мужчина смешно задрал подбородок, всматриваясь в пожелтевшую под фарами дорогу. Дал газу. Машина покатилась. По горящему подсветкой прямоугольному спидометру побежала красная стрелка.

— Лихо это ты, — не отрываясь от дороги, проговорил завгар, — коробку да в один мах на место вернул. Признаться, первый раз вижу такое. Хотя слышал, что так можно. Было дело. Говорят, мужик какой-то, из Бесскорбной, из тамошнего колхоза, умеет так же. Не знаком?

— Не знаком, — улыбнулся.

— Эх. Ну да ладно. В армии научился?

— Знакомый один научил, — уклончиво сказал я.

— Надо ж как бывает, — надул полные щеки завгар.

— Слушай, дядь Миш, — начал я, вглядываясь в то, как дорога бежит под днище машины, — а что не так с Белкой-то?

— С какой белкой? — Не понял он, а может, сделал вид, что не понял.

— Ну как с какой? С машиной. ГАЗ пятьдесят третий. Стоит на отшибе как прокаженный. Сломанный что ли?

— А… Белка… — Завгар поджал губы, — да нет. На ходу Белка.

— А что ж в колхозе не работает? В рейсы не ходит?

— Ну вот когда, — хмыкнул он, — без шофера научится ходить, так и начнет.

— Ну эт еще лет сорок – сорок пять, — пошутил я, намекая на беспилотные машины, что появились в две тысячи двадцатых годах.

— Чего? — Теперь точно не понял Федотыч.

— Да так, ничего. Шучу. А почему у неё шофера-то нету?

— Да потому что никого в Белку и клещами не затащишь, — демонстрируя досаду, завгар сплюнул, но сухо, без слюны. — Я уже с этой Белкой год воюю. Уж весь район о ней знает. Председатель колхоза, вон, досадует, что машина стоит без дела. В партийной ячейке вообще за голову хватаются, мол, как так, прогрессивная у нас, значить, страна, а колхозники суеверничают. В сказки верят. Да вот поделать никто ничего не может.

— В какие еще сказки? — Нахмурился я.

— Ты, Игорь, — шмурыгнул завгар носом, — что-то память сильно подрастерял. Все ж сходи в поликлинику. Пусть тебя посмотрют.

— Да ну, — отмахнулся я, — говорю ж, все хорошо. Ты, лучше про Белку мне расскажи.

— В общем, — сглотнул он, — попала к нам Белка полтора года тому. Машина была новая, только с конвейера. А новые машины, понятное дело, абы кому не дашь. Их либо молодым, комсомольцам, кто пошустрее распределяют, либо старым опытным шоферам. Таким, кто и руля вдоволь накрутились, и дороги колесом туда-сюда как надо потоптали.

— И кому ж досталась Белка? — С интересом спросил я.

— Павлу Иванычу Давыдову. У меня в то время, — завгар выпятил пухлую грудь, — вся молодежь при новых машинах ходила. А Павел Иваныч был опытный шофёр. Всю жизнь проработал в Ленинградской области егерем. А десять лет тому, взял семью, сыновей, да к нам, на Кубань. Ну и поступил в гараж на службу. Ему решено было машину передать. И так она Паше понравилась, что он ее Белкой прозвал.

— Почему же Белкой? — Я улыбнулся.

— Говорил, мол, самосвал, пятьдесят тройка, на четыре с половиной тонны, а юркая, как белочка. Все казалось ему, что рулится она лучше других машин. Он на ней везде: и в рейс, и на току со склада на зав. Свиней по льду в город возил на позапрошлый Новый год. А осенью расстался с Белкой, — грустно вздохнул Федотыч.

— Расстался? Как это, расстался?

— Отправил его колхоз в Краснодар за стройматериалом. Да только не доехал Паша Давыдов. Ну и не вернулся. Тогда позвонили к нам в колхоз из милиции. Мол, ваша машина? Номер такой-то-такой-то. Стоит на обочине под Усть-Лабинском. А в кабине мертвый человек. И как выяснили потом, Паше плохо стало по пути. Он из последних сил на обочину свернул, да и умер.

— Печальная история, — серьезно покивал я.

— Ага. А машину мы притянули обратно в гараж. Выписали новому шоферу. Был им Серега Островнов. Старый казак. Отец его пацаном еще в гражданскую корниловцев на Дону шашкой рубал. Ну и что ты думаешь? Водил он Белку до первой уборки. А как летом страда наступила, так все. Плохо ему стало, прямо под комбайном, когда он ячмень с бункеру принимал. До вечера не дожил. Сердце. И пришлось Белке искать нового водителя.

— Неужели ж, — сказал я недоверчиво, — начали думать, что машина какая-то… проклятая?

— После смерти Островнова уже поговаривать стали, что Белка, мол, нечистая. Что губит всякого, кто за еёшний руль сядет. Но еще так. Будто бы не всерьез. А потом передали ее Андрею Фадину. Опытный шофер. Крепкий мужик. Фронтовик. Ему в войну легкое прострелили, а Андрею хоть бы хны. Мужикам, что помоложе, еще фору давал. Ну и за ним, — совсем как-то потемнел завгар, — костлявая на работу зашла. На мехтоку он работал. Зерно на ток загружал. А потом с тока на склад. Вот со склада его на скорой и забрали. И тоже, — вздохнул Федотыч, — не очухался. И вот тогда все.

— Это просто совпадения, — отрезал я, — шоферы были все возрастными. Работа тяжелая, в сложных условиях. Вот и не выдерживали. Нету тут ничего сверхъестественного.

— Дак об этом тоже говорили! — В первый раз за весь разговор Федотыч оторвался от дороги, и его глаза блеснули в свете фар, отраженном от ветрового стекла, — а шоферы всё. Уперлись. Не сядем, мол, за руль порченной. Белка смерть всем сулит. Заговорили, что была у Белки с Давыдовым особая связь. Что машина никого, кроме Паши за рулем не терпит. Ну так, конечно не все говорят. А те, кто повпечатлительней. Большинство спросишь: веришь в эту чушь? Они, мол: не верю! А че ж за руль не садишься?! А, вот, мол, не сяду, и все тут!

— Да уж, — Вздохнул я, — нет, ну я понимаю, что деревня. Люди у нас простые, неученые. Но куда партия смотрит? Почему работу с шоферами не проводили? Не объясняли, что все это пустые суеверия?

— Это как же не проводили? Проводили. Еще как проводили. Вася Ломов, комсомолец, ударник наш, так и вообще, вызвался сам водить Белку, когда другие ее как огня чураться стали. Думал собственным примером показать, что глупости все это. И Белка — машина простая, а не черт какой. Ну и что ты думаешь? Покатался месяц и пришел в колхозную контору, от машины отказываться.

— Отказываться? — Не понял я, — комсомолец? Это что ж такое произошло то, что комсомолец в суеверия поверил?

Глава 6

— Да он не поверил, — вздохнул завгар, — там в другом оказалось дело.

— И в чем же?

Федотыч помолчал пару мгновений, потом все же разлепил пухлые губы:

— Понимаешь, какое дело? В общем, стали к Ваське шоферы относиться с подозрением. Раз уж он на испорченном самосвале ездит, стало быть, и сам может неудачу навлечь. А шофер, он иной раз, что твой космонавт. На дальний рейс через плечо не поплевав, не выйдет. Ну и стали Васю сторониться.

— У Васи испортились отношения с коллективом? — Уточнил я.

— Не то чтобы испортились, — поживал завгар губами задумчиво, — скорее, стали его тихонько сторониться. Лишний раз не заговаривают, сигаретку не попросют. Стал он навроде одиночки в гараже. Ходит все один да один.

— Чудно, — пождал я губы недовольно, — взрослые мужики, а как дети себя ведут.

— Ну так, — пожал плечами завгар, — народ простой, бесхитростный. Ну Вася не унывал. Казалось, только решительней изо дня в день становился. Ходит, брови к носу, сердитый. Но дело делает. Разговаривали мы с ним не раз на эту тему, — нахмурился завгар, — Вася считал, что поездит на Белке подольше. Все увидют, что нету в ней никакой опасности, ну и забудут потихоньку про это проклятье выдуманное. В этом я с ним согласился.

— Но, кажется, — глядя не на Федотыча, а на мельтишащую дорогу сказал я, — не получился его план.

— Не получился. Потому как возникла проблема там, где ее не ждали. Невеста Васькина взбеленилась.

Я сдержанно рассмеялся, понимая, к чему клонит завгар. Ох уж эти женщины с их трепетным, неспокойным сердцем! Ну и как же мужику, тем более молодому парню, спастись от женского беспокойства? Это сначала кажется, что пустяк. А когда прикипел к бабе душою, тут уж как ее слезы во внимание не принять?

— Закатила невеста Ваське скандал? — Спросил я, в общем-то, зная ответ.

— Ага. Етить ее… Девка суеверная. Дуреха! Сбила мужика с панталыку! — Зло расбухтелся Федотыч, — сказала, мол, бросай свою Белку! Бо замуж за тебя не пойду! Не хочу в первый год вдовая остаться!

Я снова засмеялся. Молодая кровь кипит, играет. Никуда от нее не деться. Тем более, молодому парняге-комсомольцу.

— Вот и доконала баба Василия. Вынудила написать в колхозе заявление, чтобы машину ему переменили.

— И ему переменили, — покивал я тихонько.

— Переменили. Скандал был в партийной ячейке. Отчитали Ваську страшно. Грозились из комсомолу попереть. Мол, что за дела? Комсомолец, а пасует перед суевериями! Но потом уж устаканилось.

— И хорошо, — сказал я.

Машина замедлила бег и тихо покатилась до перекрестка. Замигал желтый сигнал-поворотник. Я помнил этот перекресток. Тут, с улицы Ленина, нужно было свернуть на Карла Маркса. С нее на Кропоткина. А там уж и дом наш, Землицынский, стоит.

Как-то захватило у меня на миг дыхание. Я даже этому удивился. Почувствовал, что волнуюсь перед встречей с родными, для которых, впрочем, эта встреча — обыденность. Обыденностью она должна быть и для меня. Однако, молодое, играющее гормонами тело пыталось взять верх над холодным моим умом. Только я не дал ему этого сделать, быстро взял себя в руки.

Хотел я, было, попросить завгара остановить машину здесь, на перекрестке, но передумал. Решил довести разговор про Белку до конца. Возникла у меня одна интересная идея.

— И стоит Белка бесхозная уже третий месяц. Я, конечно, присматриваю за ней, — продолжал Михаил Федотович, — держу на ходу. Думал, будут просить с нее запчасти, а нет. Бояться, видать.

— Бояться, — кивнул я, — что проклятье, — я хохотнул, — перекинется на их машины.

— Ага. Взрослые мужики, — сухо плюнул он, — а как дети! Ей-бо! Я уж и закрашивал кузов еёйный. Думал, как слово “Белка” пропадет, так и забудут все про машину.

— Не помогло, — констатировал я.

— Закрасил, — кивнул завгар, — а толку-то? Ничего не помогло. На Белке, мелом, кто-то стал крестики ставить. Я устал смывать. А их ставят да ставят. Помечают, значить, порченую машину. А кто это делает — не признаются.

— Ну название на месте, — пожал я плечами.

— На месте, — закивал Федотыч, — Васька обратно его накрасил. Сказал, что надобно так оставить. Считал, что все видеть должны, что он на Белке ездит, и только тогда он докажет, что машина это — самая обыкновенная. Ну вот, накрасил, а потом все. Через неделю отказался от самосвала. Вот так она теперь там и стоит.

Немного помолчали.

— А сам-то ты, — спросил я, когда мы свернули на Кропоткина, — не боишься Белки?

— Я… — растерялся завгар, — я… не боюсь. А чего мне ее бояться? Я ж не пацан дворовый, чтоб в сказки верить. Не боюсь… — добавил он как-то неуверенно.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Слушай, есть у меня идея.

— Какая ж? — Завгар удивленно поднял пушистые брови. Покосился на меня черным глазом.

— Выпиши Белку мне. А я уж остальным шоферам ум вправлю. Увидят, что нет в ней никакой опасности.

Завгар нахмурился. Поерзал на руле узловатыми пальцами.

— Хороший ты парень, Игорь. Говоришь со знанием дела. Не так, как Васька Ломов. Тот горел. Всем вокруг хотел доказать что-то. А ты не так говоришь. Иначе. Будто факт утверждаешь.

— Ну? Ты согласен? — Я посмотрел на Федотыча с легкой улыбкой.

— А надо ль тебе это? — Как-то смутился завгар, — ты парень молодой. Только недавно в бригаде. Тебе б работать спокойно. А тут видишь, как будет: шоферы начнут сторониться. Станут смотреть с подозрением. Тяжело это одному-то. Я видел, как Ваське тяжело было. Короче, не нужно тебе это. Если ты решил так машину поновее получить, то не стоит оно того.

— Дядь Миш, — добродушно вздохнул я, — твое дело согласиться. Добро дать. А все остальное я уж сам устрою. У меня будет шустрая Белка, у тебя не будет машины в простое, а шоферы в себя придут. Увидят, что Белка – газон, да и только.

— Ну, — с сомнением произнес завгар, — это не только мое решение должно быть. Тут и в контору надо. Чтоб подготовили приказ.

— Ты сам говоришь, — сказал я, — что правление Белка, стоящая без дела, не устраивает. Так что они быстро согласятся.

— И то верно.

Завгар нахмурился. Его черные в темноте салона глазки потемнели еще сильнее. Над ними нависли нахмуренные брови.

— Ладно, — сказал, наконец, Федотыч, — завтра, как будет время, поеду в контору. Доложу, что нашелся шофер для Белки. Но только бумажная работа времени потребует. Так что ты, пока приказ не получим, ездий на своем старом, пятьдесят втором.

— Договорились, — улыбнулся я.

— Завтра получишь путевой на мехток. А к уборке уже за руль Белки сядешь.

— Может, и раньше, — сказал я, глядя, как мы подъезжаем к моему двору.

— Может, и раньше, — согласился завгар.

Когда копейка тормознула у зеленых, сделанных из узкой доски ворот моего дома, мы с Михаилом Федоровичем распрощались. Звонко щелкнув дверью его машины, я выбрался наружу. Посмотрел на родительский двор.

***

Станица Красная. Вечер того же дня.

Двор Ваньки Кашевого

— Больно ты, Ваня, добрый стал, — Серый посмотрел на Ваньку Игнатова по прозвищу Кашевой свысока, — я тебе что говорил делать? Или ты всю жизнь хочешь кашу свиньям возить? Что б тебя поэтому и дальше Кашевым прозывали?

— Нет, Паша, — поджав пухлые губы, Кашевой принялся разглядывать собственную обувь.

Пашка Серый отвел его на разговор, когда в восьмом часу вечера вернулся с работы. Кашевой к этому времени был уже дома, управлял скудную свою худобу, помогая матери.

Пашка Серый зашел к ним на баз, как к себе домой. Попросил Кашевого на разговор. Мать Ваньки – полная колхозница встретила Серого с улыбкой. В семье Кашевого Пашка Серый, их свояк, был на хорошем счету. Все его считали умным, толковым и добродушным парнем. А вот Кашевой знал, что был Пашка совсем не таков.

Когда они вдвоем зашли за угол и пошли по улице туда, где начинался “низ” станицы, Серый сначала протянул Кашевому сигарету с фильтром, спросил:

— Закуришь?

— Да не Паш, — отказался вежливо Кашевой, — не хочется что-то.

Кашевому хотелось. Очень хотелось, потому что Пашку он боялся, и нервы ходили ходуном. Но, в то же время, он знал, что за сигаретку потом придется расплачиваться. Не знал только, каким образом.

Когда они отошли подальше, Серый, убедившись, что на заросшей, малонаселенной улице нет лишних ушей, повел тот самый разговор:

— Больно ты, Ваня, добрый стал…

Дело, естественно, касалось того, что Кашевой взял на буксир Игоря Землицына.

— Ты думаешь, — надувал ноздри тонкого носа Серый, — это тебе все по доброте душевной? Пользуется он тобой! Посмотри на него! Молодой, только неделя в гараже, а уже че вытворил? Че учудил? А теперь еще и рисуется! Перед шоферами красуется! Слышал, че говорили? Что ставит Землицин на газон коробку в две руки! — Серый сплюнул, — это он землю, Ваня, роет, а нам — яму! Хочет с гаража повыше прыгнуть! Сегодня он видный парень на гараже, завтра комсомолец, а потом кто? Потом его уже направляют в политех армавирский учиться! А знаешь, что потом?

— Что? — сглотнул Кашевой испуганно.

— А потом, не успеешь оглянуться, как Землицын нам с тобой пальчиком указывает, а мы батрачим! Хочешь такой судьбины? Или…

В серо-темных сумерках предостерегающе запел сверчок. Засвистели сычи. Кашевой несознательно втянул короткую шею в плечи

— … Или сам ты хочешь указывать пальчиком? — Строго спросил Серый, — ммм?

— Конечно, Паша. Конечно, сам хочу!

— Тогда держись меня! А с этим, с Землицыным, не разговаривай больше! Ты пойми, что все вокруг только кажутся такими добренькими. А на самом деле, так и ждут, как бы тебя скинуть, да по голове твоей наверх!

— Угу, — растерянно поддакнул Кашевой.

— Вот и хорошо, — Серый окинул Кашевого взглядом жестких серых глаз, — надеюсь, понял умом. Будешь меня держаться — вместе поднимемся по карьере. А если не поймешь умом…

Он подставил Кашевому под нос тонкокостный, но сбитый кулак. Кашевой задрожал.

— Тогда уж дойдет по-другому. А если и так, не дойдет, — он снова сплюнул, — то через сестру. У меня дома все, и мать, и брат по струнке ходят. И сестра твоя ходить будет. Понятно?

— Понятно, Паша.

Кашевой, не в силах больше смотреть на страшное лицо Серого, опустил глаза.

— А теперь мне твоя помощь нужна, Ваня.

— Конечно, Паш, — Кашевой заторопился, отвечая, — а какая?

— Землицин себя показать хочет. Покрасоваться. Ну тогда и мы покрасуемся. Сделаем такое, чтобы заметило начальство.

— Отец говорит, — сглотнул Кашевой, — мол работай складно, и заметют.

— Ай… — Отмахнулся Серый, — долго! Нужно, чтобы сразу! Я с семьей в Красной полгода. Три месяца в гараже. И что? Работаю как проклятый! И ни слова похвальбы не слышал!

В голове Кашевого проскользнула мысль о “складной работе” Серого. Другие как-то не замечали, но все грязные дела по машине, вместо Серого делал Микитка Брагин, совсем молодой пацан, которого Серый быстро окрутил и подмял под себя. Кашевой все понимал, но боялся выступить против Павла в открытую.

— А тогда какое такое нужно сделать, чтобы начальство заметило? — С дрожью в голосе спросил Кашевой.

— Завтра, — понизил голос Серый и как бы в нерешительности помедлил говорить, — завтра пойду просить Белку мне отдать.

— Белку?! — Чуть не вскрикнул Кашевой.

— Да тихо ты, дубина!

— Белку?! — Ванька аж зашептал от Пашкиного прикрика, — это ж плохая машина, Паша. Несчастливая! Все, кто ее водил, все мертвые лежат! Белка всех в могилу сводит! А дед Степан, сторож наш, вообще говорит, что сидит в ейной кабине по ночам дух дядь Паши Давыдова и руль гладит! Приговаривает, мол, Белочка моя, ни пущай никого за руль!

— Тфу ты! — Серый сплюнул Кашевому под сапоги, — больше слушай этого пня старого! Водка деду Степану все мозги выела! Ему другую белку надо бояться, а не нашу! Все, что говорят, — уже не так решительно, словно бы опасаясь собственных слов, продолжил Серый, — деревенские бредни и вранье!

— Так, а мужики-то, они ж начнут сторониться. Станем в гараже, как паршивые овцы…

— Да наплюй ты на мужиков! — Разозлился Серый, — тебе не о них думать надо, а о начальстве! А мужики, как только в люди выйдем, будут тебе в глазки заглядывать, да шапки скидать, когда мимо проходишь! Понял?!

— Понял, — понуро ответил Ваня Кашевой. Вот только мерзкий страх скользким слизнем лазил у него по нутру.

— Ну и ладушки, — Серый довольно улыбнулся, — а ты, Ваня, не переживай. Я, как только в люди вырвусь, в долгу не останусь. Тебя и Микитку с Серегой Мятым, тоже в люди вырву. Но тебя первого!

— Спасибо, Паша, — сказал Кашевой, а у самого на душе было одно желание — чтоб разговор этот скорее закончился.

— Ладно, — Серый звонко хлопнул себе по шее. Выругался матом. — Пойдем. А то меня уже комары загрызли.

***

Этим же вечером.

Двор Землицыных.

Когда я вошел во двор, меня обуял поток новых приятных чувств. Это был дом моей семьи. Небольшой, но такой родной. Тот самый, который я собирался выкупить, когда возвращался в Красную. Теперь мне казалось, что было это когда-то в другой жизни. А может быть, и не было вовсе.

Первым меня встретил кобель-цепняк по кличке Жулик. Серо-желтый пес заволновался. Выполз из будки, тарахтя цепкой. Звонко тявкая, натянул ее, бегая туда-сюда, в надежде достать хозяйского сына. Поластиться.

— Жулик, — приблизился я к псу, и тот тут же присел на задние лапы, виляя чуть ли не всей задницей, — живой Жулик…

Я опустился, почесал плотную маслянистую шкуру пса. Жулик радостно завалился боком, демонстрируя мне нежное белесое пузо. Я принялся чесать его выпуклую грудь.

Вот меня и встретил первый член моей семьи. Молодой пока Жулик проживет еще долго. До самого моего отъезда из Красной.

— Игорёк! Долго ты сегодня. Плюхин наперед тебя приехал!

Я поднял глаза. С деревянной веранды, пристроенной к турлучной, обшитой железом стене дома, сошла маманя. У меня на миг захватило дыхание. Она была именно такой, какой я помнил ее еще до того, как все произошло. До того, как через несколько лет убьют Свету, а их с отцом отношения покатятся к чертовой матери.

Анна Федоровна Землицина, так ее звали, дородная, румяная, несмотря на, возраст женщина держала в руках обмотанную тряпкой горячую кастрюлю. Ее содержимое исходило аппетитным паром.

Первым желанием было вскочить, подбежать к матери, обнять ее и прижать к себе. Я смог унять порыв молодого, полного гормонов тела и, всего-навсего встал от пса. Я был рад, что свет сюда не доходил. Что мать не видела моих блестящих глаз.

Для нее, для отца и Светы в этом времени, такое мое поведение будет странным, непонятным. Ведь они видели меня только сегодня утром. А я их… больше сорока лет назад.

— Да я задержался, — сказал я, делая вид, что утираю с лица пот, а не слезы, — газон сломался. Нужно было ремонтировать.

— А! Ну тогда умывайся и давай за стол. У нас сегодня борщ!

Мать приблизилась к столу. Поставила кастрюлю на деревянную разделочную доску. Сама принялась нарезать салат.

Отца я не видел. Кажется, он был где-то в доме. В узеньких деревянных окошках зала горел свет.

Двор у нас был просторный. Перед домом, справа, располагался большой палисад полный душистых жасмина и сирени. Посередине — широкая проходная часть. А слева, отгороженный забором из тонких деревянных жердочек, развернулся баз для птицы.

Все здесь казалось ровно таким, как я запомнил. Ни двор, ни дом еще не тронули изменения, которые произвели с ними новые хозяева.

Немного опасливо, так, будто все это может испариться, сделай я резкое движение, я приблизился к железному умывальнику, висевшему на заборе база.

— Ты че, Игорь, крадесся, как вор? — Тепло рассмеялась мама.

— Да устал что-то, — сказал я аккуратно, щас холодненьким обольюсь и нормально.

Нажав на ножку умывальника ладонью, я легко вдавил ее в бочонок. В руки тут же хлынула прохладная вода. Обмыв руки, я натер их растрескавшимся, желтым хозяйственным мылом. Развел ядреную пену. Вымыл лицо и шею. Полил на себя из ведра, стоявшего тут же, под забором. От воды по спине побежали холодные мурашки.

— Светка! — Вдруг крикнула мама.

У меня аж дыхание сперло, когда я услышал имя сестры. Сердце будто бы замерло на месте, но я не показал виду. Казалось, теперь я не мог поверить, что сестра жива в этом времени.

— Ты там скоро?!

— Иду, мамань! — из коридора прозвучал звонкий голос сестры.

Его звук приятным теплом прокатился по всему телу. Я почувствовал, что улыбаюсь.

— Ну где ты там с салом-то?

— Несу-несу!

Сейчас, в этот самый момент, больше всего мне хотелось увидеть живую сестру. Сейчас ей должно быть семнадцать лет. Совсем еще девочка. Почти ребенок. И хоть в действительности, мы росли вместе, сейчас, с высоты прожитого, мне казалось, будто я нянчил ее совсем ребенком.

— Ну Светка!

— Иду-иду!

— Отца позови! Я накрыла!

— Папаня, мама тебе наложила!

Я сел за стол, как ни в чем не бывало. Отложил сырое от моего лица и шеи полотенце, которое дала мне мать. Мама спрашивала, как прошел день. Как дела в гараже и что было нового.

“Все новое! — Хотелось мне ответить ей, — все новое и одновременно такое чудесно старое! А главное — вы! Вы снова со мной!”

Однако говорить так я не мог. И отвечал простыми, но приемлемыми обыденностями.

А потом на веранду из коридора вышла Света.

— Игорек! Ты чего-то долго? — Звонко сказала сестра, когда взгляд ее светло-голубых, словно бы светящихся глаз, упал на меня, — ничего там у тебя не случилось?

Глава 7

— Поломался по пути в Армавир, — улыбнулся я Светлане, — пришлось брать на буксир мою машину. Тащить в гараж, да ремонтировать. Вот и задержался. А как твои дела? Как готова к новому? К учебе-то? К экзаменам?

Помнил я, что в этом году, семнадцатилетняя Света окончила школу. Прошла десять классов и собиралась поступать в армавирский медицинский техникум, на медсестру. Вступительные испытания должны были в середине августа, а учеба в сентябре.

Будет она там знатной невестой: высокая, стройная девица с длинной русой косой, ясными глазами и смешными ямочками на румяных щечках. Боюсь, как бы ни пришлось от нее женихов отгонять.

— Да уж не терпится, — улыбнулась Света и присела за стол. Мама тут же налила ей в тарелку дымящегося борща, — очень меня экзамены волнуют. Быстрей бы уже сдать и все.

— Сдашь, — сказала матушка, проворно бегая полными руками по столу, нарезая сало и хлеб, — ты ж была отличница. Справишься.

— Очень постараюсь, — растерянно улыбнулась Света, — ну и еще переживаю, что город. Что одной будет непривычно в общежитии. И вроде бы… — Света прижала к груди ручки, — вроде бы и хочется, а вроде бы и колется.

— Ничего не бойся, — улыбнулся я Свете в ответ, — и не пропадешь. Будешь приезжать по выходным. И на праздники.

— Тебе-то легко говорить, — засмущалась Света, — это ты у нас ничего не боишься. Вон как Серого в пыли извалял. А я все еще боюсь его. Вдруг снова придет скандалить. Или где поджидать меня станет.

— Так, — маманя сердито уперла руки в боки, — А ну, хватит про Серого этого. Уж третий день ты с бабой Нюрой да девками твоими про него судачите. Тошно слушать! Игорёк же сказал, что его к тебе не подпустит, значить не подпустит!

Вот как значит, дело обстоит. Значит, уже погонял я женишка-то. Видимо, Серый к Свете приставал. От зараза какая. Ну и получил отворот-поворот. Но по его морде видно, что Пашка Серый — упорный как баран. Видать, на этой основе у нас и вышла ссора. Надо бы поговорить об этом со Светой подробней. Но без родительских ушей, раз уж им надоели такие разговоры.

Однако, было мне приятно, что с сестрой все хорошо, и защитить я от ее Серого смог. Стоило ли подозревать Серого в том, что именно он убьет Свету в будущем? Я не знаю. В прошлый раз не было никакого Серого. А Свету все равно убили. Ну ничего. Я буду с Пашкой ухо востро держать.

— Игорь! — Вырвал меня из раздумий Светин голос, — ты что хмурый такой стал?

— Хмурый? — Немедленно улыбнулся я, — никакой я не хмурый. А наоборот, даже очень веселый.

— Это ж что тебя развеселило-то? — Мамая принялась разливать по чашкам борщ.

— Да вот, борщ твой развеселил, — я помешал наваристый борщ ложкой, — весь день голодный в гараже торчал. Аж живот к хребту присох. А тут такая красота!

— Не торопись, погоди отца, — улыбнулась мама.

Вдруг заскрипели деревянные порожки. Я поднял от тарелки глаза. Это отец спустился во двор. Высокий, такой же как я, он все еще был довольно статным для своего возраста. Только животик, натянувший белую майку, говорил о его поздней зрелости, да лицо: обветренное и грубокожее.

Отец вошел под свет. Присел за квадратным столом. Поигрывая алюминиевой ложкой, глянул в большую чашку с синей каймой. В ней приятным духом исходил свежий борщ. Из юшки аппетитно выглядывало вареное куриное бедро.

— Анка, — сердито сказал отец, — это что тебе, борщ, что ли?

Я ухмыльнулся, видя его игру. Несмотря на то, что папаня строго искривил губы и даже нахмурил пушистые брови, глазами он все равно продолжал игриво улыбнуться матушке. Этот смешок сохранялся всегда: и в горе и в радости. Исчез он только в тот год, когда Света рассталась с жизнью, а папкины голубые глаза от этого потускнели.

— Чего тебе еще не так, Сеня? — Удивилась мама, — чего не хватает-то?

Света же, по-детски испуганно посмотрела на отца, не разобрав его игры. Когда перевела округлившиеся глаза на меня, я успокаивающе ей подмигнул. С улыбкой кивнул на батю. Испуг сестры сменился кратким удивлением.

— Да это ж никакой ни борщ! А просто какая-то тюря! Только заместо хлеба картошка да капуста! — Деланно строго продолжал отец.

— Вот плут старый, — рассмеялась мама, — уж шестой десяток землю топчет, а все как дите! Светка! Придвинь отцу! – Указала она на деревянную, пахнущую луком разделочную доску.

Света потянулась и пододвинула ее. На зажиревшем деревце доски лежали свежий зеленый лук, ломти колхозного хлеба. Сало, разложенное веером, поблескивало жирком.

— Ну вот! — почесывая волосатую грудь, сказал отец, — Вот! Уже что-то похожее на борщ! Но еще не совсем!

Отец посмотрел на маму с хитрым прищуром.

– Ну чего еще? — Добродушно засмеялась мать.

— Анка, — отец весело поднял брови, как бы предостерегающе замотал головой, — не зли!

— Ой! Да ну тебя! — рассмеявшись, мать махнула рукой и, встав из-за стола, вернулась в дом.

Через полминуты она уже скрипела деревянными ступеньками веранды, выходя на улицу. В руках ее желтели в ламповом свету чекушка водки и граненый стакан.

— Вот! Вот это уже борщ! — Довольно заявил отец, наблюдая, как мама наливает ему четвертинку стакана.

— Много не налью, — строго сказала мать, — тебе завтра в бригаду.

— Три стопки, — хмыкнул отец.

— Ага! Не пустют на трактор, — запротестовала мать. Но видя батину улыбку, смягчилась, — две!

— Да кто ж, баба глупая, — рассмеялся он, — по две стопки пьет? Только дикари, да эти, как их. Капиталисты! Язви их в корень!

— И не проси! Не налью больше!

— Ма, — вмешался я, — а ты мне налей. Давай я батину вторую выпью.

— Во! Послушай, — улыбнулся отец, — что тебе умный человек говорит! Давай, Игорек. Так хоть не так уж скучно получается, когда вдвоем пить!

Мать вздохнула. Отправила Свету в дом, за вторым стаканом. Мы с отцом звонко чокнулись. Выпили одним махом. Отец даже не поморщился. Тут же закусил соленым пером зеленого лука. Принялся за борщ.

Ядреная жидкость обожгла нёбо и горло. Провалилась в желудок, распространяя по телу тепло. Отвык я от водки. Почти не пил уже давно. Здоровье не позволяло.

Тело, как ни странно, нормально приняло алкоголь. То ли водка хорошая, то ли дело привычное. Сложно было сказать.

Потом я взялся за ужин. Душистым утренним хлебом заедал я густой и наваристый борщ. Звонко откусывал подсоленный зеленый лучок. А вот с сальца, напротив, ножом аккуратно, стряхивал соль, прежде чем отправить в рот.

— Расскажи, — начала с набитым ртом Светлана, совсем по-ребячески, — а как ты сегодня поломался? Далеко ли от станицы стоял?

— Когда я ем, — начала мама поговорку, предназначенную для детского уха, — я глух и нем, Светка.

Сестра недовольно вздохнула, но послушалась. Некоторое время за столом, при свете лампочки, что гнездилась в черном патроне, на стене дома, слышалось только довольное чавканье.

Мне и правда было приятно. Приятно просто помолчать с родными, которых я не видел так много лет. Приятно было снова попробовать этой простой, но вкусной пищи. Все казалось еще вкуснее, когда ужинаешь, завтракаешь или обедаешь на улице, под открытым небом. И даже хитрые комары, что почти беззвучно садились на кожу и норовили укусить, не портили вечер.

Потом пошел разговор. Говорили о том, что было за день. Отец рассказывал какие-то веселые байки с работы.

— А я завгару нашему и говорю: раз уж машину нам дать не могуть, — гремел отец за столом, — давай мы баб возьмем, да и в прицеп посодим! Я сам их на свеклу полоть повезу!

— Ну-ну? А они че? — С интересом, подперев голову ладонью, спрашивала мама.

— Да завгар смотрит на меня ошалелыми глазами, а Манка, ихняя бригадирша, давай орать, мол, знаем мы, как ты, Сеня, ездишь! Не по ровному, а по буеракам нас потащишь! Прицеп на кочке подпрыгивает, вот мы все и посыплемся!

Маманя зычно захохотала. Света же, сложив подбородок на кулачки, улыбнулась.

Отец у меня был тем еще весельчаком. Вспомнились мне его выходки, когда я был совсем мальчишкой.

Иной раз возьмет меня папа в бригаду. Весело мне там было. А как домой едем, отец глядь! А там, вдоль дорожки, бабы с полей топают. Идут босые, да на крепких плечах тяпки несут. Ну батя к-а-а-а-к дуднет в сигнал! Колхозницы все разом и подскочат, как ужаленные.

Отец едет, смеется, щерит желтоватые зубы. А как мимо женщин проедет, услышит по-мужски крепкие матюки да отвечает:

— А? Чего, бабоньки говорите? Ниче не слышу! Мотор весь слух перебивает!

Вскоре стали расходиться. Прибрав стол, мама со Светой ушли в дом, от комаров. Мы с отцом вышли за ворота. Батя закурил. Протянул мне открытый беломор. Когда я отмахнулся, он спросил:

— Чего ты? Заболел че ли? Курево не хочешь?

— Да что-то не хочется, — обнял я свои плечи. Оперся на все еще теплые от солнца доски забора.

— Голова, че ли? — Не глядя на меня сказал отец.

— А ты откуда знаешь? — Выпрямился я.

— Сашку Плюхина встретил. Он рассказал, что бы у тебя удар солнечный. Что отшибло память.

— Мамка со Светкой не знают, — догадался я.

— Не-а. Не стал я им пока мест говорить. Пригляделся, ты, вроде нормальный. Ну и не стал. А то ты ж знаешь этих бабочек, — посмотрел он на меня теплыми глазами, — начнут бегать, вокруг тебя. Кудахтать так, что аж голова разболится.

— Да нормально все, пап, — я скрестил руки на груди, — спасибо, что не стал рассказывать. Мать беспокоить. А Светке я сам потом скажу.

Я думал, что отец воспротивится. Скажет, что не стоит беспокоить и ее.

— Угу, — только и ответил он, а потом глубоко затянулся. Уголек осветил красным его грубое лицо.

Дом наш в эти года был не очень велик. Были в нем: зал, прихожая, да две маленькие комнатки по обе стороны печки. Ну еще узкий коридорчик, которым пользовались как кухонькой.

Там, пока мать с отцом были в зале, я и поймал Светлану за книгой.

Почему-то я не удивился, что нашел ее здесь. Сестра почему-то считала, что в коридорчике самое лучшее освещение. Хотя висела тут простая тускловатая лампочка, такая же, как и в остальном доме.

Когда я вошел, Света сидела на табурете за столиком. Держала толстенький томик в цветастой обложке. Девушка тут же подняла на меня светлые глаза.

— Двенадцать стульев, — узнал я книжку.

Этот томик сохранился до дня моей смерти. Он стал ветхим, а страницы пожелтели еще сильнее. Хранил я его так бережно, как мог. Это была одна из немногих ниточек, соединявших меня с памятью о моей лучшей жизни.

— Ну да, — улыбнулась Света, — очень уж мне нравится Остап Бендер.

— Мне тоже, — вытащив из-под стола второй табурет, я сел напротив Светы, — Хоть он, этот Остап и плут.

— Зато очаровательный!

Помолчали полминуты, потом я спросил:

— Свет? Разговор есть.

— Ммм? — Сестра заложила между страниц старый листок отрывного календаря. По-ученически отложила книжку на уголок стола.

— Рассказать кое-что тебе хочу. Только ты не пугайся. И маме ни-ни. Ясно?

— Ты, Игорек, — нахмурила Света белесые бровки, — меня что-то уже пугаешь.

— А ты не пугайся, — с улыбкой повторил я, — ты ж со мной не пугаешься?

— С тобой не пугаюсь, — улыбнулась она.

— Ну и хорошо.

Я рассказал ей про солнечный удар и память. Света выглядела больше удивленной, но не испуганной. А когда я рассказал ей про нашу с Серым ссору, и то, что я не помню причины, она потемнела лицом.

— Ты много не помнишь? — Спросила она перво-наперво.

— Помню почти все. Так только. Лоскутами память порвало. Кое-что забыл. И это тоже. Потому хочу тебя попросить, заново все мне рассказать. Нужно мне это, понимаешь? Что б я мог ссору с Серым совсем разрешить.

— Эх, — она вздохнула, — ну что ж делать. Давай расскажу, — прежде чем начать, чуть помолчала. Потом все же заговорила. — Давно уже Серый на меня засматривался. С самого начала лета, — начала Света, и ее глаза остекленели памятью, — как со школы я выпустилась и пошла на работу, тутовикам на корм листву собирать. Их же у нас в школе, пока занятий нету, растят. Вот там Серого и увидела. Он для школы гравий возил на своем самосвале. Ездит, руль крутит, а сам серым своим глазом на меня смотрит. И, — она поежилась, — страшно так смотрит. Как волк на овцу. И не поймешь, приглянулась ты ему, или он тебя со свету сжить хочет. Ну а потом привез мне, как-то цветочков полевых. Прямо на школу. Я стою, краснею, девки смеются, а он все подмигивает мне, пойдем, мол Светка, кататься на газоне.

Я слушал ее внимательно, не перебивал. Не вставлял свои пять копеек. Да, собственно, и вставлять-то было нечего. Все яснее и яснее понимал я, в чем тут было дело.

— Ну я ему отказала, — с гордостью сказала Света. Лицо у него больно злое. Будто бы, — она сглотнула, — будто бы неискренние. Будто бы со мной, не с человеком он говорит, а с овцой перед забоем, — она сглотнула. — Вот так он и бегал за мной. А пять дней тому, шла я с колонки. Ходила на угол, воды принесть. А был уж вечер. Ну и смотрю, едет самосвал. Я уж обрадовалась, думала ты это. А в кабину глядь — сидит Пашка Серый. Ну и снова свое завел. Едет рядышком тихим ходом. Дверь нараспашку. Одно на меня глаз бросает. Говорит мол, поехали, Светка, со мной кататься. На низ, мол. Прокачу тебя до огородней бригады и обратно. А че я там, на огородней-то не видала? Да еще и с Серым. Ну и давай отнекиваться. А серый все не отстает. Ну вот, я к нашему двору подхожу, а он все за мной. И вот смотрю, ты из-за угла заворачиваешь, с гаража идешь…

И тут, под рассказом Светы, стал я мало-помалу вспоминать. Будто бы другая память молодого меня, вспышками замерцала в голове. Будто бы Света вернула один лоскутик на место.

— Кажется, — задумчиво сказал я, — вспомнил я, как тогда все было…

***

4 июля 1980 года.

За неделю до сегодняшнего дня.

Когда я завернул на Кропоткина, то сразу увидел газон. Он плелся по улице, насилуя первую передачу. Из распахнутой двери водителя выглядывал Пашка Серый. Рядом, торопливо, не глядя на шофера, шла Света. Жестяное ведро, которое она несла, чуть клонило сестру вбок. Однако, несмотря на ношу, девушка продолжала быстро топать к нашему двору. Я тоже заторопил шаг.

Света уже не раз жалилась мне на надоедливого Шофера. И даже на гараже я говорил Серому, чтобы не топтался рядом со Светкой, раз уж она не хочет. Вот только знал я, что ему все как об стенку горохом. Что серый упрямее Федота, барана со станичной фермы. Федот силился как-то папкин трактор забодать. И Серый туда же — видит же, что не осилит, а лезет.

Света пошла наперекор газону, к нашему двору. Тут же я и встретил сестру.

— Серый тут, — глубоко дыша сказала Света, — увязался!

— Вижу. Ща отвяжется.

Грузовик стал посреди узкой гравийной дороги. Перегородил путь. Серый, перебрался с водительского на пассажирское, выглянул в опущенное окошко.

— Здорово, Землицын!

— Виделись, — сказал я суховато.

Он замолчал на мгновение, потом начал:

— Ты это зря огрызаешься. И Светке тоже не надобно носом крутить. Будет со мной гулять — не прогадает. Я скоро большим человеком стану. Уже заметили меня в колхозе.

— Ты зря красуешься, — покачал я головой, — коль сестра не хочет, так нечего ее недоумевать. Уже сколько раз тебе было сказано? Не лезь до Светки.

— Да что сестра? — Хмыкнул серый и улыбнулся. От этого его острые скулы стали еще острее, — сестра она кто? Баба! И никто больше! А бабы они, сам знаешь, не понимают, чего им надо. Так ты б сам надоумил сестру. Я молодой, красивый, видный. Таким родственником каждый хочет обзавестись. Вы, Землицыны, не прогадаете, коль породнимся.

— не приведи господь, — отвернулась Светка.

— Ты че там бормочешь, дуреха? — С улыбкой сказал Серый, — сама своего счастья не видишь.

— Ты, Серый, — сердито начал я, — лучше прикрой роток. Думай, кого дурехой называешь. Ни то надаю тебе по шее. Уйдешь домой побитый.

Лицо Серого побледнело. Тонкие брови сползли к переносице. Маленькие серые глазки недобро блеснули. Щелкнув дверью, он выбрался из кабины. Спрыгнул на землю, бросив самосвал заведенным.

— Светка, — сказал я строго, — давай во двор.

— Мама моя! — Испуганно засуетилась сестра, — а папки еще нету! Мамка только! Мамку скликаю!

— Во двор, я сказал, — обернулся я.

Девочка втянула голову в плечи. Быстро скрылась за калиткой.

Серый шел уверенно. Его долговязое тело было напряжено. Плечи ссутулены, как для удара. Я уже оценивал Пашку, сжимая кулаки. Он был выше, но худее меня. Ну ничего. Мало ли я, что ли, кулаков оббил пацаном, да в армии? Сегодня, видно, помять чужие бока придется.

— Только не жалься потом, — сказал я сурово, — что зубы у меня под забором поставил…

— Думай, Землицын, — надул ноздри своего тонкого носа Серый, — кому огрызаешься! Через год другой, будешь сидеть тихо, как мышь под метлой, когда я рядом хожу!

Больше я не ответил. Не было времени отвечать. Да я и не собирался. Серый решил ударить первым.

Глава 8

Он размахнулся длинной рукой, хотел было ударить. Я сгорбился, поднырнул ему под плечи, врезался в костлявую грудь. Сцепив руки на его спине в замок, толкнул вперед. Вместе мы повалились на землю.

Серый ёкнул, странно, протяжно выдохнул. Оказавшись сверху, я извернулся, надавил ему коленом на грудь. Пашка было, пытался размахивать руками, целил в глаз, в челюсть, в скулу. Не дотянулся. Бессильно захлопал кулаками по моим предплечьям и ноге.

Под коленом он покраснел, раздул щеки. Потом не выдержал. Застонал, вцепился в придавившую его ногу.

— Пусти! Не продохнуть! — Прохрипел он.

— Еще раз к Светке полезешь, — замахнулся я кулаком, — отделаю так, что в гараже стыдно будет показаться. Понял?

— Понял! Понял! Слезь, пожалуйста!

— И не подходи больше к сестре! Что б рядом с нею я тебя больше не видел!

— Не подойду! Обещаю! Агх… Грудь… Болит…

Я заглянул в перепуганные Пашкины глаза. Так мне неприятно стало от его жалкого вида, что я скривил губы. Поднялся. Сплюнул:

— Тьфу! Язви тебя!

Пашка, тяжело дыша, сел. Обхватил рукой грудь.

— Пшел с моего двора! — Бросил я зло.

Серый не ответил. С трудом встал. Пошел, озираясь по сторонам. И он, и я видели, как отовсюду вышли соседи. Как Бабульки, да деды с детишками подоспели, как раз когда Пашка поднялся на ноги. Отворив калитку, за двор выбежала перепуганная мать.

— Не убил ли! Не убил ли его?! — Кричала истерически, — Не убил ли?!

— Игорь! — Кричала Света, выбежав следом. — не доводи ты до греха!

— Не убил, — посмотрел я исподлобья на Пашку, — вон он ходит. Руки-ноги целы.

— Ну слава богу! — Крикнула мама, бросаясь мне на грудь, — слава богу!

Со спины же, ко мне прижалась сестра. Шепнула:

— Спасибо, братик! Спасибо, родименький!

Я же смотрел только на Серого. Осознавая свой позор, он ускорил шаг. Приблизившись к самосвалу, обернулся, громко закричал:

— Вот так ты, Землицын, добрых гражданов бьешь, да?

Я не ответил нахмурившись.

— Светка сама вешалась! А как в гости позвала, — Кричал он, колотя себя в грудь и озираясь, — так побили! Прогнали!

— Вершь, — струся с себя женщин, выступил я вперед, — тут всякий подтвердит, что брешешь как пес. Нечего перед людьми рисоваться! Выставлять себя потерпевшим!

Серый смотрел на меня тяжело дыша еще полминуты. Потом вернулся в газон. Косясь злым глазом, поехал к перекрестку.

— Увидишь, — только и шепнул я Свете, — как падла эта возле тебя крутится, мне тут же говори.

— Хорошо, Игорь, — сказала она, широко раскрыв глаза.

***

9 июля 1980

Сегодняшний день

— Вспомнил я, — сказал я тихо, — все вспомнил.

— Очень хорошо, — улыбнулась Света, — стало быть, совсем несильно память потерялась. Может быть, и остальное вспомнишь.

— А остального вспоминать, — отмахнулся я, — мне не очень надо. Хотел я с Серым ссору нашу замять, да вот перехотел что-то. Скажу сейчас тебе, Светка, что и тогда сказал, если падла эта возле тебя крутиться станет, мне тут же говори.

— Видал-то, кого вместо Альки прислали? Какая ягодка в диспетчерской теперь сидит?!

Когда утром я с Плюхиным приехал на работу, в гараже был какой-то ажиотаж. Суетились и старые, и молодые мужики. Вот только были у них разные причины суетиться.

— Медсестричка она! — Звучал у диспетчерской молодой голос, — практикантку с городу прислали! Будит, значит, проверять нас на алкоголь!

— А как зовут-то?

— Вроде, Машка! А вроде и Глашка!

— По делу только говорит! А на ласковое слово ее не разболтаешь!

— А жених-то у ней есть?

Компания молодых шоферов, что отстранилась от основной очереди, оживленно обсуждала новую медсестру. Они расположились под стеной диспетчерской. Заглядывали в крохотное окошко коридора. Посмеивались.

— А чья она? — Сказал Сашка Плюхин, когда мы подошли к общей очереди.

— Не знаю, фамилию все никак выспросить не можем, — пригладил курчавые волосы молодой шофер по имени Стенька Ильин, — но вот как очередь дойдет, так обязательно спрошу!

— Пока очередь до тебя дойдет, — Начал другой, Иван Селин, — мы уже и фамилию еёшнюю узнаем, а может, — он начал, как припадочный подмигивать остальным, — и еще какие-никакие интересности!

Парни звонко рассмеялись.

Не помнил я никакую медсестру Машку. Альку Степнову — дородную бабу, что замужем была за Сергеевым Степаном, знал. Чаще всего именно она сидела по утрам в гараже, чтобы допускать водителей к своим машинам. А Машку вот, я не знал.

Поздоровавшись со всеми, я тоже, между делом, заглянул в окошко. Почувствовал я типичный для молодого тела жадный интерес к женской красоте. Не сказать, что он и в возрасте у меня пропал. Совсем нет. Но вот в молодости... В молодости горел он в сто раз сильнее. И вот, я снова чувствовал его жар.

В окне я видел, как в коридорчике диспетчерской, за ученической партой, сидела молодая девушка. Ее аккуратное лицо было задумчиво, а взгляд черных глаз направлен вниз. Девушка старательно искала что-то в учетной книге.

Ее темные, блестящие волосы были аккуратно убраны под белую шапочку. Одетая в свою белую форму, медсестричка по школьному сидела за партой, держа осанку. Было ей не больше восемнадцати лет.

Перед девушкой сидел, понурив голову, пожилой шофер. Мужик с грустью смотрел на граненый стакан, что медсестричка держала на парте, у своего локотка.

Подняв голову, девушка на миг блеснула мне темными глазами. Ее красивые черные брови сердито сдвинулись к ровной переносице. Пухлые губки беззвучно зашевелились, а шофер закивал. Встав, освободил место для следующего. Девушка же, быстро черкнула что-то в книге.

— Тфу! Зараза! — вышел пожилой, — дерьмо твой щавель, Боевой! Не помог! Надо было чесноку дома нажраться!

— Чего? — тут же, у входа, держался за объемный живот Боевой, — отстранили?

— Ну да! Зато щавеля твоего нажрался, как козел, какой!

— А че это, — обиделся Боевой, — он мой? Я только предложил!

— Тфу ты, — махнул рукой отстраненный от работы шофер и поплелся к мужикам, что стояли у стены бокса.

— А не надо было пьянствовать, когда не надо! А надо было когда надо! — Сказал эту загадочную фразу боевой, и у меня тут же сложилось мнение, что и он не пройдет проверки.

Некоторые мужики, что стояли рядом, сдержанно засмеялись. Кто-то досадливо цокнул языком.

По нескладной речи Боевого было видно, что за ночь нализался он знатно, и кажется, еще не протрезвел.

У некоторых мужиков постарше, хотя они тоже поглядывали на молодую девушку, была другая проблема: как скрыть перед медсестричкой запах перегара. И выходили они из этой проблемы все по-разному.

Видел я, как за забором гаража стоял Иван Калиненок. Пожилой, черноусый и угрюмый, он медленно двигал челюстью. Совершенно с равнодушным лицом живал Иван беленькие, как косточки, зубчики чеснока. Один за другим, он брал их с плоской грубой ладони и отправлял в усатый рот.

Прямо за диспетчерской, почти не таясь, расположилась другая пара. Один мужик держал в руках граненые стаканы. Второй же бережно разливал по ним подсолнечное масло из бутылки.

— Ну, — сказал один, видимо, по привычке, — твое здоровье!

— Чтоб хотелось и моглось! — Добавил почему-то второй.

Оба разом опустошили стаканы. Принялись, надувая щеки, полоскать рты.

Когда пришел мой черед, чуткая на перегар Маша, а может быть и Глаша, отстранила уже троих. Я прошел в коридорчик. Занял деревянный стул перед партой. Первым делом принялся рассматривать Машу-Глашу.

Была она еще красивее, чем видел я в окне. Даже ее сидячее положение и парта не могли скрыть стройной талии и объемной груди. Грудь её против воли девушки вызывающе натягивала скромную сестринскую форму.

Лицу медсестрички показалось мне, что есть в ней что-то неуловимо кавказское. Какая-то капелька крови, что подселили ей когда-то предки, вылилась теперь в четкие, но тонкие и мягкие черты ее лица. В фигуристый девичий стан.

Девушка перелистнула страницу учетной книги. Не глядя на меня, спросила:

— Фамилия?

— А давай меняться? — сказал я просто и с некоторой усмешкой.

Девушка на миг замерла, подняла на меня любопытные темные глаза.

— О чем это вы? — Нахмурилась она.

— Я тебе расскажу, чьих я буду, а ты мне свою фамилию скажешь.

Медсестра было открыла рот, словно желая высказать свое имя, как при знакомстве, но сомкнула пухлые губки, опомнившись.

— Ну так как? — Улыбнулся я.

— Мы с вами, товарищ, — задрала она носик, — не в буфете знакомимся. А в гараже проходим утренний водительский смотр.

— А иначе нечестно выходит, — с улыбкой сказал я, — вы мою фамилию узнаете, а я вашу — нет.

— А вам моя фамилия для какой цели надобна? — Изобразила девушка строгость, но я видел, как легко выступил румянец на ее белокожем лице.

Весь коридор замер. Мужики и парни, что галдели позади, вдруг затихли, как бы ожидая развития событий.

— А фамилия ваша чудесным образом выводит запах перегара? — Спросил я с улыбкой.

Девушка округлила глаза. Подняла чернявые брови, словно не поняла, всерьез я, или шучу.

— Не безобразничайте, товарищ, — смутилась вдруг она.

— Я даже и не приступал еще, — улыбнулся я, — безобразничать. Ну ладно уж. Если не хотите, можете молчать. Только тогда и моей фамилии не узнаете.

— А я вас тогда в книге не смогу найти! Ну и к работе не допущу! Будет вам прогул!

— А пусть будет, — хмыкнул я.

Девушка напучила губки и нерешительно опустила глаза в книжку. Задумалась.

— Фадина я, — сказала она тихо, — Маша Фадина.

— Игорь Землицин.

Девушка улыбнулась, но тут же через силу задавила улыбку. Приступила искать меня в учетной книге.

Мужики за моей спиной зашептались. Потом загалдели громче.

— Товарищи! — Строгим голоском крикнула Маша, — будьте добры потише! Мешаетесь же!

— Простите-простите!

— Виноваты!

— Будем соблюдать тишину!

Я сразу понял, что Маша Фадина была девицей с характером. Даже диспетчера нашего Лидию Петровну она заставила выключить свой магнитофон. А он, между прочим, играл вчера весь день. Музыка выводила из себя механика Степаныча, но тот, как ни пытался, не смог заставить Петровну ее выключить.

— Большое вам спасибо! — Сказала Маша, потом посмотрела на меня с милой, как бы детской строгостью, — а ваше отчество?

— Твое, — хмыкнул я.

— Что? — Не поняла Маша.

— Твое отчество. Мы тут все простые станичники. Говорим просто, думаем еще проще. Так что можешь ко мне обращаться на ты.

Улыбка снова моргнула на лице девушки. Она спрятала глаза.

— И как твое отчество? — сказала она немножко замявшись, а потом, видимо, чтобы добавить какой-то официальности, дополнила, — товарищ.

— Землицин Игорь Семеныч, — улыбнулся я.

— Семеныч, значит?

— Значит.

— Ну тогда начнем. Не будем задерживать очередь, — сказала она, отыскав мою фамилию, а потом придвинула мне граненый стакан.

— Я за пустые стаканы браться не привык, — пошутил я.

— А это и не стакан вовсе, — серьезно сказала она.

— А что ж?

— Инструмент проверочный.

— Да что ты? — Я рассмеялся, — я таким инструментом привык перегара добиваться, а никак уж не проверять его наличие.

— А я, — смутилась Маша, — проверю.

— Тонометра тебе не дали, что ли?

— Не дали. В поликлинике сказали, сломался.

— Ну ладно. Не беда, — я взял стакан.

— Дунь в него, пожалуйста, и я…

— Да знаем, — я рассмеялся, — плавали.

Дунув, вернул стакан Маше. Она задумчиво понюхала. Потом еще разок.

— Нету перегара?

— Нету, — заключила она и черкнула в журнале: “допущен”.

Когда я сгонял к механику по выпуску Олегычу, и получил путевой лист на мехток, то вернулся к Маше, чтобы та расписалась в нем и поставила печать.

— Фадина, — спросил я, — а не работал ли у тебя кто из родственников здесь? На гараже?

Девушка оторвала взгляд от бланка путевого листа, подняла на меня глаза.

— Работал. А что?

— И кем же тебе был Андрей Фадин? Дед поди?

Я вспомнил одного из умерших в Белке шоферов, о которых мне рассказывал завгар. Именно одним из них и был Андрей Фадин.

Светлокожее лицо девушки потемнело. Уголки губ было поползли вниз, но она тут же вернула их обратно. Взяла себя в руки.

— Да. Деда это мой был.

— Вот как. Слушай, а что-то я тебя раньше не видал нигде.

И тогда Маша рассказала, что училась она в Армавире и жила там в общежитии. А теперь, перед выпуском, ее направили сюда, в Красную. Поселилась она теперь в родительском доме, с бабушкой по имени Клава и работает в поликлинике. Как пройдет практику, выпустится, то тут и останется.

А родилась она тоже в Красной. Растил Ее дед Андрей с бабой Клавой. Но пока Маша училась, дед умер на работе. И осталась у нее из семьи только старенькая бабушка.

Заметив, как притихли все в очереди, и даже не возмущались, что я задерживаю, я обернулся к шоферам, сказал:

— А вы чего уши греете?

Все замешкались, загалдели, делая вид, что не слушают.

— Не страшно только со старенькой бабушкой-то жить? — Спросил я, принимая у Маши путевой лист, — это ж, выходит, все на твоих плечах держится.

— Нет! — Решительно сказала она, а потом замялась, опустила глаза, — правда… Иногда бывает…

— Ну теперь не страшно будет, потому как я за тобой присматривать стану.

— Это как же? — Смутилась Маша еще сильнее.

— А вот увидишь, — сказал я, улыбаясь, — Напиши мне, — я вернул ей лист, — на обратной стороне, где живешь. Буду в гости заезжать.

Маша несколько мгновений в нерешительности помяла в руках карандаш. Потом все же вывела красивым почерком адрес.

— Спасибо, — сказала я, — заеду.

— Я, если не дежурю, — смутилась Маша, — бываю дома к шести вечера.

— Отлично! Ну, бывай! Будет кто обижать — кликай.

Из диспетчерской я вышел под рокот мужиков.

— Ты что это? — Встретил меня на входе Стенька Ильин, — на медсестричку глаз положил? Вон как долго ворковали.

— Любопытной Варваре, Степан, — ответил я шутливо, — на базаре нос оторвали.

Вокруг грянул мужицкий смех. Стенька снял кепку. Почесал светлую вихрастую голову. Я же направился к своему пятьдесят второму газону.

Механизированный ток станицы Красной находился на широкой подготовленной площадке, обнесенной бетонным ограждением. Были тут небольшая конторка, где сидел завтоком, да механик с электриком, весовая, сам ток и два длинных, как гигантские черви амбара.

Огромные весы, чтобы мерить гружёные машины, покоились прямо в земле, под шиферным навесом. Не поодаль протянулись зерновые амбары, в которых, до того как переправить на Армавирский элеватор, урожай хранили насыпью.

Один амбар был новый. Его белый, каркас, построенный будто бы из перевернутых кверху хоккейных клюшек, отражал яркое солнце.

Когда я посмотрел на второй, старый амбар, то поморщился. Его видавшая виды шиферная крыша серела вдали. Работать внутри него на самосвале было сплошным мученьем.

От воспоминания, у меня даже мышцы в руках будто бы засвербили. Словно бы в мышечной памяти проснулись воспоминания об узких пространствах и тяжелом руле. А петлять внутри старого амбара на низкой скорости приходилось постоянно.

Несмотря на ранний час, работа кипела тут полным ходом: колхозники, вооружившись вениками и лопатами, группками шли к амбарам, на чистку прошлогодних сорных остатков; электрик копошился у деревянного, стоящего, словно ведьмин домик на железных ногах, мехтока.

На мехток я приехал одним из первых. Бак у меня был полный еще со вчерашнего дня, и толкаться на заправке не пришлось.

На широкой площадке стояли и чего-то ждали еще два газона. Их шоферы, молодые, как я, парни, о чем-то судачили у заднего колеса одной из машин.

Я подъехал, стал рядом. Выбравшись из машины, поздоровался с мужиками.

— А чего стоите-то?

— Так мы первый раз, — сказал чернявый, похожий на казака высокий парень с по-мальчишески пушистыми усами, — ждем, пока скажуть, куда нам ехать-то.

Вторым же шофером был тот самый Микитка, что копошился в двигателе Пашки Серого. Его наивное, какое-то ребяческое лицо приобрело боязливое выражение. Хоть он и поздоровался со мной за руку, но словом отвечать не спешил. Будто бы боялся.

— Микитка тоже тут первый раз, — сказал за него чернявый, — на току-то.

Когда я увидел, что Микитка смотрит куда-то мне за спину, поверх плеча, то обернулся. Высокий мужчина, на вид лет под пятьдесят, шел к нам скорым шагом. Несмотря на теплую уже погоду, он носил старенький светлый пиджак. Фуражка на тон темнее покоилась на его голове.

Мужика я знал. Был это Петр Мелехов, завтоком. Вредный мужик, но зато честный.

Когда он приблизился и рассмотрел нас, то его смуглокожее лицо переменило выражение. Он нахмурился, а потом внезапно сплюнул под сапоги.

— Да етить твою налево! — Услышали его мы и переглянулись.

Завтоком добавил матом, но шаг к нам ускорил.

— Ну спасибо тебе Федотыч, — зло посмотрел на нас Мелехов, — ну снова подсобил! Он что там, издевается совсем! Ну, просил же его!

Микитка затравленно спрятал шею в плечи. Чернявенький паренёк непонимающе открыл рот.

— А в чем дело-то? — Не понял я, напрямую посмотрел в тускло-ореховые глаза зава током.

— В чем дело? — Разозлился тут же Мелихов, — да в вас дело! Вот в чем! Ну ниче… ща я Федотычу устрою!

Развернувшись, он быстро пошел к конторе. Все мы переглянулись.

— А чем мы ему не угодили-то? — Сглотнул чернявый.

Микитка ничего не сказал. Только засопел.

— А вот, — направился я следом за завтоком, — щас и узнаем. Расспрошу его.

Глава 9

Пока я оборачивался к молодым шоферам, зав током уже убежал к конторке. Кажется, был он чем-то так разозлен или раздосадован, что не мог удержать своих чувств и быстрее хотел позвонить завгару. Чем мы его, не устраивали, я не понял, но решительно хотел разобраться.

Конторка мехтока представляла собой приземистое турлучное, но обложенное кирпичом зданице. Стены здесь были, крашенные до половины, а дальше — белёные. Неровный потолок нес на себе следы протекшей крыши. Выкрашенные красным полы поскрипывали под ногами.

Несмотря на то что в конторе тока было целых три кабинета, они пустовали. Лишь в одном дальнем слышалось капашение.

Я прошел по коридорчику к самому его концу, там налево раскрывалась дверь в кабинет завтока.

В открытую дверь я вошел без стука. Замер за порогом. Мелехов уже сидел за большим лакированным столом и держал в руках телефонный аппарат с диском.

Не успел я сказать и слова, как зав током затрещал диском телефона, набирая номер. Прислонил трубку к уху, а сам очень строго уставился на меня. Однако, против моего ожидания, не сказал мне ни слова.

Я пожал плечами. Попробовав стену рукой, на то, белится ли она, прислонился к ней спиной.

Пока зав током слушал гудки, я рассматривал небольшой красный уголок его кабинета. Казалось, это самая нарядная часть здешней скромной обстановки.

У дальней стенки, справа от окна стоял на высокой тумбе белый бюстик ленина. Вождь революции смотрел на меня еще строже, чем зав током. За ним, у стены, стояли крест-накрест красные знамена. На них золотыми буквами было вышито что-то об ударном труде и колхозе “Новатор”. Тут же, на тумбе стоймя расположились черно-белые фотографии колхозников-ударников. По стенам висели красные вымпелы.

От осматривания уголка меня отвлек строгий голос зава током:

— Алло! Фидотыч? А. Олегыч. А где Федотыч? Уехал в колхозную контору? Да я не злюсь! — Нервно, повышенным тоном говорил зав током, — не злюсь я! Кого он мне опять прислал?! Мы ж с ним договаривались! Ну а я че? Ну и че?

— А в чем, собственно дело? — Уже не выдержал я, — чем мы вас не устраиваем?

Слова зава током были мне совершенно непонятными. Хоть бы объяснился, как нормальный человек, что, по его мнению, с нами не так. А то забегал, засуетился. А проблема, может, и яйца выеденного не стоит.

— Других нету что ли? Ой! — Надул ноздри зав током, — как же меня замучали эти желторотики! У меня же сердце! А я с ними вожусь! Помнишь, Олегыч, че было на прошлой неделе? А в прошлом месяце?! А весной?!

Я хмыкнул, понимая, что здесь к чему. Вот, почему он испугался нас. Обидное слово “желторотики” все мне выдало. И даже несмотря на то, что я догадывался, решил спросить Мелихова подробнее. Люблю понимать все четко и ясно. Без недомолвок.

— Эх! Да не кричу я! — Продолжал зав током, — ладно.

Он тяжело положил локти на лист стекла, которым был укрыт стол, вынул из кармана пиджака клетчатый платок, протер им красивую загорелую шею.

— Попроси, пожалуйста, Федотыча обязательно со мной связаться, как только он вернется, — проговорил Мелехов, — спасибо.

Когда телефонная трубка дзынькнула на своем месте, зав током поднял на меня усталые глаза.

— Рассказывайте, — без затей подошел я, взял у стены стул и сел перед его столом.

Зав током нахмурился. Видимо, не ожидал от меня такого поведения. Он вздохнул, приподнял редкую черную бровь.

— Понял я, что вы так испугались, — начал я, — боитесь, что по току будут новички кататься. Вроде как совсем не объезженные шоферы. Я сам неделю на гараже. А те ребятки, видимо, тоже новые водители.

— Новые, — он кивнул, — все вы новые, потому как стали где-то на отшибе. Уж, кто на току работал, тот сразу знает, если ты первый приехал, надобно к во-о-о-он тем амбарам, — он махнул рукой, — ехать. Потому как, сейчас там вся работа. А вы стали, — он сухо сплюнул, — черт знает где, как неприкаянные! Сразу видать, на току первый раз!

— Ну первый раз, — решил я подыграть ему, — ну и что? Чего ты так новых водителей боишься?

— Чего боюсь? Чего боюсь?!

— Ну, товарищ Мелехов, — улыбнулся я, — спокойнее. У тебя же сердце.

Мелехов округлил тусклые карие глаза. Поджав губы, сглотнул. Взял с тумбы пузатый графин, звякнул стеклянной пробкой. Налил воды в граненый стакан. Долго пил.

— Если тебя щас, прям тут, удар хватит, — продолжал я, когда зав током стукнул стаканом о стол, — кто же будет током руководить?

— И правда, — Мелехов вытер платком выпуклый лоб, — здоровье надо поберечь.

— Вот и побереги. Давай спокойно поговорим, что тебе не так. Может и выход найдется.

— Какой ты умный да разговорчивый, — подозрительно, с недоверием посмотрел на меня зав током, — а ты чей будешь?

— Землицын я, — я пожал плечами.

— Сени Землицына сынок, что ли?

— Сени Землицына сынок.

— Понятно, — он вздохнул, — знаю я его. Хороший мужик. И к тебе я тоже никакой злости не имею.

— Не имеешь, а плюешься, — с укором посмотрел на него я.

— Дак ведь как не плеваться? — Он развел руками, — когда такая дурацкая привычка у нас в колхозе пошла: присылать на ток одних только молодых до старых! Можно подумать, тут садик детский, аль пансионат для стариков.

— А в чем тут глупость-то?

— Старых, от бутылки не успеваешь отгонять, — он вздохнул, — а молодых... В общем, пойдем со мной, молодой...

— Игорь, — сказал я.

Зав током посмотрел на меня с прищуром, пошевелил желваками.

— Пётр Герасимович, — подал он наконец раздавленную работой ладонь, мы пожали руки.

— Вон, смотри, Игорь, — сказал он, когда мы вышли на улицу, за контору, — видишь старый наш амбар?

— Вижу, — кивнул я.

— Вот скажи. Что, по твоему разумению, с ним неладно?

— Кроме того, — хохотнул я, — что он — дышит на ладан?

— Да. Кроме этого.

Длинное приземистое здание протянулось на той стороне широкой площадки, на которой хранили сырое, только что привезенное с поля зерно. Потом его пропустят через ток, очистят и высушат. А затем направят отлеживаться в амбары, пока не придет время везти его в Армавир, на элеватор. Конечно, сейчас площадка была пуста. Наполнится она, только когда начнется уборка.

Я повременил, бегая взглядом по длинному амбару. Потом все же, зацепился за одну деталь.

— Крышу ему переменили не целиком, — сказал я, — вон там светлый кусок нового шифера. А остальной потемнел уж от времени и осадков.

Завтоком одобрительно покивал.

— Ну так напиши в правление заявление, чтобы справили новую крышу, — улыбнулся я, — а-то связи тут с нами, новенькими, нету. Мы что ли тебе крышу будем крыть?

— Да есть связь, — он вздохнул, — ни в этом, ни в следующем году крышу на этом амбаре ремонтировать не будут. Он вообще служит последний год, пока не отстроим новый. А про новый шифер ты правильно подметил. Вот только дело тут в том, что нам пришлось его насильно менять, — зав током потемнел лицом, — потому как на прошлой неделе прислали шоферка, Саню Матронова. Тоже желторотого. Мы тогда только приступали к очистке этого амбара.

— Въехал в опору? — Догадался я.

Зав током удивленно посмотрел на меня.

— А ты бывал что ли на том старом амбаре?

Все мне стало ясно. Была у этого амбара особенность. Внутри, там, где у нормального хранилища простор, а зерно только у стен лежит, стояли в старике подпорки, чтобы укрепить крышу. И были они очень неудобные для грузовой машины.

При езде по амбару приходилось огибать подпорки на малом ходу. Протискивать газон между ними, едва-едва не цепляя. Крутить насилу руль так, что к концу дня руки гудят. Никакой гири не надо. Видимо, там и завалил крышу Саня Матронов.

— Пацаном только, — приврал я, хотя сам, в прошлой жизни часто в этом амбаре катался.

— Благо, — продолжал завток, — никто не пострадал. Саня подпорку только сдвинул. Бортом зацепил. Ну стропило и обрушилось. А вместе с ним пять квадратов шифера, бабах ему в кузов! Пришлось ремонт устраивать. А шифер, что на школу хотели пустить, решили использовать сюда, на амбар. Для школы ж, в Новороссийске новый будут закупать.

— Ну и что? — Пожал я плечами, — ну дал маху один парняга. Бывает. Зачем всех под одну гребенку-то?

— А почему один то? — Он вздохнул, — весной, когда дочищали пшеницу, прислали другого парня, Игната Орлова. Тот мимо зава колесом промахнулся, да и перевернул свой газон. Пришлось вызывать кран с гаража. И не одну я тебе такую историю могу рассказать. Замучил меня завгар ваш. Все думает, тут, на току, ясли какие-то.

— А я думаю, — подбоченился я, вглядываясь, как белые тучные облака плывут над амбарами, — что правильно он делает. Пусть молодежь до уборки познакомится, как тут, на току все устроено. Потому как когда начинается страда, не до учебы будет. А ведь есть разница, когда кран вызывать: весной, когда все тихо, или на уборку. Тогда ж вся работа станет, если мехток перестанет зерно чистить.

Зав током не ответил сразу. Кашлянул, снял фуражку, протер по-ленински высокий, выпуклый лоб.

— Есть тут, конечно, здравое зерно, — сказал он и обернулся на звук.

На территорию механического тока подоспели новые грузовые машины. Притянула свой прицеп многострадальная желтоголовая Колхида.

— Ну вот красота! — всплеснул он руками, — еще одного на мою голову!

— А что не так-то? — Я засмеялся.

— Да чахотку эту, — он указал на грузинский автопром, медленно причаливший к Микиткиному пятьдесят второму газику, — только молодежи втюхивают. Да еще тому, кто понаивнее. Потому как опытный шофер просто так за ейный руль не сядет.

— Ну что уж поделать, — пожал я плечами, — я тоже хотел бы не на газоне ездить, на камазе только что с конвеера.

Завтоком вздохнул, наблюдая, как женщины-колхозницы входят в амбар, а механик выкатывает из сарая старенький ЗПС-60 — зернопогрузчик.

— Кажется, и то верно. Но знай, Землицын, что своего отношения к зеленым шофером я не переменю.

— Шоферы разные бывают, — сказал я ровным тоном, — да только всех одной зеленкой мазать не надо. Сначала гляньте, как я и мои товарищи работать будем, а потом уж думайте, как к нам относиться. Я шефство над молодыми сегодня возьму. Прослежу, чтобы складно работали и не делали ошибок.

Завтоком с подозрением посмотрел на меня.

— Да ты ж сам только первый день на току.

— А вот пойдем, Петр Герасимыч, посмотрите, как я с вашим амбаром управлюсь.

— Ээээ, не, — отмахнулся завтоком, — не пущу я тебя пока мест внутрь! На второй ремонт крыши у колхоза щас шифера нету!

— Ну тогда, — я подбоченился, — сами будете перед правлением отвечать, почему страда идет, а ток неподготовленный.

— Тфу ты, — Мелехов сдвинул фуражку на высокий лоб, — ладно уж. Пойдем, Землицин. Заводи свою машинку.

— Вот туда давай! — Кричал я Микитке, — в сторону! Руля левей! Не бойся! Проходишь!

Газон медленно пошел рядом с опорой. Едва не зацепив ее бортом, прошел все же прямо, стал под хоботом зернопогрузчика.

— Ну что, — я взобрался на подножку Микиткиного грузовика, заглянул в кабину, — понял, как маневр держать надо, чтобы не зацепить? Первую опору проезжаешь, руля правее, а дальше, как по накатанной пройдет.

— Понял, — боязливо посмотрел на меня Микитка. Его светлые глаза заблестели, — спасибо, — как-то затравленно и очень смущенно сказал он, будто выдавливая из себя слова.

Понял я в чем тут дело. Микитка ходил подмятым под Пашку Серого. Потому и боялся меня. Ну ничего, поправим это. Влип парень в плохую компанию, так я его выпутаю.

— Молодчина, — кивнул я, — щас еще задом выедем и поймешь, как надо.

Я спрыгнул на бетонный пол. Пошел к большой куче сорного, вперемешку с пылью ячменя. Куча лежала в самом конце, у дальней стены. Почти весь амбар вычистили. Тут и там ходили колхозницы с лопатами да метлами, заметали, вычищали остатки.

Колючая ячменная пыль стояла в воздухе плотным туманом. Она забивала нос и неприятно оседала за шиворот. Свербила кожу.

— Ну? — Приблизился я, — че не запускаете свою машинку?

— Да что-то не включается, зараза железная! — Сказала мне женщина, плотно укутавшая голову и лицо от густой пыли, — я на кнопку, а он молчить!

— В розетку включили? — Спросил я.

— А как же? — Зычно крикнула другая баба немного за сорок. Она держала на крепком плече тяжелую подборную лопату, — или ты думаешь самый вумный тута? Что мы не знаем, как ентот зерночеститель включается?

На меня посмотрели ее злые темно-голубые глаза, горящие над перевязью платка.

— Я думаю, — блеснул я улыбкой, — что у вас, гражданочка, глазки красивые, как у молодой козочки.

Женщина вылупила на меня удивленные глаза, которые и правда под определенным углом могли сойти за козлиные. Если прищуриться. А потом улыбнулась ими очень тепло.

— Ну чего вы, молодой человек, — смутилась она, — чего вы такое говорите?

— Говорю, в сеть включено? — Посерьезнел я.

— Да было включено, — уже теплее ответила колхозница.

— Пойду проверю. Нито работа стоит!

Я торопливо пошел к выходу, следуя по толстому черному электрошнуру, пуповиной связывающему зернопогрузчик с электрической сетью.

Когда выбрался на свет, из амбара, первым делом услышал странный хрипящий шум, время от времени напоминающий музыку. Шум то взвивался высоким шипением, то сбивался в низкий хрип. Потом же установилась ровная и чистая музыка:

Самое мирное

Сраженье — спортивное.

Нет крепче оружья,

Чем верная дружба!

То заиграла “Старт дает Москва” в исполнении Лещенко и Толкуновой.

Надо же! Я совсем забыл, что совсем скоро, уже в этом месяце в Москве пройдет победоносная олимпиада. Правда, эта мысль быстро выветрилась из головы, когда я понял, что музыка звучит из машины казачка, того самого чернявого парня.

Я подбежал к ней, вскочил на ступеньку.

— Ты че тут делаешь, Казачок?

— Мам мая! — Вскрикнул он и аж подпрыгнул на месте, — ты чего душу из меня вытрясть решил?! Чего пугаешь?!

— А что тут у тебя? — С интересом посмотрел я на искалеченный приемник Вега 404, что чернявый держал в руках. Впрочем, чернявый его быстро выключил

— А! Да вот! — почему-то испуганно посмотрел он на меня, — музыку я, понимаешь, очень люблю. Он показал мне приемник.

Корпус был расколот, обнажив динамик и внутренние схемы, торчащие транзисторами. Я вопросительно поднял бровь, когда увидел, как провода тянутся под панель газона.

— К сети, что ли, подсоединился?

— Ага, — опустил он глаза, — понимаешь, очень уж я музыку люблю. Ну и хотел, – он протянул мне приемник, как бы желая передать, — чтоб у меня в кабине играло.

— Смотри, короткое замыкание не устрой, — сказал я строго.

— Да не-не! У меня тут все схвачено! — Потряс он проводом. У меня тут все схвачено!

Внезапно, казачок посмотрел на меня удивленно. Замигал слегка раскосыми глазами.

— А как ты догадался, что я из казаков? У меня так-то дед красный казак был.

— Догадался, сказал я.

— А зовут меня Геной, — он улыбнулся, — а тебя?

— Игорь, — я спрыгнул с подножки, — ладно! Не сожги, давай, кабину!

Вернувшись к проводу, я пошел по нему дальше, к высокому электростолбу, на котором располагалась розетка, чтобы посмотреть, в сети ли Зернопогрузчик. Когда обогнул кузов Гениного газона, то нахмурился.

Путь мне преградил трактор Беларус, снабженный ковшом. Он наехал прямо на шнур, и если тот натянулся во время перемещения зернометателя, то мог выпасть из розетки.

Решив заставить тракториста съехать со шнура, я решительно пошел к нему. Внезапно, дверца кабины распахнулась. Тракторист — мужик в грязноватой майке и кепке-пирожке, пошатываясь, выбрался из машины. Спрыгнул, с трудом удержал равновесие, притоптал кирзачами.

— Он что, пьяный, что ли? — недовольно проговорил я себе под нос.

Глава 10

Тракторист, с покрасневшим от водки лицом и улыбкой до ушей, даже внимания на меня не обратил. Силясь идти ровным шагам, пошел здороваться с молодыми колхозницами, которых заметал у амбара. Девки, приметив, что к ним идет пьяница, насторожились, но старались сохранять беззаботный вид.

Я обошел трактор по кругу. Взглянул на столб. Все было, как я и думал: вилка лежала на земле. Более того, вместе с ней вырволо и черную кругленькую розетку. Она треснула, и в собственных осколках валялась на земле. На столбе же остались голые внутренности, да контакты.

— Э! — Крикнул я и решительно пошел к трактористу, — ты гляди, куда трактор свой ставишь! Ты ж на шнуре стоишь! Розетке голову свернул!

Тракторист будто бы и не замечал меня, подтягивая на ходу вислые брюки, шел к девкам как ни в чем небывало. Казалось, его интересовало только как бы не потерять равновесие да попристовать к колхозницам.

— Вот зараза… Как он вообще из своей бригады-то выехал? — Гневно бросил я и пошел за ним. Нет, ну я понимаю, как оно бывает. Иной раз, мужики прямо с утра к стакану прилаживаются, а пьяный тракторист - вообще обычное дело. Но этот же вообще еле на ногах стоит! Кто его такого до трактора допустил?

— Ну что, девоньки, — хлопнул в ладоши развеселый тракторист, — готовые вы к труду и обороне?! — Не приставай! — Сказала одни из женщин, кто был постарше, — а то сейчас от тебя обороняться начнем! — Ну шо ты такая злая, милушка? — Потянул тракторист ласково, — ты ж баба!

— Да отстань ты, черт пьяный, от девок! — Крикнула полная колхозница, — че пугаешь-то их?!

Наперекор заявлению колхозницы, девушки совершенно не пугались. Скорее сторонились пьяного и посмеивались над ним. В их звонком смехе звучали издевательские нотки.

— Да молчи, ты, старая! Не тебя покататься зову!

— Это я-то старая?! Я-то старая?! — Обиженно озираясь, раскинула руки колхозница.

— Ну так что? Кто хочить со мной покататься вечерком? Не смотри, что трактор! У меня кабина просторная! И две молодки влезут!

— Ты давай, — я приблизился и развернул его за плечо, — сначала прокатись-ка со шнура. Работать не даешь.

— Ты чего, пацан, удумал, — удивленно поднял брови тракторист, — чего тебе надобно от меня?!

— Трактор, говорю, убери! А, по-хорошему, домой тебе надо! Ты ж пьяный! Еле на ногах стоишь!

— Кто? Я? — Он удивленно заморгал глазами, — Да я стою на ногах, как надо! Всем бы так стоять! А ты чего плетешь, молодой? Отстань!

Он отмахнулся от моей руки и пошел, было к колхозницам.

— Ну так что, бабоньки? — Повторял он, — кто со мной?!

Внезапно, он подскочил к одной молодой и худенькой девчонке, которая, кажется, едва-едва была из школы, и подхватил ее на руки. Та взвизгнула, принялась гулко хлопать ему по спине. Остальные колхозницы возмущенно загалдели:

— Брось, Маньку!

— Сдурел, че ли?

— Разум водка выела!

Я приблизился к нему, когда колхозник поставил ошалевшую девочку на ноги. Попытался ее к себе прижать. Тут я уже не выдержал.

Подошел к нему и силой расцепил руки. Девчонка тут же прыснула прочь, к остальным.

— Ты че прицепился, репей?! — Посмотрел он на меня покрасневшими глазами.

— А ну пойдем, — схватил я его за майку, как за шкирку, — пойдем, говорю! Пьяная твоя морда!

— Отцепись!

Я поволок его, было прочь от трактора и колхозниц. Ясно стало, что совсем уж с ним каши не сваришь. Решил усадить его на лавку, под навес, где у амбара было организовано место отдыха для рабочих.

Тракторист же, неловким движением попытался вывернуться. Косо выбросил руку, норовя ударить. Я резко дернулся назад, увернулся.

— Ах ты падла! — Крикнул я.

Схватив его за руку, заломил ее за спину.

Тракторист запыхтел, попытался вырваться, но я выгнул руку вверх, заставил его согнуться, как заключенного. Пыхтящего и ругающегося матом, усадил его на лавку.

— Че барагозишь? — Строго посмотрел я на него, — позоришься на весь мехток!

Тот было, попытался встать, но я тут же приземлил его на лавку.

— А ну, смирно сиди!

— Вот получишь ты у меня щас по шее… — бухтел тракторист себе под нос, тяжело качая головой.

Я бросил взгляд под навес. Увидел белое эмалированное ведро с водой, которое оставили тут, чтобы колхозницы могли напиться. Схватив его, я обдал тракториста с головы до ног.

— Остуди голову, — сказал я при этом.

Искупавшись в студеном, тракторист аж вздрогнул, затрясся и зажмурился. Начал отплевываться.

— Чего вы тут опять устроили? — Крикнул за моей спиной завток.

Я обернулся.

Мелехов шел сюда в сопровождении двух молодых колхозниц. Те бежали рядышком и щебетали о том, что пьяный устроил у амбара.

— Ты че опять устроил, Вова? — Посмотрел он на мокрого тракториста, — как тебя в таком виде вообще из МТС выпустили? Уж третий раз за две недели!

— А что мне еще… Что я хуже других?.. — повесил голову успокоившийся тракторист, принялся бормотать что-то невнятное.

Потом он согнулся, упер лоб в руки, пробурчал:

— Это Нинка все… Нинка все...

— Бедолажный, — покачал головой завтоком.

Я не ответил. Нахмурившись, водил взглядом от тракториста к завтоком.

— Эх, — махнул Мелехов рукой, — Ладно. Спасибо тебе, Игорь, что не дал Вове дров наломать. Дальше уж я сам с ним. А ты давай, иди работай. У Вовки не все так просто. Одно дело, если б он просто пьянствовал. А тут, понимашеь, беда. — Что за беда? Личная? — Личная, — Кивнул завтоком, — без егошнего разрешения, прости, но не стану рассказывать. — Ничего. Пусть трезвеет, — ответил я.

Потом пошел к амбарам. Обернувшись, увидел, как завтоком положил руку на плечо пьяному мужику. Присел рядом на корточки и о чем-то с ним заговорил.

Трактор я отогнал сам. Освободил шнур и переключил его на другой столб. Когда вернулся, зернометатель уже вовсю скрёб под кучей. Поток сорных остатков летел в кузов Микиткиного пятьдесят второго.

В амбаре стоял шум. Пыли поднялось еще больше. Колхозницы прятали лица, пытались отстраниться от красного зернометателя, медленным жуком ползущего у подножья кучи.

Когда кузов заполнился, мы погнали газон задом. С другого конца амбара тоже был заезд, но там загружался другой самосвал. Я помог Микитке с выездом, а потом, пришел черед Казачонка. Когда загрузился я, они уже выехали. И путь наш лежал на низ. На колхозные рыбные озера.

На обочине стоял газон-дежурка. Его кузов, зеленым деревянным домиком высился над дорогой. Над распахнутой дверцей было написано белое “ЛЮДИ”.

Эти самые люди, в лице женщин-колхозниц, высыпали наружу. Сжались в кучку не поодаль от газона. Все вместе они опасливо смотрели на машину, будто ожидая от нее какого-то подвоха. Напротив колхозниц размахивал руками дед-шофер.

Увидел я этот “митинг” когда заворачивал с тока на Красную. Показалось мне, что дело тут странное. Вдруг случилось что? Остановившись у обочины за несколько десятков метров от дежурки, я выбрался из кабины.

— Да лезьте ж вы обратно, окоянныя! Чего вам тут не так?

— Не полезем, старый дурень!

— На смерть нас, что ли, посылаешь?!

— Вот пока не обезопасишь нас, никуда не поедем! Ни с места не сдвинемся!

— Вертай за другой машиною, а в эту мы ни ногой!

— Тьфу ты! — Сплюнул дед, — взбесились бабы! Зла на вас никакого не хватает!

— Сам ты взбесился, — звонко выделилась одна из женщин, — Пока черта своего не выпугнешь с машины, не полезем!

— Да побойся бога! — запричитал дед, — какой к черту… Черт?!

— Доброго всем утра, — поздоровался я, и все тут же обернулись.

Колхозники, увлеченные спором, совершенно не обратили внимание на то, как я к ним приблизился. Только когда подал голос, они направили на меня свои удивленные взгляды. Некоторые женщины утешали плачущую, мявшую в руках подол девушку. Когда я приблизился, спор утих совсем немножко. Тем не менее спорщики: женщины и дед, нашли время что бы поздороваться.

— Да какое ж оно доброе, когда у нас в колхозе всякие чуды водются!

— Сама ты, Юлька, — засопел дед, — чудо! Только что не в перьях! Как че в голову возьмешь, так хоть стой, хоть падай!

— А кто тогда на Наташку накинулся! — Женщина с зычным голосом, по имени Юлия, указала на плачущую девушку, — Кто стал ей юбки драть?! — Подбоченилась зычная колхозница.

— Так-так! — Крикнул я, — А ну, давайте-ка потише! Что у вас тут стряслось?

— Черт в дежурке поселился, — начала Юля, — вон, видишь, там, под крышей, дыра?

Я поднял взгляд. Действительно, между деревянным бортом-стенкой, и железной крышей дежурки зияла небольшая дырка. Внутри кузова, судя по маленькому грязному окошку царил полумрак.

— Вот в нее он ночам и нырнул! Под лавкой притаился! А потом, как прыгнет!

— Подождите вы со своим чертом, — махнул я рукой, — давайте по порядку. Куда ехали? Откуда? Почему остановились? Что вас из машины выбежать сподвигло?

Колхозники переглянулись.

— Да говорят же тебе, молодчик, — начала дрожащим голосом другая, пожилая колхозница, — что черт там завелся! Черт всамделишный!

— Да погоди ты Лушка, – остановил ее дед-шофер, — со своим чертом! Видишь человек молодой, видать, ученый. Щас нас тут рассудить, где черт, а где бабьи старики!

Женщины загалдели, принялись недовольно чихвостить старика.

— Тихо-тихо, дорогие станичницы, — официальным тоном вклинился я, — расскажите, как я уже просил, все по порядку. А тогда уже может я смогу вашему горю помочь.

— Вез я их значить, с вышнего свекольного поля, на низ, на тамошнюю свеклу, — начал дедок, — и вот такая неприятность приключилась…

Дедка-шофера я не знал. Даже не видел его раньше в гараже. Невысокий и сухенький он носил старые потертые брюки и грязную рубаху с подвернутыми рукавами. Видимо, волнуясь, он постоянно поправлял норовившие сползти рукава тоненькими руками. Трогал длинной ладонью лысый, с редкими седыми волосками череп.

— Это какая же?

— Едем-едем, — продолжал дедок, — никого не трогаем. Я вот, рулю потихонечку. И тут мне сзади к-а-а-а-ак давай что-то грохотать. Я сначала подумал, — он развел руками, — что чудится мне, что уж от старости в голове стуки начались, как в древнем моторе. А потом слышу, орут бабьи голоса: пусти нас на волю! Черт! Черт нас всех погубит!

— И погубил бы! — Начала пышнотелая Юля, — и погубил бы, если б не я!

— Прошу, — остановил я женщину, — дайте сказать уважаемому товарищу. А потом и вам слово найдется.

Женщина хмыкнула. Сложила пухлые руки на объемной груди.

— Так вот, значица, — продолжал старик, — ну, я думаю, мало ли что? Может, кому плохо стало, али пожар, али еще кака напасть. Ну и свернул на край дороги.

Не успел выйти с кабины, как бабочки ну из дежурки выпрыгивать. Вопят, кричат. Наташка, — он кивнул на девушку с заплаканными глазами, — вообще в слезы! Говорят все, мол черт на них напал. А какой черт? Нам советская власть давно уж всем рассказала, что не бывает никаких чертей, ни других каких еще сказочных гадов.

— Да черт-то был! Черт! — Не удержалась Юлия, — вы гляньте, дорогой товарищ, на Наташину ножку! Кто ж с ней, бедной, такое учудить смог бы?!

Заплаканная девушка вышла из группы, приподняла разноцветную юбку, вытянула стройную лодыжку. На загорелой коже виднелись длинные, насыщенные кровью царапины.

— Видишь? Ранили ее нечистые силы!

— Вы погодите с нечистой силой, — остановил я Юлю, — расскажите лучше, как оно, с вашей точки зрения, было. Только по порядку. Спокойно и без эмоций.

Женщина задумалась. Видимо, соображала: как это, без эмоций-то рассказать? Но все же взялась.

— В общем, — начала она более спокойным, но все равно сильным голосом, — как дело-то было. Закончили мы с полем, свекольным, что там, на дороге, за посадкой раскинулось. Уж неделю там возимся, полим значить. Вот закончили и поехали на новое. Едем, значить, весело, задорно. Балакаем о своем.

Женщины, которые галдели и отпускали язвительные замечания, пока старик вел свой рассказ, теперь притихли. Согласно закивали головами. Старик, видя все это сплюнул.

— Говорим о своем, о бабьем. Шуткуем, значить…

— Давайте, уважаемая, ближе к делу, — поторопил ее я, — не то сбежит ваш черт, пока мы тут ля-ля разводим.

Женщины испуганно округлили глаза. Все как одна принялись заглядывать в полуоткрытую дверь дежурки.

— Ну так вот, — продолжила рассказчица, — едем-едем, судачим. И тут кто-то к-а-а-а-а-к завизжит! Как зафыркает! А следом и Наташка в вой: караул! Меня заживо на куски рвут! Юбку сдирают!

При этих словах, пострадавшая девушка, которую звали Наташей, смущенно опустила взгляд. На ее загорелых щеках выступил тусклый румянец.

— Так и что же произошло? — Посмотрел я на Наташу, — расскажи-ка, милушка, пожалуйста.

Девушка зарделась еще сильнее. Скрыла глаза под длинными белесыми ресницами. Принялась перебирать пальцы по худенькой косичке.

— Не стесняйся, не съем я тебя.

— Ну, — начала она совсем детским голоском, — сижу я, сижу. Никому зла не желаю. Болтаю с Иркой Нагульновой, — подтянула она за рукав свою подружку. Девочка смущенно кивнула. — А потом что-то из-под лавки к-а-а-а-а-к завизжит, как вцепится сначала в юбку, у потом и в ногу. И больно так вцепилась! Что у меня и дыхание захватило!

— А что это было, вы не видели? — Спросил я серьезно.

— Не видели, — покачала головой Наташа.

— А как же там увидишь? Света в будке этой нема, — вступила Юлия, — а окошки, едва ли не с горошину, да грязные, как в свинячем сажке. Ничерта не видно даже днем! Говорю я! Черт это! Черт и никто боле!

— Да какой черт-то! — Сплюнул в очередной раз дед, — нету никаких чертей! Нету и баста!

— А вот, — подбоченилась женщина, — коль такой умный, так давай! Сходи в дежурку, да сам посмотри! Ты тут промеж нами всеми мужик!

— Ну… я… — замялся дед, — не знаю… Может, и не черт… а Вдруг... — он забубнил себе под нос и отвернулся. Нервно закурил.

— Ладно, — хмыкнул я, — пойдем проверять, что за чудо на вас напало.

— Ой! — Заломила руки Наташа, — и не боитесь?! Оно ж вас разорвет!

— Глянем, — подмигнул я ей, — тут пока погодите. Сейчас я вернусь.

Я взошел по крутым ступенькам, откинул деревянную, в щелях дверь. Внутри и правда было темно. Если бы не дневной свет от распахнутой двери, внутри все походило бы на загустевшие сумерки. И казалось, на первый взгляд, было тут пусто. Ни души.

Когда я зашел внутрь, снаружи все ахнули, но приближаться к входу испугались.

Я пошел медленно и аккуратно, ловил каждый звук. Были у меня идеи, что могло так напугать колхозниц. Но чтобы проверить их, нужно быть тише воды ниже травы. Ну и держать ухо востро.

Воздух внутри дежурки был душный и затхлый. Единственный скромный лучик света пронизывал полутьму под крышей. То пропускала свет дыра, в которую, по мнению Юлии, забрался черт.

У стенок растянулись простые деревянные лавки, на которых и располагались колхозницы. В дальнем углу неровным шалашиком стояли тяпки с граблями. Я вышел на середину помещеница, прислушался, посмотрел по сторонам.

— Ну чаво там? — Раздался снаружи женский голос, — не видать черта-то?

Я не ответил, а только медленно опустился к полу. Заглянул под лавку и улыбнулся.

— Так вот что за черт тут примостился, — прошептал я тихо, — ну, иди сюда, чертяка!

Когда я аккуратно, спиной вышел к колхозникам, все снова ахнули.

— Живой! Ты смотри-ка!

— Черта-то видел?! Там он засел?

— Да нету там никакого черта, бабки! Говорю я, нету!

— А че это молодчик в руках несеть? Черное!

— Черное несеть!

Все заголосили, бабы подняли визг.

— А ну, тихо! — Крикнул я через плечо, — тихо, вам говорю! Ни то черта своего напугаете!

— Я ж сказала! — Гордо заявила Юлия с зычным голосом, — сказала, что черт там сидел! Понял?! — Она надменно посмотрела на старика-шофера, — понял, пень старый?!

Старик не ответил. Он раззявил беззубый рот, расширил полувыцветшие глаза.

— Покажи нам черта! Покажи!

— Ой! Нет! Не показывай! Страшно!

— Страшно?! — Шутливо крикнул я, — а я вам все равно покажу! Глядите!

Глава 11

Все ахнули. На моих руках свернулся калачиком напуганный рыжий кот. Он смотрел на всех большими, широко раскрытыми глазами.

— Вот он, — сказал я с улыбкой, — ваш черт.

— Так это ж, — начал дед с трудом закрыв раззявленный рот, — и ни черт ни какой вовсе.

— Точно? — Рассмеялся я и посмотрел на колхозницу с зычным голосом, по имени Юлия, — точно ль не черт?

Женщина проморгалась, и даже глаза протерла. Хотела было что-то сказать, но промолчала. Правда, другие голоса загомонили вокруг:

— И правда, не черт.

— Это что ж? Кот нас всех чуть не до смерти перепугал?

— А кот-то, гля какой красивый!

— И правда, красивый, — спустился я с лесенки, — крупный. Видать, мышелов.

Колхозницы опасливо приблизились. Кто-то из них неуверенно потянулся к коту и решился погладить. Спустя минуту почти все, кроме Юлии и Наташка гладили рыжего мышелова.

Женщины извинились перед дедом. Тот заявил с гордым видом:

— Да ничего бабаньки. Пустяки это все! У страха глаза велики! — Потом дед посмотрел на меня, — А ты, чей такой, молодой, а?

— Зимлицын, — сказал я с улыбкой, — Игорь меня зовут.

— Сёмки Землицына сынок? — Удивился дед.

— Ага, — кивнул я.

— Ну спасибо тебе, тогда, — улыбнулся дед, приблизившись, шепнул, — а то мне от ентих баб спуску б не было бы. Упрямые они, что твои овцы!

— Ты что там мелешь, дед? — Услышала вдруг Юлия, — м-м-м-м?

— Ничего-ничего, — испугался он, — давайте уж загружаться обратно. Нам на свеклу надо!

Женщины стали возвращаться в дежурку. Испуганного кота я отдал деду-шоферу, а тот взял животинку в кабину.

Поцарапанная Наташа замерла, когда проходила мимо кота, сидевшего на дедовых руках. Ее загорелое лицо снова запылало румянцем. Она опустила большие глаза к земле.

— Спасибо вам большое, — прошептала она смущенно, — что от черта нас огородили. Хоть и не чертом он оказался, а только котом.

— Зеленкой намажься, — сказал я с улыбкой, — Царапины глубокие. А ты весь день будешь в пыли да в земле.

— Так, у меня нету, — заморгала она своими большими глазами.

Тогда я спросил зеленки у деда. У того в машине не оказалось аптечки. Пришлось мне доставать свою.

— Наташка! — Крикнула ей женщина с порожек дежурки, когда девушка ждала у моей машины зеленки — чего там капаесся? Ехать нам надо!

— Щас приду, Юля Иванна! — Отозвалась Наташа звонким голосом.

— На вот, — спрыгнул я с подножки, протягивая ей зеленый с грязно-белым колпачком пузырек.

— Спасибо, — смутилась она, — только сейчас я уже ранку полить не успею. Мне ехать надо.

— Ну, на с собой, — я насильно вложил флакончик в худенькую руку девушки.

— А вы? А вдруг вам надо будет?

— Да проживу, как-нибудь, — сказал я, залезая в машину, — беги давай.

— Спасибо! — Крикнула девочка, — спасибо вам большое, Игорь Семеныч!

Колхозные пруды располагались на низу. Еще в пятидесятых годах, когда станица Приречная стала Красной, начались работы по прокладке каналов от бегущего рядом быстроводного Урупа. Каналы эти нужны были для орошения обширных сельскохозяйственных полей, которые так удачно находились в низине.

Ну и отвели от тех каналов несколько прудов, которые заселили рыбой. Туда и нужно было нам свезти весь сор из амбаров на корм рыбам.

Я поехал вниз, к прудам. Включил пониженную передачу, чтобы проще было править груженый газон с горки. Передо мной протянулась длинная, широкая насыпь, по которой бежала гравийная дорога. Впереди она разветвилась. Направо бежал широкий, укрытый тополями путь к огородней бригаде. Налево заворачивала дорога поуже. Вела она к длинным ребристым парникам, а за ними по каменному мосту через канал и лежали колхозные озера.

Я ехал и наслаждался местной природой. Небо было чистым и синим, лишь кое-где пробежит по нему пушистое полупрозрачное облачко. По кабине гулял легкий прохладный ветерок, трепал мне волосы. И казался я сам себе сейчас, счастливейшим человеком во всем мире. Добавляли этого счастья и виды, развернувшиеся вокруг.

Справа, до самого горизонта, куда ни глянь, протянулись поля. Золотистое поле семечки глядело на солнце. Кое-где подсолнухи уже склонили к земле потяжелевшие головки. Там, справа, расположились длинные построенные из стали и стекла парники. Их крыши блестели на солнце, зайчиком слепили глаза.

Слева же шумели на ветру зреющие хлеба. Вдали, за зеленовато-синей ниточкой канала зеленело люцерновое поле на прокорм колхозной скотине.

Уже через несколько минут был я на озерах. Их округлые, подернутые рябью блюдца блестели на летнем, поднимающемся к зениту солнце.

То озеро, на которое нужно было везти груз, было со всех сторон окружено кустами и редким, но не позволяющем пройти самосвалу лесом. По берегам тут и там сидели рыбаки, помахивали бамбуковыми удочками.

Подъезд к озеру был только один. Там примерно третья часть берега, очищенная от растительности, полого спускалась к воде. Кое-где круто поднимались над нею черноземные бережки.

Самосвалы очередью выстроились на дороге, сгружая по двое, по трое содержимое своих кузавов. Оно желто-серой массой просыпалось в воду. Стелило над водою свою пыль.

Пришлось ждать очереди на разгрузку. Обратно то и дело проезжали пустые газоны. Передо мною стояли Микитка и Казачок. Я видел, как выбрались они из своих машин и о чем-то болтали у колеса Казачковского газона. Из машины хрипловато звучала песня велосипедистов:

Трудно было человеку

Десять тысяч лет назад,

Он пешком ходил в аптеку,

На работу, в зоосад.

Он не знал велосипеда,

Слепо верил в чудеса,

Потому что не изведал

Всех достоинств колеса!

По правую сторону от озера, в низинке развернулось очередное поле семечки. На земляной, проезженной тракторами дороге, блестели на солнце две машины: новенький ВАЗ 2121 “Нива”, и стоящая с ним нос к носу ГАЗ-24 “Волга”.

Разговаривали там одетые по-чиновничьи мужики. Один из них под брюки зачем-то носил высокие кирзачи. Он увлеченно охватывал широким жестом поле и что-то объяснял второму. Второй же, высокий и в очках кивал. Приглаживал непослушный на ветру волос.

В одном из них узнал я колхозного агронома Сергея Александровича Николаенко. Одно время, после переезда из станицы я поддерживал общение с его сыном Сашей. А вот второго мужика в черных очках я не знал.

Из мыслей меня выбила пустая машина, пробежавшая в обратном направлении. Микитка и Казачок запрыгнули по газонам и поехали к озеру. Я дал газу, продвигаясь следом.

Микитке я снова помог выгрузиться. Руководил машиной, пока он медленно, сдавал по пологому склону вниз, к воде.

— Хватит! — Крикнул я, — давай кузов!

Микитка кивнул мне через открытую дверь. Глянул назад. Дал газу и двигатель заурчал на два тона выше. Зашипела гидравлика и кузов стал медленно подниматься. Сквозь расцепленные ранее задний борт посыпался в воду ячменный сор.

Когда Микитка опорожнил машину, дал газу снова. Несмотря на то что берег в этом месте был утрамбован застарелым гравием, колеса скользко провернулись. Машина все же тронулась и поехала, гремя запорами заднего борта.

— Тебе помочь? — Спросил я Казачка, — или сам?

— Сам-сам, — уверил он, выглядывая из окошка, — ты за меня не переживай, Игорь. Уж справлюсь с выгрузкой!

— Ну давай, Казачок, — сказал я с улыбкой и отправился к своей машине.

Газон Казачка загудел, медленно поехал к воде задом.

Когда я вышел на дорогу, увидел, как идут мимо схода к берегу несколько девчонок-колхозниц.

Звонко смеясь и щебеча о своем, они топали в сторону огородней бригады.

— Катька! — Внезапно услышал я высокий голосок Казачка.

Одна из девочек, ярко-рыжая с усеянным веснушками лицом обернулась. Я обернулся тоже.

— Ты что, Катька! С городу вернулась?! Когда это ты успела! — Казачок высунулся из кабины и кричал ей, махая кепкой.

— Гена! — Пискнула девочка и побежала вниз к машине.

— Катька!

Я даже сказать ничего не успел.

— Ща! — Только и крикнул Казачок.

Когда он хлопнул дверью и хотел, видимо, остановить машину на ручнике, то засуетился в кабине, должно быть, от волнения. Внезапно, вместо того, чтобы остановиться, газон рыкнул выше и рывком дал задний ход. С громким всплеском машина вошла в озеро до середины кузова.

Девушка застыла на бережку, испуганно закрыв рот руками. Шоферы оставшихся двух машин повыскакивали из кабин. Торопливо пошли к утонувшему газону. Я присоединился к ним.

— Я щас, мужики! Все у меня нормально! — оправдывался из кабины Казачок, — сейчас выберусь!

— Да не, — сказал бывалого вида мужик в белой рубашке с закатанными рукавами и серой фуражке, — только в ил глубже провалисся.

— Тут трактор надо, — добавил второй, помладше, с яркими белесыми усами, — надо трактор из огородней гнать. Ближей всего будет. Только не найдете их там щас. Все в поля ушли.

— Да зачем трактор? — Продолжал Казачок, — я сейчас сам!

— Сам ты не сможешь, — вклинился я, — правильно сказано было. Зароешься глубже в ил.

— Да не! Сейчас!

— Геночка! Ты целый?! — Будто бы очнувшись от произошедшего, запищала рыжая девчонка.

— Да целый то он целый, — ответил я, — только педали путает с радости. А ты кем ему будешь?

Девочка не ответила, опустив карие глаза, зарделась, отчего на ее щеках веснушки проступили еще ярче.

— Понятно, — сложил я руки на груди, — то-то он распереживался. Ты давай лучше, иди, куда шла. Никуда не денется твой Генка.

— Ну как же я его брошу? — Удивилась девочка.

— А ты его что? — Улыбнулся я, — голыми руками тянуть собралась. Иди давай. Вытянем. А то под твоим взглядом он еще каких-нибудь делов натворит.

— Я щас! Щас! — Не унимался Генка Казачок.

Когда он дал газу, колеса заднего моста, почти полностью провалившиеся под воду, вскипятили озеро под машиной. Принялись выбрасывать ошметки ила. Кузов просел ниже.

— Тпр-р-р-ру! — как конячке просигналил Генке я, — зарываешься!

Казачок высунулся из машины, оглянулся и зачем-то дал еще газу. Над задним мостом забурлило снова, и машина еще слегка опустилась.

— Да тихо, говорять тебе! — Закричал бывалый, — щас совсем под воду уйдешь! Газон твой, чай не подводная лодка!

Усатый только сплюнул.

— Что у вас тут происходит? — Спросил неизвестно когда приблизившийся мужчина в очках.

Вместе с ним пришел и агроном Николаенко.

— Да вот, — вздохнул усатый, — залез по самые ноздри в воду. Надо тянуть, товарищ зампред.

Зампред? Зампред председателя колхоза что-ли? Я окинул взглядом мужчину в очках. Высокий, узкоплечий, с полным, но добрым лицом и густыми бровями. Было ему на вскидку, уже за сорок пять. А самое главное, я такого не знал.

В прошлой моей жизни зампредом был Сергей Петрович Рахманинов. Невысокий лысоватый мужчина с пушистыми усами. Очков он не носил, зато была у него привычка курить трубку, подаренную ему кем-то из народных депутатов.

Председателем же колхозники тогда, в прошлой жизни, избрали Ивана Яковлевича Анисимова. Мужик хороший, душа компании, добрый. Вот только за воротник он стал плотно закладывать, аккурат когда я пошел в гараж шофером. Потому колхозом руководил Петрович. Интересно, а председатель тот же? Нужно бы расспросить кого-нибудь.

— Мда, Демид, — сказал зампред, — наломал он дров. Но это ничего, — зампред устремил взгляд темных глаз туда, где Казачок выбирался из кабины.

Генка же застыл на ступеньке, глядя вниз, целил спрыгнуть туда, где помельче. Когда он плюхнулся в воду, девочка аж пискнула.

— Тебя ж Катей звать? — Обернулся я к ней.

— Угу, — подняла она на меня перепуганные глаза.

— Ты где работаешь?

— На парнике, — повременив ответила она.

— Ну так и иди на парник. Что среди рабочего дня по озерам болтаешься?

Казачок, мокрый, со слипшимися на лбу волосами, вынырнул из-под воды, отплевался. Глуповато улыбнулся своей Кате.

— Незадача вышла, — сказал он с растерянной улыбкой и зашагал к берегу.

— Ничего, — начал зампред, — с кем не бывает. Я тоже водителем когда-то был. Только в сельпо. Так, однажды утопил свой Пирожок. Краном пришлось его вылавливать.

— Эт вы как умудрились? — Удивился бывалый.

— А вот, Митя, — сказал добродушно зампред, — как-нибудь расскажу. Но тут без бутылки никак.

Мужики засмеялись.

— Ну что, – Вздохнул зампред, гладя на агронома — заворачивай, свою Ниву, Сергей Александрович. Езжай на огороднюю, за трактором.

— Да как же так-то? Нам с вами еще на другие поля надобно! А так весь, — он хлопнул по листам желтоватой бумаги, что держал в руке, — график наш коту под хвост!

— Ну и что теперь?

— Ну мы поедем, — пожал плечами бывалый, которого назвали Митей, Виктором, значит, — на обратную дорогу. Может, по пути встретим трактор. Или я загляну в огороднюю.

— В начале дня трактора так просто не добъесся, — покачал головой зампред.

— Давайте я его дерну, — сказал я зампреду, — возьмем на буксир, и в два мотора вытянем.

— Закопается сильнее в ил, — поджал губы усатый, по имени Демид.

— Не закопается, если все сделать правильно, — ответил я.

— А тебя как звать, молодой? — Посмотрел на меня зампред.

— Игорь Землицын, — ответил я.

— Семена Землицына сын, значит?

— Значит. А вас?

— Евгений Макарович Щеголев, — удивился зампред, — а ты не знаешь, что ли?

— Да откуда ж мне, простому парню знать, — прикинулся я дурачком. — кто у нас колхозом командует? Мое дело в масле ковыряться, да руль крутить.

Не хотелось мне с колхозными чиновниками объясняться, почему я половину из них не знаю, хотя живу тут, в Красной, с самого рождения.

Зампред одобрительно кивнул. Потом поджал губы, подумал пару мгновений, сказал:

— Ну, попробуй. Только вряд ли у тебя что выйдет. А зароется он глубже, сам будешь с лопатой в воде копаться, ил подрывать.

— Не буду, — ухмыльнулся я, — только тут нужно с умом подойти. И перво-наперво, опорожните все свои самосвалы, чтобы машины не мешали маневрировать. И надо, чтоб новые обождали, к берегу не прижимались. Мне простор нужен.

— И правда, — ответил бывалый Виктор, — что стоять, языками зря мести? Пойдем, Демид. Сгрузимся.

Казачок загородил своим самосвалом все пространство на пологом берегу, и потому остальным пришлось поднимать кузова подальше, на крутобережье. Я же оставил свою машину груженной.

Потом подогнал ее задом к берегу. Принялся соединять буксиром наши с Казачком самосвалы. Для этого, правда, пришлось залезть в воду. Но делать было нечего. Кроме того, подсказал я и Казачку машину опорожнить, что б его газон был легче, и не создавал на задние колеса такого давления.

— Может я, давай, за руль утопленника сяду? — Спросил Виктор.

При этих словах Казачок виновато опустил взгляд. Было видно, как молодому шоферу стыдно за свой промах.

— Да не, спасибо, дядь Вить, — сказал я, — мы сами справимся. Генка вырулит, — посмотрел я на Казачка.

Тот поднял на меня благодарный взгляд.

— Ну как знаешь, — вздохнул Михаил, — но на огороднюю я все равно заскочу. Может, добуду вам трактор.

— Думаю, — я уселся на гравий, принялся выливать воду из ботинок, чтоб не занести в кабину, — нам он будет без надобности. Вытянемся.

— Хм, — только и сказал шофер, а потом вернулся к машине.

Самосвалы уехали. Агроном перегородил гравийку своей Нивой. Оба они, с зампредом остались посмотреть. Я слышал, как перед этим они шептались:

— Ну что, Евгений Макарыч, поедем? Нам еще на соседнее поле надо.

— Обожди, Сережа. Посмотреть хочу, как машину высвободят.

Зачем это ему надо? Не знал я. Может, приметить хочет молодого шофера?

— Ты давай только, — шепнул я Казачку, перед тем, как он собрался идти вброд, до кабины, — давай не опростоволосся второй раз. Внимательнее будь.

— Спасибо, что дал мне ошибку свою поправить, — благодарно посмотрел на меня Казачок.

— А кому ж еще ее править, кроме как тебе? Давай! Машины ж задерживаем! Еще надо глянуть, заведется ли твоя. А там уж посмотрим.

***

Евгений Макарович наблюдал за молодыми водителями.

Однако, интересовали Евгения совсем не машины. Ему было все равно, вытянут ли газон из беды или так он в озере и останется. Хотел он посмотреть на Землицына.

Игорь показался ему толковым и решительным парнем. Способным, одним словом. А самое главное, выглядел он как человек, кто много делает, но не очень-то думает. А именно такие шоферы ему и были нужны для их с директором сельпо маленького пока еще, но обещающего быть прибыльным дела.

Глава 12

— Слушай, Игорь, — сказал мне Казачок, перед тем как опустошать кузов своей машины, — а может и тебе нужно самосвал тоже разгрузить? Он же тяжелый! Нагрузка на мотор будет огого!

— Ничего, — хмыкнул я, — справится. Ты, давай, лезай в кабину. Время зря тратим.

Сказав это, я оглянулся, наблюдая за тем, как к Ниве подъезжает новый самосвал. Агроном Николаенко замахал руками, подбежал к кабине грузовой машины и перекинулся двумя словами с водителем. Видимо, попросил его подождать.

Казачок наперекор мне ничего говорить не стал. Вброд вернулся к самосвалу, мокрый как цуцик, залез в машину.

Я вернулся в свою. Глянул в зеркало заднего вида на Генкин грузовик. Когда завел двигатель, мотор зарычал, срываясь в высокие тона под педалью газа. Казачковская машина тоже едва заметно вздрогнула, в момент запуска двигателя.

Выглянув из окошка, я оглянулся, махнул рукой, давая Казачку сигнал поднять кузов. Мотор Гениной машины высоко завыл. Железный ковш кузова стал медленно подниматься. Зерновой сор посыпался в воду, запылил все вокруг желтоватым прозрачным облаком. За машиной образовалась небольшая горка, выглядывающая из воды, по бокам кузова. После этого кузов стал медленно опускаться в прежнее положение, пока гулко не грохнул о раму машины.

Теперь пришло время тянуть многострадальный газон.

— Готов?! — Заорал я сквозь шум моторов.

Через его ветровое стекло увидел, как Казачок торопливо закивал, показал большой палец.

— Поехали! — Крикнул я и нажал педаль газа.

Тяжелый груженый самосвал натужно двинулся вперед. Заглядывая в зерколо, я увидел, как толстый железный трос натянулся, дернул казачковский газон.

В следующее мгновение я почувствовал, как прокручиваются задние колеса. Услышал, как скользкий камень берега защелкал по железному кузову и днищу.

Тем не менее получалось. Машина Казачка коротко рванулась вперед, вокруг нее почернела, забурлила зеленоватая озерная вода. Из-под колес полетели комья грязи и струи воды.

Утонувший газон сначала слегка просел, а потом резко подпрыгнул, выбираясь из ямы. Кузов накренился вправо, и машина, наконец, пошла быстрым ходом, разбрызгивая воду и гоня к берегу волну. Вместе мы выехали на берег, а потом и на дорогу.

Машина Казачка, по самые колеса в илу и грязи, гулко обтекала водой. Из кузова исходили целые потоки.

— Вот и искупался! — Крикнул Казачок, спрыгивая на землю.

— Ты смотри! — сказал мне зампред, когда я выпрыгнул из машины, — смог! Лихо ты его вытянул!

— Ай, — отмахнулся я, — да что там.

— Еще и на груженой, — поддакнул зампреду агроном Николаенко.

— Берег скользкий, — начал объяснять я, — а груз давит машину к земле.

— И сцепление с грунтом крепче выходит, — задумчиво тронув бритый подбородок, догадался зампред, — а буксируемую машину ты решил облегчить.

— Совершенно верно, — кивнул я.

— Надо ж как оно вышло-то! — Подошел к нам Казачок, — машина у тебя была тяжелая, а потянула и свой, и мой вес!

— А ты что лыбишься, как сивым мерен? — Строго сказал Казачку агроном, — тебя… да за такое вождение…

— Ну-ну, товарищ Николаенко, — улыбнулся добродушно зампред Щеглов, — ты щас парня напугаешь так, что он и за руль сесть не захочет. Бывают промахи. Дело житейское. Главное, что машина цела-целехонька. На ходу осталась. Только, — он окинул грязные колеса казачковского газона взглядом, — малость вымыть ее надо.

— Да это уж, — растерянно потер шею Казачок, — мне как два пальца! Главное, что не утоп!

— Молодец, Землицын, — посмотрел на меня покровительственно зампред, — хорошо сообразил. Надеюсь, — протянул он мне свою холеную руку, — доведется нам еще с тобой повидаться. С такими колхозниками, как ты, я хочу знакомство иметь.

— Да чего уж там, — пожал я его ладонь, — машина утонула, надо было вытащить, вот и вытащил.

Вдали загрохотал матор. Мы все обернулись. По гравийной дороге шел, выдувая выхлопной черный дым, синий белорус. Его большие колеса валко вращались на пониженных передачах.

— Витя не наврал, — хмыкнул зампред, — выловил для нас трактор.

— Поздновато уж, — рассмеялся Казачок.

Трактор стал перед Нивой. Тракторист выбрался из открытой уже двери. Спрыгнула на землю и быстрым шагом пошел к нам.

— Что, — приблизился молодой мужик чуть за тридцать, снял плоскую кепку-восьмиклинку, — все уже? Не нужен трактор?

— Да не. Вытянули.

— Мда, — потер он коричневую шею, — только зря прокатался.

— Да ничего, — заговорщически ухмыльнулся зампред, — у меня в машине квас есть. Пойдем, выдам тебе, дорогой товарищ, целую бутылку! Будет тебе компенсация от колхоза за потраченное рабочее время. А за одно и тебе, Зимлицын квасу дам. Заслужил ты его. С мужиками напьетесь.

Тракторист хмыкнул, кисло скривился в улыбке, сказал:

— А градус в том квасу имеется?

Все рассмеялись.

— Ну какой-то, — сказал зампред, — имеется. А ты, — он посмотрел на меня, — Игорь, захаживай как-нибудь к нам в контору. Я про тебя замолвлю словечко перед председателем. Нам такие шоферы, как ты нужны, — загадочно сообщил он.

— Ну что ж, — хмыкнул я, — зайду, как будет время.

Рабочий день, как обычно, закончился в пять. К этому времени и мы сами и наши машины покрылись мерзкой ячменной пылью. Она саднила кожу, серой пленкой покрывала кузова самосвалов.

И без того грязная машина Казачка, загрязнилась еще сильнее: на влажную и вонючую озерную грязь налипла дорожно-амбарная пыль. А потом, все это добро запекло в корку щедрое летнее солнце.

Над Казачком, еще когда он добрался до тока, стали подтрунивать молодые девки:

— А ты, где это Генка, так машину выделал, да еще и сам промок до ниток?

— Уж никак на свинарник ездил? По колхозному базу свиней в кузове катал? — Смеялись они.

— Да не, — оправдывался Казачок, — это я на спор на газоне колхозный пруд переехал!

— И на что же спор был? — Заинтересовалась одна из девушек.

— А кто выиграет, — Генка спрыгнул со ступеньки и поплевал на палец, оттянул его, — тот всем мехтокавским девкам дает по оттяжному! Да прямо в лоб!

В общем, нельзя было машины так оставлять. Потому погнали мы наши грязные самосвалы на Уруп выкупать.

Хотя был уже вечер, кубанское солнце еще жарко припекало, а ветер, что гонял на низу с утреца, к этому времени успокоился. Стояла тихая погода.

Не доехав до гаража, мы цепочкой свернули вниз, на Чапаева. Там, по широкой, усаженной зелеными раскидистыми орехами улице, поехали на низ, к Урупу. Только остановились сначала у колонки напиться воды.

— А ты че, Микитка, — утер я мокрые от свежей воды губы, пропустил Казачка к железному столбику уличной колонки, — весь день как рыба? Чего молчаливый такой?

Микитка смутился, опустил взгляд. Я понимающе посмотрел на него. Оглянулся. Казачок припал к сильной кристальной струе губами. Жадно пил.

— Отойдем. Не бойся ты ничего, — сказал я Микитке, — и Серого не бойся. Это ж он тебе велел со мной не разговаривать?

— Угу, — покивал Микитка, — сказал, что худо мне будет, — он вздохнул, — если заговорю с Землицыным. С тобой, стало быть. Что не возьмет он меня в люди, когда сам выпутается из станичной жизни.

— Выпутается из станичной жизни, значит? — Хмыкнул я, — и чем же ему станичная жизнь не мила?

Микитка, видимо, решив, что сболтнул лишнего, даже закрыл ладонью губы. Испуганно посмотрел на меня. Я хотел расспросить Микитку, о том, как вышло-то, что он попал под такое дурное влияние Серого, но видя, как парень меня сторонится, не стал я на него давить. Казалось мне, что во что-то недоброе хочет Серый и Микитку и Кашевого, а может и других мужиков втянуть.

Газон Казачка, что ехал впереди моего, оставлял на песчаной, речной почве четкие следы шин. Дорога на речку пролегала вдоль хлебного поля, что колыхалось мерным желтым морем. Потом же, ближе к реке, кое-где начинался песок.

Берега реки же окружил плотный лиственный лес. Он зеленой стеной высился справа от кабины.

Обратив глаза к небу, я увидел, как высоко над нами пролетела большая цапля. Если прислушаться, можно было уловить крик перепелки, гнездящейся где-то в полях.

Когда мы завернули к реке, вдоль дороги пошли густо расти кустарники. Игольчатый тёрн прятал в своей листве еще зеленые плоды. Кизил размахнулся ветками с вислыми зелеными листочками. Грел на солнце незрелые ягодки. Шиповник кутался в белых цветах ползучей жимолости.

Преодолев небольшое ручеек, мы выехали на речной простор. Тут кусты заканчивались, и разворачивался широкий землистый берег. С этой стороны он только кое-где зарастал лесом. На том же берегу лес царствовал, открывая время от времени, узкие песчаные бережки.

Нам нужно было найти, где помельче, чтобы загнать машины прямо в реку. А река, между тем была красива. Сквозь зеленоватые воды ее просвечивали разноцветные камешки, усеявшие собою дно. Быстрина сменялась заводями, на берегах которых покоились засохшие сломы деревьев.

Мы поехали вдоль берега. Прошли широкий гравийный пляж. Даже сейчас трудились на нем колхозники. Белорус, вооруженный ковшом, загребал речной гравий, нагружая смирно ждущий газон.

Это место нам, конечно, не подходило. Потому проехали мы еще метров триста вниз по реке. Остановились, когда нашли мелкую быстрину.

Река в этом месте бежала едва-едва над разноцветным каменистым дном. Может быть была тут она чуть выше колена. Далее, уходя в глубину, река заворачивала за большой, вдающийся в русло, лесистый берег.

— Вот, — спрыгнул я с подножки, — тут, что надо. Тут и отмоемся.

— Запаришься мыться, — сказал Казачок, выгружая из кабины три ведра, одно в другом, которые мы выпросили у девок на току.

Он подошел к грязному, в песке колесу, поскреб пальцем засохшую грязь.

— Отдирать тут все до ночи придется.

— А зачем отдирать? Мы просто искупаемся и все, — хмыкнул я.

— Ну потом-то да, — поежился Гена, — у меня вся шея зудит, будто там целый муравейник поселился.

— Ноги чешутся в башмаках, — буркнул Микитка.

Внезапно показалось мне, что за спиной Генкиной, в разлапистых кустах, которые обрамляли лесную стену, что-то шевельнулось. Вроде бы, проскользнул тихий шепоток человеческого голоса.

— Ты чего, Игорь? — Удивился Казачок, — в лес смотришь, как твой волк.

Я прислушался еще полминуты. Поводил взглядом по приречным кустам, но ничего не высмотрел.

— Да ничего. Показалось что-то. Я о том говорю, что машины сейчас купать будем. Чтобы быстрее. А потом по земельке утрамбованной поедем через поля, через огороднюю. Там на Ленина и в гараж.

Парни переглянулись. Я же, не теряя времени запрыгнул в машину, завел двигатель. А потом двинул вперед, прямо в реку.

Машина сошла по гравийному плоскому бережку, колесами подняла зеленоватую речную волну.

И тогда я принялся кататься по руслу взад вперед, заливая кузов водой. Плеск шел такой, что аж ветровое обливало. Дворники не успевали отбивать воду.

Резвился я от души. Время от времени выглядывал из кабины, подставляя свежим брызгам и ветру лицо. В этот момент казался я себе просто ребенком, занятым беззаботной игрой.

Жмешь вперед и видишь, как из-под кабины идет большая волна! Брызги заливают капот! А вот, метров через сто, темнеет река, уходит в глубину. Включаешь нейтральную и выжимаешь тормоза, чтобы не нырнуть носом в темные урупские воды, а потом несешься назад до самого навала, который бревнами своими и отгородил это мелководье от остальной реки.

Остановился я, только когда почувствовал, как намокли и стали тяжелыми барабанные тормоза. Отогнав машину к тому берегу, выпрыгнул.

— Вот это я понимаю, купание! – Крикнул с суши Казачок, — вот это я понимаю!

А потом и он запрыгнул в газон, согнал самосвал в воду и принялся гонять туда-сюда, обдавая мою машину волной до самого кузова.

— Да тиши ты, черт неугомонный! — рассмеялся я, отплевываясь и обтирая лицо от воды, когда брызги залили и меня, — ни то устроишь потом!

— Виноват! — Смешливо крикнул Казачок из кабины, и отъехал на тот берег. Выпрыгнув, принялся отдирать плоским камнем размякшую озерную грязь с резины колес.

Третьим пошел Микитка. Парнишка поплескал свой самосвал скромно. Поездил немного туда-сюда и прижался к козачковському берегу, рядом с его машиной. Выбравшись, стал поливать ее с ведра, тереть тряпкой.

Я набрал ведро. Забравшись в кузов, обдал им внутри. Хотел, было спуститься за вторым, но замер. Увидел, как что-то цветастое мелькнуло в кустах на том берегу. Теперь я уж точно понимал, что есть там кто-то. Вот только кто?

Спрыгнув на камешки бережка, я с трудом пошел через течение.

— Казачок! — Крикнул я.

— Ммм? — он обернулся.

— Не видал ли ты кого на том берегу?

Казачок удивленно поднял брови. Выглянул из-за машины. Поглядел на бережок.

— Да нет, — пожал он плечами, — нету там ничегошеньки.

— Есть, — Микитка, насильно расталкивая речную воду, приблизился к нам, — я тоже видал. Прячется кто-то по кустам.

— Ладно, — нахмурился я, — а ну, стойте здесь. А я пойду гляну, у кого это там нашелся повод прятаться.

***

В это время дома у зампреда Щеглова

Пашка Серый опрокинул стопку. Настойка, отдающая легким ягодным вкусом, приятно протекла в горло. Пашка не поморщился, зато сладко причмокнул.

— Нравится? — Улыбнулся Евгений Макарович.

— Угу, — утер губы Серый, взялся за жесткую зеленую грушу. Звонко хрустнул ей. Несмотря на жесткость, груша была сладкой.

— Настойка собственного приготовления, — похвалился зампред, — самогон мой, очищенный. Малина, смородина да алыча тоже с огорода. Я, понимаешь, люблю, когда все свое.

— Угу, — пережевывая жесткую мякоть груши, сказал Серый.

Вечером, после работы Пашка с зампредом договорились встретиться. Были у Евгения Макаровича к Серому дела. И Пашка догадывался какие. Догадывался, и прямо, скажем, не ждал от встречи ничего хорошего. Однако все еще надеялся уболтать добренького зампреда на одну вещь, на Белку.

Зампред и Пашка сидели во дворе большого кирпичного дома заместителя. Они расположились под капитальным навесом, что соединял дом с летней кухней, в которой была даже баня. Да что баня! Во дворе был даже собственный водопровод.

Серый с некоторой завистью посматривал на двор зампреда, однако старался ее не показывать. Хозяйка, полная, но красивая женщина по имени Вера Павловна, работающая в колхозе счетоводом, заботливо накормила Серого первым — супом с лапшой и вторым — толченкой с жирной котлетой из свинины.

Закончили ужин наливкой и фруктами.

— Ну теперь, — начал зампред, — давай, Паша, поговорим с тобой о деле.

— Давайте, — вдохновленный таким приемом, Пашка осмелел. Он ожидал, что его станут ругать, но теперь решил, что избежал выволочки.

— Напомни мне, пожалуйста, — сказал зампред, — зачем ты должен был поехать в Новороссийск?

Пашка потемнел лицом, понимая, что все же не избежит неприятного разговора.

— За шифером.

— Что ты должен был сделать потом?

— Добраться до Армавира, — сглотнул он, — и загрузить все, что сверх накладкой, на склад, которым ваш брат руководит. Остальное в Красную.

— А что же ты, дорогой мой товарищ, сделал в итоге? — Уже более холодным и строгим голосом сказал Евгений Макарович.

Он снял очки, лицо зампреда от этого стало каким-то жестким и даже злым.

— Никуда не поехал, — сглотнул Серый снова.

— Угу. И все только из-за твоей безалаберности, Паша, — сказал зампред холодно, — все наше дело ты сорвал. Наши, хм… товарищи с Новороссийского Коммунара, очень расстроились, когда на завод от меня не пришла машина. И все потому, что ты за ней, за машиной своей, не уследил.

— Я же сказал вам, — Евгений Макарыч, — случайность это. Мне завгар вовремя помпу не выдал. И пришлось на этой доезжать. Это егошняя вина, не моя, — оправдывался Серый.

— Твоя, Паша, — закивал зампред, — твоя. Потому я даже не знаю, надо ли мне с тобой работать. Или кого получше найти. Такого человека, который будет надежным. Не подведет.

У Паши от этих слов аж мурашки побежали.

— Так я же, — он сглотнул, груша перестала лезть ему в горло, — я же привел вам троих шоферов. Надежных. Кашевой, Игнатов, то есть. — стал загибать он пальцы, — Микитка, Серега Мятый. Все ж они со мной. И я каждого в кулаке, — он показал свой тонкий, но крепкий кулак, — держу. Никуда они от меня не денутся.

— Их то держишь, Паша, — Макарыч откинулся на стуле, посмотрел на него надменно, — а себя удержать не можешь. Сильный это был твой просчет. Очень сильный.

— Я поправлюсь, — Пашка аж встал из-за небольшого стола, — поправлюсь! Слово даю!

— Да не кричи ты, — отмахнулся зампред, — не кричи. Слова он дает. Ладно. Будет у меня на днях еще одно к тебе дело. Но имей в виду, не справисся, я подыщу тебе на замену кого другого. Колхоз большой. Найдутся еще охотники подзаработать. Вот, скажем, Игорь Землицын. Толковый парень. Думаю, найдем мы с ним общий язык.

Серый чуть ли не подпрыгнул от этих слов. Выпучил удивленно глаза:

— Землицын?! А он тут каким боком?!

— Пока никаким. Но я думаю, это пока. Хочу еще к нему присмотреться.

— Не надо присматриваться! Честное слово даю, что больше не повторю такой промашки! Вот дайте мне Белку, новую машину! Я на ней лихо буду грузы возить! Она и погрузоподъемней будет, чем моя пятьдесят вторая.

— Хм. А ты знаешь, — нехорошо улыбнулся зампред, — что получили мы сегодня еще и от Землицына заявление на эту “порченую” машину, а?

Глава 13

— На Белку-то? — Серый непонятно как расширил свои маленькие глубоко посаженные глазенки, — и что решите?

— Пока, — ухмыльнулся зампред, — еще ничего не решил. На рассмотрении егошнее заявление. А что я решу с машиной делать, зависит от того, кто из вас, как себя проявит, Паша. Потому, не безобразничай больше.

— Не буду, — понуро проговорил Серый.

***

Река Уруп.

В этот самый момент.

Я выбрался из воды и медленно затопал к кустам. Решил, что если шарудить там с наскока, можно согнать непрошеных гостей. А стало мне очень уж интересно, кто там шурует. Особенно когда услышал я со стороны леса девичьи смешки.

Остановившись не поодаль опушки, я крикнул наудачу:

— Эй, девоники! Ладно вам прятаться! Вижу я вас! Выходите, мы не кусаемся!

Потом замолчал. Прислушался. За кустами тихо звучали возбужденные смешливые шепотки.

Вдруг разлапистый можжевельник затрясся, зашуршал, и из кустов выбралась первая девушка. Пухленькая, но милая лицом, она смотрела на меня строго. Ее темные волосы были убраны в коротенькие косы. Цветастая юбка промокла у пояса. Такой же мокрой была и просторная, в цветочек, тонкая кофточка. Сквозь мокрую ткань просвечивала большая грудь, убранная в простой бежевый бюстгальтер.

— А остальные где? — Хитро хохотнул я.

На самом деле я не знал, одна ли там девушка, или их несколько. Просто решил спросить так, на всякий случай. Вдруг купятся?

— Ладно девочки, — сказала Пышка командным зычным голосом, — выходите уж. Засекли нас.

Кусты зашевелились сильнее. Позади Пышки вышли еще три девчонки. Высокая и худенькая, с очень смуглой кожей; низенькая, маленькая как воробушек, но с очень ясным и красивым лицом; и четвертая высокая, почти как я, фигуристая с тонкими лисьими чертами лица, большими глазами и толстой светлой косой, из которой она выбирала можжевеловые иголочки.

— Вот так команда! — Рассмеялся я.

— Что вы, бабочки, — улыбаясь крикнул Казачок, — забыли тут? Подсматриваете, что ли? Эко диво! Мне за девками доводилось, подсматривать, но чтобы они за мной, так это в первый раз в моей жисти случается!

Было ясно, что девушки тут делали. Все они были не старше девятнадцати, а их мокрая на грудях и бедрах одежда, ясно давала понять, что ходили они на речку ,чтобы искупаться.

— Мы подсматриваем?! — Возмутилась Пышка, — да, конечно! Это вы, видать, подсматривать за девками приехали! Я это сразу поняла, потому как слышу, машины едуть, а мы тут, в одном неглиже, ну и пришлось по кустам прыгать!

— От командирша, — рассмеялся я, — голосок, точно, как у прапора моего, если только был бы он молодой девкой.

Пышка зарумянилась. Ее толстенькие щечки загорелись красным. Я видел, как в глазах пышечки заблестели хищные на мужиков искорки. Ой и зря, ты булочка, на меня засматриваешься. Потому как, хоть ты и мила лицом, но уж пышки совсем не в моем вкусе всегда были.

А вот девушка со светлой косой мне и самому приглянулась. И бегали у нее в глазах точно такие же искорки, когда она на меня, совершенно не таясь и не стесняясь, поглядывала. Да смотрела она с достоинством, будто бы осознавая красоту своего лисьего лица и молодого девичьего тела.

— А ты что? — Хмыкнула Пышка, — тоже местный командир?

— Промеж нас, — я развел руками, — командира нету. Мы тут все как один шоферы. А что подсматривать за девками, — рассмеялся я, — мы бы, может, и рады. Так как же это делать, если вы в кустах, как куропатки, прячетесь?

— А нечего пугать, — заявила Лисичка, задрав остренький подбородочек, — купаешься тут, никого не трогаешь, и тут на тебе! Вы тут грохочите своими газонами. Так кого угодно напугать можно!

— Я смотрю, — хмыкнул я, — тебя, Лисичка, так просто не напугать.

Девушка широко раскрыла глаза, и будто бы слегка отпрянула. Ее по-девичьи тонкие пальцы застыли на длинной рыжевато-русой косе. Щеки, наконец, подернул румянец.

— А что ж вы не убежали, когда нас увидали? — Спросил я.

— Спросить хотели, — приподняла кругленький подбородок пышка.

— Это что же?

— Спичков у вас может есть?

— Спички? Зачем вам спички-то?

Высокая смуглянка, все это время державшая руки за спиной, показала наконец свою желтенькую авоську. В ней лежал бледный молодой картофель.

— Хотели мы, — продолжала Пышка, — после купания костер развесть, запечь картошки. На то выпросили в огородней молодухи. Да только спички, — она смешно шмурырнула маленьким носом, — забыли.

— Картошки, говорите? — Рассмеялся я, — ну что ж. Найдутся у нас спички. Да только есть у меня к вам встречная просьба.

— Это какая же? — повела Пышка тонкой бровью.

— Помогите нам машины помыть. Скоро сумерки, не хочется дотемна ковыряться. А мы вам за это не только спички, но и дров натаскаем, и огонь разведем.

Девушки переглянулись. Неожиданно Пышка в нерешительности начала мять ладони. А Лисичка, напротив, хмыкнула, задрала юбку, чуть не до середины бедра, да так, что слышал я, как сглотнул Казачок слюну, а потом завязала юбку узелком на бедре и решительно пошла к нам.

— Учти, — хитро улыбнулась мне Лисичка, — шоферок, нам большой костер надобен.

— Зачем? — Рассмеялся я, — или вы любите заместо картошки, уголья лопать?

— А потому что, — приблизилась Лисичка ко мне на расстояние вытянутой руки и гордо вскинула головку, — хочется мне так.

Я засмеялся еще звонче.

— Посмотрим, как работать будешь, Лиса. У нас социализм. По работе и награда.

Видя, как играет со мной Лиса, Пышка раскраснелась. Только теперь как бы от злобы. Она хмыкнула, и тоже забавно вздернула юбку на своих пухлых и загарелых ножках. А потом решительно пошла к воде.

Обе девчонки почти разом вошли в реку, и обе взялись именно за мою машину. Микитка с Казачком аж рты пораскрывали.

Остальные две девчонки переглянулись, вздохнули и оставив на сухом пне авоську, подвязали юбки и тоже пошли в воду.

В большой компании работа ускорилась. Мы быстро обмыли машины и выгнали их на берег обтекать. При этом, Пышка с Лисой, звали которых, кстати, Валентина и Иришка, словно бы соревновались за мое внимание.

Однако Пышка-Валя, видя, что больше внимания я оказываю Лисичке, перешла как-то на Микитку. Начала помогать ему с его самосвалом, расспрашивать всякое:

— А на что эта лампочка? А что это за рычаг такой? А быстро ли она едет?

Микитка отвечал скромно и очень смущенно. Но видно было по его взгляду, что и ему девочка эта нравится. К концу мойки, уж начала она им командовать:

— Ты чего, Никита, грязь пропускаешь? Видишь, вот тут, на кузове, пятно!

— Сейчас поправлю, — говорил Микитка, смущенно улыбаясь. А потом, кивая большой светлой головой, словно телок, шел исполнять задание.

На речку упали сумерки. Костер, сложенный из сухих, найденных прямо на берегу веток, потрескивал, бросал к небу искры. Мы ждали, пока он догорит на угли, чтобы заложить картошку.

С девочками мы подружились, и теперь, рассевшись на берегу, весело болтали о том о сем. Лиса, Ира, то есть, примостилась рядом со мной на большом бревне, что мы принесли для сидения. Пышка-Валя то и дело пыталась как-то тронуть Микитку. Тот, как бы сторонился ее.

— Нравится, Валька-то? — Шепнул я Микитке, когда девушки всем взводом удалились в лес по своим делам.

— Угу, — промычал он неуверенно.

— Ну так позови ее до дома довезти, — улыбнулся я.

— Да как-то мне, — начал Микитка, разминая пальцы, — неловко.

— Да брось ты это. С ними так надо: нравится девка? Так ей и говоришь сразу, мол, нравишься! Если даже откажет, не помрешь от этого.

— Валька мне нравится, — повторил он.

— И ты ей, — я улыбнулся.

— Откуда знаешь?

— Так вижу.

— Ну… Ну ладно, — он сглотнул, шерудя красноватые угли, — попробую.

— Ты не попробуй, а сделай.

— Эх, — вздохнул, вдруг Казачок, — жаль Катьки нету. Соскучился я по ней. Поеду в гости сегодня.

— Только самосвал где по дороге не утопи, — пошутил я.

Когда мы допекли картошку, я принялся выковыривать черные клубни из углей. Кто-то из девочек достал спичечный коробок, полный соли.

Картошка была горячей, обжигала руки. Дымящаяся мякоть, нежная и мягкая, жгла небо и язык, если как следует не подуть. Давно забыл уж я такое едово. Казалось, сейчас, в этот самый день и час, была эта картошка вкуснее некуда.

Когда стали собираться, Микитка решился позвать Пышку к себе в кабину. Девушка с радостью согласилась. Лиса напросилась ко мне в самосвал. Я, впрочем, не возражал.

Смущенный Казачок взял на борт аж двух девочек. Беспокойный, он ходил и приговаривал:

— Только б Катька, аль еще кто с ее родственников меня не увидели! Вот стыд-то будет! Вот стыд-то будет! Ей-бо!

— Вы нас высадите у клуба, — сказала мне Лиса, — а дальше уж мы сами пойдем. Вам же по пути?

Так мы и поехали. По дороге Ира спросила у меня:

— А ты холостой?

— А что? — Хмыкнул я, включая дальний свет.

— А вдруг невеста увидит, как ты меня катаешь, — хитровато посмотрела на меня Лиса из-под темных своих ресниц.

Была Ира-Лиса красива: длинные ноги, тонкая талия, изящная грудь. Даже простая одежда станичницы не могла скрыть ее фигуры. Ни то чтобы скрыть. Она даже скорее ее подчеркивала.

А я сидел, вспоминал утреннюю медсестричку Машу и не мог определиться, кто ж из них красивее. Маша была девушка темной, жгучей красоты. Ира отличалась красотой иного толка, по-славянски светлой. Обе они мне нравились, хоть умри, не поймешь, какую выбрать?

— Ты обо мне, — сказала мне Ира, когда я высаживал ее возле мемориала неизвестному солдату, — невесте своей не говори. А то вдруг обидится. А хотя, — она задумалась, — пусть обижается! Проще тебя будет от ней увесть.

— Я сам кого хочешь уведу, Лиса, — рассмеялся я в ответ, — а невесты у меня нету. Но это пока что.

— И то верно, — загадочно стрельнула она светлыми глазами, — пока что нету.

Уже совсем стемнело, когда я направился к гаражу. Поехал по Красных Партизан, мимо небольшого консервного завода станицы Красной.

Съехав с асфальтовой дороги на гравийку, я затрясся по камням. Заметил вдали, в сгустившихся сумерках, машину.

Это был стоявший на обочине желтый “пирожок” Москвич ИЖ-2715. Помаргивая аварийными огнями, он прижался к обочине.

Внезапно, водительская дверь открылась. Оттуда выбрался и оббежал пирожок с капота мужичок не старше лет двадцати пяти. Невысокий, он был модно одет в брюки-бананы и цветастую рубашку с острым воротником.

Парень выбежал на середину дороги, принялся махать руками. Поломался, значит. Помощь нужна.

Прижавшись к обочине, я выглянул из окошка.

— Здорово, мужик! — Подбежал он ко мне, глянул снизу вверх.

Его просто деревенское лицо и соломенные волосы как-то не писались с модной городской одеждой. Если у нас молодежь так и одевалась, то только на клубные танцы.

— Это, — Продолжал он, — у тебя бензин есть? Стал я! Думал, еду с запасом. А как стал посередь дороги, так кинулся к канистре, а там пустота! Я друга моего отправил с канистрой к людям, бензина попросить. Только нету его что-то.

— Здорова-здорова, — ответил я, поглядывая на машину.

Больно знакомой она мне казалась. На бортах грузовой части ИЖа было что-то нарисовано. Но сзади я не видел, что. А вот мужичка я не знал совсем.

— Может есть у тебя немного бензину? У меня шланга есть, давай я себе солью чутка?

— Да что уж там, — пожал я плечами, — давай.

— Спасибо! Спасибо, тебе! — Крикнул он и побежал к машине.

На миг он замешкался у грузовой двери пирожка. Опасливо посмотрел на меня. Потом открыл машину, но совсем слегка, так чтобы я не видел, что внутри. Это меня слегка насторожило.

Парнишка прибежал со шлангом и трехлитровой стеклянной банкой для закруток.

— Мне чутька совсем надо! Только дотянуть до сельповского склада!

— На сельпо, что ль, работаешь, — сказал я, откручивая крышку газоновской горловины, — автолавка?

— Ага! По рынкам, по всему поселению, по хуторам, катаюсь.

— А как тебя звать?

— Лёнька Иваницкий! А тебя?

— Игорь. Землицын.

Парень сунул трубку в горловину, принялся сосать бензин. Когда топливо побежало вверх и струей бабахнуло ему в рот, он закашлялся. Скривился, но все же направил струю в банку. Сам же, ругаясь тому, что выделал в горючем всю рубашку, страшно кривился от бензинового топлива:

— Ятить его! На год вперед напился бензину!

— А ты куда едешь? Откуда? Что продаешь?

— Да, — забегали его глаза растерянно, — вот, с Южного еду.

— Поздно что-то, — задумался я.

— А что позднего? — Он растерянно засмеялся, — пока все хутора у нас объедешь, там постоял, там постоял. Вот уж и к ночи домой.

Странный он был, этот мужичок. Если он с Южного едет, то как он оказался тут? У консервного завода? Как так ехать надо, чтоб сюда забрести? В общем, не поверил я ему. Да и в, общем-то, он мне не понравился. Глазки хитрые, бегают. Сам лопочет как-то, суетится, в глаза заискивающе заглядывает. Раздражают меня такие. А этот, кажется, еще и скрывает что-то. Уж не наворовался ли чего? Может, тащит, что народ своими потом да кровью выращивает, и на сторону сбывает. А ну, проверим-ка.

Мужик наполнил банку, побежал заливать в свой бак.

— А что у тебя в кузове есть-то? — Спросил я, рассматривая надпись "Автолавка" на его кузове.

— Да ничего уж нету! Пустенько! — Улыбнулся он во все тридцать два.

— Да что ты чешешь? — Хмыкнул я.

— Чего? — Испуганно расширил глаза Лёнька, — чего эт чешу? Не чешу я вовсе!

— Ну конечно, — я хмыкнул, — ближний свет тебе с Южного через консервный ехать.

Он не ответил, нахмурившись, выпрямился, снял лейку с горловины.

— Да не пугайся ты. Что везешь? С консервного чего-то? Закрутки? Соленья? Может тушенка? Я б купил домой. Деньги есть, - подыграл я ему.

Внезапно маленькие глазки мужичка загорелись жадными искорками. Он повременил чуть-чуть, потом решился.

— Купил бы? — Он сглотнул, — да у меня тут разные, консервы. И тушенка из свинины, говядины есть. Будешь?

Свинина да говядина. Мда, в станице консервный завод, а тушенки на полках не сыщешь. Вечно только и слышишь: “разобрали”.

— Ну да, купил бы. А ты что подумал?

— Да так, — он сглотнул, — ничего. Ну ладно, — пойдем. Только так, чтоб никто не видел.

Он заглянул в вонючую банку из-под бензина. Зачем-то понюхал. Сунул ее в кабину. Озираясь по сторонам, он мялся у задней двери. Косился на стариков, сидевших на лавке неподалеку. Посматривал даже на капающихся в песочной куче детей. Несмотря на сумерки, парень явно побаивался.

— Да что ты жмешься как девка стеснительная, — хмыкнул я, — кому оно надо?

— Хорошо, — решился он и тихонько распахнул двери фургона.

Внутри же я увидел целые ящики закруток и тушенки. Видимо, правда отгружали ему с завода.

И тут, так мне мерзко стало от всего этого. Это ж, в том числе, из-за таких вот проныр дефицит в стране! Тянут все под себя. Собственники, етить их. А потом пришла обида, что не без влияния таких людей, ушло то славное советское время, в котором можно было жить без особых хлопот и забот. Знай, только делай свое дело и ни о чем не переживай.

— Кто ж с тобой еще повязан-то, — холодно сказал я себе под нос, — прижать бы всех вас к ногтю.

— Чего? — Не понял парень.

Внезапно, улицу осветил свет чужих фар. Оба мы оглянулись, а парень еще и двери захлопнул.

По улице, тихим ходом шел красный москвич. Под его шинами мерно хрустела гравийная крошка. Внезапно, осветив нас, машина на миг застыла, словно бы водитель раздумывал, ехать ли дальше. А потом, решившись, все же тронулся.

Москвич остановился посередине дороги перед нами. С пассажирского тут же вышел мужик средних лет, одетый в рубашку с клетками и коротким рукавом. Он удивленно посмотрел на меня с Лёнькой.

А потом, когда с водительского сидения вышел другой мужик. Удивился уже Лёнька. Он даже рот раскрыл. И я быстро понял почему. В гражданской одежде, к нам приближался Максим Малыгин — участковый инспектор.

Глава 14

Мужик в клетчатой рубашке, будто бы очухавшись, пошел к багажнику москвича и достал канистру. Тогда я понял, что это был именно тот друг Лёни, о котором он говорил мне.

— Здравствуй, — Игорь, — протянул мне руку Максим Малыгин.

Участковый, был старше меня лет на семь и знал нашу семью. Правда, мало мы с ним общались. Мамки наши больше друг друга знали, потому как обе были колхозницами и работали в одной и той же бригаде.

— Как мать? Как отец? А Сестра?

— Нормально, — пожал я ему руку, — не болеют.

— Ну и хорошо, — добродушно улыбнулся он, — моя матушка тоже здравствует.

Потом Максим обернулся к клетчатому, проговорил:

— Это, что ли, твой товарищ? — Кивнул он на Лёньку.

— Ну да, — хриплым, прокуренным голосом сообщил мужик, — он самый, товарищ участковый.

— Да что ты все заладил, товарищ участковый, товарищ участковый! Не при исполнении я сейчас!

Клетчатый ничего не ответил. Только сглотнул, поднес канистру.

— Понимаешь ли, — рассмеялся мне участковый, — слышу я, как ходит этот гражданин по домам, просит бензин. Да так далеко зашел, что аж до моего дома. А я-то не на службе! Дай, думаю, помогу ему, свожу на бензоколонку. Ну вот и свозил.

— Да мне вот уже, — торопливо заговорил Лёня, — Игорь слил чутка бензину с газона. Сейчас!

Он суетливо побежал к машине. Залез в кабину и принялся вертеть зажигание. Машина загудела, стартер начал натужно крутиться, но без результатов.

— Вот зараза, ты глянь на нее?! — Ударил по узкому кольцу руля Лёнька, — не заводится! Должно быть, насос хапнул мути со дна и засорился!

— Да, жалко, — протянул я, — выходит, не доберется тушеночка до сельповского склада.

Мужик в клетчатом аж побледнел. Участковый прищурился. Посмотрел на него. Леня, услышав мои слова медленно высунулся из машины. С трудом сглотнул.

— Какая тушеночка? — Спросил холодно участковый.

— Ну как какая? Та, что в автолавке, — изобразил я удивление.

— Ану, — сказал строго Малыгин, — открой-ка фургон. Глянуть хочу.

Леня, белый как мел, переглянулся с клетчатым. Тот поджал губы. Звучно выдохнул.

Тем не менее, Лёнька нерешительно обошел фургон. Открыл двери, явив участковому консервы разного рода.

— Интересное кино, — выдохнул Малыгин, — куда ты это? В сельпо?

— Ага, — растерянно улыбнулся Лёня.

— Поздновато что-то. Завод уже закрытый. Кто там тебе груз выписал?

— Да… я… — Лёня совсем растерялся.

— Попросило начальство задержать кладовщика, — подхватил клетчатый.

— А накладная? — Спросил вдруг участковый.

— Ща! Ща! — Засуетился мужик с канистрой и побежал к кабине. Начал копошится внутри.

— Фу! Бензином несет, — сказал он недовольно, — Кто сюда банку эту вонючую запихал? А! Так. Ой…

Он выглянул из машины. Удивленно посмотрел на милиционера.

— Кажется, забыли на складу! Я точно помню, что была с собой! Тут, в бардачке лежала! Скажи же, Лёнька?

— Ну. — Кивнул Лёнька, подтверждая.

— Точно вам говорю, товарищ участковый, — продолжал клетчатый, — забыли на складу! Подпись поставили и забыли!

— Забыли, значит? — Участковый нахмурил брови еще строже, — а с каких это пор автолавка не на сельповских складах груз берет, а напрямую у поставщиков?

Оба мужика, побледневшие, переглянулись. Клетчатый протер морщинистый лоб дрожащей рукой.

— Так. Ясно, — сказал строго участковый, — прошу вас, товарищи гражданы, в машину. Проедем-ка со мной, до участка.

— Это как же? — Выпучил глаза клетчатый, — арест? А машина наша?

Лёня же, молчал и только быстро открывал и закрывал рот, как рыба.

— А машину замкнуть, и пускай тут пока постоит. А коль надо будет, заберем, как вещественные доказательства.

— Дак не по советским это законам! — Воспротивился клетчатый, — не имеешь ты права так просто нас зааристовывать! Ты же не на службе!

— Я, — выпятил колесом грудь милиционер, — лучше сам перед законом отвечу, ежели что не так, чем возможных спекулянтов отпущу! А ну, быстро в машину! Оба!

Ленька и клетчатый переглянулись.

— Кому говорят! – Открыл он машину, — нас двое на двое! Если что, вместе с Землициным вас силой запихаем!

— Невиноватые мы, — убежденно сообщил клетчатый, — И бояться нам нечего! Пойдем, Лёнька!

Оба мужика сели в машину. Участковый захлопнул за ними дверь. А потом подбежал ко мне, принялся жать руку.

— Спасибо, что подсобил с наводкой, Игорь! Проверим мы их!

— С наводкой, значит? — Поджал я губы недоверчиво. Как-то наигранно это было.

— Ага! Ну, бывай!

Участковый сел в машину, и москвич быстро поехал вперед, разбрасывая дорожные камешки.

***

Малыгин наблюдал за дорогой. Курил. На душе у него было мерзко. Прям-таки противно.

— Ну хорошо, — утер лоб Ленька, протиснулся с заднего сидения, — что пронесло. Кажишь, отбрехались.

— Отбрехались, — сказал холодно участковый, — ага. Ты мне лучше скажи, Лёня, — Максим покосился на паренька, — откуда он про тушенку узнал? Ты ему че, крохобор, продать что-то пытался?!

— Нет-нет! — полушёпотом заговорил Леня, — Христом Богом клянусь, не пытался!

— Брешешь, — отрезал Малыгин, уставившись на миг на Лёньку, — Вижу по крахаборским твоим глазам, что брешешь!

— Ну я… просто...

— Да что ты, Мася, — подался с заднего Федот Маленков в клетчатой рубахе, — он же не догадался ни о чем.

— Догадался, — покивал мелко Малыгин, — видел я в его глазах, что обо всем он догадался. Хитрый сукин сын. И вот что он сделает теперь? Нужно нам быстро к Арсению Михалычу. Что б он все в порядок привел по документации. Чтоб не подкопаться было. А потом деру! Деру из Красной! А за этим Землицыным, — сузил участковый глаза, — теперь надо глаз да глаз.

— Может не решиться сюда нос сувать? — Спросил Федот, — все ж таки простой шофер.

— Взгляд у него решительный. Прямой, — сказал участковый, — черт знает что от него можно ждать. Так что расскажем все Арсению Михалычу сегодня же. Пусть поможет проблему с этим Землицыным решить. И будем надеяться, что нам, за твой, Лёнька, промах, следом не перепадет.

***

Я помнил, что назначил в этот вечер Серому встречу, чтобы поговорить о том, что между нами случилось. Назначил, у пивнушки, в центре.

И хотя, после того как я все вспомнил, разговаривать так-то, было больше не о чем, я все равно должен был прийти, раз уж позвал. Хотя почему-то был уверен, что сам Серый не явится.

Ну если даже Пашки и не было бы, я нашел бы чем себя занять. Хотелось мне побывать снова в той самой пивнушке, в которой пропадали мужики почти каждый вечер.

Эх! Пиво было настоящим, живым, чудесным на вкус. Помню, мог я раньше выпить чуть ли не пять литров за вечер, таким оно было вкусным. Странно, но даже пресловутые вареные яйца “в нагрузку” к пиву, такие, с синей печаткой, вызывали у меня приятные воспоминания.

Смешно было наблюдать, как продавщица втюхивала каждому, кто купит кружку пенного, вареное яйцо, или два. А следующим утром, когда все, не оценив такую закуску, бросали их на столах, собирала обратно, чтобы попробовать дать в нагрузку второй раз.

Когда я вернулся домой, искупался в холодном летнем душе и переоделся в новые брюки и рубашку, то тут же пошел в центр.

Сегодня вечером в центральной столовке было людно. Впрочем, как и каждый вечер. Потому как в это время продавали тут душистое пиво прямо из больших дубовых бочек, что были литров на двести. Настоящее продавали пиво, не ту бурду, что разливают по бутылкам нынче.

— Разливали в прошлой жизни, — тихо поправил я себя вслух.

Днем же столовая работала по своему прямому назначению… как столовая. Обедали тут колхозники и чиновники из администрации. Захаживали купить вкусных булочек с маком школьники.

Убранство столовки было очень простое, как и много в станице: бледный кафельный пол, беленые стены, да небольшие квадратные столики, устланные белыми всегда чистыми скатертями. У дальней стенки торговое место отгораживал прилавок. Полная продавщица проворно хлопотала за ним. Тренированной рукою, она шустро накачивала пивной насос, установленный на одной из двух здоровенных бочек, что стояли тут же, за прилавком.

Сегодня, как и всегда в это время, тут гремел мужицкий смех. За столиками, рассчитанными на четверых, сидели по шестеро-семеро, поднимали веселые тосты. Пускали кругом карасиков собственной засушки.

На прилавке стоял магнитофон Электроника. Работая на полную громкость, он не мог перекричать гул собравшихся тут мужчин. Но даже так до меня долетали отголоски его песни:

Малиновки заслышав голосок,

Припомню я забытые свиданья,

В три жердочки березовый мосток

Над тихою речушкой без названья.

Прошу тебя, в час розовый

Напой тихонько мне,

Как дорог край березовый

В малиновой заре.

Собрались тут сегодня мужики и с нашего гаража, и с МТС и с огородней бригады. Трактористы, мотористы, слесаря и шоферы пили вместе, раскидывая веселые шутки. Задорно хохотали. То и дело звенели пивные кружки.

Прежде чем войти внутрь небольшого приземистого зданьица, раскинувшего свет своих уличных лампочек на улицу Ленина, я обошел его кругом, чтобы посмотреть, а не пришел ли Серый? Серого, конечно, не было. И только тогда я вошел внутрь. Окунулся в веселье.

— Опа! Игорь! — Крикнул Саша Плюхин, как только я вошел на порог, — ты пришел! А я за тобой заезжал! Был ты не дома еще! Ну! Кто-нибудь! Налейте Землицыну! Игорь! Ты рыбу будешь? Калиненок с Ваней Селеным принесли с прудов карасиков! Аж штук тридцать! Мелкие, канеш, но к пиву что надо!

— За карася спасибо, — кивнул я, — а пива я себе куплю.

Пробравшись сквозь толпу мужиков, поздоровавшись с половиной, я вышел наконец к прилавку. Был он полупустой. Продавали тут, по-видимому, может, бутерброды, а, может, еще какую снедь, да только к моему приходу все было уж съедено. Об этом красноречиво говорили пустые подносы на прилавке. Неизменно полным оставался поднос вареных яиц.

Птицефермы в Красной работали справно, да и дома у колхозников птица водилась преобильно. Потому и яйца у всех просто в горле сидели. Никто есть не хотел.

— Кружка двадцать две копейки, — говорила высоконьким голоском толстая продавщица по имени Вера Васильевна, отпуская пиво Стеньке Ильину, тому самому, что глаз положил на медсестру Машу.

Ее полные румяные щеки краснели так, что казалось, будто она страдает от температуры, а из под беленькой шапочке выбивались сосульки вспотевших светлых волос. Несмотря на то что на потолке крутился большой вентилятор, тут было душно. Открытые окна не помогали, а даже усугубляли ситуацию, пропуская внутрь вечернюю духоту.

Стенька посмотрел на меня с холодком во взгляде, но все же поздоровался.

— Возьмите, пожалуйста, яичко в нагрузку, — Вера Васильевна полной рукою, протянула Стеньке вареное яйцо.

Растерянно улыбнувшись он принял его и бросив на меня еще один колкий взгляд, пошел к столику.

— Здрасте, Вера Васильна, — сказал я с улыбкой.

— Ой! Добрый вечер, Игорь, — заулыбалась женщина, показывая мне серебряные коронки на коренных зубах, — пивка и яичко?

— А как же! Только без яичка!

— А без яичка, — рассмеялась продавщица, — нельзя! Двадцать две копейки, пожалуйста!

Когда я расплатился, продавщица обернулась и крикнула:

— Варька! Куда делася? Иди покачай!

Из маленькой дверцы за прилавком вышла девушка лет двадцати, светленькая, с маленьким миленьким личиком. Одета она была в белый чепец и униформу продавца сельпо.

Она проскользнула за прилавком. Взгляд девушки опустился на меня. Я нахмурился, когда от моего вида девчонка внезапно испуганно побледнела.

Прильнув к насосу, она стала качать давление, чтобы можно было налить новую кружку. При этом постоянно поглядывала на меня опасливо. А когда девушка подставила кружку под кран и открыла, он только пшикнул, выдал немного пушистой пены.

— Теть Вер! А кончилось! — Крикнула девушка немного дрожащим голосом.

— Ну тогда на откупорку новую бочку! Мужики! — Закричала продавщица громко, — кто бочку открывать? Нам надо вашей помощи! Никита Олегыч? Ты не хочешь ли приступить?

Я обернулся к залу. Знал я, что Никита Олегович, наш механик по выпуску, тот самый большой и спокойный как слон, мужик, считался в Красной чуть не лучшим откупорщиком бочек. Этот “титул” получил он уже давно, и каждый признавал за ним первое право на открытие нового пива. Были, конечно, и другие умельцы, не менее уважаемые. Но, кажется, их сегодня не нашлось.

— Эх, — Встал Олегыч из-за стола, — эту без меня, Верочка. В последний раз я неудачно что-то стукнул. Ноготь, — он показал перебинтованную руку, — на самом неудачном пальце сорвал. Болит, зараза.

— Да как же мы без вас-то? — Хохотнула Вера Васильевна.

— Ну пусть кто другой?

— Давайте я, — гордо позвякивая орденами встал Боевой.

Впрочем, “смирно” он стоял совсем недолго. Почти сразу принялся качаться. Казалось мне, что радовал он себя сегодня не только пивком, но и водочкой, которую тут тоже продавали, но только втихую.

— Да не! — Поднялся Саня Плюхин, — помним мы, как в прошлый раз ты так откупорил, что пиво все фонтаном чуть не в потолок ушло!

Все вокруг рассмеялись.

— Ну это я пьяный был! — Выгнул грудь колесом Боевой.

— А щас, какой?

— Давайте, — улыбнулся я, — я попробую.

Был у меня опыт в этом деле. Пусть не без единой капельки, но все же, прилично мог я когда-то бочки открывать. Почти ничего на пол не проливал. Обдавал лишь верхнее днище пеной. Хотя, конечно, до мастеров мне было далековато.

Все вокруг заинтересованно посмотрели на меня.

— А ты, Игорь, — хохотнул механик по выпуску Никита Олегович, — хоть когда-то бочку вскрывал?

Пробка из мягкой древесины легко поддавалась стамеске. Я аккуратно выковыривал ее по кусочку. Деликатно постукивал молотком. Работать надо было спокойно, чтобы не выдолбить лишнего, и не выпустить пиво раньше времени.

— Ну что оно? — Появился где-то за спиной Сашка Плюхин, — выходит?

— Получается? — Протиснулся с другой стороны боевой.

— Да не мешайтесь вы, пожалуйста, — не отвлекаясь от пробки, сказал я.

Вокруг меня, за прилавком, собрался народ. Кто-то держал наготове кружки. Другие ждали свежего пива с баллонами и бидончиками для молока. Какой-то тракторист вообще притащил целую флягу.

Когда пробка истончилась, я оставил стамеску с молотком. Взял длинный насос для пива. Встав над пробкой, прицелился концом насоса.

— Вот, — сказал вполголоса механик Никита Олегыч, — самый ответственный и важный момент.

— Ты там смотри, молодой, — крикнул кто-то, — а то сейчас, ка-а-а-а-ак хлынет! С ног до головы тебя зальет! Будешь одежу себе в кружку выжимать!

На эту шутку я только ухмыльнулся, а потом с силой бабахнул насосом в пробку. Все аж ахнули, когда вокруг стержня насоса запенилось. Но пава почти не разлилось.

— Гляди-ка, — покачал головой Олегович, — а не пролил. Неплохо-неплохо, для первого-то раза. У меня так только раза с пятого получаться стало. Эх. Не знал Олегыч, что это не первая моя бочка. Хоть и было это для меня давным-давно.

Первую кружку торжественно налили мне. Потом уж люди накинулись на бочку, да так, что девчушка не успевала подкачивать.

Пиво это было вкусным и душистым. Ровно таким, как я его себе помнил. Утирая пенистые усы, я пил, угощаясь сушеным карасиком, которым меня угостили за хорошую работу с бочкой.

К восьми вечера, когда до закрытия оставалось уже совсем чуть-чуть, народ стал потихоньку расходиться.

Что ж. Пашку Серого я так и не дождался. Не пришел, стало быть.

— Игорь? Землицын? — Тронула меня за плечо легкая ручка. Я обернулся.

Передо мной стояла та самая низенькая девушка-продавщица. Ее бледное лицо, казалось, стало еще бледнее. На лбу выступила испарина, а глаза странно блестели.

— Случилось чего? — Спросил я.

— Да вот хотела, — голос девушки дрожал, — хотела попросить помочь кое с чем.

Казалось, мне, что она напугана. Что правда нужна ей какая-то моя помощь.

— Тебя обидел кто? — Спросил я нахмурившись.

— Ну, — она сглотнула, — не то чтобы. Просто. Можно попросить тебя, Игорь, подождать, пока закроется столовая? Проводишь ли меня до дому?

— А кто тебя обижает?

— Да есть тут, — она спрятала глаза, понизила голос, — один жених. Я ему и так отворот. И сяк. А он лезет и лезет. После работы караулит. Пристает. Так, может, с тобой увидит, так отстанет? А нет, так ты его прогонишь.

И так мне все это напомнило Свету, что я тут же согласился.

Ждать пришлось совсем недолго. К тому времени, как Варя попросила меня помочь, почти все разошлись. Я дождался девушку на улице.

Вместе мы пошли по темной без фонарей улице.

— И где ж твой? — Спросил я у Вари.

— Д-да скоро уж, — заикнулась она, — нам сюда. За угол. Я тут недалеко живу. За старой пекарней.

Когда мы зашли за большое, обнесенное каменным забором здание, старой пекарни, которая уже не работала, то попали в узенький переулок, подпертый, с одной стороны, ограждением пекарни, а с другой — станичными домишками.

— Повезло тебе сегодня, — сказал я, как только зашли мы за угол каменной ограды —кажется, не пришел твой…

Договорить мне не дали. Щелкнуло. Я почувствовал удар по затылку. Ноги стали ватными, но я удержал равновесие. Сознание помутилось, но я сумел его сохранить. Чья-то сильная хватка сковала мне плечи и руки. Мощные кисти сцепились на груди. Не успел я опомниться, как меня быстро куда-то поволокли.