Шмондя

Глава 1

Глава 1

Соня с детства была худой, долговязой, будто не успевала за собственным ростом. А когда подросла, обнаружилось, что она совсем не умеет подбирать одежду.

Соня будто собирала наряд из вещей, которые случайно попались под руку: мешковатый свитер в три раза больше нужного размера; из‑под него выглядывали узкие клетчатые брюки, заправленные в грубые ботинки на толстой подошве. Иногда поверх этого она надевала юбку с цветочным принтом — ей казалось, что так теплее. А в особо «удачные» дни образ довершал полосатый шарф, намотанный на шею в три слоя.

Даже мама, хоть и любила её без памяти, не стеснялась в выражениях насчёт её нарядов. Именно она первой и прозвала Соню Шмондя — скорее по-домашнему, чем обидно. Это прозвище намертво прилипло к девочке и скоро стало её вторым именем. Мама-то хотела как лучше: надеялась пробудить в дочери чувство стиля, показать, что с «этим» можно и нужно работать. Но вышло наоборот: раз мама так считает, значит, и стараться незачем. Соня просто приняла это как данность. Она и носила только то, что выбирала мама. Та одевалась консервативно: цвета сочетались, вещи были добротными, но всё равно казалось, будто Соня надела что-то с чужого плеча — никак не вписываясь в молодёжную моду.

Вот и на выпускной вечер Соня пришла в платье, которое выбрала мама: «солидное», как она выразилась, с аккуратной драпировкой и длиной строго ниже колена. В нём не было ничего кричащего, ткань выглядела дорогой, но для вечера, где все девчонки щеголяли в струящихся лёгких платьях ярких оттенков, сверкали блёстками, наряд Сони выглядел так, словно она принадлежала другой эпохе.

Она застыла у входа, не решаясь сделать шаг дальше, и пальцы невольно теребили плотную ткань у бедра — будто, если потянуть чуть сильнее, платье станет хоть немного современнее. Каждый взгляд, который, как ей казалось, скользил по её наряду, прожигал насквозь. Соня ловила обрывки чужих разговоров, смех, мелькание лиц и чувствовала себя здесь чужой — как будто случайно зашла не в ту дверь.

Она старалась держаться ближе к стенам, слиться с тенью, стать незаметной. Каждый её шаг отзывался неловкостью: подол казался слишком тяжёлым, движения — скованными, а сама она — слишком высокой и угловатой среди этого сверкающего, лёгкого мира.

И всё это время в голове крутилась мамина фраза: «Это достойно, это красиво». Соня верила, что мама хотела как лучше, но сейчас от этой заботы становилось только тяжелее.

А когда ей вручали аттестат, и она вышла на сцену, то ей захотелось провалиться сквозь землю. Она чувствовала, что не вписывается ни в этот зал, ни в этот праздник, ни в собственное платье. И даже когда она слышала восторженные слова относительно своей учёбы – они не трогали. Её поздравляли, жали руку, а ей хотелось только одного – исчезнуть!

И она бы исчезла, сразу после вручения, если бы к ней не подошла одноклассница Ольга. Та была в платье мини, которое открывало её стройные ноги, на голове не громоздкая причёска, как у Сони, а распущенные локоны – лёгкие, игривые, цепляющие взгляд. Ольга сидела с Соней за одной партой многие годы, никогда не заморачивалась с уроками и часто списывала контрольные. Да и к ЕГ ей помогала готовиться Соня.

Ольга хоть и критиковала подругу по поводу нарядов, но делала это незаметно и всегда исправляла её недостатки. Вот и сейчас, когда кто-то из одноклассников бросил: «Соня, ты как из старого фильма!» — она, видя, как подруга попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, всё взяла в свои руки.

Ольга шагнула вперёд, будто и не слышала той колкой фразы, и, не давая Соне ни секунды на то, чтобы ещё глубже уйти в себя, крепко обняла её прямо у края сцены — так, что даже тяжёлый подол маминого платья будто перестал тянуть вниз.

— Ты чего стоишь, как памятник? — шепнула она, чуть отстраняясь и улыбаясь так искренне, что в этой улыбке не было ни капли насмешки. — Ты сегодня главная звезда! Ну, по части мозгов точно. Такой аттестат получить — это тебе не шутки. Это круто. А остальное мелочи! Сейчас всё исправим!

Она потащила Соню в туалет, разворошила ей причёску. В одно мгновение собрала её тяжёлые волосы в высокий хвост — не идеально ровный, а чуть небрежный, живой. Несколько прядей Ольга нарочно оставила свободно виться у лица: они сразу смягчили черты, убрали эту «каменную» собранность.

Ольга быстро подтянула её подол платья с одной стороны, заколов его крупной заколкой, которую достала из косметички.

- Теперь это не платье из прошлого века, а винтаж. А винтаж сейчас в моде! – прокомментировала она.

Потом чуть наклонила голову и прищурилась, будто художник, дорабатывающий последний штрих:

— Ещё вот это…

Она стянула болтавшийся на ремне сумки лёгкий шёлковый платок с ярким цветочным узором и ловко повязала его вокруг основания хвоста. Платок добавил цвета, которого так не хватало платью, и при этом не спорил с ним.

— Ну, и последнее, — пробормотала Ольга, доставая из сумочки помаду для губ, но увидев сомнение в глазах подруги, успокоила.— Чуть-чуть. Просто чтобы губы не казались такими бесцветными.

Она мазнула по губам Сони, быстро стёрла пальцем крошечную неровность и снова отступила, чтобы посмотреть.

— Всё, — сказала она твёрдо, будто ставила точку.— Теперь ты не «строгая учительница на празднике», а девушка, у которой сегодня важный день.

Соня смотрела на себя в зеркало и будто видела незнакомую версию себя: та же она, но будто чуть смелее, чуть свободнее. Хвост делал её моложе, платок добавлял озорства, а небрежные пряди у лица будто говорили: «Можно не быть идеальной». И впервые за вечер ей не хотелось спрятаться.

— Готова? — спросила Ольга, уже снова хватая её за руку. — Сейчас мы выйдем, и пусть хоть кто‑нибудь ещё попробует что‑то сказать. Он забудет, как маму родную звать!

Соня неожиданно рассмеялась — эта воинственная угроза из уст Ольги звучала до того нелепо и в то же время так надёжно, что внутри разлилось тёплое чувство благодарности.

Они вышли в зал - перемены и правда не остались незамеченными. Синцов — балагур класса, у которого язык, как говориться, был без костей и слова совсем не задерживались, — увидев их, воскликнул:

— Сонечка! Умереть и не встать! Что с тобой стало? Куда делась ретроверсия?

Ольга тут же встала перед ним и прищурилась так, что Синцов сделал шаг назад:

— Всё, как и было задумано. А слабонервных просим удалиться и не мешать нам наслаждаться жизнью.

С этими словами она отодвинула Синцова и потащила Соню в центр зала, туда, где выпускники двигались в едином ритме танца, где свет переливался огнями, а воздух гудел от музыки и смеха. И Соня вдруг пошла за подругой, не прячась, почувствовав полное право быть здесь.

После школы они продолжили общаться. Соня стала студенткой экономического факультета в политехе, а Оля окунулась в индустрию красоты. Сначала она работала мастером по дизайну ногтей, а потом постоянно ходила на какие‑то курсы, связанные с преображением внешности.

Когда подруги встречались, Ольга с прежним восторгом восклицала:

— Сонька! Как ты всё это в голове держишь? Это просто космос! У меня от одного вида всех этих цифр мозги плавятся! А слова вроде «экономический менеджмент», «бухгалтерский учёт», «аудит» и вовсе вгоняют в депрессию!

При этом она никак не могла удержаться от того, чтобы не покритиковать подругу. Делала это не со зла, а будто и правда искренне не понимала:

— Ну как так можно? У тебя такие идеальные пропорции, а ты одеваешься, как шмондя! Как ты вообще умудряешься так скрывать свои природные данные, что никто и не догадывается, что они вообще существуют! Тысячи людей идут на разные уловки — пластические операции, косметологов, визажистов, — тратят кучу денег, а у тебя всё это есть от природы, и ты этим совсем не пользуешься! А это тебе, между прочим, Богом дано! То, что ты делаешь, — просто преступление!

Ольга всё больше распалялась, и к концу её речь звучала как настоящий приговор:

— Заметь, это преступление не просто перед человечеством, а перед самим Господом Богом! Да это вообще приравнивается к смертному греху! Будешь отвечать потом на Судном дне за своё пренебрежение и безответственность. И не говори потом, что я тебя не предупреждала! — угрожающе заканчивала она, сверкнув глазами.

Соня смеялась. Она воспринимала слова подруги как простую поддержку — не более того. С Ольгой ей всегда было легко и весело.

Подруга не раз пыталась переодеть Соню по своему вкусу, но та одевалась по совету мамы: не хотела её обижать, любила, доверяла и была уверена, что мама всегда права. Поэтому даже не пыталась выбирать что-то для себя сама — считала, что просто на это не способна.

А потом подруга уехала учиться в Москву — в какую-то международную школу имиджа. Соня даже не вникала в подробности: для неё это было, как выражалась Оля, тот же «космос».

К тому времени Соня окончила университет. Её мать давно дружила с Зоей Павловной — та работала главным бухгалтером в престижном рекламном агентстве и взяла девушку, как сама выразилась, «под своё крыло». Сонина мать была искренне ей благодарна: теперь было кому присмотреть за дочерью, поддержать в случае чего.

Зоя Павловна давно достигла пенсионного возраста и могла уйти на заслуженный отдых, но покидать свой пост вовсе не собиралась. Статус руководителя, ощущение собственной значимости и хорошая зарплата — всё это прочно удерживало её на этом месте.

В последнее время она всё чаще ловила на себе недовольный взгляд генерального директора и уже ясно осознавала: стоит появиться достойной кандидатуре — и её сразу попросят уйти. Поэтому она внимательно следила за подчинёнными, чтобы никто не попытался её, что называется, «подсидеть».

Соню она знала как тихую, покладистую, послушную девочку. Да и внешне, по её мнению, та ничего из себя не представляла — одно слово, «шмондя»! Именно так Зоя Павловна называла её за глаза. В лицо же всегда говорила с ней свысока, будто делала одолжение. Поэтому она не видела в Соне никакой конкуренции и смело порекомендовала её начальству.

Скоро Зоя Павловна убедилась, что Соня толковая и быстро разбирается в тонкостях работы. К тому же саму Зою Павловну изрядно напрягали любые новшества. Только освоит и приспособится к одной программе, по которой все работают, как вдруг всё меняется — и нужно осваивать другую. Это тяготило её, требовало времени и лишних усилий. Поэтому, заметив, что для Сони такие перемены не проблема, она свалила на девушку львиную долю своей работы, причём требовала всегда детальной расшифровки, чтобы самой понять суть написанного.

Соня не роптала: засиживалась допоздна, но чётко выполняла всё, что поручали. Иногда проявляла инициативу и предлагала, как упростить процесс. На это Зоя Павловна реагировала мгновенно.

— Это что ещё за самодеятельность?! — трясла она распечатками перед носом у Софьи. — Но так ведь рациональнее, — пыталась оправдаться девушка. — Ты мне тут не умничай! Я тебя не для того сюда рекомендовала, чтобы ты выкрутасы устраивала, — напоминала Зоя Павловна о своём благодеянии. — Сейчас же всё срочно переделай! Мне после обеда с отчётом к начальству идти — некогда разгребать твои эксперименты!

И Соня всё переделывала, игнорируя обед. Сама же Зоя Павловна, быстро перекусив, спешила закрыться в кабинете и, сдвинув стулья, немного подремать. У неё была заслуженная сиеста! И всякий раз, закрывая глаза, она завидовала испанцам: у них дневной отдых узаконен, и не нужно прятаться, запирая дверь.

Однажды Зоя Павловна слегла с вирусом: температура, кашель, насморк. Пришлось взять больничный. В тот раз отчитываться перед начальством пришлось Софье. Она не стала придерживаться требований Зои Павловны, а преподнесла всё так, как считала нужным, — чётко, лаконично, без отступлений. Генеральный задержал на ней взгляд, покивал в знак согласия и проговорил:

— Толково. Спасибо. Вопросов нет.

Когда Зоя Павловна вышла на работу, на очередном совещании директор каким-то восторженным тоном сказал:

— Толковая у вас сотрудница появилась, скажу я вам!

Слова оглушили Зою Павловну. Она явственно ощутила, как почва уходит из‑под ног. Кровь отлила от лица, но она быстро взяла себя в руки и проговорила со снисхождением:

— Вы о ком это?

— О Софье Алексеевой, — уточнил он.

— Да… Многому ещё её нужно учить и учить, но в целом - согласна. Она неплохо справляется.

— Да не просто неплохо, а отлично! Учитывая, сколько она тут проработала.

Внутри у Зои Павловны всё сжалось от этих слов, но она натянула на лицо улыбку и поспешила снова приписать заслуги себе:

— Спасибо, Иван Петрович. Стараемся.

Придя в отдел, она тут же вызвала Соню к себе.

— Что ты себе позволяешь?

Соня смотрела на начальницу с недоумением — она явно не понимала, в чём провинилась.

— Чего ты там, пока я болела, несла на совещании? Почему я должна за тебя краснеть?

— Да вроде всё было нормально… Мне показалось, Иван Петрович остался доволен нашей работой. – Растерянно проговорила Соня, силясь вспомнить о какой либо нестыковке.

— Вот именно, что «вроде»! Чего умничаешь? Чего добиваешься? Зачем меня подставляешь?

Она ещё долго распекала Соню, пока не выговорилась до конца и не выпустила из себя всё возмущение. Соня стояла, словно провинившаяся школьница, — опустив голову, слушала и всё никак не могла понять, что такого крамольного она совершила.

В конце Зоя Павловна поставила жирную точку:

- Ты помни, кто тебя сюда поставил! Я ведь как выдвинуть, так и задвинуть тебя могу!

Под испепеляющим взглядом начальницы Соня вернулась на рабочее место. Она так и не поняла, в чём её просчёт, где она допустила ошибку. Внутри жгло от несправедливости сказанных слов, слёзы рвались наружу, но Соня усилием воли сдерживала их.

Позволила себе расплакаться только дома, когда рассказывала маме о несправедливых обвинениях.

Екатерина Ивановна знала, что Зоя Павловна — человек тщеславный и не терпит критики в свой адрес. Но она и предположить не могла, что её дочь станет для неё чем-то вроде конкурентки. Поэтому списала ссору на недопонимание и посоветовала Соне впредь всё согласовывать с начальницей.

Соня пыталась следовать этому совету, но чем старательнее она всё согласовывала, тем чаще слышала упрёки в своей несостоятельности, в неспособности принимать решения и в том, что Зое Павловне с ней приходится «нянчиться».

С каждым днём Соня всё больше замыкалась в себе. Она сидела в своём уголке, почти не общалась с коллегами, которые работали в одном кабинете, и вообще старалась быть незаметной — в своих джинсах и объёмном свитере, который балахоном висел на её хрупкой фигуре. Лишний раз избегала встречаться с начальницей взглядом, старалась не пересекаться с ней в коридоре, чтобы не услышать очередной колкости.

Единственным человеком, с кем Соня чувствовала себя свободно, был Денис — системный администратор. Он частенько выручал её, если компьютер зависал или не работала очередная программа. Да и просто так Денис порой заглядывал под предлогом проверить, всё ли в порядке. Всегда приносил либо кофе, либо конфетку, либо просто предлагал обычную жвачку. С ним было просто: не нужно было соответствовать, держать лицо. Можно было расслабиться и просто быть собой.

Когда он садился за её стол, щёлкал мышкой и с полуулыбкой говорил: «Ну‑ка, покажи, что тут у нас бунтует», напряжение уходило. Он никогда не смотрел на проблему как на чью‑то вину — только как на задачу, которую нужно решить. И никогда не торопил: если Соня путалась в объяснениях, он кивал и спокойно переспрашивал: «Так, давай пошагово. Что было до того, что стало после?»

Иногда, пока компьютер перезагружался, Денис рассказывал что‑нибудь отвлечённое: про соседского кота, который проникал к нему через балкон и вёл себя как хозяин; про старый ноутбук, который он постоянно чинил и каждый раз собирался выбросить, но оставлял как память. Или просто смеялся. Как тогда, когда вспомнил о том, как перепутал шнур и случайно включил принтер вместо кофеварки — а потом чуть не раскрутил её до винтика, пока не обнаружил досадное недоразумение.

Голос у него был тихий, ровный, без напора, и от этого становилось спокойно.

Соня не помнила, чтобы он повышал голос на окружающих, даже когда его явно кто‑то раздражал. Максимум — вздыхал и недовольно бормотал: «Ну вот, опять двадцать пять!» А потом всё равно садился и делал. И делал так, что после его ухода всё работало, будто и не ломалось.

С ним можно было не бояться показаться неловкой. Если Соня обнаруживала, что по её вине всё сворачивалось, она уже не втягивала голову в плечи, а просто тихо говорила: «Кажется, я опять что‑то накосячила». И Денис, не отрываясь от экрана, отвечал: «Ничего. Мы это сейчас исправим». В его словах не было превосходства или снисхождения — только опора, только поддержка. И тревога уходила сама собой.

А однажды в бухгалтерии появился он — Дмитрий Савин, модный фотограф их агентства. Он забежал ненадолго, чтобы подписать документы, но всё женское окружение моментально встрепенулось, расцвело радостным предвкушением.

Он вёл себя непринуждённо, делал комплименты — не кому-то конкретно, но это звучало так, будто он обращался к каждой из присутствующих. И от этого глаза женщин загорались таинственным светом, а лица озарялись улыбками.

Соня наблюдала за всем этим из своего уголка. Появление Дмитрия не оставило её равнодушной. Он словно лучик солнца осветил её серые будни. С тех пор она постоянно искала его взглядом: шагая по коридору, подходя к лифту. И каждый раз её сердце замирало при виде его.

Она восхищалась его талантом, харизмой и удивительной способностью видеть в привычном что‑то необычное — и превращать это в шедевр. Соня подолгу стояла у стенда, где размещались его снимки, и пыталась разгадать, как ему это удаётся. На одной фотографии был обычный подоконник в холле — пыльный, со следами небрежно поставленного стаканчика с кофе. Но Дмитрий поймал на нём косые лучи утреннего солнца так, что казалось, будто не пыль кружится, а крошечные звёзды, которые наполняют стаканчик, заставляя его светиться изнутри.

На другом снимке — тень от жалюзи на стене становилась важнее самого окна: он выстроил кадр так, что эти ровные полосы напоминали нотный стан, и, казалось, что через мгновение там появятся ноты и зазвучит мелодия.

Соне нравилось, как он умел выхватывать такие маленькие, почти незаметные вещи, в которых вдруг проступала целая история. Он будто подмечал то, мимо чего все проходили, не глядя: отблеск на стекле, резкий контраст света и тени, случайный жест, застывший на долю секунды. И в этом застывшем мгновении оказывалось столько смысла, что обычный, ничем не примечательный день вдруг становился особенным.

Она не тешила себя иллюзиями, но так приятно было думать о нём, случайно встречаться по утрам. Иногда Соня специально задерживалась в холле и ждала его появления. Если дожидалась — значит, день прожит не зря.

И пусть его взгляд не задерживался на ней — он лишь скользил, как солнечный лучик по унылым очертаниям. Но после такой случайной встречи день всё равно окрашивался ярким светом. Сквозь него уже не пробивался небрежно брошенный критический взгляд Зои Павловны, и даже её раздражённые слова не могли разрушить эту внутреннюю наполненность.

Глава 2

В тот день Соня вернулась с работы и застала мать в растерянности. Оказалось, что у бабушки, живущей в деревне, случился инсульт — и теперь ей нужен постоянный уход.

— Вот не знаю, что делать, — проговорила Екатерина Ивановна. Её голос дрожал, было видно, как она изо всех сил старалась не дать ему сорваться в плач.

— А что тут делать? Нужно ехать! — решительно заключила Соня. — Других вариантов нет.

— Да… — растерянно согласилась мать, опустив взгляд. — С работы- то не проблема уволиться. А вот как тебя оставить?

— Мама, ты серьёзно? Я ведь не ребёнок!

Екатерина Ивановна подняла глаза и оглядела её с ног до головы — словно только сейчас по-настоящему увидела в дочери взрослую женщину. В этом взгляде было и удивление, и тихая гордость, и даже какая-то благодарность за эту неожиданную твёрдость — будто Соня не просто сказала нужные слова, а взяла на себя часть навалившейся тяжести.

Екатерина Ивановна утвердительно кивнула, а потом вдруг потянулась и крепко обняла Соню:

— Ты права. Спасибо тебе. А я и не заметила, как ты стала взрослой.

Соня обняла её в ответ и вдруг почувствовала, как в груди сжимается что-то тёплое и нежное, хоть одновременно к этому примешивается страх остаться одной.

Так Соня взяла на себя все заботы — и о себе, и о квартире. А в этой самой квартире, будто назло, постоянно что-то выходило из строя: то лампочка перегорит, то розетка сломается, а недавно и вовсе начал трещать кран с горячей водой.

Вначале Соня просто игнорировала этот звук, надеясь, что он сам собой утихнет. Но треск становился всё сильнее, пока однажды на его фоне она не услышала резкий стук по батарее – соседи явно не желали с этим мириться!

Раньше все заботы о доме выполняла мама — тихо, без лишних слов, ограждая Соню от сурового быта. А теперь самой нужно было замечать, когда лампочка начинает мигать, будто предупреждает о скорой темноте, искать в ящике завалявшийся ключ от щитка и впервые решать вопрос с рычащим краном.

Отступить было некуда. Даже тишина в квартире стала требовательной — она будто ждала решительных действий.

Соня набрала номер диспетчерской и, стараясь говорить твёрдо, объяснила, в чём проблема. В трубке ответили буднично: «Мастер будет через час». И в этой обыденности не было никаких трагедий, никаких приговоров, просто: есть поломка — будет ремонт.

Она очень обрадовалась, когда позвонили в дверь. Значит, не придётся надолго задерживаться и объясняться с Зоей Павловной, которая отпустила её лишь на три часа.

Сантехник был молод — не больше тридцати, — в униформе с логотипом управляющей компании на рукаве. У него были тёмные волосы и усталый, чуть тоскливый взгляд карих глаз.

— Что тут у вас? — спросил он с порога.

— У меня кран рычит, — проговорила Соня и прошла на кухню.

Мужчина привычным движением открыл сначала кран с холодной водой, потом с горячей. Услышав характерный звук, коротко бросил:

— Сейчас починим.

Он примостился на полу и начал орудовать гаечным ключом. Соня следила за его действиями, будто заворожённая. Ему было явно тесно в этом ограниченном пространстве; он недовольно морщился и кряхтел, подтягивая гайки. От всего этого Соня чувствовала неловкость — словно она была виновата в том, что ему приходится так мучиться.

Наконец сантехник встал, открыл кран с горячей водой, и та, слегка пофыркав, потекла ровной, мягкой струёй.

Соня не сдержала восхищения:

— Так быстро! Вы просто волшебник!

И в этот момент с её плеч будто свалился груз, который давил на неё не один день и приводил в бешенство соседей. А тут всё оказалось так просто!

Она даже чуть выдохнула, будто впервые за долгое время смогла набрать воздуха полной грудью. Соня стояла и ловила это непривычное ощущение — лёгкости от того, что одна проблема перестала быть проблемой. Она не лукавила, выразив свой восторг. Для неё это было истинное волшебство.

Сантехник встал, выпрямился и впервые взглянул на неё — Соня стояла поодаль, кутаясь в бесформенный махровый халат, и смотрела на него восхищённым взглядом. Его губы тронула довольная улыбка: ему явно льстили её слова, эта высокая оценка его работы. Словно между делом он тронул дверцу шкафа, почувствовал, как та предательски перекашивается, достал крестовую отвёртку из чемоданчика и быстро подкрутил расхлябанные шурупы.

Соня всплеснула руками, а потом прижала ладони друг к другу, глядя на него так, будто перед ней стоял не обычный мастер в рабочей униформе, а сам Господь бог, спустившийся с небес и устроивший ей маленькое чудо. В голове даже мелькнуло нелепое: «Вот бы все проблемы решались вот так — быстро, просто парой движений». Но вслух она смогла лишь вымолвить:

— Сколько я вам должна?

— Да бросьте вы! Это такие мелочи! — проговорил он снисходительно, отмывая руки под тем самым краном, вода из которого теперь струилась ровно и тихо.

— Я бы вам чаю предложила, но мне на работу нужно… — Соня виновато покосилась на часы: время, отпущенное Зоей Павловной, таяло.

— Ничего, — спокойно согласился он, застёгивая чемодан с инструментами. — Чай можно и в другое время попить.

А когда за ним закрылась дверь, Соня вновь открыла кран и ещё минуту постояла посреди кухни, прислушиваясь к этому новому, правильному звучанию воды. И вроде как не случилось ничего особенного. Просто пришёл человек, увидел неполадку, починил — и ушёл. Всё удивительно просто! Но от этой простоты, как ей показалось, всё внутри будто подпрыгивало и кружило в радостном вихре!

Соня была уверена, что на этом всё и закончилось, но он пришёл утром, в субботу. Она только что встала и встретила его с неприбранной головой — волосы были поспешно собраны в хвост, — и всё в том же махровом халате.

Увидев его в дверях, она от неожиданности бессловесно замерла. Он первым заговорил:

— Вы обещали меня чаем напоить.

— Да, конечно, — опомнилась Соня и, чуть замешкавшись, пригласила его пройти в квартиру.

Мужчина прошёл прямо на кухню, бросая на ходу:

— Меня Саша звать.

— Очень приятно, я — Соня, — машинально представилась она.

Александр сел на стул и по-хозяйски окинул взглядом кухню. Соня встрепенулась и принялась суетиться: наливать воду в чайник, вытаскивать чашки, доставать варенье. Всё ставила на стол, не глядя, почти на ощупь, и делала это молча. Гость тоже не торопился нарушать тишину.

Наконец она подняла глаза и спросила, держа в руках пачки с чаем:

— Чёрный пьёте или зелёный?

— Чёрный, — ответил Саша и тут же добавил: — А я бы чего-нибудь и пожевал.

Он уловил её замешательство и спокойно уточнил:

— Я ещё сегодня не завтракал.

Соня мотнула головой и открыла холодильник, вглядываясь в его содержимое, словно там могла материализоваться еда. Но чудо не произошло. Содержимое в виде одинокого йогурта и сиротливо примостившегося кусочка сыра подтверждали суровую действительность.

И вдруг её взгляд зацепился за пластмассовую упаковку из-под яиц. Она потянулась к ней, как к спасательному кругу, открыла — и сердце чуть подпрыгнуло: внутри красовались целых два яйца. Настоящее маленькое чудо.

— Простите, я не ждала гостей, — проговорила она чуть виновато, но уже с облегчением. — Могу предложить только яичницу. Будете?

— Буду! — уверенно ответил мужчина.

Соня принялась готовить под пристальным взглядом гостя — казалось, что он следит за каждым её движением. Но она справилась: скоро тарелка с глазуньей стояла на столе, а рядом, на блюдце, лежал бутерброд — из того самого затвердевшего кусочка хлеба и завалявшегося в холодильнике сыра. Выглядело всё вполне съедобно и аккуратно.

Александр оценивающе взглянул, потом молча кивнул — словно принял экзамен. И только после этого, уже жуя, спросил:

— А сама чего?

— Нет, — ответила Соня, готовя себе кофе, будто пряталась за этим занятием. — Я утром только кофе пью. Ем позже. Да и в магазин нужно сходить — продукты закончились.

— Зря это, — покачал головой Саша. — Утром нужно хорошо завтракать. А кофе вообще не стоит пить. Оно вредное.

Слово «оно» царапнуло слух. Соня на секунду замерла, внутренне поморщившись. Да, она слышала, что нормы русского языка, вроде бы пересматривались, и средний род к слову «кофе» стал допустимым, но кто же решиться на это, зная прежние правила? Ей даже захотелось мягко поправить: «Кофе – он! Он вредный!», — но она тут же одёрнула себя. Какая разница, как он говорит, если при этом ест её яичницу и не морщится, откусывая сухой хлеб?

Соня глубоко вдохнула и прогнала эту мелкую мысль, как прогоняют назойливую муху. Пусть говорит, как хочет. Главное, что в кухне больше не рычит кран, а по батареи не стучат соседи.

После еды Александр прошёл в комнату и вновь по-хозяйски окинул всё вокруг — будто не гость, а человек, которому положено замечать каждую мелочь. Подошёл к тумбочке, где стояла настольная лампа, и несколько раз щёлкнул выключателем. Лампа не загорелась.

Уловив его попытки, Соня чуть виновато проговорила:

— Да розетка здесь не работает. Электрика нужно вызывать, да всё руки не доходят.

— Хорошо. В следующий раз инструменты с собой захвачу, — спокойно ответил Саша, словно он уже вхож в этот дом, и вправе брать такие заботы на себя.

Он прошёлся по комнате, оглядывая всё тем же критическим взглядом — внимательным, цепким, будто составлял невидимый список неполадок. Остановился у шкафа, открыл покосившуюся дверцу, прислушался к её скрипу, оценил, как она болтается на петлях.

— Здесь тоже нужно подтянуть, — произнёс он буднично, как ставят диагноз: точно, без лишних эмоций, но так, что спорить не хотелось, и всё-таки она нерешительно возразила:

— Я не хочу вас затруднять.

Саша отмахнулся:

— Да тут работы на пять минут. Петли подтянуть, розетку глянуть. Невелика беда.

Потом он взглянул на стоящую в проходе Соню:

— Ну, что? Собирайся.

— Куда? — не поняла она, будто вынырнула из какой-то долгой задумчивости.

— За продуктами пойдём!

И Соня, словно под гипнозом, послушно переоделась, накинула куртку и вышла за ним. В супермаркете они набрали целую тележку продуктов — так много, что Соня даже попыталась возмутиться:

— Да куда столько? У меня и холодильник не вместит!

— Я люблю покушать, — спокойно ответил Саша, толкая уверенно тележку.— Хочу, чтобы ты встречала меня вкусной едой.

Он проговорил это прямо, основательно, словно между ними всё уже решено, и от этой уверенности вдруг вновь повеяло надёжностью — такой тихой, бытовой, но очень прочной.

Так и начались их отношения. Не с громких признаний, а с этих будничных ритмов: Александр ежедневно приходил к ней, приносил тяжёлые пакеты, будто брал на себя самую тяжёлую часть. Она готовила, кормила его, а он тем временем что-то постоянно поправлял, исправлял, подкручивал. Скоро дверь перестала скрипеть, сливной бачок больше не тёк, все розетки и электроприборы исправно работали, а лампа на тумбочке загоралась с первого щелчка.

Соня с каким-то почти благоговейным вниманием воспринимала каждое его действие. В их с мамой квартире, которая давно не знала мужской руки — папы не стало, когда ей едва исполнилось двенадцать, — все его движения казались ей маленьким таинством, почти волшебством. Он уверенно держал гаечный ключ, спокойно смотрел на запутанные провода, знал, где поджать, где подтянуть, где просто постучать, чтобы всё встало на место. И для Сони он, без сомнения, был в этом процессе волшебником — только не из сказки, а из настоящей, повседневной жизни.

И она прощала ему всё: и кофе, который у него неизменно был среднего рода, и «лифтЫ» с ударением на последний слог, и даже то, как он к слову «соглашались» добавлял окончание «-ся». Ни одна из этих мелочей не коробила её теперь — всё компенсировалось тем, как исправно работала техника, как ровно стояли дверцы шкафов, как легко открывались тугие ящики, и как эти неподъёмные пакеты с продуктами появлялись у неё на кухне.

Вначале в квартире прижился его чемоданчик с инструментами — он просто остался у двери, будто так и надо, будто ему здесь самое место. А после и вовсе Александр стал её первым мужчиной — без громких признаний, без клятв под луной, просто шаг за шагом, по-хозяйски занял своё место в её жизни.

Какого-то особого трепета, каких-то необыкновенных слов она от него тогда не услышала. Да и сам процесс близости восприняла скорее как необходимость, как что-то последовательное и даже логичное — будто это было естественное продолжение всех тех вечеров, когда он чинил кран, а она ставила чайник; когда он подтягивал петли шкафа, а она тихо улыбалась, глядя, как у него всё получается. Это было ново, незнакомо, не с чем было сравнить. И Соня восприняла это как норму. Не как вспышку, не как бурю, а как ровное тепло, которое приходит, когда в доме всё работает: не капает, не скрипит, не мигает тревожным светом. Именно так в её глазах и выглядела любовь.

Потом в квартире стали оставаться его вещи: сменная футболка, пара носков, зубная щётка, которую он как-то буднично поставил в стакан рядом с Сониной.

Так дни потянулись один за другим – спокойно, надёжно, без ссор, но и без нежного трепета. Соня ежедневно ставила перед ним тарелку, смотрела, как он ест, как привычно тянется к инструментам, исправляя очередную поломку, только вот в груди у неё время от времени, будто что-то тихо царапалось — пока еле заметное, которое не сразу и почувствуешь.

Иногда, когда он между делом бросал: «Да тут работы на пять минут», ей вдруг становилось неспокойно. В его словах не было пренебрежения, но звучало в них что-то твёрдое, окончательное — будто он один знает, как правильно, а ей остаётся только кивать и соглашаться. И тогда в голове мелькала догадка, острая и неприятная: а вдруг это не любовь, а просто удобная расстановка ролей — он брал на себя тяжесть её быта, возвращал дому порядок и спокойствие, а она отдавала то, что могла, в том числе и близость.

Но Соня тут же гнала эту мысль — «Не все говорят красивыми словами. Кто-то говорит делами». А то, что Александр был человеком дела – в этом она убедилась!

Но всё равно сомнения приходили, особенно по вечерам, когда Саша, уже сытый и расслабленный, располагался на диване и переключал телевизионные каналы, даже не беря во внимание её пристрастия. Они смотрели то, что выбирал он, а ей хотелось хоть раз услышать вопрос: «А ты чего хочешь?» Но она тут же одёргивала себя: «Не выдумывай. Он старается. Он устал. Он имеет право отдохнуть»

И она всё сильнее убеждала себя, что этого достаточно: он рядом, он всё делает для неё. А то, что делает это по-своему, уверенно и без лишних вопросов, — так ведь и любовь бывает разной. Не обязательно громкой. Может, она как раз в том и есть, чтобы кто-то просто приходил и чинил то, что ломается.

И Соня прятала эти робкие сомнения в самый дальний угол, где они лежали тихо, как старые ключи, которыми давно не пользуются.

Мама, приехав ненадолго домой, тоже оценила старания Александра. Не то чтобы он ей сильно импонировал — в нём было что-то слишком прямолинейное, слишком «хозяйское», будто он сразу решил, что знает, как тут всё должно быть устроено. Но она приняла выбор дочери — не восторженно, а скорее практично, полагая, что это облегчает Соне жизнь.

Подруга, как только вернулась в город, появилась внезапно, как она, впрочем, всегда и делала — налетела вихрем в обеденный перерыв, будто принесла с собой кусочек яркого, шумного мира, где всё переливается и не стоит на месте. В лёгком платье, с мягко струящимися волосами, с блеском в глазах — Соня, увидев её, ахнула:

— Господи, Олька! Тебя не узнать!

Ольга же, окинув подругу быстрым, чуть критическим взглядом, чуть поморщилась — не зло, а скорее от привычки всё сразу подмечать — и сказала просто:

— Ну а ты, подруга, всё та же.

Она не стала сыпать упрёками, не стала давить вопросами, а просто села рядом и тихо попросила:

— Рассказывай! Как ты?

И Соня заговорила — сбивчиво, торопясь, будто боялась, что если остановится, то сама услышит, как странно это звучит. Рассказывала про Александра, про то, как он пришёл чинить кран и остался. Про тяжёлые пакеты с продуктами, про исправные розетки, про то, как в доме, наконец, всё заработало.

Ольга слушала молча, не перебивая, и от этой ровной, спокойной внимательности Соне становилось немного не по себе. Ей хотелось, чтобы подруга привычно вскочила, высказалась, всплеснула руками, а не сидела вот так, с лицом ровным и внимательным, будто взвешивала каждое слово и лишь в конце спросила:

— И давно вы с ним?

— Три месяца, — ответила Соня, и сама удивилась, как буднично это прозвучало.

И тут же в голове всплыл утренний разговор с Александром. Он тогда, стоя в дверях, будто между делом, предложил:

— Давай отметим наше квартальное знакомство.

Фраза прозвучала так формально, словно речь шла о налоговом отчёте, и на секунду в груди у Сони всё сжалось от этого странного, почти делового тона. Но она тут же отогнала это сравнение: «Не всем быть романтиками!».

И сейчас, будто чтобы убедить не столько Ольгу, сколько саму себя, она торопливо добавила:

— Сегодня идём отмечать это событие. Я даже на часок пораньше отпросилась!

Ольга вдруг оживилась, будто только этого и ждала — возможности ворваться, всё перекроить, всё переиграть. Глаза у неё загорелись, голос стал звонким, почти озорным:

— Прекрасно! Тогда мы из тебя конфетку сделаем!

И в этом её порыве было столько жизни, столько движения, что Соня даже чуть улыбнулась — пусть ненадолго, пусть сквозь сомнения, но улыбнулась. Потому что рядом с Ольгой невозможно было оставаться в этой тихой, застывшей правильности. Рядом с ней хотелось встряхнуться, сбросить с себя этот спокойный, но немного тяжёлый уют и вспомнить, что жизнь — это не только исправные краны и ровные дверцы шкафов.

Когда вечером Соня пришла с работы, её уже ждало приготовленное Ольгой платье — простое с виду, но такое, что в нём сразу становилось понятно: простота тут — это про вкус, а не про незаметность. Насыщенного ярко синего цвета, до середины колена, оно мягко облегало фигуру, открывало плечи и шею — будто приглашало не прятаться, а позволить себе быть видимой.

Соня примерила, взглянула на себя в зеркало — и замерла. Ей понравилось собственное отражение. Понравилось не потому, что она вдруг стала какой-то другой, а потому что в этом образе проступило то, что она так долго прятала за широкими свитерами и бесформенными халатами: лёгкая гордость, право на красоту, желание нравиться не кому-то конкретному, а самой себе.

Ольга окинула её критическим взглядом — так, как умела только она: цепко, будто выверяла каждую линию. Потом удовлетворённо кивнула и деловито поторопила:

— А теперь причёска и макияж.

Её руки уверенно двигались: фен, плойка, ловкие пальцы, которые знали, как уложить завиток так, чтобы он выглядел не как старание, а как случайная удача. Лёгкая причёска, небрежно брошенные пряди на плечи — и вот уже перед зеркалом стояла преображённая Соня, которая боялась дышать и не узнавала себя:

— Олька! — только и смогла она промолвить. — Это я?

Ольга рассмеялась — звонко, свободно, так, как смеются, когда видят, что всё получилось:

— Ты, ты! Только очищенная от серости безликих дней!

Когда они вышли из квартиры, то столкнулись с соседкой, которая жила этажом ниже. Та всплеснула руками и воскликнула:

— Ой! Тебя, Сонечка, не узнать! Такой красавицей стала!

Это искреннее восхищение пожилой женщины, отозвалось в Соне теплом, которое растеклось где-то под рёбрами и сделало плечи чуть прямее. Она вдруг поняла, что ей приятно быть замеченной.

У подъезда их уже ждала машина. Водитель вышел, распахнул дверь и, чуть склонив голову, проговорил:

— Прошу вас, прекрасная незнакомка!

Его слова, сказанные с лёгкой, почти старомодной галантностью, отозвались теплом в груди. Соня улыбнулась и шагнула вперёд, чувствуя, как подол платья чуть колышется, как воздух касается открытых плеч, как мир будто стал светлее.

Когда Соня вошла в ресторан, она заметила направленные на неё взгляды, но они не смутили её — напротив, придали уверенности: значит, она действительно выглядит на высоте.

Она увидела Александра и направилась к нему. Он не сразу её узнал. В привычной для него картине мира, где Соня — это уютный махровый халат, сковородка и соглашающийся кивок, не находилось места этой женщине в изящном платье, с лёгкой волной завитков и открытой шеей. А когда, наконец, он узнал её, то на его лице отразилась целая гамма противоречивых чувств: восторг смешался с непониманием, восхищение — с каким‑то внутренним раздражением, будто этот новый образ нарушил привычный, понятный порядок вещей.

Тем не менее, он встал — скорее от неожиданности, чем из галантности, и неловко прикоснулся губами к её щеке в знак приветствия. Боковым зрением он ловил, как мужчины за соседними столиками поглядывают на них, и это его раздражало: ему хотелось, чтобы Соня была только его, тихой, домашней, незаметной для чужих глаз.

Наконец он посмотрел в её лицо, светящееся улыбкой, и тихо сказал:

— Ну, садись.

Она покорно села, не переставая улыбаться, будто хотела этой улыбкой удержать момент, не дать ему рассыпаться от неловкости.

— Не ожидал тебя в таком виде увидеть, — наконец проговорил он, будто оправдывался в своём замешательстве.

Соня тут же напряглась, улыбка чуть дрогнула:

— Тебе не нравится?

Он пожал плечами, потому что растерялся перед этой новой, яркой Соней, потому что не знал, как реагировать на её преображение.

— Да нет. Нормально, — сказал он. И в этом «нормально» прозвучала попытка удержаться за прежнее, привычное общение, где он говорил, а она кивала.

Соня выдохнула и снова заулыбалась — теперь уже от облегчения. И пусть «нормально» звучало не как восторженное «ты прекрасна», но в этом явно улавливались ноты позволения, словно он дал согласие на её преображение. Это прозвучало привычно, без прикрас, как, впрочем, и всё, что между ними было.

Они сделали заказ. Вернее, Александр заказывал, а Соня согласно кивала. Да ей и правда было совсем неважно, что он закажет. Есть не хотелось вовсе. Казалось, она была сыта теми эмоциями, что проснулись в ней ещё там, в квартире, когда она взглянула на своё отражение и вдруг увидела себя — ту, которая ей понравилась.

В тот вечер они всё больше молчали. Вернее, Соня молчала как всегда, а Александр молчал, потому что говорить о трубах и прокладках здесь было неуместно, а пересказывать анекдоты, которые мужики рассказывали после смены в бытовке, и вовсе не поворачивался язык. Да и эти косые взгляды мужчин за соседними столиками не давали ему покоя — он будто чувствовал их на себе, как сквозняк, и от этого становился ещё молчаливее.

Официант принёс закуски, они ели, но между ними висела тишина — не уютная, как дома на кухне, а напряжённая, неловкая, будто они вдруг оказались на сцене, в чужой роли и не знали текста.

Скоро небольшую возвышающуюся эстраду заняли музыканты, и полилась музыка. Солист взял микрофон и объявил песню о любви, призывая всех влюблённых к танцу. Соня с надеждой взглянула на Александра, но он даже не сдвинулся с места. Музыка обволакивала, приятный голос певца звал. Соне так захотелось утонуть в этой нежности, почувствовать её физически, но песни заканчивались одна за другой, а Александр не торопился с приглашением.

Вдруг мужчина за соседним столиком встал и направился к ней:

— Можно вас пригласить? — обратился он к Соне. — Ваш спутник, думаю, не будет против?

Соня пристально посмотрела на Александра. Тот выпрямился, лицо его исказилось от резкой, колючей ревности:

— Я против. Она не танцует.

Мужчина тут же извинился и отошёл к своему столу. Соню ошарашил этот жёсткий, не терпящий возражений тон, и она тихо, но твёрдо произнесла:

— Саша, мне очень хочется потанцевать. Пригласи меня сам.

Лицо Александра будто окаменело. Он сверкнул на неё колючим взглядом, потом, чуть помедлив, словно через силу принимая решение, резко встал, достал из кармана деньги и отсчитал нужную сумму за ужин. Затем, не глядя на неё, решительно взял Соню за запястье и направился к выходу. Она едва поспевала за ним, мелко перебирая ногами, чтобы не отстать от его размашистого шага.

Когда они оказались на улице, Соня резко отдёрнула руку:

— Саша, что происходит? — непонимающе спросила она.

- Да ничего! – он стискивал и разжимал кулаки, будто пытался удержать внутри бурю, которая рвалась наружу. - Оделась, прости Господи, как… - он презрительно сплюнул и выругался. - Да на тебя у всех мужиков встало!

Его грубые слова обожгли. Обида накрыла её с головой. Пока он вызывал такси, Соня боролась с тем, чтобы подавить в себе нахлынувшие слёзы. Машина нашлась быстро и вот она уже стояла у входа. Александр вновь схватил её за запястье, открыл дверь и буквально запихнул в салон. Сам сел впереди.

Всю дорогу ехали молча. В голове у Сони вертелась картинка, как Александр тащит её из ресторана, в висках пульсировали его обидные слова. Сердце колотилось, а всё её существо кричало о несправедливости. Когда подъехали к её дому, то она, увидев, что Александр собирается выйти, опередила его:

- Дальше я сама. Не нужно идти за мной! – с этими словами она вышла.

Соня не видела, как исказилось его лицо, но услышала, как он, пробурчал, сжав зубы:

- Да и чёрт с тобой!

Войдя в квартиру, она расплакалась. Рыдала долго, отчаянно. Затем вдруг резко остановилась, подошла к зеркалу, вытерла слёзы. На неё смотрела всё та же привлекательная девушка — хоть и с красными глазами, но которая ей по‑прежнему нравилась.

Соня набрала подруге. Та ответила сразу и с придыханием, с явной уверенностью, что её труды были оценены, нетерпеливо спросила:

— Ну, как всё прошло? Рассказывай!

— Лучше приезжай. Это не телефонный разговор.

Не прошло и получаса, как Ольга примчалась. Увидев подругу, выкрикнула с порога:

— Что случилось?

И Соня начала рассказывать всё подробно: и про взгляды, и про приглашение на танец, и про грубые, обидные слова.

Ольга слушала, и лицо её постепенно менялось: сначала в нём читалось недоумение, потом — жёсткая, горячая злость, а в конце — тихая, но твёрдая решимость быть на стороне подруги. Она обняла Соню, крепко, по-настоящему и тихо, но с силой произнесла:

— Да он просто испугался! Одно дело — серую мышку при себе держать и чувствовать себя большим и нужным, а другое — быть рядом с роскошной женщиной. Ему нужна та, которая просто «принеси‑подай», другие варианты не рассматриваются. А когда ты вдруг стала яркой, он не нашёл ничего лучше, чем попросту унизить тебя. Не потому что ты в чём-то виновата, а потому что это ему стало страшно.

Ольга уже вскочила и зашагала по комнате, затем резко обернулась:

- Он тебе когда‑нибудь цветы дарил? Романтические свидания у вас были? Да не отвечай, и так знаю, что даже конфетно‑букетного периода не было. А о чём вы вообще говорите? Молчишь… Я и без ответа знаю — ни о чём. Всё сугубо на уровне быта.

Она вновь приблизилась, присела перед подругой и взяла её за плечи, затем заглянула в глаза и слегка встряхнула:

— Сонька, ты ведь романтик! Я помню, как ты Цветаеву в школе читала — у меня от одного воспоминания мурашки бегут. Ты умная, красивая. Тебя должны замечать, за тебя должны сражаться. А ты из‑за этого сантехника рыдаешь… Пфу! Он увидел тебя другой и растерялся. Ему проще было грубо вернуть тебя в привычную колею, где ему всё понятно: халат, тапки, тарелка борща, телевизор — и никаких сложностей. Подумай: ты правда хочешь всю жизнь прожить с человеком, для которого истинная ты — это неудобство?

Обе замолчали и долго сидели, прижавшись друг к другу, а в голове у Сони всё понемногу прояснялось. Как появляются ясные очертания предметов после тёмной ночи с появлением первых утренних лучей. То, что в темноте казалось загадочным и таинственным, при свете становилось простой обыденностью.

Утром она написала Александру:

— Я хочу, чтобы ты забрал из квартиры свои вещи и оставил ключи.

В тот вечер Соня не спешила домой. Ей хотелось быть уверенной, что Александр уже точно ушёл. И она дождалась позднего вечера, прежде чем переступить порог своей квартиры.

Когда Соня открыла дверь, то застыла на пороге. В квартире царил настоящий разгром. Всё было перевёрнуто вверх дном. Из стены торчала вырванная розетка — та самая, которую он когда‑то с такой гордостью заменил на новую. Дверцы шкафов повисли криво или вовсе были сняты с петель. Из полок выброшенное бельё лежало прямо на полу. Краны были вывернуты и заткнуты заглушками. Раскуроченный электрический чайник бесформенной грудой лежал на кухонном столе.

Соня в ужасе прошла внутрь и села прямо посреди этого хаоса. Посидела немного, словно убеждаясь в том, что всё это реально. Потом взяла телефон и набрала подругу:

— Можно я к тебе приеду?

— Приезжай! — сразу ответила Ольга, даже не задавая лишних вопросов.

Выходя из квартиры, Соня мельком взглянула на вырванную полку в прихожей. На чудом уцелевшем гвозде висел ключ от квартиры. Эта деталь неожиданно принесла странное облегчение: не нужно больше ни встречаться с Александром, ни передавать ключи, ни говорить последние слова. Это было жирной, горькой точкой в их отношениях.

Потом Соня долго сидела у Ольги на кухне и рассказывала всё в деталях. Проговаривая каждую мелочь, она пыталась уложить эту картину в голове и поверить, что всё на самом деле так и случилось. Ольга слушала молча, не перебивая, а когда Соня выдохлась, спокойно сказала:

— По‑хорошему, надо бы полицию вызвать, зафиксировать всё это. Но понимаю, что не факт, что кто‑то всерьёз этим займётся.

— Вот именно, — тихо подтвердила Соня. — Поэтому лучше поберегу силы.

А после позвонила маме.

Екатерина Ивановна приехала, окинула всё взглядом и присела на край стула, словно ноги вдруг перестали держать.

— Да…, — спустя долгую паузу произнесла она.— Неожиданно. Но очень поучительно.

Соня не выдержала и снова расплакалась — тихо, без надрыва, просто слёзы сами катились по щекам.

— Не плачь, дочь! — вдруг сказала мать, и в её голосе не было утешения, а была ясность. — Радоваться должна!

Эти слова прозвучали так неожиданно, так несоразмерно всему этому хаосу, что Соня разом перестала плакать и непонимающе уставилась на мать:

— Да чему тут радоваться? Тут всё сломано…

Екатерина Ивановна посмотрела на неё внимательно, усаживая рядом, будто хотела убедиться, что дочь её слышит и понимает:

— Знаешь, люди ведь не делятся на хороших и плохих. Они разные — со своими недостатками, со своими ценными качествами. Разница лишь в том, в какой пропорции всё это в них находится. Один может быть несдержанным, делать ошибки, но в трудную минуту окажется рядом — без условий, без упрёков, просто встанет и сделает. А другой будет говорить правильные слова, совершать благовидные поступки. И всё это выглядит так безупречно, пока не наступит момент, когда нужно сделать настоящий выбор. Вот тогда и раскрывается та самая внутренняя пропорция.

Она обвела взглядом комнату — вырванную розетку, сброшенные с петель дверцы, разбросанные вещи — и продолжила:

— Александр свой выбор сделал. Он мог просто оставить ключи и уйти, и, возможно, ты потом годами вспоминала бы только хорошее: как он чинил кран, как приносил продукты, как старался. И, возможно, что даже пожалела бы о нём. Но он выбрал другое. То, что в нём перевесило, — месть. И сделал это мелко, гадко, по-детски. Круша и ломая, оставляя после себя руины.

Соня слушала, и внутри что-то словно выравнивалось от того, что всё называлось своими именами.

— И знаешь, что самое важное? — добавила Екатерина Ивановна, чуть наклонившись к ней. — Всё случилось сейчас. В самом начале. Тебя с ним не связывает ни общий дом, ни семья, ни прожитые годы. Пострадала только квартира. А квартиру можно отремонтировать. Это дело времени и денег, не более того. И это, поверь, устраняется гораздо легче, чем исковерканная жизнь.

Соня медленно кивнула, будто примеряя к себе услышанную правду. Слова матери оседали где-то глубоко, укладываясь в какую-то важную, нужную жизненную позицию.

— У меня тоже была одна такая история, — тихо продолжила Екатерина Ивановна, обнимая Соню, будто хотела, чтобы та чувствовала, что она не одна, что произошедшее с ней – не трагедия, а простая ошибка. А ошибки случаются в жизни и от них никто не застрахован.

— Я тогда влюбилась без памяти. Мне казалось, он тоже меня любит. Мы долго были вместе, у нас были общие друзья, все вокруг уже считали нас парой.

Она чуть помолчала, собираясь с мыслями:

— На одной из вечеринок была яркая девушка — красивая, с выразительным макияжем, который подчёркивал все её достоинства. Я видела, как он весь вечер на неё поглядывает, а когда мы ехали домой, он вдруг пристально посмотрел на меня — и в этом взгляде я чётко прочла сравнение. А потом, с какой-то нелепой издёвкой, рассмеялся и сказал: «Ой, я только сейчас заметил, что у тебя реснички такие коротенькие, как у мышки». И тут же, будто спохватившись, великодушно добавил, обнимая: «Но я тебя и такую люблю».

— Вроде бы ничего особенного, — продолжала Екатерина Ивановна. — Сказал, что любит всякую. Но тот смех… он долго звучал в голове, не давая покоя, а внутри долго жила боль от той оскорбительной насмешки. И это стало первым звоночком, который заставил насторожиться.

Она вздохнула, будто стряхивая с себя неприятные воспоминания, и продолжила дальше, уже спокойнее:

- Потом он всё чаще стал склонять меня к близости. А я не была готова. Воспитание, моральные устои, простое внутреннее «нет» — всё это удерживало. И мои отказы стали его раздражать. А однажды он изменил мне и не только не раскаялся, но ещё и обвинил меня в этом. По его словам, это я была несговорчивой, это я его к этому подтолкнула…

Екатерина Ивановна перевела дыхание, потом добавила: — Тогда я порвала с ним, и больше мы не встречались.

Соня подняла глаза на мать и увидела в её взгляде не стыд и не слабость, а спокойную силу женщины, которая сумела вовремя сделать правильный выбор.

— Столкнулись мы случайно, прошло более двадцати лет, — продолжила она уже почти буднично. — Я его не сразу-то и узнала. Некогда смазливое лицо превратилось в одутловатое, чужое. Было видно, что он пьёт, и это читалось в каждой черте. А когда улыбнулся, то я увидела жалкие остатки его некогда ровных зубов. Он что-то говорил, приобнял, коснулся щеки дружеским поцелуем, и я почувствовала запах табака и чего-то физически неприятного — и меня буквально передернуло от отвращения.

Она вновь помолчала и добавила:

— Я поскорее свернула разговор, сослалась на дела, села в машину и поехала домой. И всю дорогу благодарила бога за то, что его нет в моей жизни. Что мне удалось многого избежать — не связать с ним жизнь, не создать семью, не родить детей.

Потом посмотрела на себя как будто со стороны и вдруг поняла, какая я счастливая. Да, сейчас у меня нет мужа. Но у меня есть ты — чудесная дочь, рождённая в любви. И пусть смерть не пощадила мою семью, но у меня остались тёплые воспоминания. Остался образ любящего мужчины, который был со мной рядом столько лет. И пусть сейчас его место пусто, но оно не занято тем, с кем я была бы несчастной. И это вызвало истинное удовлетворение, и даже радость.

Екатерина Ивановна чуть крепче сжала плечи дочери:

— Вот и выходит, что вековая мудрость «всё, что ни делается — к лучшему» работает. Жизнь всегда даёт нам самое лучшее, нужно только уметь это увидеть. И благодарить даже тогда, когда кажется, что всё идёт не так, как хочется, не так, как ты задумала.

Соня слушала, а потом тихо спросила:

— Получается, я тоже должна быть благодарна за этот разгром?

— Не за разгром, – поправила мать. - Разгром — это его злость, его неумение уходить, отсутствие благородства. А благодарить за ясность. За то, что увидела его настоящую суть. И увидела это сейчас, когда не пришлось платить за эту ясность годами несчастливой жизни.

Соня медленно кивнула. Говорить больше не хотелось. Хотелось просто посидеть вот так, прижавшись к маме, и дать этой правде улечься внутри.

Мать ещё раз оглядела квартиру, задержав взгляд на вырванной розетке, на покосившейся полке — и вдруг будто стряхнула с себя всю тяжесть этого вида.

— А с этим мы справимся! — сказала она твёрдо, почти весело. — Наша квартира давно ждала капитального ремонта — будем считать, что дождалась.

И от этого «справимся» всё потихоньку пошло своим чередом. И в этом будничном труде прошлое отступало, теряло свою остроту, оставалось позади – именно там, где и должно было находиться.

Через месяц они с подругой уже сидели в обновлённой квартире. Новая сантехника сияла хромом. Заменённая проводка надёжно пряталась за аккуратными новыми розетками и выключателями. На кухне стояла новая мебель, встроенная техника, а на столешнице красовался современный электрочайник.

Все сбережения ушли, но эффект был такой, будто они не просто отремонтировали старую квартиру, а вселились в новую. Даже воздух казался другим — чище, легче.

Соня с Ольгой сидели на кухне, и пили чай из фарфоровых чашек. Подруга, оглядевшись, произнесла:

— Классно у тебя стало!

Потом удовлетворённо вздохнула, словно впитывая этот уют, и добавила:

— Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Соня согласно кивнула:

— Да. Иногда нужно сломать старое, чтобы построить что-то новое, своё.

- И бульдозер, в виде твоего сантехника, явно этому поспособствовал! – уточнив, добавила Ольга.

Соня, услышав это сравнение искренне рассмеялась. И в этом смехе не было ни горечи, ни обиды – она словно навсегда закрывала прожитую страницу.

Глава 3

В декабре позвонила Ольга и с ходу, без предисловий, выпалила:

— А давай рванём в тёплые края!

Соня только усмехнулась, будто услышала самую весёлую нелепицу на свете:

— На какие такие шиши ты предлагаешь мне ехать?

— Да ты погоди! — не унималась подруга. — Послушай! Я всё придумала!

—Мне уже страшно! Надеюсь, мы никого не идём грабить?— проговорила Соня с привычной иронией, которая всегда всплывала, когда Ольга предлагала что-то масштабное.

— Нет, — отозвалась подруга. — Всё гораздо проще. Я оплачиваю, а ты рассчитываешься после. Можно частями.

Соня на секунду замерла, обдумывая услышанное. Потом осторожно уточнила:

— И сколько стоит это удовольствие?

Ольга озвучила сумму. Соня привычно, почти машинально прикинула, сколько будет выплачивать ежемесячно в течение года. Сумма показалась вполне реальной — не лёгкой, но посильной.

— И ты позволишь мне растянуть выплату на год? — уточнила она, будто проверяла, не послышалось ли ей.

— Да хоть на два! Это не принципиально! Главное — мы оторвёмся по полной! — выпалила Ольга, и в её голосе уже звенел тот самый азарт, который всегда заставлял либо бежать от неё подальше, либо поддаться и согласиться.

А дальше она принялась расхваливать их совместный отдых — так, будто уже стояла босиком на тёплом песке, а не посреди зимней суеты. Рассказывала про перспективу, про красоту и новизну предстоящего путешествия, про то, как здорово будет вырваться из серых будней. А когда Ольга бралась за что-то, выскользнуть из её мёртвой хватки было практически невозможно.

— Ты только представь! Из зимы в лето! Словно в сказку! Ну, пожалуйста… — закончила она умоляюще.

Соня молчала. Всё это манило — яркими красками, ощущением свободы, возможностью просто выдохнуть, перестать думать и о быте, и о работе. Но деньги… Они останавливали. Здравый рассудок диктовал другое: как там мама, как больная бабушка, да и сама идея поехать в долг сильно напрягала.

Ольга восприняла молчание как почти – согласие. И, чтобы подруга не сорвалась с крючка, ещё с большим азартом стала рисовать радужные картинки отдыха: шёпот волн, закаты, морские прогулки.

Наконец, Соня глубоко вздохнула и произнесла:

— Хорошо. Я подумаю. С мамой посоветуюсь. Потянем ли мы это.

— Да что ты опять про деньги! — всплеснула руками Ольга. — Я же сказала: на неопределённый срок. Как сможешь, так и рассчитаешься!

В тот же вечер Соня позвонила матери.

— Мам, тут такое дело… Ольга зовёт в Таиланд. Предлагает съездить в долг. Я пока не согласилась, хотела сначала с тобой поговорить. Боюсь оставить вас одних, да и… ну, сама понимаешь, деньги, всё такое.

Екатерина Ивановна не дала договорить:

— Если ты беспокоишься о нас, то не переживай. Бабушке уже гораздо лучше. Мы справляемся, да и Сергей Петрович помогает.

- Сергей Петрович? А кто это?

- Это бабушкин сосед.

- Сосед? А ну-ка с этого момента подробнее. Ты никогда о нём не говорила.

- Да и говорить особо не о чем было. Он недавно переехал. Строит дом, планирует осесть в наших краях.

- Мама, я правильно поняла, что он для тебя не просто сосед?

Екатерина Ивановна ушла от прямого ответа:

- Сама пока не пойму, лишь одно могу сказать точно - он хороший человек. – И она поспешила перевести разговор. – Да и речь сейчас не о нём, а о тебе. Ты никогда дальше бабушкиной деревни не была. А тут возможность посмотреть мир. А с деньгами решим. Поезжай.

Соня даже чуть растерялась о неожиданном упоминании о Сергее Петровиче, как о какой-то опоре, поддержке. Да и сама уверенность, что они справятся, прозвучала весомо. Не было ни упрёков, ни долгих обсуждений бюджета, ни «а вдруг что-то случится» и от этого внутри вдруг стало легко.

— Правда? — тихо переспросила она, словно боялась спугнуть это разрешение.

— Правда, — улыбнулась мать, и Соня даже через трубку почувствовала эту улыбку. — Поезжай, а потом всё расскажешь мне в подробностях.

После этого разговора подготовка к поездке закрутилась волнующим вихрем. Ольга взяла всё в свои руки с той самой неукротимой энергией, с которой она вообще ничего не делала наполовину.

— Так, купальник покупаем, — решила она, когда они, наконец, добрались до магазина. — Но только под моим чутким руководством. Остальное даже не вздумай брать!

— Но мне же нужно что-то носить каждый день! - Попыталась возразить Соня.

— Да у меня этого тряпья выше крыши, — заверила Ольга. — Нам вдвоём всё это носить — не переносить. Мы едем на море, а не на дачу картошку копать!

Спорить не хотелось, да и, как показывала практика, было бесполезно. Оставалось безукоризненно следовать Ольгиным инструкциям.

Самым сложным оказалось выпросить у Зои Павловны хотя бы три дня перед Новым годом. Начальница хмурилась, листала графики, вздыхала так, будто на неё свалили все беды мира, и долго не давала согласия. Соня уже почти отчаялась и опять-таки, с лёгкой руки подруги, решилась пойти к директору.

Зоя Павловна, будто каким‑то шестым чувством учуяла её непокорность и протест и перехватила Соню практически у самого кабинета. Началась долгая беседа с нравоучениями, но в итоге начальница всё же утвердила два дня — с жёстким условием: всю работу сделать до обеда, а потом сразу ехать в аэропорт прямо из офиса. При этом она, словно мачеха из сказки о Золушке, буквально завалила Соню срочными делами.

Но, в отличие от сказочной героини, у Сони не было феи, которая по взмаху волшебной палочки разгребла бы всю эту рутину. Приходилось справляться самой, методично закрывая задачу за задачей, проверяя цифры, перечитывая письма, задерживаясь допоздна после работы.

И всё же это были уже мелочи — незначительные детали, которые терялись на фоне главного: она летела на море! Единственное, что роднило её с Золушкой, — то самое манящее ожидание чуда. Соня ждала этой поездки так же, как сказочная героиня ждала бала: с замиранием сердца, с тихой надеждой, когда обычные часы вдруг начинают отсчитывать не рабочие минуты, а шаги к чему‑то волшебному.

Вечером, укладывая только самое необходимое, Соня посмотрела на почти пустой чемодан, и в голове у неё промелькнула мысль: «Еду налегке!» — после чего она рассмеялась. Смех был лёгким, беззаботным, будто внутри щёлкнуло что‑то и выпустило всё напряжение, все сомнения и всю тяжесть.

А утром она с чемоданом появилась на работе. У входа её заметил Денис — их системный администратор. Он скользнул взглядом по багажу, будто не сразу поверил своим глазам. В тот день был намечен новогодний корпоратив, и он удивлённо спросил:

— А разве ты не идёшь на праздник?

— Нет, — с горящими глазами ответила Соня. — Я сегодня в Таиланд лечу!

— Поздравляю, — как‑то тихо, не так бодро, как ей хотелось бы, отозвался Денис. Потом, чуть помолчав, с явным разочарованием добавил: — А я думал, потанцуем.

Соня улыбнулась — не виновато, а светло, будто хотела передать ему хоть немного своего предвкушения:

— Потанцуем. Только в следующий раз.

Денис кивнул, будто принимая это «в следующий раз» как обещание, и взял чемодан:

— Давай помогу донести до кабинета.

Он дошёл с ней до двери, поставил багаж и чуть помедлил, будто хотел ещё что‑то сказать, но в итоге просто кивнул:

— Ну, тогда хорошего отдыха.

— Спасибо, — только и смогла произнести Соня. Внутри всё подпрыгивало от волнения и предвкушения, и даже привычный офисный коридор вдруг показался не серым и будничным, а чем‑то вроде взлётной полосы— будто там, за облаками уже начинался другой мир.

В тот день, словно вишенка на торте в их непростых взаимоотношениях с начальницей, появилась срочная, неотложная работа. Зоя Павловна, будто факир, достающий из рукава бесконечную ленту платков, завалила Соню делами под самые уши. Соня даже на обед не пошла — боялась не успеть всё сделать до отъезда.

Хорошо, что ближе к полудню в дверь заглянул Денис. В одной руке — стакан кофе, в другой — тёплый круассан в бумаге, а под мышкой — небольшой свёрток, аккуратно перетянутый лентой.

— Держи, — сказал он, ставя кофе на край стола, заваленного распечатками. — Тебе силы понадобятся. А это… — он протянул свёрток, — новогодний подарок. Откроешь в новогоднюю ночь под пальмой. Ёлки‑то точно там не будет!

Соня на секунду замерла, потом подняла на него глаза и искренне поблагодарила:

— Спасибо… А я тебе не приготовила подарок! — сокрушённо проговорила она, будто это вдруг оказалось самым большим упущением на свете.

— Ничего страшного, — легко отмахнулся Денис. — С тебя магнитик.

— Договорились, — улыбнулась Соня и, поддавшись внезапному порыву, быстро чмокнула его в колючую щёку.

Денис заметно смутился, и даже слегка покраснел, потом, спохватившись, быстро взял себя в руки и растянул губы в улыбке:

— Ну, ещё раз хорошего отдыха!

И, не дожидаясь ответа, вышел.

Соня посидела так минуту, прижимая к себе свёрток, потом откусила круассан, сделала глоток кофе — и вдруг поняла, что впервые за весь этот сумасшедший день у неё появилось ощущение, что всё складывается как надо. Не идеально, не гладко, но по‑своему правильно. И даже работа не казалась непреодолимой: просто ещё несколько часов, а потом — аэропорт, самолёт, море.

Она снова улыбнулась, положила подарок в боковой карман чемодана и вернулась к документам. Теперь она точно всё успеет.

Время неслось неумолимо — и вот она уже едет в аэропорт. Работа, Зоя Павловна с её придирками и вечными кознями — всё осталось позади, будто растворилось в городской суете. Впереди было только предвкушение счастья — лёгкое, таинственное, манящее.

Уже сам перелёт стал частью долгожданного путешествия, каким‑то таинством: усталость, будто не имела права, к ней прикасаться. К тому же рядом была Олька — болтала без умолку, сыпала историями, то и дело заставляла Соню смеяться, и эти короткие, искренние вспышки радости делали даже многочасовой перелёт чем‑то особенным.

Выйдя из самолёта, Соня почувствовала, как сердце радостно забилось. Мягкий влажный воздух окутал, словно обнял, солнце слепило глаза, заставляя щуриться, но она даже не спешила надевать солнцезащитные очки. Казалось, что за стёклами можно что‑то упустить, не разглядеть, а ей хотелось прочувствовать, прожить каждый миг — впитать этот свет, этот запах, этот незнакомый, мягкий шум ветра.

Отель оказался шикарным, прямо на первой линии. Их встретили приветливо, а на шею тут же повесили сплетённый венок — лёгкий, душистый, с тонкими нитями и яркими лепестками. И дальше всё было как в сказке.

Красивый просторный номер с двумя кроватями, с балконом, выходящим прямо в водоём. Белый мелкий песок на пляже, палящее солнце, вкусная еда, и расслабляющий массаж прямо на берегу, под тихий шёпот волн. Прогулки по берегу во время отлива, когда волны отступали, оставляя на песке причудливые узоры. Утренние купания, когда вода ещё хранила ночную прохладу, а небо только начинало пропитываться светом.

Соня ловила себя на том, что иногда просто замирает, закрывает глаза и вдыхает глубже — чтобы запомнить этот воздух, этот момент, это чувство, когда можно просто быть — радоваться солнцу, смеяться над шутками Ольги, бродить по берегу в темноте.

Напрягало Соню только одно — наряды, которые были у Ольги и которых, как та уверенно заявляла, должно было хватить им на двоих. Уже первый выход к морю привёл Соню в тихий ужас.

Ольга протянула ей лёгкий пляжный халатик — совершенно прозрачный, будто сотканный из воздуха.

— Я не могу в этом идти! — твёрдо заявила Соня, инстинктивно скрещивая руки на груди.

— Тогда отправляйся в парео! — Ольга тут же выудила из стопки вещей кусок лёгкой, струящейся ткани и протянула его с видом полнейшей уверенности в своей правоте.

— И в этом тоже не могу!

— Почему? — возмутилась подруга, будто услышала что-то совершенно нелепое.

—Да я ведь голая! Как в таком на людях показаться?

— Во-первых, ты не голая, а в офигительном купальнике, который, между прочим, не малых бабок стоит, — терпеливо, но твёрдо начала Ольга, словно объясняла очевидные вещи упрямому ребёнку. — Во-вторых, здесь все так ходят. В-третьих — да, на тебя будут смотреть. Но не потому, что ты голая, а потому что ты красивая. От тебя взгляд не оторвать.

Она подтащила Соню к зеркалу и встала рядом, чуть развернув её так, чтобы отражение показало не отдельные детали, а весь образ целиком.

— Вот. Смотри. Красота неземная!

Соня уставилась на своё отражение и невольно поёжилась. Ей всё равно казалось, что ткань слишком лёгкая, слишком открытая. Одним словом, всё было слишком… .

— Может, я в халате пойду? — тихо, почти умоляюще проговорила она, кивая на роскошный белоснежный халат, висевший на крючке.

Ольга взглянула на него, небрежно подцепила двумя пальцами и с лёгкой брезгливой усмешкой произнесла:

— Вот в этом? Да ты что, совсем? Ты в пятизвёздочном отеле, а не в общественную баню пришла в женский день! — Затем, уже без шуток, сурово добавила: — Выбирай: парео или халатик.

Соня, что называется, из двух зол выбрала меньшее — парео. Оно хоть как-то прикрывало тело, в отличие от прозрачного халатика, который, носил лишь одно название.

Пляж был в шаговой доступности, но эти несколько десятков метров показались ей вечностью. Каждый шаг давался с усилием, будто невидимые взгляды скользили по коже, заставляя вздрагивать.

С тех пор Соня старалась купаться ранним утром, пока берег был почти пустынным. Ольга в это время предпочитала спать, лишь приоткрывала один бдительный глаз, когда подруга, покорно кутаясь в парео, тихо выходила из номера.

— Ты опять ни свет, ни заря? — бормотала она, натягивая подушку на ухо. — Ну ладно, только не заблудись.

А Соня улыбалась, кивала и ускользала, пока отель ещё дремал, а море шептало свои самые тихие, самые спокойные слова. И в этом утреннем одиночестве, когда вокруг не было ни любопытных взглядов, ни чужих оценок, она, наконец, начинала чувствовать себя свободно. Вода смывала не только песок, но и неловкость, и к тому моменту, когда Ольга просыпалась, Соня уже успевала вернуться, и они шли завтракать.

Дмитрий Савин прилетел в жаркий Таиланд со своим другом. Всю ночь они кутили в баре, и лишь к утру явились в номер, вымотанные, но довольные.

Дмитрий принял душ, накинул халат и вышел на балкон покурить. Окна номера выходили прямо на море, и рассвет здесь был особенным — не робким, а щедрым, заливающим всё вокруг золотистым светом. Он глубоко затянулся, глядя, как солнце медленно высвечивает из темноты берег, и вдруг замер.

В восходящих лучах он увидел силуэт женщины. Она выходила из воды, а пенные волны ложились у её ног, рассыпаясь радужными брызгами. Профессиональный взгляд фотографа тут же выхватил идеальную композицию: свет, линия силуэта, движение воды — всё сложилось в тот самый редкий кадр, который хочется сохранить навсегда. Формы незнакомки впечатляли, требовали быть увековеченными.

Дмитрий метнулся в номер, торопливо расчехлял фотоаппарат, ругая себя за то, что по приезде даже не удосужился привести технику в боевую готовность. Когда он снова выскочил на балкон, незнакомка уже исчезла, растворившись где-то среди пляжных зонтов и пальм. Он досадливо выругался, упрекая себя за промедление, и, так и не найдя слов для оправдания собственной нерасторопности, ушёл спать.

На следующее утро он был во всеоружии: камера лежала под рукой, настройки выставлены, взгляд напряжённо скользил по пустынному берегу. И она появилась — снова на рассвете, когда пляж ещё принадлежал только ветру и морю. Дмитрий сразу узнал её: те же идеальные пропорции, тот же неторопливый шаг, будто она была частью всего этого.

Не теряя ни секунды, он сделал несколько снимков. Свет лёг ровно, кадр получился живым, настоящим. В груди шевельнулось знакомое чувство — то самое, когда хочется не просто нажать на кнопку, а рассказать человеку, насколько он красив в эту секунду. Появилось желание познакомиться с ней и предложить фотосессию.

Весь день он тщетно всматривался в силуэты девушек на пляже, ловил знакомые очертания среди отдыхающих, но её не было. Ни у бара, ни у шезлонгов, ни на прогулочной дорожке. Тогда он твёрдо решил: встретит её следующим утром. Пусть даже придётся встать раньше рассвета.

Соня в то утро, как обычно, долго плавала — рассекала воду размеренными, спокойными гребками. Потом не спеша направилась к отелю, чувствуя, как восходящее солнце ласково касается плеч. И вдруг замерла.

По дорожке к морю шёл Дмитрий Савин.

Её словно волной накрыло с головой — только не тёплой морской, а ледяной, сковывающей. Не раздумывая, Соня метнулась в сторону, прямиком в густые бордюрные кусты. Ветки царапали ноги, цеплялись за бёдра, но она пробиралась между ними, почти на ощупь, а потом присела, прижавшись спиной к шершавому стволу пальмы, и затаила дыхание.

Сквозь листву она видела, как Дмитрий прошёл к пляжу, остановился, огляделся, будто кого-то искал, а потом двинулся дальше, вдоль кромки воды. Только когда он скрылся за линией пляжных зонтов, Соня вынырнула из своего укрытия и, прихрамывая, бросилась к номеру.

Вбежав, захлопнула дверь и даже потрогала ручку, проверяя, хорошо ли держит магнитный замок. Только после этого перевела дух и прошла внутрь.

Ольга сидела на кровати, волосы всклочены, глаза ещё сонные, будто она только-только вынырнула из глубокого сна. Увидев взъерошенную, взволнованную подругу, она встревоженно вскинула брови:

— Соня, ты чего? За тобой кто-то гнался?

— Ой, Олька! Представляешь, кто здесь? — выпалила Соня, всё ещё тяжело дыша.

— Где? — не поняла подруга, потирая глаза и зевая.

— Ну, в этом отеле!

— И кто же?

— Дмитрий Савин!

Ольга на секунду замерла, потом пожала плечами:

— А кто это?

Соня даже руками всплеснула:

— Да это самый крутой фотограф из нашего агентства!

— И что он тебе сделал? — обеспокоенно спросила Ольга, заметив, что Соня держится за коленку.

—Он меня чуть не заметил! — торопливо ответила Соня и тут же поморщилась, ощупывая рану.

Оля уставилась на неё.

- А это откуда?

- Это я покарябала, когда убегала от него.

- А чего ты от него убегала? Он что, приставал к тебе?

- Да нет, что ты! Он вообще меня не заметил. Просто мне неловко было перед ним в таком виде показаться!

— В каком таком виде? — от этих слов Ольга аж вскочила, подошла ближе, внимательно осмотрела поцарапанную коленку, потом строго посмотрела на подругу. — В офигенном купальнике, идеально сидящем на твоей безупречной фигуре? Соня, ты меня в гроб загонишь своими выходками! Как мне тебе в голову втемяшить, что это красиво?

Она покачала головой, достала из косметички антисептик и, уже без ворчания, но с той самой заботливой твёрдостью, принялась аккуратно обрабатывать рану.

Соня сидела, поджав одну ногу, и чувствовала, как вместе с лёгкой болью уходит и это паническое напряжение.

В тот вечер Ольга решительно потащила Соню в бар. Она сразу дала понять, что не собирается принимать никаких «я лучше посижу в номере». Сборы тут же превратились в очередное противостояние.

Из огромного Ольгиного чемодана было вытащено всё содержимое и разбросано по креслам, стульям, а добрая половина вещей просто лежала на кровати, будто после небольшого шторма. Соня браковала одно платье за другим, хмурилась, отворачивалась, качала головой:

— В этом я словно только что с постели встала и не успела одеться. А это и вовсе невозможно платьем-то назвать — несколько полосок ткани, едва прикрывающих попу!

Ольга злилась, но в её злости было больше азарта, чем настоящей обиды:

— Кто из нас имиджмейкер? Кто международную академию моды окончил?

— Ты ещё диплом мне покажи! — парировала Соня, и в голосе уже слышалась привычная подколка.

— И покажу! — фыркнула Ольга. — Шмондей, как ты любишь, будешь дома ходить, а тут изволь довериться профессионалу! — И она снова вытащила из кучи вещей очередной наряд, встряхнула его, расправила складки и посмотрела на подругу с видом полководца, который точно знает, как выиграть битву.

На Соне оказалось лёгкое платье на бретельках: ткань бережно обтягивала стройную фигуру, а к подолу мягко расходилась воланами, которые при каждом шаге чуть вздрагивали и маняще двигались.

Ольга отошла на пару шагов, прищурилась, потом удовлетворённо кивнула:

— Ну вот! Почти пуританский прикид!

Соня всё ещё кривилась, но уже без прежнего упрямства:

— Мог бы им быть, если бы под него хотя бы бюстгальтер можно было надеть.

— Бюстгальтер надевают пятидесятилетние тётки с обвисшими титьками. А тебе он ни к чему! — упрямо стояла на своём Ольга, и тут же, не давая Соне снова завести старую пластинку, подняла руку: — И не беси меня больше! Я уже не могу слышать твой бред!

Соня только фыркнула, но, поймав своё отражение в зеркале, вдруг замерла. Платье и правда не кричало, хорошо сидело, что даже собственная неловкость на секунду отступила.

— Ладно, — покорно сказала она, чуть улыбнувшись.

Ольга облегчённо выдохнула:

- Ну вот! Давно бы так!

И они пошли. Бар располагался неподалёку от отеля, на открытом воздухе: тихо играла музыка, пахло коктейлями и солью, доносился смех, и всё это смешивалось в тот самый вечер, который запоминается не деталями, а ощущениями.

Соня шла чуть медленнее Ольги, всё ещё чувствуя себя непривычно открытой, но с каждым шагом напряжение понемногу отпускало. Она ловила на себе взгляды — не жадные, не оценивающие, а просто любопытные, как бывает, когда человек замечает что-то красивое и не спешит прятать взгляд. И впервые за долгое время Соне не хотелось тут же отвернуться, спрятаться, натянуть что-то длинное и закрытое. Ей хотелось просто идти, чувствовать, как ткань приятно скользит по коже, как тёплый ветер касается плеч, и позволять этому вечеру быть.

В баре к ним подошли двое мужчин. Один из них, чуть наклонившись и улыбнувшись так, будто заранее надеялся на «да», спросил:

— Можно к вам за столик? У вас ведь не занято?

Соня хотела было отказаться, привычно сесть в уголок и сидеть там тихо и незаметно. Но Ольга, не дав ей и рта раскрыть, тут же ответила:

— Да, пожалуйста!

Мужчины присели рядом. Тот, что был чуть постарше, с внимательными, добрыми глазами, сразу заметил, как Ольга просматривает винную карту, и мягко предложил:

— Разрешите угостить прекрасных дам?

Подруга, не отрывая глаз от меню и не теряя ни капли своей уверенной небрежности, проговорила:

— Разрешаем! — а после ткнула пальчиком с безупречным маникюром в выбранные коктейли, будто подписывала важный контракт. И только после этого мило улыбнулась мужчине.

Завязался разговор — сначала осторожный, с дежурными улыбками и общими фразами, а потом стал свободнее.

Тёплый вечер, яркие огни, лёгкий морской ветер, делал своё дело. Соня постепенно расслабилась, втянулась в разговор, даже начала шутить, сначала осторожно, будто проверяя, можно ли, а потом уже смело, с тем самым смехом, который идёт из глубины и звучит, как разрешение себе быть живой.

Новые знакомые оказались из Воронежа, строители — оба загорелые, с руками, привыкшими к настоящей работе, и с той особой простотой, которая приходит не от беспечности, а от того, что человек много видел и не боится показаться неловким. Они много говорили о работе, о поездках, о своём городе — так, что Воронеж вдруг перестал быть просто точкой на карте, а стал местом, где живут люди, которые умеют смеяться над собой и ценить простые вещи.

Они даже немного сетовали, что познакомились так поздно:

— Завтра уезжаем, — вздыхал тот, что постарше, слегка разводя руками. — А ведь только-только нашли прекрасных собеседниц.

И от этого сожаления, искреннего и совсем не навязчивого, становилось тепло и даже уютно.

Скоро все чувствовали себя свободно. Так бывает только за границей: когда одно лишь то, что все из одной страны, мгновенно объединяет и сокращает дистанцию. И вы уже свои, почти родственники, с которыми можно говорить о пустяках и не бояться, что тебя не поймут.

В какой-то момент заиграла танцевальная музыка — громкая, энергичная, под которую хотелось двигаться. Ольга тут же схватила Соню за руку, как когда-то на выпускном вечере в школе:

— Ну-ка, вставай! Хватит сидеть!

И Соня, сама не заметив, как это случилось, встала и пошла за подругой на небольшую площадку у бара. Она даже смогла потанцевать, забыв про свой наряд, про все свои «слишком открыто» и «на меня смотрят». Музыка кружила, или выпитое спиртное помогало отпустить контроль — неважно. Всё вокруг приобретало нереальные очертания, будто мир стал чуть мягче, чуть добрее, и каждый поворот, каждый шаг дарил это сладкое чувство неизвестности: ты не знаешь, что будет за следующим виражом, и именно это незнание манит, щекочет нервы, заставляет сердце биться быстрее.

Она кружилась, чувствуя, как ткань платья послушно следует за движением, лаская бёдра своим прикосновением, как тёплый воздух касается кожи, и вдруг поняла: ей не хочется прятаться. Ей хочется быть здесь, в этом моменте, среди этих людей, под этим небом, в этой музыке. Ольга наклонилась к ней и тихо, чтобы слышали только они вдвоём, удовлетворённо сказала:

— Видишь? А ведь можешь, когда хочешь!

Соня на это только согласно улыбнулась.

Но тут… О, Боже! Это было как гром среди ясного неба! Она увидела Дмитрия. Он стоял чуть в стороне от основной суеты, и пристально наблюдал за ней — не как случайный прохожий, а так, будто пытался что‑то разглядеть.

Внутри всё похолодело. Лёгкий озноб пробежал по телу, невзирая на тёплый вечер и недавний жаркий танец. Соня вдруг с пугающей ясностью вспомнила про платье, про то, что на ней нет бюстгальтера, и невольно съёжилась, а руки сами собой скрестились на груди.

Партнёр по танцу, не замечая её оцепенения, обхватил её кисть уверенной рукой и раскрутил в плавном движении. Это внезапное вращение словно вытолкнуло Соню из ступора: она продолжила двигаться, но теперь каждое движение давалось через усилие, а взгляд упорно скользил в сторону, где стоял Дмитрий.

Когда они, наконец, вернулись за столик, Ольга сразу уловила перемену в подруге. Наклонившись к её уху, она тихо спросила:

— Что-то случилось?

— Я хочу уйти! — проговорила Соня, голос звучал крайне встревоженно и чуть надломлено.

От чего Ольга с тревогой уточнила:

— Тебе плохо?

— Да, — Соня ухватилась за эту мысль, как за спасительную соломинку, и решительно встала. — Мне, правда, плохо. Очень плохо!

Подруге ничего не оставалось, кроме как поддержать её. Они наскоро попрощались с мужчинами, пожелали им хорошего возвращения домой, и поспешили прочь из бара. Соня почти бежала, будто за ней кто-то гнался, а Ольга еле поспевала следом, на ходу поправляя расстегнувшийся ремешок босоножки.

Как только дверь номера закрылась, подруга спросила:

— Ты можешь, наконец, объяснить, что всё-таки случилось?

— Там был он, — тихо, почти шёпотом ответила Соня, прислонившись спиной к двери, словно их могли услышать.

— Кто? — не поняла подруга.

— Дмитрий Савин. Наш фотограф!

Ольга на секунду замерла, потом закатила глаза и всплеснула руками:

— И что?

— Да как что? — Соня чуть повысила голос, в нём слышалась отчаяние. — Он смотрел на меня!

— И что? — снова воскликнула Ольга, и в её интонации теперь отчётливо чувствовались нотки досады. — На тебя многие смотрели. Ты танцевала, ты смеялась, ты была красивой! Или всем глаза при твоём появлении нужно закрывать?

Она обессиленно опустилась на кровать.

— Я думала, правда что-то произошло! Ну, ты, Сонька и дурында! Конченная просто! — она покачала головой, и в этих словах было столько досады. — Такой вечер обломала…

Соня стояла у двери, всё ещё прижавшись к ней спиной, и чувствовала, как облегчение смешивается с сожалением. С сожалением о том, что вечер так внезапно закончился. Скоро к этому присоединилось чувство вины перед Ольгой. Будто все старания подруги были бесцеремонно перечёркнуты.

— Прости, — проговорила Соня тихо, заглядывая Ольге в глаза. — Я не хотела… Правда не хотела. Просто как-то так случайно получилось.

Ольга ничего не сказала, только махнула рукой. На какое-то время в номере воцарилась тишина.

— Слушай, Олька! — вдруг заговорила Соня, словно вспомнив что-то важное. — А мужики нас весь вечер угощали… Может, им деньги нужно отдать?

Ольга посмотрела на подругу снисходительно, как смотрят на наивного ребёнка. Потом обречённо покачала головой:

— Нет. Это клиника! — протянула она, прикрывая глаза, затем резко открыла их и в упор посмотрела на подругу. — Как ты это себе представляешь?

— Не знаю, — пожала плечами Соня. — Но как-то неудобно получилось. Весь вечер пили за чужой счёт.

— Дура ты, Сонька! — Ольга хмыкнула с раздражением человека, который в сотый раз объясняет очевидное, а потом с вызовом добавила:

— Иди — предложи. Может, натурой возьмут!

От этих слов у Сони вытянулось лицо.

— Зачем ты так? — спросила она.

— А как? Если ты не понимаешь! — Ольга перевела дыхание и уже спокойнее продолжила, словно объясняя непреложные истины:

— Мужики хотели посидеть в приятной компании, поговорить, потанцевать. Ну, угостили нас. Всё очень пристойно. Никаких намёков на интим. А тут мы со счётом за спиртное! Нормального мужика, между прочим, это даже обидеть может.

Соня задумалась, потом вздохнула и стала машинально прибирать разбросанные вещи — скорее чтобы занять руки, чем ради порядка. Пальцы двигались сами, а мысли всё ещё крутились вокруг Ольгиных слов. Наконец она подняла глаза и недоверчиво уточнила:

— Неужели и правда, могут обидеться?

Подруга снова вздохнула - уже не зло, а будто смиряясь с тем, что придётся объяснять заново.

— Могут! Не все такие мелочные, как твой сантехник. Мы ничего не просили, они сами предложили. Без намёков на продолжение. Для настоящих мужиков это просто проявление внимания, желание сделать приятно. Сам факт, что ты приняла угощение, — это уже благодарность. Этим ты даёшь мужчине возможность почувствовать себя сильным, нужным. А теперь представь: ты ему деньги суёшь…

Ольга посмотрела на подругу, как учитель, который уже третий раз объясняет одну и ту же тему и ждёт, наконец, понимания.

Соня молчала, растерянно хлопая глазами.

— Ты что, правда не понимаешь? — снова заговорила Ольга. — Ты этим его принижаешь, обесцениваешь его поступок. А это обидно.

Соня замерла с платьем в руках.

— Я не хотела никого обидеть, — тихо сказала она.

— Да никто и не обиделся, — уже мягче проговорила Ольга. Она встала, подошла к Соне, забрала у неё платье, небрежно кинула на кресло. – Я, слава Богу, тебе не позволила уязвить их мужское самолюбие.

Соня медленно кивнула, словно обдумывая слова подруги.

— Просто мне всё время кажется, что если мне что-то дают, то… — она не договорила.

— Потом потребуют взамен! – перебила её Ольга. - А если не станешь отдавать, то они сами всё вернут обратно, даже если при этом всё вокруг разнесут и превратят в руины!

Подруга явно имела в виду историю с Александром. Но она тут же осеклась, и тихо, без насмешки, добавила:

— Прости, что опять сравниваю. Но, поверь, бывают мужчины, которые делают что-то для женщины просто… — она замолчала, подыскивая нужное слово, потом заговорила чуть быстрее: — Просто потому, что они мужики, а не облако в штанах! — Ты имеешь в виду Маяковского с его образом-оксюмороном, который строится на противоречии? - уточнила Соня, пытаясь разобраться в литературном сравнении подруги. — Не знаю, как там, у Маяковского, - отмахнулась Ольга. - А по мне мужик всегда должен оставаться мужиком. Просто ты, Сонька, слишком умная и слишком много думаешь. А иногда нужно отключать мозги и просто чувствовать. Жить, а не считать, кто кому сколько дал и кто кому сколько должен.

Она потянулась к холодильнику, достала маленькую бутылочку воды и протянула Соне: — Держи. Соня взяла, улыбнулась. И они сидели так, в тишине, которая уже не была напряжённой. Вечер плавно перетекал в ночь; где‑то смеялись отдыхающие, где-то играла музыка, а здесь, в номере, стало спокойно, как в тихой гавани, куда наконец-то доплыл уставший корабль.

На следующее утро Соня, как обычно, поднялась рано и уже намеревалась потихоньку выскользнуть из номера, чтобы в одиночестве поплавать, но у самой двери её остановил резкий, командный голос подруги:

— Стоять!

Соня удивлённо оглянулась.

— Подожди меня, — уточнила Ольга, уловив недоумение в глазах подруги. — Я тоже пойду. Чудится мне, что одну тебя вообще не стоит никуда отпускать! То с разодранными коленями прибегаешь, то заходишься в панической атаке…

Она бурчала ещё что-то в том же духе, пока наскоро натягивала купальник, собирала пляжные принадлежности и закручивала волосы в небрежный хвост. Потом водрузила на голову шляпу, взглянула в зеркало, несколько разочарованно вздохнула и натянула её глубже, пряча лицо под широкими полями.

— Что не сделаешь ради подруги! — пробормотала Ольга. — А, между прочим, женщинам нужно, прежде всего, высыпаться! Это важно не только для красоты, но и для психофизического здоровья! А тебя несёт куда-то ни свет ни заря…

И она продолжала ворчать практически до самого пляжа, рассуждая о пользе хорошего сна, о том, что нормальный человек в это время ещё видит третий сон, а не слоняется по берегу.

Но тут они столкнулись с мужчиной у кромки воды. В руках у него был фотоаппарат, и по тому, как рядом идущая Соня вдруг вся сжалась, Ольга сразу поняла: это и есть тот самый Дмитрий.

Он, едва заметив их, тут же направился навстречу — не спеша, но уверенно, будто точно знал, к кому идёт. Соня замедлила шаг, почти остановилась, и Ольга, не давая ей шанса спрятаться, крепко подхватила её под руку, продолжая идти, будто ничего особенного не происходило.

— И не вздумай сейчас нырнуть и лечь на дно, — тихо, сквозь зубы, шепнула она Соне. — Мы идём как две нормальные женщины на пляж. Просто гуляем. Ничего страшного.

Соня сглотнула, пальцы её чуть дрогнули, но руку из-под локтя не выдернула.

Дмитрий подошёл ближе, улыбнулся, будто встретил старых знакомых:

—Отличное утро сегодня. Вы тоже за рассветом?

Ольга чуть приподняла поля шляпы, будто это помогало лучше разглядеть ситуацию, и спокойно ответила:

— Именно за ним, за рассветом. Ну и заодно душевное состояние подруги в норму привести. А то она у меня с утра нервная.

От этих слов рука Сони чуть дрогнула, выражая протест, но Ольга лишь сильнее прижала её локтём.

— Я Дмитрий Савин, фотограф рекламного агентства «New Time», — представился он, и в этой формулировке сразу прозвучал не флирт, а профессиональный интерес.

Соня замерла, а Оля мгновенно уловила цель его заинтересованности и уверенно ответила, будто они стояли не на пляже, а на деловой встрече:

— Это Софья. А я — Ольга Легостаева, её личный имиджмейкер. Чем можем быть вам полезны?

— Я бы хотел предложить вашей подруге фотосессию.

— И какова цена вопроса? — продолжила Ольга, глядя на него прямо, без кокетства.

Соня вновь дёрнула её за локоть и округлила глаза, но Ольга не среагировала, словно вообще не заметила этого предупредительного жеста.

— Вам это совсем ничего не будет стоить. Я предоставлю снимки бесплатно.

— Я это понимаю. А в чём ваш интерес?

— Я буду иметь право по своему усмотрению распоряжаться отснятым материалом.

Ольга довольно усмехнулась, будто наконец-то услышала то, что хотела:

— А вот это другой разговор и совершенно другая цена.

И только сейчас Соня поняла всю абсурдность ситуации и попыталась возразить:

— Я не фотографируюсь, я не фотогенична и вообще…

Но Ольгу было не остановить. В её глазах загорелся азарт — такой, какой бывает, когда она видит не просто задачу, а вызов.

— Сонечка! Ты хотела поплавать. Так иди. А я сейчас всё объясню господину фотографу.

Соня недоверчиво посмотрела на подругу, но та настойчиво повторила:

— Иди! У нас сегодня большие планы и совсем мало времени.

Соня пыталась припомнить хоть какие-то планы, но в голове было пусто, словно на белом листе формата А4. Но, видя взгляд подруги — тот самый, который ясно говорил: «Сейчас лучше не перечить», — она, не оглядываясь, пошла в воду.

Ласковое солнце и манящая гладь воды не помогали расслабиться. Соня постоянно бросала взгляды на берег, где Ольга что-то жестикулируя, объясняла Дмитрию, а тот только кивал в ответ.

Наконец Соня направилась к берегу, и именно в этот момент Дмитрий начал снимать. Щелчки фотоаппарата последовали один за другим, будто кто-то отсчитывал секунды её растерянности. Когда она уже почти вышла из воды, Ольга, заметив её возмущённый и растерянный вид, уверенно проговорила:

— Спокойно, Сонечка! Просто доверься профессионалам.

И тут же принялась подавать команды:

— Стань боком, теперь спиной, сядь, обернись. Чего скукошилась? Опусти плечи, подними подбородок!

Одновременно она указывала и Дмитрию:

— Вон оттуда возьми, там свет лучше. Захвати волну — будет эффектней.

На что фотограф вначале удивлённо поглядывал на неё. Он и припомнить не мог, чтобы кто-то диктовал ему ракурсы, но потом перестал, увлечённый процессом.

Соня уже ничего не понимала, но безоговорочно выполняла команды. Это был тот самый случай, когда с Ольгой не стоит спорить, чтобы сохранить остатки энергии и не расплескать их в безрезультатном противоречии.

Наконец подруга остановилась, выдохнула, прищурилась, оценивая результат, и объявила:

— Всё. Думаю, достаточно.

Дмитрий, вглядываясь в кадры на экране камеры, поднял глаза и неожиданно предложил:

— Девушки, может, вечером встретимся? Поговорим, обсудим материал…

— Не получится. Мы уезжаем, — коротко ответила Ольга, не давая ему шанса развить тему.

Она схватила Соню под руку, и они поспешили в номер. Уже уходя, Оля обернулась и твёрдо проговорила:

— Дмитрий, я рассчитываю на вашу порядочность!

Тот лишь кивнул, провожая их взглядом — без обиды, без настойчивости, просто с лёгкой задумчивостью, будто пытался удержать в памяти какой-то неуловимый момент.

Соня молчала всю дорогу до номера, а когда дверь закрылась, то выдохнула так, будто только сейчас позволила себе дышать по-настоящему.

Ольга же, напротив, прошла в номер, сняла шляпу, небрежно бросила её на кровать и с чувством выполненного долга, развалилась в кресле.

— Ну что ты смотришь на меня такими глазами? Я всего лишь, не позволила тебе сбежать, а ему предоставила возможность заниматься любимым делом. Ничего крамольного в этом нет! И не дуйся, как мышь на крупу!

— Но ты не спросила меня, — возмущённо сказала Соня.

— Прости. Не спросила, - легко подтвердила Ольга. - Но если бы я спросила, ты бы сказала «нет». Разве не так?

- Так! – подтвердила Соня.

- Вот и я о том же!

- Но существуют же личные границы! – Вновь попыталась пристыдить подругу Соня.

- Прости! Обязуюсь сегодня не нарушать твои личные границы ни на миллиметр! – всё так же покорно продолжила извиняться Ольга, но в её голосе совсем не чувствовалось раскаяния, напротив, в нём звучала удовлетворённость.

- А теперь давай не будем тратить время на выяснение отношений. Собираться. У нас и, правда, большие планы. Сегодня вечером мы уезжаем, и я хочу, чтобы ты запомнила не фотографа и не фотосессию, а это утро, это море и то, что всё это было в нашей жизни!

Соня не могла долго сердиться, особенно на подругу и их последний их день пребывания в Таиланде прошёл на высоте!

А поздним вечером, когда они сидели в холле гостиницы и ждали автобус, который должен был увезти их в аэропорт, Ольга довольно хмыкнула, открывая почту:

— Надо же! И даже не обманул! Прислал фото.

Она тут же принялась скачивать снимки на телефон. Потом снова проговорила, будто сама себе, подтверждая вывод:

— А твой Дмитрий, оказывается, порядочный мужик.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Соня.

— А то, что гонорар за фотосессию выслал!

— Какой гонорар? — опешила Соня.

— Как какой? Твой! Ты думаешь, я так просто разрешила бы ему тебя снимать?

— Ты что, взяла за это деньги? — Соня будто воздух потеряла — голос стал напряжённым.

— Конечно! — уверенно подтвердила Ольга, не пряча ни взгляда, ни своей деловой прямоты. — Это, чтоб ты знала, не малых денег стоит. Это, между прочим, труд, который должен оплачиваться.

— Да ты с ума сошла! — выдохнула Соня. — И сколько он тебе перевёл?

Оля спокойно показала высветившиеся цифры в сообщении. Соня ахнула, прижала ладони к губам, будто хотела удержать внутри вырывающийся крик:

— Я со стыда сгораю! Я не возьму этих денег.

— Не бери. Тебя никто не принуждает. А я возьму. Там, между прочим, и часть моего труда оплачена. А твои деньги я зачту в качестве погашения долга за поездку, — без тени смущения парировала подруга, и в этой её невозмутимости было столько привычной силы, что спорить было просто безнадёжно.

Их разговор прервал гид, громко и бодро собиравший туристов у выхода.

Всю дорогу до аэропорта молчали. Соня злилась на выходку подруги, но выяснять отношения в автобусе, среди чужих людей, было неловко. Заговорили только когда прошли таможню и устроились в зоне ожидания. Первой заговорила Ольга — она всё ещё листала скачанные фотографии, щёлкая по файлам с таким видом, будто распаковывала не кадры, а маленькие победы.

— А твой фотограф и правда, ничего. Смотри, какие фотки получились, — и она протянула Соне телефон.

Та не хотела смотреть, но любопытство пересилило. И уже через пару кадров что-то в ней дрогнуло. Она разглядывала снимки и не верила своим глазам — просто не узнавала себя. Там была она: ветер взъерошивал волосы, волны касались щиколоток, силуэт утопал в мягких солнечных лучах, а в глазах застыло то самое мгновение, когда страх ещё есть, но шаг вперёд уже сделан.

Удивление и какая-то неожиданно нахлынувшая радость потеснили возмущение и обиду. Соня тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Неужели это я?

— Ты, конечно! А кто ж ещё! — подтвердила Ольга, потом вздохнула, покачала головой и вдруг сказала, с лёгкой горечью, но без злобы: — Сонька, ты, Сонька… Такое тело не тому досталось. Что-то там явно Господь накуролесил! — проговорила и тут же осеклась, будто испугалась собственной смелости. — Но не мне судить! Ему виднее, — и при этом вскинула глаза к небу, словно извиняясь за эту минутную дерзость.

— Как же мне теперь ему в глаза смотреть? — проговорила Соня обречённым голосом.

— Кому? Господу? — попыталась пошутить Ольга, чтобы хоть чуть-чуть снять напряжение.

Соня нервно посмотрела на подругу - шутка не сработала.

— Прямо и уверенно смотреть! Не отводя глаз! Сама же видишь, что это стоит того, что бы тебе заплатили! — уже серьёзно сказала Ольга.

— Оля, ты не понимаешь! — снова начала Соня, голос дрожал, в нём слышалась не злость, а растерянность.

Но Ольга её прервала, мягко, но твёрдо, как человек, который понимал, что сказано уже больше, чем хотелось:

— Не начинай! Умоляю тебя! С тобой говорить — как со стенкой: результат тот же! — и демонстративно отвернулась, показывая, что разговор закончен.

Соня не стала продолжать. Больше к этой теме не возвращались.

Глава 4.

С тех пор, когда Соня вышла на работу, она пулей летела в бухгалтерию, боясь столкнуться с Дмитрием. Ей было ужасно неловко и стыдно — и за подругу, и за эти выплаченные им деньги. Она много раз с содроганием прокручивала в голове их встречу: что она скажет, как он на неё посмотрит, что вообще про всё это подумает.

И когда она случайно увидела его в коридоре, у неё всё похолодело внутри. Ноги сделались ватными. Словно нашкодившая школьница, она хотела шмыгнуть куда-нибудь с глаз долой, но поняла, что спрятаться негде, и замерла на месте, смирившись с неизбежностью. Соня чувствовала себя так, будто на неё надвигается волна и вот-вот накроет её с головой. Она затаила дыхание; ей даже хотелось закрыть глаза, но она не стала, а лишь опустила голову.

Каково же было её удивление, когда Дмитрий, поравнявшись с ней, воспринял этот жест как приветствие, коротко кивнул — так, как кивал множеству людей на своём пути, — и спокойно прошёл мимо.

Соня осталась стоять, боясь шелохнуться. Затем, словно опомнившись, дошла до бухгалтерии, села за свой стол, уставилась в компьютер. Экран засветился привычными окнами, цифрами, таблицами — всем тем, что всегда было понятным. Здесь не нужно было угадывать, кто что подумал, здесь всё складывалось и вычиталось, и если где-то была ошибка, её можно было просто исправить.

Сначала накатило облегчение: он её не узнал. А следом пришли непонимание и обида: «Да как же так?» Её охватила растерянность. Она и сама не знала, что было бы больнее: услышать упрёк в свой адрес или столкнуться с этой отстранённостью, с безразличием, с которым он прошёл мимо — будто мимо стенки, мимо пустого места.

Из оцепенения её вывела Зоя Павловна:

— Соня, зайди ко мне.

Соня вошла в кабинет, а мысли всё ещё были там, в коридоре, рядом с тем самым равнодушным кивком Дмитрия. Не успела она толком закрыть дверь, как Зоя Павловна, с присущим ей напором, снова принялась распекать её, а потом велела переделать документацию.

Соня на секунду замерла, пытаясь собраться с мыслями. Она прекрасно понимала, что «переделать» — это не про ошибки, а про то, чтобы Зое Павловне было проще ориентироваться в цифрах. И неожиданно для самой себя вдруг проговорила, чётко и без дрожи:

— Я не стану этого делать. То, что я написала, вполне ясно и соответствует последним требованиям.

Начальница пошла пятнами, лицо налилось краской, и она буквально задохнулась от ярости:

— Ты будешь со мной спорить? Вспомни, кто ты и кто я! И заруби себе на носу: я решаю, что делать, и ты будешь выполнять то, что я скажу!

Она говорила отрывисто, делая акцент на слове Я.

Слова обрушились на Соню, как вторая волна — сразу после той, что накатила в коридоре. Только теперь это была не неловкость, а чистая, обжигающая несправедливость, которая накрыла её полностью, с головой. И она чувствовала, как барахтается в унижении, как задыхается от возмущения и захлёбывается от обиды.

И вдруг в какой-то миг ей стало всё равно. Совсем. Как будто внутри щёлкнуло что-то, и напряжение, копившееся месяцами, разом схлынуло, оставив только холодную ясность. Ей захотелось уйти из этого кабинета, навсегда распрощаться с этой работой, где её вечно одёргивали, заставляя чувствовать себя недостаточно хорошей. Захотелось больше никогда не видеть Зою Павловну с её вечными придирками.

В этот момент она даже забыла про огромный долг за поездку — желание покончить со всем этим одним махом пересилило всё остальное. И Соня, глядя прямо на начальницу, твёрдо произнесла:

— Могу хоть сейчас заявление на увольнение написать.

— Вот и пиши! — парировала Зоя Павловна, пододвигая к ней чистый лист и с грохотом бросая на стол ручку — будто этим ставила точку.

Соня без промедления написала заявление, резко подвинула его к Зое Павловне и вылетела из кабинета. В порыве захвативших её эмоций она не заметила Дениса и чуть не врезалась в него прямо в коридоре.

— Сонечка, что с тобой? — тревожно проговорил он, вглядываясь в её разгорячённое лицо и чуть расширенные глаза, где ещё дрожала обида.

— Ничего… Просто заявление на увольнение написала! — выпалила Соня.

— А чего так вдруг? — Денис нахмурился, но в голосе не было осуждения, только желание понять.

— Это не вдруг, Денис. Это когда слишком! А это разные вещи. Достало всё! Эти вечные придирки, бесконечные переделки, нелицеприятные высказывания.

Денис не стал спорить, он просто молча взял её под руку и уверенно повёл прочь:

- Ну-ка, давай подробнее. Время обеденное — пойдём в кафе. Там хоть кофе нормальный, а не из офисного автомата.

Скоро они сидели в небольшой кофейне через дорогу. Здесь пахло обжаренным кофе и свежей выпечкой, свет падал косыми полосами на столик, и этот обычный, спокойный уют, будто немного гасил бурю внутри Сони.

Она заговорила и сама удивилась, как много слов вдруг нашлось — слов, которые копились месяцами и не имели выхода. Про Зою Павловну, про постоянное ощущение, что она недостаточно старательна, недостаточно внимательна, недостаточно… вообще. Про то, как каждый день приходилось заново доказывать, что она имеет право здесь быть.

Денис слушал молча. Не перебивал, не кивал, не пытался утешить. Просто сидел и просто смотрел на неё внимательно. Когда поток слов иссяк, и Соня замолчала, уткнувшись взглядом в чашку, он спокойно спросил:

— Может, остынешь и поменяешь своё решение?

— Нет, — она покачала головой, и в этом жесте не было упрямства, а была твёрдость, которая пришла вместе с освобождением. — С ней я больше не смогу работать. Это мой предел. Я дошла до него и поняла: если останусь, я просто перестану узнавать себя.

Денис кивнул — будто принял её решение как факт.

— Ну, тогда я напрягу своих знакомых, и мы подыщем тебе новую работу. Не волнуйся, что-нибудь точно найдётся. – Сказал он уже легко, словно это было самым обычным делом.

Соня подняла на него глаза.

— Спасибо, Денис.

— Пока что не за что! — он чуть улыбнулся, потом подвинул к ней тарелку с кусочком нетронутого шоколадного торта, взял ложечку, отломил кусочек и протянул ей.

Это было так неожиданно, по-домашнему трогательно и одновременно чуть забавно, что Соня улыбнулась. Она открыла рот, принимая кусочек, почувствовала, как сладость тает на языке, и вдруг поняла одну простую вещь: она не одна. Рядом есть человек, который не требует от неё быть сильной, не учит, как правильно, а просто тихо поддерживает.

И в этой поддержке было самое главное: она не обязана быть удобной. Не обязана оправдываться, сглаживать углы, прятать обиду. Она сделала свой выбор — жёсткий, болезненный, но свой. И мир от этого не рухнул. Наоборот, будто чуть раздвинул границы, давая ей место, чтобы дышать.

Соня забрала из рук Дениса ложку и с аппетитом стала есть торт. Потом сказала уже спокойнее, почти ровно:

— Знаешь, я ведь даже не на Зою Павловну сейчас злюсь. Я злюсь на себя, потому что столько времени позволяла ей так с собой обращаться.

Денис не стал кивать с умным видом, он просто сказал тихо, понимающе:

— Иногда мы терпим, потому что кажется, что так надо, что так правильно. А потом приходит время сказать: «Хватит». Раньше ты не говорила «нет» не потому, что была слабой или малодушной. Просто время не пришло. А сейчас оно пришло, и ты сказала. И это самое главное. Остальное мы потихоньку разгребём.

Он взял её руки в свои ладони. Соня ощутила их тепло, и от этого что-то надёжное и родное разлилось внутри, вытесняя горечь.

Она чуть сжала его пальцы в ответ, а потом тихо, но твёрдо произнесла:

— Спасибо, что не стал обесценивать то, через что я прошла. Спасибо, что услышал.

— Я услышал, — подтвердил Денис и чуть улыбнулся, снова возвращая моменту лёгкость. — И если хочешь, можем вообще больше не говорить ни слова о Зое Павловне. Можем про что-нибудь совсем другое: про море, про солнце или вообще ни про что — просто посидим.

Соня улыбнулась — на этот раз без усилия, вспомнив про поездку:

— Давай про море.

Денис кивнул, будто принял её желание, и они сидели, говорили, и с каждым словом становилось всё легче, будто тяжесть уходила вместе с тихими фразами, оставляя место чему-то новому.

Когда Соня вернулась на своё рабочее место, рядом сидящая Мария, не поднимая глаз от монитора, тихо проговорила:

— Зоя Павловна заходила, искала тебя. Велела передать, что тебя генеральный вызывает.

Соня кивнула и пошла по коридору. Ни страха, ни привычного кома в горле не было — только решимость и желание скорее покончить со всем этим, поставить точку.

На прямой вопрос о причине увольнения Соня ответила спокойно, но с полной уверенностью:

— Работать в таких условиях я больше не могу.

Когда директор попросил уточнить, она не стала сглаживать углы, не стала подбирать вежливые формулировки. Спокойно и без утайки перечислила всё: и постоянные придирки, и бесконечные переделки, и те самые укоризненные фразы о её несостоятельности как специалиста.

Иван Петрович слушал молча, не перебивая, не отводя взгляда, и в этой тишине не было ничего, кроме внимания. Потом он коротко кивнул, обратился к секретарю и ровным голосом проговорил:

— Зою Павловну вызовите ко мне.

От этих слов у Сони вначале всё привычно сжалось внутри, но она тут же поборола это чувство, расправила плечи и решительно взглянула на директора, готовая отстаивать своё решение до конца.

Но вместо продолжения разговора он взял со стола её заявление, демонстративно разорвал его и спокойно проговорил:

— Я вас понял. Ступайте к себе. Я обещаю вам обеспечить комфортные условия для работы.

Соня растерянно взглянула на разорванное заявление, на эти неровные края бумаги, и тихо, но твёрдо проговорила:

— Но я не буду больше с ней работать. Просто не смогу.

— Идите, занимайтесь своим делом. Я же сказал, что разберусь с этим, — сухо, спокойно произнёс директор, давая понять, что разговор окончен.

Она вышла, не решившись больше добавить ни слова. В голове гудело от непонимания: не увольнение, а «разберусь», не отказ, а обещание. Ошеломлённая, она шла по коридору, где вновь столкнулась с Зоей Павловной. Та сверкнула на неё глазами — холодно, злобно — но прошла мимо, ничего не сказав. Но Соня выдержала её взгляд.

А спустя совсем немного времени Зоя Павловна ворвалась в помещение бухгалтерии, словно вихрь, сметающий всё на своём пути. Её голос звенел, слова сыпались, как осколки:

— Тварь неблагодарная! Шмондя! Ничего из себя не представляющая! Не думала, что такую змею на груди пригрела! Верна пословица: «В тихом омуте…»

Из неё, словно из открытого крана, лились обвинения вперемешку с оскорблениями, и каждая фраза била прицельно, стараясь задеть самое уязвимое.

Соня молчала. Но смотрела на начальницу прямо. Не с вызовом, а с каким-то новым, спокойным пониманием.

После этого словесного излияния Зоя Павловна резко развернулась и исчезла в своём кабинете, демонстративно собрала вещи и вышла, хлопнув дверью так, что в помещении дрогнули стёкла.

И в бухгалтерии воцарилась тишина. Тяжёлая, звенящая, но в ней уже не было прежнего страха. Эта тишина продлилась до конца дня, и в ней Соня вдруг услышала что-то своё — не вину, не стыд, а тихое, но твёрдое: «Я сказала правду. И я имею на это право».

Когда она вернулась домой, то раздался звонок от мамы:

— Доченька, что случилось? Мне сегодня Зоя Павловна звонила, говорит, что ты вместо благодарности подсидела её!

— Мама, никого я не подсиживала. Просто не смогла уже больше её придирки терпеть. Хотела уволиться, но генеральный воспротивился, велел идти работать.

И Соне пришлось вновь рассказать суть конфликта, уже в третий раз за сегодняшний день.

— Ладно, дочь. Я на твоей стороне. Что бы ни случилось, я с тобой, — тихо, но твёрдо закончила разговор Екатерина Ивановна, и от этих простых слов поддержки перехватило горло.

Когда Соня пришла на следующее утро на работу, коридор был таким же, как всегда: узкий, с запахом кофе от кофемашины. Только внутри не было страха. Увидев доску объявлений, она остановилась.

Среди привычных уведомлений о графике отпусков и инструктажей по технике безопасности висел приказ об увольнении Зои Павловны и о Сонином назначении на должность главного бухгалтера. Соня подошла ближе, вчиталась — и вдруг ей стало неловко, словно она и правда хотела подсидеть начальницу. В груди шевельнулось чувство вины, хотя умом она понимала: она не просила этого места, не добивалась его, не строила интриг. Но ощущение осталось — тяжёлое, колючее.

Она направилась прямиком к директору. Хотелось сказать: «Я не хочу эту должность. Я просто хотела, чтобы меня перестали унижать».

В приёмной секретарь встретила её даже с каким-то облегчением:

— Хорошо, что вы зашли. Нужно приказ подписать. А Ивана Петровича нет. Он до конца недели будет отсутствовать.

Соне ничего не оставалось, как подписать документ и вернуться на своё рабочее место. По дороге она ждала косых взглядов, шёпота за спиной, осуждения. Но ничего этого не последовало. Напротив, девочки из бухгалтерии словно воспрянули. Кто-то тихонько улыбнулся, кто-то подмигнул, а Марина, самая разговорчивая, подошла и тихо сказала:

— Наконец-то. Теперь хоть дышать можно. И знаешь… надо бы проставиться. Так положено.

И от этой простой, почти будничной поддержки неловкость начала таять. Оказалось, она была не единственной, кому придирки Зои Павловны давались тяжело.

К концу недели, когда директор вернулся, то мыслей отказаться от должности уже не было. Иван Петрович сразу вызвал её с отчётом. Соня вошла в кабинет, стараясь не выдать волнения, и чётко, без лишней суеты, доложила финансовую ситуацию. Она не пыталась произвести впечатление — просто делала свою работу.

Он слушал, кивал, иногда делал короткие пометки, а когда она закончила, удовлетворённо кивнул, чуть улыбнулся и сказал:

— Я рад, что не ошибся в своём выборе и принятом решении.

От этих слов у Сони, словно крылья выросли. Не от гордости, а от ощущения уверенности, когда её труд не принижают, а каждое слово не подвергают критике.

Только сейчас она решила, что действительно стоит отметить новую должность. В конце рабочего дня все собрались, разрезали торт, разлили чай, и в этот момент в помещение вошёл Денис. Он достал из пакета бутылку шампанского и хитро улыбнулся:

— Новому кораблю — счастливого плавания на рекламных просторах! В подобных случаях шампанское разбивают о борт корабля. Я же посчитал, что внутрь оно зайдёт лучше! Да и для поднятия командного духа неоспоримо эффективнее будет!

Женская аудитория собравшихся удовлетворённо загудела, быстро освобождая чашки от чая и протягивая их к бутылке. В этом шуме, в этих улыбках, в этом простом желании разделить радость - было столько тепла, что Соня отметила про себя, что она впервые, за всё пребывание здесь, чувствует себя свободно и комфортно.

Денис подошёл к ней, тихо, чтобы слышала только она:

— Ты это заслужила.

Соня улыбнулась его словам:

— Спасибо, что был рядом.

Он, в знак подтверждения сжал её руку.

А далее жизнь потекла своим чередом — спокойно, размеренно. Нервозность и напряжение исчезли, как исчезают из обихода старые вещи, отслужившие свой век: их не выбрасывают с шумом и пафосом, просто однажды замечаешь, что их уже нет, и никто по ним не скучает.

Про Зою Павловну не вспоминали. А если её имя и всплывало в разговоре, то звучало исключительно с нарицательным подтекстом — как синоним чего-то тяжёлого, изматывающего, от чего наконец-то избавились. В бухгалтерии теперь чаще слышался смех, разговоры шли не о том, как бы не попасться на глаза начальству, а о делах, планах. И даже рутина казалась не гнётом, а чем-то понятным, привычным.

С Дмитрием Савиным Соня хоть и не боялась больше столкнуться, но в те редкие встречи, завидев его в коридоре, невольно привычно сжималась и низко опускала голову. Он всё так же проходил мимо, коротко кивая — так, как кивал всем, кто встречался по пути.

И это, почему-то уже не огорчало. С каждым таким кивком в ней всё крепче укоренялось горькое осознание: она была для него лишь формой, неким объектом — как море, дерево или предмет в красивом интерьере: приятно глазу, достойно кадра и не более того.

Поэтому, на вопрос подруги об их отношениях, Соня только отмахнулась:

— Олька, я для него никто. Пустое место! Он меня в упор не видит!

Ольга досадливо фыркнула на упрямую подругу:

— Правильно, а что тут видеть? Безликое существо, шмондю в потёртых джинсах и вытянутом свитере?

Соня усмехнулась, но в усмешке сквозила усталость:

— Мне нужно работать, а не одежду выгуливать! Я буду на работу ходить в том, в чём мне удобно, и это не обсуждается! Мне хватает твоих экспериментов с моей внешностью за пределами рабочего пространства.

Ольга ворчала, но понимала, что спорить с подругой бесполезно. К тому же Соня и правда за пределами работы позволяла делать с собой многое из того, что Ольга считала нужным: сделать причёску, приобрести пару вещей, которые сама бы никогда не выбрала. Да и, как выражалась Ольга, выйти с ней «в люди».

А в люди они выходили всё чаще. То на выставку дизайна, то на модный показ, то в театр или на концерт. Соня всякий раз ловила на себе взгляды — и они уже не смущали её. Она сдержанно принимала комплименты, и те больше не приводили её в замешательство. Со временем она даже научилась тактично отказывать навязчивым поклонникам — спокойно, без резкости, но твёрдо, уверенно.

И самое главное — эта уверенность не была напускной. Соня росла изнутри, день за днём, в маленьких шагах: в том, как она теперь держалась, как не прятала глаза, если кто-то смотрел дольше обычного, как позволяла себе нравиться — не ради чьего-то одобрения, а просто потому, что была собой в любой одежде.

При этом в офисе она оставалась прежней: удобные джинсы, привычный свитер, никаких ухищрений. Она чётко разделяла: вот это — её рабочее пространство, где важны цифры, сроки и спокойствие; а вот это — время с Ольгой, где можно позволить себе чуть больше красок, чуть больше света, чуть больше жизни.

А Денис как-то совсем незаметно стал постоянным посетителем бухгалтерии. Он появлялся каждый день, будто по расписанию, и у каждого его прихода был свой маленький повод: то кофе принесёт, то спросит, не тормозит ли компьютер, то просто заглянет «на секунду, узнать, как дела». При этом компьютеры работали безупречно, претензий к ним не было, а «на секунду» обычно растягивалось на пять-семь минут спокойного разговора.

Как-то раз Марина, хитро прищурившись, шепнула Соне:

— Слушай, он ведь не из-за компьютеров сюда ходит.

Соня пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной:

— Да ладно. Просто хороший человек. И знает своё дело.

— Хороший — да. Но не просто так, — не сдавалась Марина.

Соня не спорила. Ей было приятно, что он приходит, что помнит, какой кофе она любит, что замечает, когда она устала и ей хочется просто пять минут не говорить ни про отчёты, ни про планы, а про что-нибудь совсем другое. И в этом не было никакого давления, никакой необходимости быть «лучше», «ярче», «заметнее».

Однажды Денис задержался чуть дольше обычного. В бухгалтерии уже начали собираться домой, а в воздухе витал тот особенный вечерний уют, когда день почти закончился, но ещё не ушёл окончательно.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил он, опираясь на край стола.

Соня улыбнулась — чуть виновато, устало, так, что улыбка вышла не весёлой, а скорее благодарной за то, что он это заметил.

— Просто устала. Даже говорить не хочется. Сил нет ни на умные фразы, ни на бодрые восклицания.

— Тогда помолчим, — спокойно сказал Денис.

И они молчали, пока собирали вещи. Денис молча помог ей надеть пальто. Молча распахнул дверь, пропуская вперёд. Они молча шли по городу, который уже погрузился в сумерки: фонари зажигались один за другим, воздух стал прохладнее, и день, шумный и суетливый, наконец-то сдавал свои позиции.

Шаги звучали ровно, без спешки. И в этом спокойном молчании было столько поддержки, сколько не дали бы никакие длинные фразы.

Только когда они подошли к подъезду, Денис тихо проговорил:

— Хорошего тебе вечера. Пусть он будет просто спокойным.

— Спасибо тебе, что понимаешь меня — проговорила она, чуть тише, чем обычно. — Что не требуешь быть сильной, когда сил нет даже на улыбку.

Он ничего не ответил — только кивнул и пошёл прочь, оставляя её с этим ощущением: она не одна, и быть уставшей — это нормально.

Соня ещё постояла у подъезда, глядя, как Денис растворяется в вечерних сумерках, и вдруг поняла одну простую вещь: он стал для неё больше, чем просто сослуживец. Не спаситель, не герой из красивой истории, а тот самый человек, рядом с которым можно быть неидеальной, уставшей, молчаливой — и это не станет поводом для упрёка.

И от этого осознания внутри стало не восторженно и не головокружительно, а как-то по-хорошему спокойно. Как будто она наконец-то нашла человека, которому не нужно ничего доказывать.

Вернувшись домой, Соня вдруг вспомнила про подарок Дениса к Новому году. Как она могла про него забыть? Он столько времени пролежал, спрятанный в боковом кармане чемодана, небрежно засунутый и совершенно вычеркнутый из памяти среди всех этих бурных событий.

Она достала чемодан, потянула за молнию, порылась в отделении и вытащила свёрток — всё ещё в той самой праздничной упаковке, чуть помятой, но по-прежнему нарядной. С нетерпением она развернула упаковку. Внутри оказалась статуэтка кошки — аккуратная, с хитрым прищуром и чуть приподнятым хвостом. А под ней лежала маленькая открытка. Соня скользнула глазами по буквам и прочитала: «Это миссис Сливки. Я подумал, что с ней твоему Пармезану будет веселее».

Соня улыбнулась, и улыбка нежностью разлилась по всему телу. Она прижала статуэтку к себе, на секунду закрыв глаза, и вспомнила тот момент, когда только пришла в агентство. Именно тогда она принесла с собой статуэтку кота. С тех пор он так и стоял у неё на столе.

Однажды Денис заглянул в бухгалтерию, привычно задержался у её стола, потом наклонился, взял статуэтку в руки, повертел, разглядывая. Соня тут же потянулась, забрала и поставила кота на место. А потом, сама не зная зачем, чуть торопливо сказала:

— Это мистер Пармезан.

— Почему Пармезан? — удивился Денис.

— Потому что придаёт мне твёрдость в принятии решений, — серьёзно ответила Соня. — Ну и просто потому, что любит сыр.

Денис на секунду замер, будто всё взвешивая, а потом утвердительно кивнул:

— Логично. Особенно про твёрдость.

И Соня тогда улыбнулась — впервые за время пребывания в агентстве – искренне, свободно, без оглядки.

А сейчас её приятно удивлял сам факт: он запомнил её талисман. И не просто запомнил, а подарил ему подружку — с той самой тихой внимательностью, которая не кричит о себе, но согревает сильнее любых громких слов.

На другой день Соня принесла в офис и миссис Сливки, аккуратно поставила с Пармезаном, выровняла, чтобы они стояли рядом. Денис, едва войдя, сразу заметил новую фигурку и довольно улыбнулся, но ничего не сказал.

А через какое-то время он принёс буклет и положил его на край стола.

— Вот, посмотри. Наша контора заключила контракт с турагентством. Вот уже и рекламная продукция готова.

Соня взглянула — и замерла. На обложке была её фотография! Она была снята в Таиланде: на фоне восходящего солнца и пенного моря — женский силуэт, окутанный атмосферой тепла и наслаждения. Это чувствовалось даже сквозь снимок. Ниже шёл слоган: «Подари себе нежный шёпот волн».

Она стояла, не в силах отвести взгляд и молчала, не зная как вести себя.

— Ты здесь такая красивая, — вдруг произнёс Денис, и Соня от его слов вздрогнула, будто её выдернули из воспоминаний.

— С чего ты взял, что это я? — зачем-то спросила она, стараясь придать голосу непонимание, спрятать смущение за лёгкой бравадой.

— Да я тебя в любом виде узнаю! Это, во‑первых! — ответил уверенно Денис.

— А во‑вторых? — тихо, почти шёпотом, спросила она.

— А во‑вторых, ты на Новый год была в Таиланде. Савин был там же. Поэтому нетрудно было сложить два и два. А в‑третьих, зная Савина, невозможно было усомниться в том, что, увидев тебя там, он просто не мог пройти мимо, не предложив фотосессию.

— Да Савин меня в упор не видит! — воскликнула Соня, а потом неожиданно призналась: — Представляешь, он меня после даже не узнал!

Денис чуть усмехнулся — не зло, а с какой-то спокойной, твёрдой уверенностью:

— Вполне в духе Савина. Он видит только объект. Ракурс, свет, композицию. – Денис снова показал на буклет. - Вот эту восхитительную картинку, классный кадр. Он просто не видит тебя разную, настоящую.

Соня посмотрела на него удивлённо. Потому что не ожидала услышать от Дениса то, что и так знала. Он просто назвал вещи своими именами — и от этого стало не горько, а, напротив, - легко. Словно они смотрели в одну сторону и видели одно и то же.

— А ты? Ты видишь? — неожиданно для себя уточнила Соня и замерла от собственной смелости.

— А я вижу! — уверенно подтвердил Денис, глядя ей прямо в глаза — так, что невозможно было усомниться.

Соня от этого взгляда смутилась, щёки вспыхнули, и она опустила глаза, пряча улыбку, которая сама собой пробиралась сквозь неловкость. Внутри его слова разлились тёплым светом и отозвались волнующим трепетом. Она потянулась к буклету, провела пальцем по глянцевой поверхности, будто хотела удержать это чувство подольше.

В тот год их рекламное агентство отмечало юбилей — двадцать лет на рынке, двадцать лет идей, споров, бессонных ночей и тех самых минут, когда всё вдруг сходилось, и клиент улыбался. Для праздника был арендован большой ресторан в центре города — с высокими окнами, мягким светом и такой торжественной тишиной, которая бывает только перед началом чего-то важного.

Ольга просто извела Соню своими приготовлениями. Она звонила по три раза на дню, скидывала ссылки, присылала фото платьев с пометками: «Вот это! Идеально!» Соня держалась стойко, но к концу недели силы начали таять.

И вот, будучи уже в магазине, подруга показала очередные три варианта — один откровеннее другого. Соня, даже не пытаясь примерить, спокойно, но твёрдо заявила:

— Нет.

— Ты будешь в этом неотразима! — воскликнула Ольга, тряся перед ней вешалкой с платьем.

— Слишком откровенно. Я там не для того, чтобы ослеплять своими прелестями, — спокойно отрезала Соня.

Ольга закатила глаза, но, увидев, что на этот раз подруга точно не поддастся, вздохнула и неохотно принесла более скромный вариант. Она держала его так, будто сдавалась, поднимая белый флаг, и с нарочито покорным видом произнесла:

— Вот. Твой любимый пуританский стиль!

Это было элегантное, сдержанное платье — но с той самой деталью, которая делала его особенным: лёгкой драпировкой и благородным цветом, который ярко высвечивал её глаза. При этом Ольга явно лукавила, изображая полную капитуляцию: сквозь шифон, будто полностью закрывавший грудь до самого горла, просвечивалось довольно откровенное декольте. Соня сразу это заметила, но промолчала. Сил сопротивляться больше не было. К тому же платье ей невероятно шло.

Когда подруга в день юбилея колдовала над её причёской — подкручивала пряди, проверяя каждый завиток, — Соня так же молчала. В тот день она полностью доверилась Ольге, в её внимании было что-то уютное, почти домашнее: будто она брала на себя часть тревоги. Наконец та оглядела её со всех сторон, потом повернула к зеркалу и, глядя на отражение, торжественно произнесла:

— Всё! Твой Савин офигеет!

— И ничего он не мой! — тут же возразила Соня, чуть резче, чем хотела.

– Он не обращает на меня внимания, а если сегодня и обратит, то не на меня, а на получившуюся картинку, – она указала на отражение в зеркале.

- А это меня скорее расстроит, чем обрадует.

Подруга посмотрела на неё вопросительно:

— Не поняла. И с чего бы это?

— Да потому, что я для него только некий объект для воплощения его творчества. А я хочу, чтобы смотрели на меня, со всеми моими «но». Хочу, чтобы видели не кадр, а меня.

Ей очень хотелось рассказать о Денисе, о том, как он сразу узнал её на буклете, хотя на фото был лишь силуэт, подсвеченный рассветом. Хотелось поделиться этим тёплым, едва уловимым чувством, которое росло где-то внутри и пока не имело названия, но тянуло к себе с неистовой силой. Но она воздержалась. Не потому, что не доверяла Ольге, а потому, что, казалось, что любые слова могли нечаянно разрушить это хрупкое, ещё только зарождающееся чувство.

— Он и будет смотреть на тебя. Одно другому не мешает! — снова возразила Ольга.

— Очень даже мешает! — настаивала Соня, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, давно копившееся. — Я хочу, чтобы меня видели и меня любили. Не как удачный ракурс, не как «идеальную форму», а как меня.

— Так чтобы полюбить, нужно хотя бы познакомиться с тобой! — в отчаянии воскликнула Ольга, разводя руками.

— Да нет, Оль. Даже если он и заинтересуется мной, если даже предположить, что полюбит, то любить будет не меня, а себя, свой талант, своё искусство через образ меня. Ты понимаешь? Это не одно и то же.

Ольга на секунду замерла, потом резко выдохнула:

— Сонька! Чего ты всё усложняешь? Чего начинаешь наводить тень на плетень? Не будь занудой!

— Я не зануда! — Соня чуть повысила голос, но тут же осеклась, будто испугалась собственной горячности. — Если сейчас, когда так называемое «вау» исчезает и он уже не видит меня, то, что будет через двадцать, тридцать лет? Что будет, если я просто покалечусь, стану хромой, кривой? Если красота уйдёт, а я останусь?

Ольга резко сплюнула, будто отгоняя дурные слова:

— Тьфу! Тьфу! Да типун тебе на язык! Чего ты придумываешь? Для чего заглядывать так далеко?

— Для того чтобы понять — твой это человек или нет. Чтобы не обманывать себя красивыми кадрами и не делать вид, что это и есть отношения.

Ольга помолчала, посмотрела на подругу уже не как на упрямый объект преображения, а по‑настоящему, внимательно. Потом тихо, без напора, сказала:

— Вот иди и общайся. Потом будешь выводы делать. А сейчас просто позволь себе быть красивой не для кого-то, а для себя.

Соня не стала спорить, а посмотрела на себя в зеркало, и с каким-то новым спокойствием ответила:

— Ладно. Пусть будет красиво. Но не ради него. Ради того, что этот год был непростым, и я его прожила. И сегодня я имею право просто посидеть, выпить бокал шампанского и не думать ни про кадры, ни про взгляды, ни про то, кто кого не замечает.

Ольга согласно кивнула, будто приняла эти условия:

— Договорились. Не ради него. Ради себя! Иди! А я буду с нетерпением ждать результата!

Глава 5

Когда Соня вошла в здание, Денис уже ждал её у входа. Стоял чуть в стороне от потока людей, будто специально выбрал место, откуда точно её заметит. При её появлении он разулыбался так искренне, что у Сони внутри что-то тихо и радостно дрогнуло.

Он тут же шагнул навстречу, помог раздеться, аккуратно принял её пальто, а потом оглядел её с нескрываемым восторгом — не так, как смотрят на картинку в журнале, а так, будто увидел что-то по-настоящему хорошее, своё.

— Ты неотразима! — проговорил он просто, без пафоса, но так, что эти слова легли на сердце тёплым, надёжным слоем.

— Правда? — с облегчением переспросила Соня. Где-то в глубине ещё маячили слова Александра, когда тот говорил с ней грубо, указывая на её преображение, и таился старый, въевшийся страх: а вдруг и Денис не оценит. Но он оценил. И она, словно оправдываясь, добавила:

— Это так меня подруга нарядила… Не очень вызывающе?

— Да что ты! — заверил Денис и, будто чувствуя, как ей сейчас нужны не просто слова, а настоящая опора, слегка приобнял её и, наклонившись чуть ближе, прошептал почти в самое ухо:

— Мне все окружающие будут завидовать! И я чувствую, что сегодня вечер не будет томным! Что мне не стоит расслабляться и нужно быть на стороже, чтобы отгонять от тебя поклонников.

От его слов, от этой лёгкой, тёплой близости страх мгновенно испарился, и Соня рассмеялась. Просто, радостно, свободно.

— Ловлю тебя на слове! — поддразнила она, чуть склонив голову.

Денис хитро прищурился:

— Договорились.

Далее, как и предполагалось, были речи руководства, тосты, звон бокалов и привычные восклицания: «За команду!», «За новые проекты!»

Окружающее и в самом деле встречали Соню восторженными словами. Для них, привыкших видеть её в неизменных джинсах и всевозможных кофтах и свитерах, в зависимости от погоды и времени года, — её преображение впечатляло. Кто-то подходил и искренне говорил: «Соня, ты сегодня совсем другая!», кто-то просто по-доброму улыбался.

Сначала Соня ловила каждое слово, проверяя: не звучит ли это как насмешка, не прячется ли за комплиментом язвительное «ну наконец-то привела себя в порядок». Но скоро она привыкла и к этим восклицаниям, и к спокойной, надёжной поддержке Дениса. Позволила себе расслабиться и просто быть.

А потом заиграла музыка — та, которая сама тянет в центр зала. Свет рассыпался на искры, и эти сверкающие огни светомузыки будто стёрли границы между «рабочим» и «настоящим». Соня с Денисом двигались в ритме, и им было хорошо в этом праздничном вихре.

— Ты танцуешь, будто всю жизнь только этим и занималась, — улыбнулся Денис, чуть наклоняясь, чтобы она точно его услышала.

Соня рассмеялась, и смех этот был лёгким, свободным:

— Просто сегодня мне хочется двигаться, и я двигаюсь, не задумываясь, не анализируя.

Он кивнул, и добавил:

— И получаешься настоящей.

И Соня отметила: он не говорит ей «ты красивая», чтобы подчеркнуть её преображение — платье, макияж, причёску. Он говорит: «Ты настоящая». И этим отодвигает всё внешнее, отмечая только её саму.

Раньше она чувствовала в себе некую раздвоенность: на так называемых «выходах в люди» ей приходилось соответствовать красивой внешности, а на работе, в скромном образе, сбрасывать этот лоск и снова становиться деловым сотрудником. Но Денис видел во всём этом только её одну. Неважно, будет она в вытянутом свитере или в элегантном платье — для него ценность не в обёртке. Именно это снимало с неё старые страхи и тихие, въевшиеся сомнения, позволяя почувствовать свою целостность.

Она доверчиво положила руки ему на плечи. От его близости, от выпитого шампанского голова слегка кружилась, а тело, казалось, дребезжало, но не от громких звуков, рвущихся из динамиков басов, а от предвкушения чего-то нового, неизведанного, но уже распознанного ею, как счастье.

Когда музыка прервалась, а музыканты скрылись со сцены, объявив перерыв, в гуле голосов она вдруг услышала за спиной:

— Соня!

Она обернулась — и увидела Дмитрия Савина. Он вглядывался в неё с таким искренним удивлением, будто перед ним стоял призрак из прошлого. Потом, будто проверяя, не обманывают ли глаза, снова повторил:

— Соня? А как ты здесь?

Соня чуть пожала плечами, стараясь скрыть неловкость:

— Я вообще-то здесь работаю.

— Давно? — спросил он, всё ещё не сводя с неё взгляда, в котором смешивались удивление и какая-то запоздалая догадка.

— Да уже два года, — спокойно ответила она.

Брови Дмитрия удивлённо поползли вверх. Соня уточнила:

— В бухгалтерии.

На его лице промелькнуло что-то, похожее на радость. Он шагнул чуть ближе и попытался взять её за руку, но Соня инстинктивно убрала её за спину и чуть подалась назад, почти спрятавшись за Дениса, словно прося у него молчаливой поддержки.

Денис уловил этот жест мгновенно: плечи чуть напряглись, взгляд стал твёрже, и он встал так, чтобы оказаться между Соней и фотографом.

После недолгого замешательства Дмитрий произнёс:

— Неожиданно… — а потом лицо его озарилось какой-то почти детской радостью. — Я так рад, что тебя встретил! Слушай, а не могла бы ты дать адрес своей подруги?

— Какой? — растерянно переспросила Соня.

— Ну, той, с которой ты в Таиланде была. Ольги.

Соня всё ещё смотрела на него непонимающе:

— А почему бы тебе самому не попросить? У тебя же есть её номер телефона.

Она и сама не заметила, как обратилась на «ты».

— Да просто… — Дмитрий замялся, переступил с ноги на ногу. — Она не отвечает на звонки.

Соня вспомнила про деньги, про тот, якобы гонорар и её охватил страх от мысли: «А что, если он и правда хочет разобраться с деньгами? А то и вовсе привлечь подругу за вымогательство?» От этой мысли внутри всё сжалось:

— Не отвечает — значит, есть причина, — проговорила она скорее себе, чем ему. И, помедлив, добавила уже твёрже: — Я спрошу у неё разрешение.

— Да какое разрешение? — вдруг взорвался Дмитрий, и в его голосе прозвучало не раздражение, а скорее отчаяние. — Она что, шифрующийся агент или разведчик, работающий под прикрытием? Не думаешь же ты, что я могу нанести ей какой-то вред?

Но именно эта вспышка, эта резкость только укрепила её сомнения.

— Нет, — сказала она тихо, но так твёрдо, что даже сама удивилась своей решимости. — Это её дело — общаться с тобой или нет.

В его глазах мелькнули несогласие и какое-то горькое отчаяние. Он снова шагнул к ней, будто хотел сказать что-то важное, попытался вновь взять за руку, заставить услышать. Но путь ему преградил Денис — спокойно, но так, что стало ясно: дальше он не пустит.

— Руки убери, — проговорил он ледяным тоном, в котором не было ни злости, ни бравады — только чёткая граница.

Дмитрий замер, потом резко выдохнул, поднял руки в примиряющем жесте:

— Да вы что, ребята…

Он внимательно посмотрел на Дениса, будто впервые увидел его, потом кивнул в сторону курилки:

— Пойдём, покурим? Надо просто пару минут спокойно поговорить.

— Я сейчас, Сонь, — тихо сказал Денис, не сводя взгляда с Дмитрия, будто продолжал держать ситуацию под контролем. — А ты посиди немного.

Он проводил её к столу, убедился, что она села, что её никто не потревожит, и только потом развернулся и пошёл следом за фотографом — сквозь толпу, туда, где можно было без лишних глаз и ушей попытаться разобраться, что вообще происходит.

— Знаешь, — начал Савин, зажигая сигарету. — Я познакомился с её подругой на отдыхе. Она представилась мне как личный имиджмейкер Сони. Я и представить не мог, что Соня бухгалтер, да ещё и у нас в конторе. А впрочем, дело не в этом. Дело в подруге. Она такая… — Дмитрий задумался, подбирая слово. — Дерзкая, яркая, непредсказуемая. Одним словом — некая бестия! В общем, зацепила меня. Своим напором, уверенностью, харизмой!

Он ненадолго замолчал, затягиваясь, затем продолжил с ухмылкой:

- Представляешь, выкатила мне за фотосессию кругленькую сумму, а я даже не посмел оспаривать — безропотно согласился на все её условия. Я чувствовал себя кроликом под взглядом её гипнотического взгляда.

Он снова помолчал, словно удерживая в голове её образ и криво улыбнулся:

- А потом я попытался с ней связаться, но она ни в какую! Вернее, вначале отвечала, рекламировала Соню, но когда я дал понять, что хочу перевести наши рабочие отношения в другое русло, а попросту сказал, что меня больше Соня не интересует, а интересует она, и я хочу с ней близких отношений, то она попросту заблокировала меня. Да и с других телефонов не отвечает. То ли не отвечает на незнакомые номера совсем, то ли чувствует, что это я.

Денис внимательно слушал, не перебивал. Дмитрий поморщился, выпуская дым, затем продолжил:

— Представляешь, будто я чмо какое-то, с которым даже общаться в лом! Я принципиально хочу разыскать, посмотреть ей в глаза и спросить: «Что со мной не так?» Если есть у неё кто, то я бы понял, но ты скажи, а не блокируй номер.

Он вновь взглянул на Дениса:

— Слушай, Ден, помоги мне. Разузнай про подругу. Её Ольгой звать.

Денис, убедившись, что Соне ничего не угрожает, взглянул прямо Савину в глаза:

— Ладно. Узнаю всё, что смогу про твою дерзкую бестию. В пределах дозволенного, конечно.

С этими словами он хлопнул Дмитрия по плечу уже по-дружески и вернулся в зал.

Соня встретила его взволнованным взглядом. Когда Денис поравнялся с ней, она нетерпеливо спросила:

— Что ему нужно от Ольги?

Денис улыбнулся:

— Похоже, он на неё запал, а она его конкретно в упор не видит. У неё есть кто-то?

Соня округлила глаза — они и без того огромные, казалось, занимали пол-лица. Помолчав, пожала плечами:

— Не знаю. Насколько мне известно, никого нет. Во всяком случае, про это информации у меня нет! Но и про ухаживания Дмитрия она тоже ничего мне не говорила.

Она всё так же растерянно смотрела на Дениса, потом добавила твёрдо:

— Но адрес всё равно не скажу. Мне нужно самой выяснить. Сначала с ней поговорить.

— Хорошо, — легко согласился Денис, а потом предложил:

— Пойдём танцевать?

И они танцевали. Скоро прикосновения, взгляды, его дыхание отодвинули все мысли о подруге — и ни о чём не хотелось ни думать, ни рассуждать. Хотелось только быть рядом с ним, смотреть в его глаза, прижиматься в танце к его разгорячённому телу, вдыхая запах его парфюма, который будоражил её воображение.

В какой‑то миг он прокричал ей в ухо, заглушая звук динамиков: — Давай уйдём отсюда?

Она покорно согласилась. Была готова идти с ним куда угодно — лишь бы чувствовать его рядом, лишь бы он не отпускал её руку, лишь бы касался её волос лёгким поцелуем.

А потом они целовались: и в такси, мчавшемся по освещённым улицам города, и в дребезжащем от натуги лифте, и у двери квартиры — из‑за чего Соня никак не могла вставить ключ в замок.

Потом была эта бесконечно счастливая ночь, когда он осыпал её нежностью поцелуев. Они оба забылись только под утро в таком же сладком, безмятежном сне, будто он был продолжением сказки, волшебства.

Долгие, пронзительные звонки в дверь заставили их проснуться. Соня села на кровати и с недоумением посмотрела на уже проснувшегося Дениса.

— Кто же это может быть? — не понимала она.

— Мне открыть?

— Нет, я сама.

Соня, накинув халат, двинулась к двери. На пороге стояла раскрасневшаяся, встревоженная Ольга.

— Господи, Сонька! С тобой всё в порядке?! — выкрикнула она так, будто сама не верила, что, наконец-то видит подругу живой.

— Да… А что случилось? — растерянно проговорила Соня, кутаясь в халат.

— Что случилось?! — Ольга подалась вперёд. — Ты на звонки не отвечаешь ни вечером, ни сегодня! Всё время недоступна! Я уже чёрт знает что себе напридумывала! Представь: час ночи, два, три — тишина. Я места себе не нахожу, а ты…

— Да всё нормально. Видимо, телефон разрядился, — тихо пробормотала Соня.

— Видимо… — Ольга передёрнула плечами, словно это слово её обожгло. — А зарядить не судьба? Я сегодня всю ночь как на иголках! Глаз не сомкнула! Ты ведь обещала позвонить, как вернёшься!

— Разве? — Соня зажмурилась, силясь вспомнить своё обещание, потом выдохнула: — Не помню…

— Не помнишь?! — голос Ольги стал колючим. — Серьёзно? Я тут с ума схожу, а ты «не помню»! Разве можно так людей пугать?

— Извини… Я не хотела, — продолжала оправдываться Соня.

Но Ольга уже не смотрела на неё — её взгляд скользнул мимо, остановился на Денисе, который стоял в проёме комнаты. И в этом взгляде было столько удивления, что у Сони похолодело внутри.

Она обернулась, пытаясь сгладить неловкость:

— Оля, познакомься, это Денис. Мы вместе работаем.

— И, видимо, не только работаете, — Ольга произнесла это почти сквозь зубы, не сводя с него глаз, будто сканировала, выискивая в нём изъян.

Она резко сбросила сапоги, швырнула их в сторону и, схватив Соню за руку, потащила в комнату. Дверь за ними щёлкнула, отрезая Дениса от разговора. Ольга округлила глаза и прошипела так, что воздух будто стал колючим:

— Кто это?

— Я же сказала. Это Денис. Мы с ним…

Ольга не дала ей договорить — взмахнула рукой, обрывая слова:

— То, что вы работаете вместе, я уже слышала. А где Дмитрий?

— Савин? — тихонько уточнила Соня, не понимая, поведение подруги.

— У тебя есть ещё какой-нибудь Дмитрий? — в голосе Ольги звенела сталь.

— У меня ни Савина, ни какого-нибудь другого Дмитрия нет, — голос Сони стал твёрже, но в нём уже дрожала обида. — У меня только Денис. И я его кажется люблю, — она подняла глаза, но тут же опустила их, потому что выдержать этот взгляд Ольги было невозможно.

— Буквально вчера ты ещё, кажется, любила Савина, — Ольга сказала это тихо, но при этом выделила слово «кажется».

— Олька! — Соня перевела дыхание, чтобы выровнять голос, который дрожал от обиды. — Я тебе сто раз твердила, что Савин меня в упор не видит. Для него я — пустое место. Он проходит мимо меня, как мимо стенки. Сегодня он наконец-то меня увидел — и то только потому, что ты вырядила меня, как куклу! А Денис… Он всегда был рядом. Он видел меня сразу. Не наряд, не причёску — меня. И я неправильно выразилась. Я действительно его люблю, потому что он самый лучший, самый близкий, самый родной. И мне обидно, что ты сейчас устраиваешь из этого какую-то абсурдную сцену! Обвиняешь меня непонятно в чём!

В это время Денис, поняв, что пришла та самая Ольга, не стал стоять возле комнаты, где подруги громко выясняли отношения, а вышел в подъезд, тихо притворил за собой дверь и набрал Дмитрия. Тянулись бесконечные длинные гудки, и когда он уже собирался сбросить вызов, в трубке, наконец, прохрипело:

— Аллё!

— Савин, это ты? — уточнил Денис.

— Я. Кто же ещё! — недовольно прозвучало на том конце.

— Это Денис.

— Какой Денис? — протянул всё тот же сонный, заторможенный голос.

— Тот самый, которого ты просил разузнать адрес твоей дерзкой бестии.

В трубке повисло молчание — такое явное, что Денис почти слышал, как у Дмитрия шевелятся извилины в мозгу, пытаясь сформулировать мысли.

— Дмитрий, ты меня слышишь? — поторопил он.

— Погоди… Я что-то не врубаюсь после вчерашнего, — пробормотал Савин.

— Короче, я тоже не могу долго говорить. Если хочешь увидеть Ольгу, то она сейчас у Сони. Если поторопишься, можешь застать её. Адрес скину.

С этими словами Денис нажал отбой, сунул телефон в карман и вернулся в квартиру.

Подруги всё ещё разговаривали.

— А почему ты мне не сказала, что тебе нравится Дмитрий? Да ещё и про то, что он сам искал с тобой встречи? — допытывалась Соня.

— Да потому что была уверена, что ты в него влюблена! — выпалила Ольга. — Не крыса же я какая-то, чтобы у подруги мужика отбивать!

— Но он ко мне вообще никакого внимания не проявлял! И никогда моим мужиком не был! — Соня почти выкрикнула это, будто пыталась пробить стену из недоговорённостей.

— Потому что ты шмондей на работу ходила! — не сдавалась Ольга. — Ходила бы как человек — всё могло быть по-другому!

— Нет, Оля, не могло! — Соня покачала головой, голос её стал твёрже. — Ну, увидел он меня преображённой, и знаешь что?

— Что?

— Сразу про тебя спросил и адрес потребовал!

Ольга на секунду замолчала. Лицо её будто застыло, а в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность — словно в голове действительно шла какая-то лихорадочная «перезагрузка». Потом она нерешительно, почти шёпотом спросила:

— И что? Ты дала?

— Да нет, конечно!

Неожиданно Ольга вновь взорвалась:

— А чего не дала-то?! — выкрикнула она и тут же набросилась с упрёком: — Почему ни себе, ни людям?

— А откуда я знала, для чего он просил? — Соня уже не сдерживала раздражение в голосе. — Может, он тебя привлечь хочет за вымогательство!

— Какое ещё вымогательство?

— За те деньги, которые ты с него стрясла за фотосессию!

— Ну, ты, Сонька, и дурында! — Ольга выпалила это резко, затем добавила твёрдо, словно ставя диагноз. — Дурындой была, дурындой и осталась…

— А что мне было думать? — голос Сони повысился. — Я же не знала, что он к тебе клеился! Да и ты в благородство играла!

— Ни в какое благородство я не играла! — Ольга почти захлебнулась от обиды. — Просто не могла вот так взять и вклиниться между вами!

— Олька! — Соня вдруг подалась вперёд, взяла подругу за плечи, даже слегка встряхнула.— Ты вообще ничего не понимаешь? Я тебе сто раз твердила, что он мимо меня как мимо стенки ходит! Никак не могла ты между нами вклиниться, потому что между нами ничего не было, нечего было разрушать! Поэтому дурында тут не я, а ты!

Они ещё долго спорили, то обвиняя друг друга, то пытаясь оправдаться, то жалея. Они то плакали, вытирая слёзы, то вдруг начинали смеяться — может от переизбытка чувств, а может от отчаяния.

В это время на пороге квартиры появился Дмитрий. Вид у него был довольно помятый — на лице явно читались последствия вчерашнего застолья. Проступившая щетина придавала облику небрежность, мокрые волосы говорили о том, что он всё-таки пытался привести себя в порядок. Во рту — жвачка, которая тщетно пыталась заглушить запах вчерашнего вечера.

Денис при виде гостя приложил палец к губам, показывая на закрытую дверь комнаты, и кивнул в сторону кухни. Дмитрий снял обувь, скинул куртку и бесшумно проследовал за ним.

— Давай кофейку хряпнем, — проговорил Денис, проходя вперёд. — Я тут, пока ждал, нашёл.

— А чего они? — не понял Дмитрий, оглядываясь на дверь.

— Отношения выясняют.

— Из-за чего?

— Да кто их знает, — Денис махнул рукой. — Они сразу в комнате закрылись, я не вникал. Вначале тебе позвонил, потом кофе искал. То плачут, то смеются… Думаю, ничего серьёзного. Разберутся.

Он уже разливал кипяток по чашкам, потом открыл жестяную банку с кофе, насыпал вначале себе, затем протянул банку Дмитрию.

Дмитрий кивнул, насыпал кофе в чашку, вынул жвачку изо рта и огляделся, куда её бросить. Денис тут же услужливо приоткрыл дверцу шкафа, где стояло мусорное ведро.

Пили молча. Когда чашка опустела, Дмитрий откинулся на стуле, прикрыл глаза и облегчённо вздохнул.

— Спасибо, — тихо сказал он, а потом добавил, словно оправдываясь: — Я вчера после разговора с тобой психанул. Чего-то так накатило… Одним словом, перебрал немного. А ты, можно сказать, спас. — Он кивнул на пустую чашку.

— Да не за что, — понимающе ответил Денис.

Они снова замолчали, и в этой тишине было что-то правильное, чисто мужское — без лишних слов.

Когда дверь комнаты, наконец, открылась, мужчины по-прежнему сидели за столом. Волосы Дмитрия к тому времени уже успели высохнуть, а взгляд стал чуть яснее.

Обе девушки появились в дверях кухни и одновременно застыли.

— А ты как здесь? — наконец проговорила Соня. И снова, сама того не замечая, обратилась к Дмитрию на «ты».

— Это я его позвал. Прости, не успел спросить твоего разрешения, — ответил Денис, и в его тоне проскользнула лёгкая ирония. — Но вы так заняты были, что я не решился вас прерывать.

Глаза Сони радостно вспыхнули. Она метнулась к Денису, обхватила его за шею и восторженно выдохнула, бросив быстрый взгляд на подругу:

— Я же говорила, что он — самый лучший!

В глазах Оли тоже на миг вспыхнул радостный огонёк, но она тут же погасила его. Потом, вскинув подбородок, вызывающе проговорила:

— О! Господин фотограф! Что вас привело к нам?

От её слов вся растерянность и мягкая неловкость в Дмитрии мгновенно испарились. Он выпрямился, расправил плечи, будто сбрасывая с себя остатки похмельной вялости, и заговорил ровно, без лишних эмоций:

— Хотел узнать, чем я так не угодил вашей светлости, что вы меня игнорируете. Или просто рожей не вышел?

— Да нет, ею как раз вышел, — Ольга дерзко взглянула ему прямо в глаза, а потом театрально провела рукой в воздухе, демонстрируя его фигуру. — И прочим тоже.

— Так в чём дело? Почему такой демонстративный игнор?

— Дмитрий, — начала было Соня, шагнув вперёд, — это из‑за меня… Я вам сейчас всё объясню.

— Соня, не нужно. Я сама, — резко оборвала её Ольга, не сводя взгляда с Дмитрия. В её голосе была готовность всё взять в свои руки.

— Да. Пойдём, Сонюшка, — тихо поддержал Денис и мягко, но уверенно вывел Соню из кухни. Они прошли в комнату, сели на диван и замерли.

До них доносилась сначала тихая беседа, потом отдельные фразы, а вскоре голоса стали громче, и спокойная тишина квартиры будто треснула по швам.

— Да как можно быть таким бездушным, слепым чурбаном, чтобы не видеть перед собой живого человека! Знаешь, она какая?! — голос Ольги звенел от обиды и злости, будто она пыталась пробить эту его невозмутимость.

— Верю, что необыкновенная, но сердцу не прикажешь! — парировал Дмитрий ровно, будто отбивая удар.

— Да есть ли оно вообще у тебя?

— А ты проверь! Может, и найдёшь!

— Даже и пытаться не стану. И без того известно!

— Ты уверена? А может, ошибаешься?

— Да я тебя насквозь вижу! — Ольга почти выкрикнула эти слова. — Для тебя женщины — лишь воплощение профессиональных амбиций, не более того! Попользовался — и «отвалите»!

— Ну, тебя-то я не зову на фотосессию!

— А что? Не гожусь? — в её голосе был вызов.

— Не годишься! — подтвердил Дмитрий, и в этом резком слове прозвучало что-то большее, чем просто отказ.

— А чего тогда припёрся? Чего пристал, как банный лист? – спросила она и тут же сама ответила. - А… Я поняла! Уязвлённое самолюбие. Вы, господин знаменитый фотограф, не любите, когда вам говорят «нет»! Так вот — нет! И ещё раз нет! И избавьте меня от своего присутствия!

Соня в ужасе подняла руки к щекам.

— Они сейчас разругаются окончательно! — прошептала она, после чего решительно встала, но Денис мягко, но твёрдо придержал её за руку.

— Ты куда?

— Нужно же что-то делать! Они же явно симпатизируют друг другу! Просто… запутались…

Денис посмотрел на неё внимательно, но руку не отпустил.

— Мы ничего не можем сделать, — проговорил он спокойно, но не равнодушно. — Иногда людям нужно сначала прокричаться, чтобы потом услышать друг друга.

Он снова усадил её рядом, и они замерли на диване, прислушиваясь к резким фразам, к паузам между ними, к тому, как в этих криках всё равно пробивается что-то живое — обида, притяжение, растерянность.

— Ты дерзкая, самовлюблённая бестия, ничего не видящая вокруг! — голос Дмитрия гремел, будто он хотел пробить эту её колючую броню.

— Да кто бы говорил! Кто из нас нарцисс, так это ты! Самовлюблённый мачо, не терпящий отказа! Обыкновенный кидало! — парировала Ольга. В её словах был азарт, желание уколоть посильнее.

— Зачем же опускаться до оскорблений? — в голосе Дмитрия уже слышалось раздражение.

— Я лишь отвечаю на твои выпады! Так что сам следи за своим языком, если не хочешь получить по физиономии! — угрожающе ответила Ольга, чуть подавшись вперёд, будто и правда готова была исполнить свою угрозу.

— Господи, они сейчас подерутся, — прошептала Соня, и голос её дрожал. Она вновь попыталась встать, но Денис удержал её, прижав к себе, не давая сорваться с места.

— Не подерутся, — спокойно, почти уверенно сказал он, хотя в его глазах мелькало лёгкое напряжение.

И вдруг раздался смех Дмитрия — не издевательский, а какой-то нервный, будто он сам не верил, что смеётся посреди этой бури:

— Ты мне рукоприкладством угрожаешь? Неужели сможешь?

— Даже не сомневайся! — бросила Ольга, но в её тоне не было злости — только вызов, игра.

Дальше послышались короткие звуки возни, какие-то приглушённые возгласы, а потом вдруг всё стихло — так резко, что тишина показалась почти оглушающей.

Соня и Денис переглянулись и одновременно бросились к кухне.

Скоро они оба смотрели, как Дмитрий и Ольга стоят, прижавшись друг к другу, и целуются — жарко, отчаянно, будто стараясь доказать, чей поцелуй сильнее.

Соня при виде этого зрелища чуть попятилась и замерла, инстинктивно прижавшись к Денису. Затем не выдержала — из груди вырвался короткий, немного дрожащий смешок. Она тут же зажала рот ладонью, будто хотела затолкнуть его обратно, но не смогла.

Дмитрий и Ольга, наконец, оторвались друг от друга — и тут же оба застыли, будто только сейчас осознали, что у них есть зрители. Ольга даже немного смутилась, что совсем было для неё не характерно. Дмитрий провёл ладонью по лицу, словно входя в другую реальность.

— Простите, что помешали,— прошептала Соня, уткнувшись Денису в плечо, а у самой глаза смеялись. — Просто вы так орали, а потом тишина. Мы думали, что вы поубивали друг друга. А тут… вот это…

Ольга оставалась неестественно тихой, а Дмитрий, приобняв её, проговорил:

— Ну… простите за неудобство. Мы тут немного… увлеклись.

- Да ничего, бывает. - Денис улыбнулся, затем даже с каким-то одобрением добавил. - Зато честно. Без полутонов.

Глава 6

На следующий день Денис, как всегда, принёс Соне капучино и круассан прямо на её рабочее место. В воздухе тут же поплыл тёплый аромат свежей выпечки и кофе. Он с удовлетворением скользнул взглядом по кошачьим статуэткам на столе — они стояли там же. На прежнем месте.

Соня, уловив его взгляд, чуть наклонила голову, улыбнулась и поинтересовалась:

— То, что «Сливки» — понятно, а вот почему «миссис», а не «мисс»?

— Потому что она его жена, и они не могут друг без друга, — ответил он спокойно. Потом развернул статуэтки, и они коснулись мордочками, словно в лёгком поцелуе. А затем, буднично, почти между делом, добавил:

— Давай, поженимся?

От неожиданности Соня заморгала — ей показалось, что она просто не расслышала.

— Не поняла…

Денис не стал говорить красивых слов. Он просто посмотрел на неё — внимательно, нежно и в этом взгляде было всё, что нужно.

— А чего тут непонятного? — спокойно повторил он. — Я предлагаю тебе пожениться.

Соня замерла, стаканчик с кофе застыл в руках, она медленно опустила его на стол. В груди что-то дрогнуло и вдруг стало удивительно тихо.

Она посмотрела на него, потом на статуэтки — на этих нелепых, милых котов и улыбнулась. Потом сказала:

- Хорошо. Давай поженимся.

Новость о замужестве Оля восприняла с таким энтузиазмом, что в первые же минуты успела набросать примерный план свадьбы, составить список гостей и даже мысленно расставить цветы в зале. И если с Денисом всё оказалось на удивление просто — он с лёгкой усмешкой заявил, что готов пойти в ЗАГС в чём угодно, то с Соней началась настоящая битва.

Откровенные наряды она отметала сразу. Ольга злилась, но Соня стояла на своём.

В какой-то момент подруга буквально «легла костьми», выбрав облегающее платье в пол с открытой спиной. Она так рьяно защищала этот вариант, будто от него зависела судьба всего мира. А потом, в отчаянии, схватила Дмитрия за рукав и почти умоляюще произнесла:

— Ну, скажи ей, Дим, что она прекрасна в этом!

Дмитрий спокойно оглядел Соню с ног до головы, привычно прикидывая, как она будет смотреться в кадре — под каким углом, при каком свете, какой ракурс подчеркнёт её черты. И, будто спохватившись, что сейчас речь не о фотосессии, а о чём-то куда более важном, утвердительно кивнул:

— Денису однозначно понравится. Вы хорошо будете смотреться…— Он хотел было сказать «в кадре», но вовремя поправился, - вместе.

Ольга уже хотела махнуть рукой и пренебрежительно заметить, что Денис так далёк от моды и стиля, что вообще не заметит, во что одета Соня. Но прикусила язык, увидев, как смягчился взгляд подруги и как та, оценивающе посмотрела на себя в зеркало. Слова Дмитрия явно возымели действия, и она утвердительно кивнула.

Ольга взвизгнула от восторга, будто только что выиграла джекпот, и с возгласом: «Согласилась!» бросилась на шею своему спасителю.

От масштабной свадьбы с тамадой и конкурсами Соня отказалась наотрез — ей хотелось отметить это событие в кругу немногочисленных друзей и близких родственников.

Единственное, что Ольга отстояла с боем, — выкуп невесты. И когда Денис приехал за Соней, подруга была во всеоружии: список испытаний уже лежал у неё наготове, а подружки стояли в полной боевой готовности. Денис покорно проходил одно задание за другим — отгадывал детские фото, собирал из букв имя невесты, отвечал на каверзные вопросы. Он не спорил, не ворчал, только улыбался и поглядывал на дверь, за которой ждала Соня.

Финальным испытанием стало самое сложное: Денису завязали глаза и велели с закрытыми глазами найти невесту среди многочисленных подруг — по рукам. А после того как найдёт, нужно было её поцеловать.

— Если найдёшь — она твоя! А если нет, то женишься на той, которую выбрал! — торжественно провозгласила Ольга, и в комнате поднялся весёлый гул.

Условие прозвучало рискованно, и даже Дмитрий, стоявший в стороне с фотоаппаратом, невольно напрягся. Ему стало жаль Дениса — среди десятка похожих рук угадать одну - единственную казалось почти невозможным. И когда Денис подошёл к ряду девушек и начал осторожно касаться их запястий, Дмитрий не выдержал. Он тихо, но отчётливо прочистил горло — еле заметный звук, который мог сойти за случайность, но был рассчитан точно.

Денис замер на мгновение, будто прислушиваясь. Потом уверенно шагнул вперёд, притянул Соню к себе и поцеловал. А затем сдёрнул повязку с глаз.

Подружки хлопали в ладоши, вокруг стоял одобрительный восторженный гул, а Соня, смеясь, уткнулась будущему мужу в плечо.

Только когда суета немного улеглась, Дмитрий подошёл к Денису и с хитрой полуулыбкой произнёс:

— С тебя причитается!

— За что? — искренне удивился тот.

— За то, что подал тебе знак на выкупе.

— Какой знак? — Денис даже приподнял брови. — Не слышал я никакого знака! Да я свою Сонечку и среди сотни не перепутаю. Но твою солидарность учту. — Он одобрительно хлопнул Дмитрия по плечу. — Когда сам-то решишься своей дерзкой бестии предложение сделать?

— Да вот сегодня и сделаю, как только она букет невесты поймает!

— А если не поймает?

— Разберёмся! — коротко бросил Савин и снова взялся за фотоаппарат, будто этим коротким словом закрыл все возможные сомнения.

Когда пришло время ловить букет, все незамужние девушки выстроились позади Сони. Ольга встала чуть сбоку — не в первом ряду, будто и не собиралась всерьёз участвовать. Рядом с ней стоял Дмитрий: он уже поднял камеру, готовый запечатлеть волнующий момент.

Соня размахнулась и бросила букет в сторону подруги. Он взлетел, описал дугу — и в этот миг Дмитрий заметил, что Ольга отвлеклась и даже не смотрит в его сторону.

И тогда он рванул наперерез, бросив фотоаппарат — тот остался висеть у него на шее, покачиваясь. Дмитрий протянул руки к букету, но в этом порыве запнулся о чью-то ногу и с грохотом рухнул, поджав под себя руку, чтобы не повредить камеру и в то же время не упустить букет.

Ольга обернулась на шум и увидела Дмитрия, лежавшего практически, у её ног. Он корчился от боли, но в руке по-прежнему сжимал свой трофей.

Она бросилась к нему, присела рядом:

— Дима, что с тобой?

— Рука! — простонал он, морщась.

Ольга хотела забрать букет и положить его рядом, но Дмитрий вложил его ей в руки и, удерживая, выдохнул:

— Не бросай. Держи!

Кто-то уже помогал ему подняться, кто-то вызывал скорую. Рука висела в неестественной позе, лицо исказилось от боли.

Когда они шли к приехавшей машине скорой помощи, Ольга снова попыталась положить букет куда-нибудь, чтобы не мешал, но Дмитрий простонал:

— Не оставляй его. Держи!

— Савин, чего ты так в него вцепился?

— Хочу, чтобы он был у тебя!

Далее разговор продолжился уже в машине, мчавшейся по вечернему городу:

— Ты из-за букета, что ли упал?

— Да! — он чуть поморщился, и в его голосе прозвучала упрямая честность.

— Зачем он тебе сдался?

— Хотел, чтобы ты его поймала.

— Савин, ты что? Больной!?

— Я очень даже здоровый! Могу и справку из психиатрического диспансера принести, что не состою на учёте.- По-прежнему морщась, проговорил Денис.

— Справка не поможет. Говорят, что здоровых людей, особенно, что касается психики, просто не бывает, есть недообследованные. Это как раз про тебя! — Ольга покачала головой, но в её глазах уже не было раздражения — только тревога и что-то похожее на нежность, которую она не хотела показывать слишком явно.

Когда Дмитрию оказывали помощь, возле кабинета в больничном коридоре сидела Ольга — всё с тем же букетом в руках. Скоро к ней подошли Соня и Денис, которые приехали следом. Платье невесты резко контрастировало с унылыми стенами, с запахом антисептика, с этой будничной суетой больничного коридора. Мимо проходили люди: кто‑то замедлял шаг, кто‑то бросал короткий взгляд и спешил дальше. Кто‑то смотрел с удивлением, а кто‑то — даже с сожалением.

Наконец дверь кабинета приоткрылась, и появился Дмитрий. Вид у него был непривычно смирный, только глаза болезненно блестели. Врач, вышедший следом, коротко и деловито объяснил:

— При осмотре выявлено сломанное ребро и вывихнутое плечо. Плечо вправили, на рёбра наложили тугую повязку. Рекомендовано максимальное ограничение двигательной активности. По-хорошему, больного следовало до утра оставить, но он отказался от госпитализации. — Врач протянул листок с назначениями, мельком глянул на букет, будто пытаясь вписать его в медицинскую картину, и, попрощавшись, скрылся за дверью.

Ольга тут же подалась вперёд, голос её звучал строго, но в нём дрожала тревога:

— Почему не остался?

Дмитрий чуть поморщился и признался тихо, почти по-детски:

— Больниц и врачей очень боюсь.

Ольга взглянула на него с таким снисходительным укором, будто перед ней был не взрослый мужчина, а упрямый мальчишка, который снова полез туда, куда не следовало.

— Шут гороховый, — вздохнула она, но в этом упрёке не было злости. — Ладно, пойдём, лечить тебя буду!

— Погоди, — остановил её Дмитрий, и в его голосе уже прозвучала твёрдость. — Дело есть. Пока анестезия действует, надо успеть.

Ольга нахмурилась, хотела что-то возразить, но замерла, потому что Дмитрий, не глядя ни на кого, кроме неё, достал из кармана маленькую коробочку и, неуклюже опустился на одно колено.

— Оля, выходи за меня замуж, — сказал он как можно торжественнее.

Ольга на миг застыла, потом оглядела его: помятого, с перевязанной рукой, с этим упрямым болезненным взглядом, в котором всё равно светилось упрямство. В её глазах сверкнул дерзкий огонёк, и она произнесла, делая паузу после каждого вопроса:

- За тебя?... За больного на всю голову?... Замуж?...

Она с напускным недоумением посмотрела сначала на Соню, потом на Дениса, словно искала поддержки. Соня радостно кивнула, словно подсказывая ответ. Денис сдержанно улыбался.

Ольга перевела взгляд обратно на Дмитрия. И вдруг лицо её просветлело, хотя в глазах всё ещё горел тот самый озорной огонёк, который он так любил. Она отрицательно закивала головой, будто нарочно дразня, нарочно оттягивая момент, чтобы он помучился ещё секунду. А потом, уже без пауз, выдохнула:

— Без вариантов!

И, не касаясь его руками, чтобы не причинить боль, опустилась рядом и коснулась его губ своими — легко, но так, что все слова сразу стали не нужны.

Соня и Денис захлопали в ладоши — тихо, но искренне, от всей души, затем и сами поцеловались. Прохожие, невольно ставшие свидетелями этой сцены, смотрели кто с улыбкой, кто с недоумением, но явно не равнодушно.

Дмитрий облегчённо улыбнулся:

— Ну вот. Теперь можно и домой – лечиться!

Прошло полгода.

Денис после рабочего дня ждал Соню, стоя у её стола. Она в тот день совсем не спешила, была, как никогда, сосредоточена и явно медлила. Денис терпеливо ждал, его взгляд остановился на фарфоровых фигурках кошек, стоящих на её столе. Он машинально поправил их, пододвинув вплотную.

Соня уловила этот жест и сказала, глядя на кошачью пару:

— А знаешь, скоро здесь появится ещё одна маленькая фигурка. Я думаю, его будут звать Кефирчик. — Она очертила пальцем место возле Пармезана и Сливки.

Денис перехватил её руки, заглянул в глаза:

— Сонюшка, это то, о чём я думаю?

Она утвердительно кивнула лишь одними глазами. Денис медленно и нежно поочерёдно поцеловал эти глаза, словно бережно фиксируя этот факт, и крепко обнял её.

Эта тишина, без лишних вопросов и восклицаний, стала для них нормой. Им обоим было уютно в ней, когда каждый взгляд, каждое прикосновение говорит больше любых слов.

У Ольги и Дмитрия всё было иначе. Там постоянно слышались споры, которые возникали по любому поводу: от случайно брошенного слова, показавшегося неуместным, до обсуждения творческих проектов, где противоположные мнения отстаивались до хрипоты. Но каким же сладостным становилось после этого примирение!

Дмитрий зовёт Ольгу Бестией, но в его глазах при этом всегда появлялся какой‑то восторг, а интонация окрашивается восхищением.

Их больничная история уже стала семейной легендой — её рассказывают на каждом застолье, и каждый раз она обрастает новыми деталями. Дмитрий смеётся, говоря, что это был самый драматичный и одновременно самый удачный кадр в его жизни. А снимок с летящим букетом, который Дмитрий невероятным образом успел запечатлеть в тот памятный день, висит в красивой рамочке в их спальне.

И когда их интересы сталкиваются, когда «коса находит на камень» и эмоции зашкаливают, то эта фотография являлся своеобразным примирительным фактором. Супруги смотрят на неё и успокаиваются.

Иногда Соня и Денис наблюдают за их эмоциональной бурей и только понимающе улыбаются, потому что знают: у каждой пары свой язык. У одних — тишина, в которой одно лишь дыхание может говорить о многом. У других - яростные споры, после которых можно сидеть рядом, плечом к плечу, и знать, что, несмотря на все разногласия, они всё равно на одной стороне.

И в этом нет противоречия — только разные оттенки проявления любви: одни берегут тишину, другие — наполняют дом жизнью, даже если она звучала как спор.