ШИЗА: три в одной

Глава 1 Невероятное исчезновение

ПЕРВУЮ И ВТОРУЮ ЧАСТИ МИСТИЧЕСКОЙ КНИЖНОЙ СЕРИИ "ШИЗАРИУМ" МОЖНО ЧИТАТЬ БЕСПЛАТНО ЗДЕСЬ: https://author.today/reader/39842/308203

Книга "ШИЗА: ТРИ В ОДНОЙ" - это ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ КНИЖНОЙ СЕРИИ !!!

Взрослые

дорожат бетонными сотами,

бредят дедлайнами, спят, считают рубли.

Дети уходят из города.

В марте.

Сотнями.

Ни одного сбежавшего

не нашли…

Дана Сидерос

Мама Ира снова и снова обводила замороженным взглядом стерильный санузел. Аккуратно сложенное белое махровое полотенце покоилось на стиральной машине нетронутым. Словно во сне, мама Ира отодвинула полупрозрачную занавеску – ванна была пуста. Пена уже осела, сделав воду мутноватой. Зная, что Лёнчик любит мыться очень горячей водой, женщина машинально сунула руку в воду и ощутила, что та комнатной температуры. Остыла уже. Невероятно!

Она начала судорожно перебирать в голове предшествующие события. Сын вернулся из музыкалки в обычное время, минут десять копошился у себя в комнате, попросил приготовить ему покушать, а затем по привычке отправился в ванную: «Пойду поплаваю!» С недавних пор мальчик считал себя взрослым и стал непременно запираться изнутри не только в ванной, но и в детской. На двери его комнаты теперь появилась строгая гостиничная табличка «Не беспокоить!»

Итак, зашумела вода, а потом… прошёл час и больше… Мама Ира, заподозрив неладное, осторожно постучала. Тишина. Сын не отозвался ни на громкие материнские призывы, ни на отчаянный стук деревянной скалкой, который вероятно слышал весь подъезд. Решив, что Лёнчику стало плохо и срочно нужна помощь, мама Ира тщетно пыталась выломать дверь самостоятельно.

Явился, вызванный на выручку, крупногабаритный сосед с гвоздодёром.

Пустив в ход «фому», он легко справился с деревянной преградой.

Зарёванная мать застыла в полном ужасе.

В тесном помещении никого не было.

Ребёнок пропал из запертой изнутри ванной комнаты!

Мама Ира растерянно оглядывала углы, пол, потолок и отказывалась верить в происходящее. Она снова и снова обводила глазами, полными замёрзших слёз, голубую кафельную плитку с прыгающими над волнами дельфинами, и казалось, что их весёлая стайка покачивается, пытаясь умчаться на волю, подальше от этого кошмара. Женщина, понимая всю безнадежность своих действий, всё же на всякий случай осмотрела пустое чрево стиральной машины, заглянула под ванну, как будто Лёнчик, потешаясь над матерью, из озорства мог выпрыгнуть оттуда: «Сюрприи-из!»

Женщина вдруг почувствовала, что где-то внутри, на уровне солнечного сплетения образовался твёрдый ледяной комок, который, вдруг оторвавшись, устремился вниз, видимо желая поскорее заморозить содержимое желудка. От неправдоподобности происходящего она впала в нехарактерный для её кипучей натуры долгий ступор. Прислонясь к косяку, мама Ира пыталась удержаться на ногах, которые почему-то стали войлочно-мягкими. Наконец, словно решив покориться неизбежному, женщина неуклюже повалилась на пол.

Очнулась она лишь тогда, когда от робких похлопываний по её щекам не на шутку перепуганный сосед перешёл на увесистые пощёчины. Короткий обморок ситуацию не улучшил. Мама Ира в первую очередь снова ринулась в ванную, но там ничего не изменилось – Лёнчик по-прежнему не обнаружился.

Собрав волю в кулак, она начала судорожно обзванивать все наличествующие в городке службы: МЧС, телефон доверия ФСБ, полицию, скорую помощь и на всякий случай пожарную команду. Эту душераздирающую картину, понуро переминаясь с ноги на ногу, словно стесняясь своего высокого роста и широченных плечей, наблюдал сосед, не решаясь покинуть зону бедствия.

Полицейский недоверчиво опрашивал маму Иру, многозначительно переглядываясь с толстой рябой врачихой в суровых очках:

– Так вы, гражданка, утверждаете, что ваш сын пошёл мыться в ванную, а когда вы туда вошли, его там не оказалось? Я правильно понимаю?

– Да! Да! Я-я-я нн-не понимаю, как это может быть… – заикаясь, лепетала мама Ира.

– Та-ак. Подскажите, пожалуйста, а какое сегодня число? – поинтересовался молодой опер, демонстрируя хороший навык работы с неадекватными нарушителями правопорядка.

Однако выходило это у него весьма нарочито, и мама Ира тут же вспыхнула:

– Да вы что?! За психопатку меня, что ли, принимаете?! Знаю, знаю я какое сегодня число – пятое сентября! Всё я знаю!

Полицейский изо всех сил стараясь оставаться уравновешенным, спросил глубоким ровным голосом, словно вовсе не заметил, что дамочка начала истерить:

– Хорошо, а из дома вы никуда не отлучались?

– Да нет же, говорю вам! Не-ет!

После резкого всплеска эмоций мама Ира попыталась взять себя в руки и сделать антистрессовую дыхательную гимнастику, как учил известный народный целитель из телевизора. Она стала медленно вдыхать и выдыхать воздух. Дышать у неё получалось, а вот успокоиться – нет. Тут снова подлил масла в огонь молодой служака:

– А мальчик у вас раньше из дома убегал? Или, может, вы поссорились из-за чего-нибудь?

На этот раз мама Ира просто рассвирепела:

– Да никогда он не убегал. Он отличник. Круглый! Мамина радость. Не мог он никуда убежать. Вы это понимаете или нет?!! Его украли бандиты!!! А вы мне тут голову морочите!!! Срочно найдите ребёнка!!! Дайте мне телефон вашего начальства!!! Я им расскажу, как вы бездействуете!!!

Однако полицейского нисколько не смутил такой наскок нервной дамочки, наоборот, он словно вновь оказался в родной среде. Перестав смущаться и расправив плечи, он уверенно, радостно и чуть угрожающе гаркнул:

– Так, спокойно! Сами детей теряют, а потом им начальство подавай! Скажите спасибо, что я тут с вами нянчусь. Официальные меры органы обязаны вообще принимать только по истечении трёх суток! Так что не надо мне тут на горло брать!

Мама Ира закрыла лицо ладонями и с каким-то небывалым наслаждением разрыдалась. Полицейский повёл плечами, будто у него между лопатками под кителем ползает надоедливая муха, и спросил уже примирительно, готовясь записывать данные в блокнот:

– Так, кто с вами ещё в квартире проживает?

Мама Ира подняла заплаканное лицо.

– Янка! Дочь моя.

– Как полное имя? – поинтересовался полицейский.

– Яна Геннадьевна Стрельцова.

– Где в данный момент находится?

– На занятиях. В училище на занятиях, – женщину словно осенила спасительная мысль. Лицо просветлело и озарилось безрассудной надеждой, – Ей надо позвонить! Как же я раньше-то не догадалась. Срочно позвонить!

Глава 2 Остров-рай

В нашем доме тепло и покойно,

Здесь по-прежнему только свои:

Тот же чайник, часы, рукомойник,

Что по каплям отсчитывал дни…

Бабушка отворила ставни и маленький дом, словно открыв глаза спросонья, вздохнул полной грудью. Две комнатки и кухня наполнились мягким золотым светом. Десяток оголтелых солнечных зайчиков запрыгали по белоснежной скатерти, по фарфоровым чашкам и по блестящим изгибам величавого самовара, что возвышался хозяином посреди стола. Бабушка, глядя на своё улыбающееся самоварное отражение, часто любила вспоминать:

– А помнишь, как ты маленькая стишок рассказывала: «Я хочу напиться чаю, ко смовару подгибаю!»

Крепкий чай в это утро дополняли целое блюдо хрустящего «хвороста», обсыпанного сахарной пудрой, и пиала густой сметаны. Ажурные поджаристые крендельки источали призывный аромат. Да, бабушка из простой муки, масла и сахара могла приготовить просто королевские вкусности, равных которым не найти.

Два больших окна Янкиной комнаты глядели в палисадник. Там вовсю цвели ароматные нарциссы, их нежные желтоватые кружева оттеняли сочные пятна алых тюльпанов. Россыпью крепеньких шариков-бутонов покрылись два раскидистых куста пионов: один бело-розовый, а второй густого свекольного цвета. Некоторые бутоны, похожие на толстых птенцов, уже начали выпускать на свет свои первые волнистые пёрышки.

Букет сирени, как ребёнок на руках, В резных кружавчиках сиренево-крахмальных. Опять весна оставит в дураках, Пройдя насквозь крамольно и фатально…

На забор палисадника свешивались щедрые гроздья сирени. Любуясь её цветением, которое нынче выдалось особенно буйным, бабушка всегда замечала: «Это папина сирень, он посадил. Первую, когда ты родилась. Вон, вишь, какая теперь высокая стала да разрослась, а вон ту, что поменьше, − на рождение Лёнчика саживал. Так она что-то всё болела, не цвела, но потом ничего, одыбалась. Теперь вишь, почти твою догоняет».

Благоухание сиреневых кустов смешивалось с запахами цветов, проснувшейся земли, первой травки, но временами всё же, словно наплывами, перебивало их. Сиреневый аромат то скромно откатывал, как бы давая возможность пощеголять и другим красавцам, но затем выпускал на волю сильнейшую волну, что накрывала собой маленький палисадник и врывалась в открытые форточки восточной стороны белого домика.

Да, на востоке их уютного парящего в Межмирье островка всегда был май. С противоположной, западной, стороны дома всегда буйствовал щедрый август. Там располагались довольно обширные для городского частного сектора сад с огородом. Всё было так же, как при земной жизни бабушки, с той лишь разницей, что цветущий майский палисадник соседствовал с плодоносным августовским садом.

Яблони клонили усталые руки, полные спелых плодов. Так же как при жизни дедушки, что умел прививать несколько сортов на дереве, они давали совершенно разные яблочки. Так на одной яблоньке рядом с бордовыми кисло-сладкими ранетками соседствовали мятные зелёные яблочки, а с другой стороны крону обсыпали жёлтые, совершенно медовые, что при созревании становились полупрозрачными.

В открытой высокой теплице вились огуречные лианы. Маленькие огурчики в белой юношеской щетине притаились за разлапистыми шершавыми листами, но им не суждено стать взрослыми, бабушка скоро сорвёт их и нарежет в салат вместе с мясистыми помидорами.

Томатные гряды протянулись вдоль огорода, неся невероятно крупные спелые «бычьи сердца» и россыпи жёлтых помидоров-«лимончиков». Периметр участка обрамляли заросли малины, мерцая множеством сладких подарочков. Дул тёплый ветерок, играя листами и ветками. У дальнего забора среди многочисленных кустов чёрной смородины выделялся один крыжовенный колючий «ёжик», усеянный маленькими полосатыми ягодами, похожими на крошечные арбузики. За забором на улице шумели тополя, пуская по ветру свои пушинки. Там царствовал вечный июнь. Белые пушистики летели медленно в тёплом прогретом воздухе, делая пространство чем-то похожим на медленно-текучую жизнь аквариума.

Соседей же не было вовсе, да и откуда им, скажите, взяться, ежели домик с приусадебным участком и надворными постройками парит в неком загадочном пространстве, которое и называют-то все по-своему. Кличут астралом и мировым информационным полем, да мало ли ещё как. Вот, например, есть такие, кто уверен, что это место − только странный повторяющийся сон, слишком яркий и осязаемый, чтобы быть сном, но слишком свободный и невероятный, чтобы быть реальностью.

Янка понемногу стала осваиваться в этом измерении, которое называла Гранью. Теперь она проводила здесь времени больше, чем в постылой действительности, полной проблем, запретов, чванливых взрослых, глупых условностей, беспощадного давления со всех сторон. Здесь всё было иначе. Она начала понимать, что Грань – это перекрёсток всех миров, тонкая мембрана, откуда можно попасть в любое, даже выдуманное людьми пространство. Вон там, далеко, в фиолетовых горах, в одной из священных пещер, есть бездонный колодец под названьем «Саркофаг». В прошлом году она не без помощи здешних обитателей, отправила туда синего монстра Ражье, и только спустя несколько месяцев, из межмирского учебника истории случайно узнала, что сей колодец – не что иное, как один из выходов в верхние круги Ада.

На синем горизонте возвышалась гигантская гора – Ловар[1], как называют её аборигены, или Чистилище[2], как прозвали её в реальном мире с лёгкой руки одного готического поэта[3]. От подножия к вершине гору обвивает беломраморная лестница, по которой веками бредут сущности, дерзнувшие улучшить посмертную судьбу. Взбираясь по высоким ступеням, они видят на склоне горы оживающие барельефы с картинами собственной греховной жизни. С лестницы далеко по долине разносятся рыдания и стоны страдающих от жесточайших мук совести.

На самой вершине горы – выход в Эдемский сад, но это, вопреки распространённым земным представлениям, ещё не Рай, а лишь пограничная зона. Первый этаж настоящего Рая располагался на Луне, чью обратную сторону навсегда отвернувшегося от Земли светила здесь было видно постоянно даже днём. Отсюда можно было прыгнуть в любую страну, побывать в любой эпохе, если, конечно, знать, как правильно это делать.

Совсем недавно в большой книге «География Межмирья» Янка вычитала, что Грань вовсе не имеет раз и навсегда устоявшихся границ. Оказывается, территория постоянно изменяется, ширится и прирастает за счёт возникновения новых миров, что неустанно придумывают писатели, кинематографисты, разработчики компьютерных игр или просто фантазёры. Их мир отражается на Грани, если приобретает устойчивый интерес тысячи поклонников, которые мечтают попасть туда и остаться навсегда, так межмирские земли прирастают территорией нового эгрегора[4].

Но бывает и наоборот, существуют области Грани, что были когда-то обширны и могущественны, а сейчас съёживаются, постепенно приходя в упадок. Это районы угасающих религиозных учений, утраченной, некогда модной, литературы или кино. Поклонники забывают о них и перестают питать своей энергией, некогда богатые области чахнут, превращаясь в полузаброшенные малонаселённые трущобы. Такими провинциями стали, например, Ашуризм[5] и Манихейство[6]. Совсем другое дело центральные земли между Светлым и Тёмным царством, близ которых и расположились самые популярные княжества, что всегда считались элитарными районами.

Мифологические существа щедро населяли эти места. В предгорье – Долине Земных Правителей издревле обитает целая колония бурых йети, с которыми Янке удалось познакомиться в прошлом году. Человекообезьяны чувствовали себя там хозяевами, и поэтому понуро бродившим бесприютным душам бывших королей, маршалов и президентов частенько доставалось от их сплочённой банды. Янка не единожды наблюдала с высоты птичьего полёта, как организованно снежные люди окружали какого-нибудь замешкавшегося разиню в чешуе орденов и медалей. Забавляясь, они гоняли перепуганного бедолагу по самым густым колючим зарослям. Вопли перепуганных жертв и позвякивание наград доставляли мохнатым озорникам особое удовольствие, являясь чем-то вроде музыки для их ушей. Это было любимым развлечением племени после однообразного утомительного собирания корешков и ягод. Вожак – Грозный Бем, огромный с гипертрофированными мускулами и клыками, ходил, нацепив золотую корону, усыпанную драгоценными камнями, наверняка, оброненную каким-то струсившим монархом.

Бабушка рассказывала, что в пещерах Снежных гор, где царствует вечная мерзлота, обитает колония йети совершенно белого окраса. Она, конечно, выразилась иначе, назвав их по-своему – беленькие бабайки. Рассказала и о том, что, когда жила в замке Аграновичей, видела одного такого. Однажды она по своему обыкновению пошла на большой базар, что располагался в Срединных Землях, пополнить запас чудодейственных трав. Там в одной из душных лавчонок, среди других диковинных существ продавался детёныш Серебристого Бигфута[7], именно так было написано на ценнике. Торговец, пожилой фавн[8], заломил за него баснословную цену и утверждал, что это весьма редкий экземпляр.

– Бабушка, а чем фавны отличаются от сатиров[9]? По-моему, они выглядят и пахнут одинаково, – спросила тогда Янка, которой всё было интересно в новом, не до конца изведанном мире.

– Да что ты, доча! Они ж совсем разные. Фавны добрее, любят веселить других и предрасположены к полноте, а сатиры самолюбы и охальники. Но главное их отличие в рогах. У фавнов они, вроде как у барашков – колечками, а у сатиров – козлячьи, а ещё они задиры и любят бодаться.

Бабушка вспомнила очень трогательный эпизод, связанный с детёнышем реликтового гоминида. Малютка не переносил несвободы. Сидя в тесной клети, в которой держал его лавочник, малыш выглядел квёлым, отказывался от пищи, поскуливал и беспрестанно плакал. Придя с базара, бабушка рассказала Саше о страшной судьбе юного бигфута. Он, не мешкая ни минуты, полетел в Срединные Земли. Выкупив страдальца, унёс его в родные пенаты и вернул белоснежному семейству. В благодарность несколько большеногих представителей племени принесли в замок удивительный подарок – необыкновенно голубой лёд. Правда, чем он отличается от обычного, нескладные малоразговорчивые приматы объяснить так и не смогли.

Янка задумала обязательно слетать на заснеженные вершины, чтобы навестить освобождённого малыша. Ещё многие уголки Межмирья оставались для Янки неизведанными. Грань не переставала удивлять. Девушка открывала для себя всё новые удивительные местечки. Например, если раскинуть руки и полететь над холмами в обратном направлении от горы Ловар, то, миновав глубокую Тёмную реку, можно попасть в ожившие мифы древней Эллады в район под названием Архаика. Там Янке однажды даже удалось увидеть настоящего кентавра. Одинокий человекоконь мчался куда-то, а длинная рыжая грива полыхала ярким пламенем за его могучей спиной.

Янка теперь могла летать повсюду, и это было очень приятное приобретение после того как она по совету бабушки проглотила и вторую серьгу. Теперь волшебный парный артефакт «Глаза Ночи» стал частью её самой. Она иногда чувствовала их в области сердца, будто два быстрых безболезненных укола, «Глаза Ночи» напоминали: мы тут, вместе с тобой навсегда.

Особенным удовольствием было прилечь на пушистое прохладное облако и раздувать его белые клубы. В такие минуты Янка вспоминала, как в детстве она любила сидеть в ванной, когда вокруг вздымались горы пены из сверкающих мыльных пузырьков. Можно было сильно подуть в самую сердцевину белопенного холма, и тогда внутри него образовывался сквозной тоннель. Разноцветные пузырьки и целые облачные ошмётки взлетали вверх, сверкая сотнями крошечных радуг.

Мотаясь повсюду, Янка начала составлять для себя карту Грани. Она знала теперь, где проходит пограничная зона – пространство между владениями Тёмных и Светлых сил. Только в тот величественный замок с массивными романскими стенами, где проживал Агранович, ходу ей не было. Бабушка тоже недавно покинула те каменные чертоги, потому что на дух не выносила «эту шмакодявку» – Гелю.

Теперь Янка с бабушкой поселились на маленьком уютном летающем острове величиной с их бывшую усадьбу, и частично включавшем несколько улиц. Это было весело и странно, словно возвращение в детство, куда, если верить песне, дороги нет. Со стороны огорода, правда, вместо положенных соседских домов виднелся лесок из бабушкиных деревенских воспоминаний, и они уже давно собирались туда сходить, да всё откладывали.

Одним из самых чудесных реалий Грани было то, что здесь можно было никуда не торопиться. Не надо было бежать на занятия, а потом с занятий, тащить пудовый этюдник, который совсем не нравился пассажирам автобуса. Здесь можно было по своему желанию растянуть время, естественно, не до бесконечности, но из одного дня сделать несколько – вполне нормальная практика для путешествующих по мирам туристов.

Однако главным волшебством Грани стала для Янки – живая и помолодевшая бабушка. Свою реальность она покинула почти восемь лет назад, но Янка по-прежнему горячо любила её и всегда безумно скучала. Это для прошлой бытности она умерла, а тут вот она, пожалуйста, совершенно здоровая, с блестящими ласковыми глазами сидит на крылечке, аккуратно обрезая со всех сторон янтарные медовые ранетки.

Жёлтые сладкие пятаки падают в её чистый льняной фартук, растянутый на коленях, как люлька. Значит, на ужин будет румяная шарлотка. Янка неторопливо чистит мастихином палитру, разложив кисти, тюбики с краской на верстаке у летней кухни. Бабушка поглядывает на внучку и всё учит-учит жизни, совсем как раньше, там, в том прежнем их «беленьком» домике. Только теперь слова её вроде как чужие, не знала она в той жизни таких мудрёных слов, словно взятых из какого-то фильма про эльфов и гномов.

– Ты же, когда серьги проглотила, то сразу поняла, что вроде как слилась с ними, что они вжились в твою нутро. Они теперь как вот рука твоя или нога. После этого ты можешь чужие мысли разузнать. Но самое главное, должна научиться ещё одной важной вещи – останавливать время, а может, даже получицца отматывать его назад. Сначала всего на полминутки или даже меньше. Вот смотри (сама-то я такого сроду не делала), представь, всё, что ты сейчас видишь: и верстак, и кисточки на нём, и меня на крылечке – всё-всё втягивается в твоё кольцо, но так, чтоб по спирали. Закручивай в своёй голове по часовой стрелке. Ну, ты ж умеешь фантазировать, вот и давай.

– Ладно, бабуль, всё. Пошла я уже фантазировать, а то мне ко вторнику нужно ещё две картинки сварганить.

Янка торопливо разложила по отделам этюдника кисти и краски и пошла в огород писать этюд. За погребом как раз дожидались её три большеголовых подсолнуха, которые так и просились на холст. Девушка деловито установила этюдник, воткнув три его острые алюминиевые ножки в прогретую землю. Надо бы до заката успеть. Хотя наступление непроглядной чернильной мглы ожидалось ещё не скоро. Здесь всегда, и днём и ночью, виднелось сразу две гигантские луны, точнее луна, а за ней – Земля. Солнце светило странно. Янка давно отследила, что солнечный свет обычно здесь рассеянный и мягкий, как бы прошедший через туманную взвесь, но стоит только перемениться настроению, загрустить или расхохотаться, как погода и освещение сразу чутко реагируют на это.

Когда Янка с бабушкой в Долине Парящих Земель возводили свой островок силами воспоминаний и воображения, то специально подняли его на такую высоту, чтобы не были видны соседние жилища. Им хотелось остаться только вдвоём. Но, поразмыслив, они решили взять в компанию и свою прежнюю сибирскую кошку Мому. Если посмотреть с края острова, то можно увидеть тысячи зависших в воздухе маленьких и больших владений. Между некоторыми протянуты дороги, однако это лишь олицетворение дружеских или родственных уз. Ведь жители вполне могли прилететь в гости, не пользуясь тропинками и мостами. Но им с бабушкой не нужны были другие собеседники, они находили радость в покое и уединении.

Янка несколькими взмахами тонкой кисти закомпоновала этюд на грунтованном картоне. Композицию этюда составили три крупных подсолнуха и часть деревянного забора на заднем плане. Решив не прорисовывать детали, художница обошлась без палочки прессованного угля, а наметила контуры сразу краской – золотистой охрой, жидко разведённой разбавителем тройником[10]. Чуть полюбовавшись видом и предвкушая радость от сотворения насыщенной солнцем картины, Янка принялась анализировать и выстраивать в голове цветовые сочетания: подсолнухи, небо, разлапистые листы, острые серые зубы забора. Она увлечённо замешала на только что вычищенной палитре соотношения больших цветовых пятен. Вот Валентин Валентинович похвалил бы!

Избавляя от посторонних мыслей, процесс захватил художницу целиком до такой степени, что из земли с невероятной быстротой полезли подсолнечные ростки, расцветая буквально на глазах. Янке даже дважды приходилось выдёргивать из земли плоды своего художественного мыслетворчества, чтобы новые только что сотворённые подсолнушки не нарушали стройное трио. Она уже почти закончила этюд, но по своему обыкновению завязла в деталях, тщательно выписывая ярко-жёлтые лепестки на шляпках.

Дымчато-пепельная кошка расположилась на поленнице за погребом и внимательно следила за действиями художницы. Вскоре после серии отчаянных зевков сон победил Мому и она, уютно свернувшись колобком (снова бабушкино словечко!), уснула. «Ах ты, красотка моя, если будешь так смирно полёживать, то я и тебя успею написать!» – обрадовалась девушка.

Как вдруг что-то незримо изменилось в самой атмосфере. Высокое ясное небо затянули серые непроглядные тучи, укутав светило плотным комковатым ватным одеялом. Яркий тёплый свет уже не отделялся чёткой холодной тенью, власть взяли полутона, и всё вокруг стало одинаково серым. Кошка неожиданно проснулась и, недовольно мяукнув, убежала прочь. Казалось, даже троица подсолнухов, замерев, настороженно прислушивается к происходящему. Янка в раздражении ещё какое-то время пыталась завершить работу, дописывая освящение по памяти. Но состояние природы и вдохновение были безвозвратно потеряны, и она, решив, что уже и так сойдёт, начала собираться.

Небо стремительно темнело, как перед грозой. В наэлектризованном воздухе запахло озоном. Янка понимала, что здесь ничего не происходит просто так. Грань пытается о чём-то предупредить. Стараясь не поддаваться панике, складывая этюдник, она нарочно долго и тщательно вытирала кисти. Налетел холодный пронизывающий ветер. Три брата подсолнуха, сегодняшние Янкины модели, взметнув вверх широкие зелёные ладони, затрепетали то ли в восхищении от увиденного семейного портрета, то ли от страха, мол, сдаёмся!

Вдруг наступила необычная давящая тишина. У Янки в голове заухали меха дырявой гармони. На тополях за забором примолк неутомимый птичий базар. Даже нагловатый непрошеный порыв невесть откуда взявшегося ветра, словно убоявшись неопознанного зла, прибился к земле и затаился в дальних кустах. Казалось, что даже листва и трава застыли.

Тревожное беспокойство холодной ядовитой гадюкой шевельнулось где-то рядом с сердцем. Самым мудрым решением было бы сейчас, конечно, ретироваться по-быстрому и спрятаться в доме за дверью, защищённой надёжной пентаграммой. Мало ли какая неведомая сказочная гадость могла вдруг объявиться на перекрёстке всех миров: трёхглавый Змей Горыныч, например, мог мимо промчаться или летучий косяк метёлок выпускников Хогвартса.

Янка завернула за угол, беспокоясь, что на крыльце сидит ничего не подозревающая бабушка, но та уже ушла хлопотать в кухню. Девушка занесла в сенцы этюдник, поставила к стене сырую работу. Подсолнухи словно зажглись в прохладной полутьме и смотрелись теперь сочнее и радостней, Янка удовлетворённо отметила, что этюд удался.

Чуть помедлив, словно собираясь с мыслями, она решила сопротивляться страху и вернулась в огород. Девушка прошлась по тропке между грядок, встала в самой середине и осмотрела периметр. Не заметив ничего опасного, решила немного подождать. Янка вернулась к стене дома и встала на крышку погреба. Здесь с возвышения можно было контролировать максимальную площадь, не вертясь кругом. Вдруг она заметила неясное мельтешение у дальнего забора. Какое-то синее пятно то поднималась, то вновь пряталась за старым ветхим ограждением, нещадно его раскачивая.

Девушка робко двинулась навстречу, но тут же в ужасе отшатнулась. На забор пытался взобраться огромный синий медведь. Он встал во весь трёхметровый рост, опираясь широкими когтистыми лапами на забор. Заприметив её он, вытянув шею и утробно заревел. Янка видела его огромную раскрытую зубастую пасть, трепетные ноздри, которыми зверь наверняка давно учуял её приближение. От страха в желудке у неё завязался противный холодный узел, ног она не чуяла.

Однако, не прекращая движение, Янка стала разговаривать сама с собой и с диким незваным гостем: «Эй, разве я не хозяйка пусть крошечного, но своего островка?! А?! Разве не в моём сердце растворились магические «Глаза Ночи»?! Мой боевой перстень всегда со мной! Вот, смотри!» Вытянув вперёд руку с нацеленным прямо в пасть гиганта голубым камнем, она пробиралась сквозь густые кусты смородины, что подбадривали панибратскими касаниями и острым ароматом. Дабы показать чудовищу, что она вовсе не хочет делать ему ничего плохого, а лишь удивлена внезапным вторжением, Янка напевала тихим дрожащим голоском только что выдуманную песенку:

– Ты тучка, тучка, тучка, ты вовсе не медведь. И как не стыдно тучке здесь громко так реветь?

Мишка, словно поняв слова и устыдившись, отвернул огромную голову в сторону и виновато глянул тёмно-синим блестящим глазком. Янка держала животное под прицелом, но медлила выпускать боевую искру. Неожиданно она поняла, что медведь плачет, из синего глаза, который она могла видеть пролегла мокрая чёрная дорожка. Не дожидаясь, когда в него полетят магические разряды, медведь вдруг стал на глазах разбухать и округляться, а потом неожиданно лопнул как гигантский пузырь, оставив после себя голубоватое дымное облачко с медовым ароматом.

От громкого хлопка с соседнего тополя, увешанного пушистыми серёжками, взметнулась стайка полупрозрачных элементариев[11] – мятущихся душ умерших людей, чаще всего атеистов, не приписанных на постоянное место обитания ни в Ад, ни в Рай. Они напоминали больших полупрозрачных бабочек, только при полном отсутствии головок и усиков. Всколыхнув крону, многочисленная стая спровоцировала бесшумный каскад тополиного пуха, который облепил их крылья и щедро посолил под деревом прогретую землю.

Кроме глубоких бороздок от медвежьих когтей на заборе осталось ещё кое-что. На серых, высушенных временем досках виднелся чёткий рисунок. Это была словно выведенная тёмно-синей тушью трясогузка, что вполне могла уместиться на детской ладони. Но вот что удивительно, плоская нарисованная птица кивала, раскрывала клювик, и даже, как настоящая, трясла хвостиком. Янка невольно протянула к ней ладонь, в желании потрогать оживший рисунок, как вдруг изображение соскочило с забора и перепрыгнуло на протянутую руку. Девушка ошарашенно уставилась на своё запястье. Теперь чуть пониже кисти на её правой руке красовалась совершенно натуральная татуировка – мастерски, со знанием дела прорисованная трясогузка.

______________________________________________________________________________________

[1] Ловар (испанск.) – очищаться

[2] Чистилище (лат. Purgatorium) – согласно католическому вероучению, состояние, в котором пребывают души людей, которые умерли в мире с Богом, но нуждаются в очищении от последствий совершённых при жизни грехов. «Чистилище» – вторая часть «Божественной комедии» Данте Алигьери, повествующая о той части загробного мира, куда попадают души, успевшие рано или поздно покаяться в совершённых грехах. Такие души получают возможность достигнуть Рая после того, как поднимутся по горе Чистилище

[3] Здесь подразумевается Данте Алигьери (прим. ред.)

[4] Эгрегор (от др.-греч. ἐγρήγορος «бодрствующий») – «ментальный конденсат», порождаемый мыслями и эмоциями группы (общности) людей или животных и обретающий самостоятельное бытие. Понятие используется в эзотеризме и оккультизме. Яркие примеры проявления эгрегора с точки зрения сторонников таких учений — это синхронное поведение стаи птиц, косяка рыбы или массы людей, связанных эмоционально и информационно. Факт существования эгрегора научно доказал швейцарский психолог и психоаналитик Карл Густав Юнг, который, проведя много серьезных опытов и исследований, не только объяснил поведение собравшихся в стаю птиц, но и ввел в обиход такое широко известное на текущий момент времени понятие, как «коллективное бессознательное». С точки зрения биоэнергоинформатики «эгрегор» – энерго-информационная структура, изначально возникающая из сонаправленных эмоций и мыслей группы людей, объединённой общей идеей, энерго-информационный объект в тонком мире, связанный с определёнными состояниями людей, идеями, желаниями, стремлениями

[5] Ашуризм – национальный культ ассирийского народа, Ашуризм был почти полностью идентичен более старой вавилонской религии. Политеистическая религия с тысячами богов, Ашуризм содержал приблизительно 20 важных божеств, включая Иштара и Мардука. Так как он подобен вавилонской религии, Ашуризм делит много общих историй с Иудаизмом и Христианством, а именно: мифом о создании, Большом Наводнении и Башне Столпотворения. Они также разделили недостоверный рассказ о Лилит, гибриде женщины-демона, которая была первой женой Адама. Религия была основана в XVIII столетии до н.э. и продержалась до V столетия до н.э.

[6] Манихейство – основал эту религию в третьем столетии нашей эры перс по имени Мани. Манихейство первоначально рассматривалось как еретическая христианская секта, но было признана самостоятельной религией. Его основатель утверждал, что он объединил все религии в мире, включая Зороастризм, Буддизм и Христианство. Сосредоточенное на различии между добром и злом, Манихейство было известно тем, что имело знание о дороге к спасению. Самые верные сторонники религии назывались «Избранные» или «Прекрасные» и напоминали буддистских монахов, они были обязаны быть кочевниками, чтобы распространять свою религию. В Средневековье манихейство потеряло свою популярность

[7] Бигфут (от англ. Bigfoot), также известный как Сасквоч (Sasquatch) – название предполагаемого млекопитающего, похожего на крупную человекообразную обезьяну. Обычно его описывают как большого волосатого гоминида, передвигающегося на двух ногах

[8] Фавн (лат. Faunus) – одно из древнейших национальных божеств Италии. Многие чисто италийские особенности его характера и культа сгладились вследствие отождествления его с греческим Паном. Фавн – добрый, милостивый бог (от лат. favere – быть благосклонным, отсюда же происходят имена Faustus, Faustulus, Favonius). В образе Фавна древние италийцы почитали доброго духа гор, лугов, полей, пещер, стад, ниспосылающего плодородие полям, животным и людям

[9] Сатиры (др.-греч. Σάτυροι, ед. ч. Σάτυρος) – в греческой мифологии лесные божества, демоны плодородия, жизнерадостные козлоногие существа, населявшие греческие острова. Они впервые приготовили вино. Славились пристрастием к алкоголю и избыточной сексуальной активностью. Сатиры составляли свиту бога виноделия Диониса. Они задиристы, похотливы, влюбчивы, наглы, преследуют нимф и менад

[10] Тройник (худож.) –раствор льняного масла и лака в очищенном скипидаре – пинене. Применяется для разбавления художественных красок и лаков

[11] Элементарии (источник: Елена Петровна Блаватская «Теософский словарь») – элементарные духи, развоплощенныедуши развращенных; эти души уже за некоторое время до смерти отделили от себя свой божественный Дух и тем самым утеряли свой шанс на бессмертие

Глава 3 Покинутый замок

Обрыв. Провал. И я на дне, На дне глубокого колодца. В том самом-самом чёрном дне, В ужасном чёрном дне без солнца И ночи без тебя.

На самом краешке крыла, Уснула маленькая точка всех надежд. Мой серый ангел, светлоокий, Несусветный – Прозрачный бред…

Тоскливый путь окончен – всё известно. В формате тёплого окна, На острие огня, в твоей судьбе Нет места, места для меня…

В интерьерах замка ей всегда не хватало света. Она даже не подозревала раньше, что можно так сильно скучать по обычному дневному свету. Солнце на Грани было редким явлением. Правда, на утренней заре солнечные лучи влетали в узкие, больше похожие на бойницы оконные проёмы и протыкали своими острыми пиками пространство тронного зала. Длилось это великолепие совсем недолго, и как только солнечный диск поднимался выше, его лучики один за другим пристыженно убирались восвояси, словно проигравшие бой с темнотой, сыростью и старостью фамильного замка Аграновичей.

Можно было ещё скрасить часок, а то и два, сидя в прихожей, оформленной в Восточном стиле. Небольшие стрельчатые окошки над входными дверьми были витражными. Световые лучи, проходя через разноцветные стёкла, окрашивали сумрачное помещение в весёлые цвета: бирюзово-голубой, травянисто-зелёный, светло-жёлтый, малахитовый, карминово-красный, сиреневый. Благодаря жизнерадостным лучикам на каменный пол, лестничные ступени и перила, на статуи многоруких индуистских богинь ложились цветные заплатки, смягчая суровость интерьера и делая его шутливо-ярмарочным. А если повезёт, то лучик может угодить в зеркало или на блестящую поверхность золотого копья, прикреплённого на стене. Тогда по стенам побегут маленькие весёлые радуги и сам воздух наполнится обещанием чего-то необыкновенно-прекрасного, наверное, надеждой. Глядя на эту цветовую роскошь, девочке верилось, что будет ещё другая, беззаботная и счастливая жизнь.

А если взобраться на широкую дубовую лавку и встать на цыпочки, то можно разглядеть в окно на одной из остроконечных башенок бордовый флажок с вытканным на нём золотой нитью маленьким солнышком. Но это не радует так, как настоящее солнце, которого так мало в этой пограничной полосе между Тёмным и Светлым царством. По этой же причине не веселят прогулки, а особенно раздражают пролетающие мимо соседи, что, изображая приветливость, радушно машут из поднебесья. Будто они не знают, маленькая рыжеволосая девочка, что осталась единственной обитательницей огромного замка, не может летать так же, как они. Чем она так прогневила Грань и почему лишена этой привычной для аборигенов способности? Нет на это ответа. «Просто прими как данность, – наставлял Саша, – ты просто живи, как обычно, и всё». Легко ему играть в добренького, когда сам он, да и все вокруг летают, как птицы. Все, кроме неё, маленькой Гели! Особенное бешенство вызывает мерзкая Янка, что кружит вокруг замка в сумерках, словно издеваясь! Ненавижу!

После того как владелец покинул своё родовое гнездо, замок стал напоминать каменный обелиск над братской могилой. Внутри по сумрачным рукавам коридоров иногда стало как-то сладковато и противно тянуть запахом разложения. Наверное, именно он – Александр Агранович − и был сердцем жилища, делая его тёплым, весёлым, живым. Теперь без хозяина большой дом медленно и тоскливо умирал.

Геля лежала в каминном зале на подиуме, устеленном коврами и оленьими шкурами. Здесь так любил коротать вечера Саша. И она теперь частенько засыпает не в своей слащавой девчачьей спаленке в розовых кружевах, а здесь. Она поглаживает жёсткие оленьи ворсинки, словно ощущая родное тепло, как будто Саша отлучился совсем ненадолго, всего на минуточку и сейчас вернётся. Принесёт чашу с виноградом, спросит: «Ну, что тебе сегодня почитать?»

Геля подходит к массивному книжному шкафу, перед глазами плывут знакомые обложки: «Путешествие Гулливера»[1], «Алиса в стране чудес»[2], «Гум-Гам»[3], «Девочка с Земли»[4]… Почему же когда Саша был рядом, она точно так же ощущала себя несчастной и только теперь, когда его не стало, поняла, что была по-настоящему счастлива. Она могла брать его ладонь, тонкую и узкую, перебирать его длинные пальцы, музыкальные пальчики, говорила о них бабушка. Геля открывает шкаф, смотрит на бесполезные книги, они не интересны теперь – без него.

Хотя вот в другой, «взрослой», стороне полки стоят совсем иные книги, толстые, чёрные: многотомная серия «Практическая магия». Геля, заинтересованно сопя, вытаскивает с полки том с цифрой один на корешке. Открывает наугад. Раздел «Элементарные магические приёмы для начинающих». Параграф «Выдувание собственного фантома с многоходовой программой действий». «Хмм… потом разберусь!» – ухмыляется девчушка и оставляет книгу раскрытой на столе, теперь никто не будет ругать её за то, что она не прибирает за собой.

В её маленькой кудрявой головке зреет уверенность, что она и сама сможет научиться магии без посторонней помощи. Во-первых, потому что совсем недавно, в той, земной жизни, она была взрослой независимой женщиной, Сашиной мачехой и одновременно любовницей. Во-вторых, не захотев оставаться четырёхлетним карапузом, каким её сделала Грань, Геля за несколько недель самостоятельно подросла до уровня восьми, а может, даже и девяти лет, то-то бабушка с Сашей удивлялись. Да, она всегда добивается всего, чего захочет.

Разочарованно закрыв створку шкафа, Геля долго рассматривает своё отражение в тёмном стекле. В мутной недосказанности отражается худенькая девочка в шапке непослушных рыжих кудряшек, узкие острые плечи, белая ночнушка с оборочками, нос вздёрнутый (хорошо, что в дымной глади веснушки не отражаются!), глаза пристальные и совсем недетский взгляд.

Рядом со шкафом странный коричневый глобус, как будто из шлифованного камня, на нём обозначены сектора Грани, а сверху словно наложена сетка звёздного неба. Мало что можно понять, благо местоположение замка отмечено маленьким флажком. Геля тыкает в нарисованный флажок пальцем: «Тааак, значит, я вот здесь. Прямо на островке в разделительной полосе между Царством Светлых и Тёмных. Ну а ты куда подевался? В Башню Светлых тебе ходу нет. Значит ты, Сашечка, ушёл влево. Тут у нас целый континент Архаики, гряда Фиолетовых гор с пещерой, в которой и начались все мои здешние мытарства».

Девочка задумалась, она снова и снова возвращалась в тот страшный день, когда очнулась от наведённого демоном морока и долго не могла вспомнить, кто она. Ей пришлось учиться жить заново, ходить, говорить, одеваться, вспоминать слова, буквы и цифры. Но это было легко по сравнению с тем, что ей не сразу удалось примириться с собственным новым образом. Даже звук своего голоса казался ей поначалу чужим и удручал. Тогда она плохо помнила, каким образом оказалась на Грани, но зато с каждым днём всё отчётливее вспоминала свою прошлую земную жизнь.

Вставали перед её мысленным взором комнаты их с Сашей уютной квартиры. Маленькой и светлой, а не как эта сырая громадина с толстенными каменными стенами – замок людоеда из страшной сказки. Вроде помнилось ощущение, а вот точно представить себе детали Геля не могла. У них там было тепло, а здесь даже в жару прохладно и зябко. Девочка постоянно куталась в пушистую шаль из козьей шерсти, что не добавляло к её облику грациозности. Там, в той жизни, она одевалась в яркие платья и носила обувь на высоких каблуках. Но самое главное, что там они с Сашей обожали друг друга. Это Геля точно помнила. А здесь, в этом странном мире, всё было по-другому. Она превратилась в неказистую малявку, а Саша… он стал грустным… и отдалялся… отдалялся… пока не пропал вовсе.

Над глобусом висел большой календарь, на котором располагались земные дни сразу на три года. Геля взяла со стола гусиное перо, обмакнула его в чернильницу и аккуратно зачеркнула крестом сегодняшний день, ещё один тоскливый одинокий день, проведённый без Саши. Таких крестов набралось уже больше пятидесяти, а значит, по земным меркам, с тех пор как хозяин покинул свой замок, прошло почти два месяца. Синие равнодушные кресты множились, а ничего выяснить так и не удалось.

В самые страшные первые дни без него Геля ходила по соседним владениям и спрашивала, не знают ли они, куда подевался Агранович? Но здешние обитатели все как один отрицательно мотали головами, опуская взоры долу, словно что-то скрывая или не договаривая.

Маленькое глупое сердечко разрывалось. Но тогда рядом ещё была бабушка, которая каждое утро будила, заставляла умываться, кушать, гулять, заплетала ей две тугие косички. Тогда девочке это казалось отвратительным произволом, как бы она хотела теперь вернуть всё это. Вернуть ту, настоящую бабушку, которая могла разговаривать, добродушно корить её – «неслушницу». Но бабушка ушла. Обиделась. Да и поделом мне, ругала сама себя Геля.

Случилось это через четыре дня после пропажи Саши. Всё чаще и чаще девочку одолевали несладкие навязчивые догадки: «Он наверняка с ней! Бросил меня. Навсегда. Он ушёл к этой отвратительной Янке. Ненавижу! Хоть бы она сдохла!» Геля тогда впервые громко разрыдалась, уткнувшись мокрым носом в атласную обивку его трона. Высокие своды зала усилили её безудержный рёв, и немудрено, что, переполошившись, прибежала бабушка и стала обнимать, гладить Гелю по волосам, пытаясь утешить. Но вредная девчонка, устыдившись, что показала слабину, грубо оттолкнула:

– Отойди! От тебя старушатиной пахнет!

– Геленька, успокойся, маленькая! Да что ж так убивацца, у других вон ещё хуже! Всё уладицца…

– Ничего уже никогда не уладится! Ненавижу тебя, мерзкая старая дура! Не смей прикасаться ко мне! Никогда!

Геля резко повернулась и запустила старушке в голову, попавшим под руку высоким хрустальным фужером. Стекло разлетелось, разбившись о мраморный пол. Бабушка вздрогнула, зажала ударенный лоб. Молча повернулась и ушла. Больше Геля не видела её. Впоследствии соседи поговаривали, что та обосновалась в Долине парящих Земель.

Девочка подозревала, что старуха, конечно же, сделала это специально, зная, что ей не дано летать, и она никогда не сможет добраться до её нового жилища. Ну и пусть! Без бабки можно просыпаться во сколько захочешь или вообще не ложиться, не есть полезные каши на завтрак, можно вообще не есть, на Грани это вполне реально, а главное – гулять, где захочется. Никто не зудит над ухом о том, что пора домой, кушать, спать или что надо бы научиться красиво писать буквы, стирать свои носочки и чистить картошку. Бред!

Однажды Геля напрямую спросила нудную старушку, зачем она заставляет делать все эти совершенно ненужные на Грани дела, ведь в этом мире можно не есть, не спать, не расчесывать волосы. Но бабушка тогда сказала, что в беде лучше цепляться за привычный распорядок, делать обычные повседневные дела, которые облегчают боль и примиряют с действительностью. О какой ещё беде она тогда говорила? Или тоже чего-то недоговаривала, считая Гелю маленькой и глупой. Теперь уже не выспросить: бабушка обиделась и ушла.

Правда, старушка напоследок решила не бросать Гелю без помощи и оставила своего, наскоро слепленного клона. Двойник получился не до конца телесный. Внутри него под старой желтоватой кожей, покрытой сеткой мелких морщинок, можно было, приглядевшись, рассмотреть бушующие вихри серой туманной субстанции. Да, глядя на такой клон, сразу догадаешься, что человек, сотворивший его, не очень-то силён в магическом искусстве. Однако функции свои клон выполнял безукоризненно.

Фантом мог приготовить отличный обед, если его об этом вежливо попросить. На завтрак бабушкин двойник пёк блины, мог по просьбе заплести косы, а в остальном в Гелину жизнь почти никак не вмешивался. Псевдо-бабушка неподвижно сидела на кухне, пригорюнившись, у громадного мраморного стола и откликалась только на определённые запросы, в основном касательно приготовления пищи. Эмоций не проявляла вовсе, и даже свои любимые оладушки, которые готовила всегда с улыбкой и приговорами, теперь пекла молча с пустыми глазами-пуговицами, слепо пялясь в пространство перед собой. Смотреть на неё в такие моменты было весьма неприятно, как на нечто мёртвое, которое притворяется живым. На глупости и провокации бесчувственный «робот-бабушка» вообще никак не реагировал. Однажды от скуки Геля расчертила угольком пол на кухне и хотела заставить старушку прыгать вместе с ней в классики. Но упрямый фантом никак не отвечал на просьбы и даже приказания.

Геле надоело слоняться вокруг замка, гоняя с деревьев стайки элементариев и ворон. Словно на автомате, она колотила по голым чёрным стволам длинной шваброй, которую украла с кухни из-под самого носа фантома. Радости это занятие ей больше не доставляло. Ей не хотелось ни-че-го.

Девочка встала на краю пропасти. Дальше дорожка обрывалась круто вниз, и находиться здесь было просто опасно. Однако Геля не была бы Гелей, если б не затеяла нового рискованного развлечения. Она принялась пинать небольшие камешки со скалы, на которой покоился замок, следя за их головокружительным падением. Камни летели, иногда наткнувшись на скальные выступы, разбивались в полёте, и их обломки продолжали свое гибельное движение в туманную бездонную пропасть

Когда и эта шалость порядком ей наскучила, Геля стала всматриваться в унылый однообразный пейзаж, в верхушки гигантских деревьев, торчащие из пропасти, в очертания обрыдлого замка, выплывающего из густого тумана. И вдруг она заметила то, чего не замечала никогда раньше. Из подвала замка чернел выход прямо в обрыв, причем выглядел он, как выступ величиной с гараж, что выдвигался из стены, словно ящик каталога. Это сооружение можно было бы принять за гигантскую трубу, торчащую откуда-то из подвала под кухней, с единственным отступлением, что труба эта была квадратной формы. Выход зиял раззявленной пастью и никаких дверей или ступеней разглядеть было невозможно.

«Что это? – размышляла девочка – Гигантская канализационная труба, а нечистоты из неё льются прямо в пропасть». Но зная, что местные жители ели и пили крайне редко, лишь из желания подбодриться или оживить ощущения, такого количества нечистот никак не набиралось, даже если бы все комнаты замка были заполнены гостями. Хотя узкие коридоры, тускло освещаемые факелами, бесконечно плутают по замку, и, наверняка, ещё остались не исследованные помещения.

А вдруг это секретный канал для выбрасывания трупов искалеченных пленников? Нет, откуда взяться злодеям в семействе, имеющем в одном из своих колен такого праведника, что был удостоен возведения в чин Серафимов[5]. Бабушка часто любила пересказывать эту старую легенду. Поэтому в семействе Аграновичей часто встречались мужчины и женщины, названные соответственно: Серафим и Серафима. Хорошо, что Саше от высшего ангельского чина досталось только отчество. И тут Гелю осенила ещё одна идея. Это же тайный выход, спрятанный именно от неё, потому что остаться в живых, выйдя из такой двери можно, только умея летать, чего она как раз делать не умела.

Обретя хоть что-то мало-мальски похожее на цель, и дабы найти подтверждение своей теории, девочка ринулась на поиски кухонного подвала. Бабушка-фантом не обратила на Гелю никакого внимания и осталась неподвижно сидеть, сгорбившись у стола. Ключ от кухонной кладовки бабушка всегда почему-то прятала в карман фартука и гнала Гелю, когда та пыталась что-то разглядеть в темноте чулана через замочную скважину. У девочки тогда даже зародилась мысль, что в этом закутке хранятся настоящие летательные мётлы и другие волшебные предметы.

Забрать ключ из кармана фантома было легко, псевдо-бабушка даже не шелохнулась, хотя у Гели в тот момент сильно колотилось сердце. Вдруг старуха схватит её за руку? Но всё обошлось, и ключ легко отворил массивную дверь. Действительно в чулане стояли метёлки, щётки и крупная посуда, редко бывавшая в обиходе, там же девочкой был обнаружен вход в подземелье.

Саша уходил из замка опрометью, как вор. Ясно осознавая, что обречён, он не хотел, чтобы его близкие стали очевидцами тех ужасных изменений, которые никто не в силах был остановить. Агранович и так, как мог, оттягивал момент расставания, но дальше тянуть было невозможно, уж слишком явные признаки перерождения проявлялись в его внешнем облике, да и в поведении. Становясь всё угрюмее, он испытывал даже физическую боль от необходимости общения.

Каждый его день стал начинаться с того, что он подолгу осматривал себя в зеркале. Сначала на голове по правой и левой стороне набухли шишки, словно его кто-то хорошенько отходил поленом. К тому же эти две воспалённые опухоли нестерпимо чесались. На спине, чуть ниже лопаток наблюдались такие же вспухшие области, которые к тому же невозможно было почесать руками. Прячась от посторонних взглядов, он подходил к дверному косяку и тёрся об него спиной, в такие моменты сравнивая себя с неуклюжим медведем.

Чтобы спрятать стремительные метаморфозы, Саша придумал носить турецкий тюрбан в паре с шёлковым восточным халатом. Однако это не укрылось от всезнающего бабушкиного ока, и она тоже в последнее время ходила как в воду опущенная, видимо осознавая, что именно претерпевает хозяин замка. Вскоре халат на спине стал топорщиться и уже не скрывал безобразный выпирающий горб. Только неунывающей Гельке было всё нипочём. Она по-прежнему ластилась, настойчиво тащила его в свои игры, закидывала тысячами извечных «почему» и, видимо, в своём блаженном детском эгоизме совершенно не чуяла нависшей над ним непоправимой беды.

Агранович стал панически бояться прямых солнечных лучей, которыми Грань и так редко баловала своих обитателей. Теперь выходя на улицу, он стал кутаться в просторный плащ, низко надвигая капюшон, чтобы лицо всегда оставалось в тени. Хорошо, что в их местечке небо чаще всего напоминало застиранную простыню, с недорисованным оком двойной луны и густыми сугробами облаков.

Иногда на совместной прогулке, выждав момент, когда Геля увлечённая охотой, гоняясь за бабочками или элементариями, убегала прочь, он экспериментировал. Быстро, пока девочка не видит, он стаскивал с руки чёрную перчатку, являя светлому дню свою узкую руку. На бледной коже словно расплывались чернильные кляксы, не оставляя ни единого светлого пятна. Рука темнела буквально на глазах до степени фиолетовой черноты, оставляя белыми лишь длинные ногти, которые уже не брали ножницы. Ногти теперь больше напоминали загнутые когти большой хищной птицы. Агранович вглядывался в свою руку с обречённым ужасом.

Несколько земных дней назад он рискнул взять с собой на совместную прогулку с девочкой маленькое зеркало. Геля сначала дурашливо приставала, вовлекая в излюбленные догонялки, висла на нём и канючила. Но поняв, что он не намерен играть с ней, убежала к качелям, где принялась раскачиваться и во всю глотку, не попадая ни в одну ноту, орать: «Крылаа-аа-аатые качели летят, летят, ле-етят…»

Улучив минуту, он быстро вынул из кармана зеркало и, повернувшись к свету, глянул в него. Домашние зеркала сумрачного замка, продолжая тешить, не показывали ему всей правды. Здесь же при дневном свете, откинув с лица капюшон, он увидел, как на самом деле неузнаваемо изменился. Лицо моментально потемнело. На него смотрел чернокожий с фиолетовым отливом… нечеловек. Он уже начал терять человеческие черты.

Ярко-жёлтые глаза горели хищной тигриной яростью. Нос загнулся, став излишне тонким и горбатым, напоминая теперь орлиный клюв. Надбровные дуги выдвинулись, а угольно-чёрные брови разлетелись крыльями чайки. Агранович попробовал улыбнуться своему отражению. Он всегда знал, любые несчастья можно пережить, если относиться к ним с юмором и самоиронией. Но лучше бы он не улыбался вовсе. Обнажившийся ряд крупных как чеснок белоснежных зубов так сильно контрастировал с темнотой кожи, что Саша даже отшатнулся от своего отражения с невольно вырвавшимся тихим стоном. А ведь теперь он мог ещё и выдвигать из верхней челюсти острые сабельные клыки. Но этой экстравагантной деталью своего облика, он предусмотрительно, чтобы совсем не упасть духом, любоваться не стал.

Так, всё, никаких больше совместных прогулок, а то не ровен час, напугаю ребёнка своей образиной. При взгляде на такое чудище можно лишиться дара речи. Вспомнилось, как однажды Геля увидела души «Мерцающих», что забрели случайно к ним в чёрный сад и, слепо натыкаясь друг на друга, кучковались у замковых ворот. Саша долго и спокойно объяснял девочке, что это лишь проекции живых людей, больных психически, которые при острой форме могут, не желая того, проявляться на Грани. Либо это те, кто сейчас находится в коме, между жизнью и смертью, пока не решено, куда их определят. Но Геля приняла бестелесные тени за зомби и никак не могла успокоиться, ревела и дрожала. Видимо, сказывался опыт земной жизни, надо было меньше смотреть ужастиков. Пришлось прогонять безобидных и пугливых «Мерцающих» со двора.

Вечером прилетела белая голубка с посланием от кураторов Мадлен и араба. В записке они сдержанно просили его прибыть в полночь к подножию Башни Света и ни в коем случае не входить в неё, а подождать у порога. Эта вежливая просьба могла означать одно: что ему как перерожденцу вход в резиденцию Светлых сил теперь закрыт. Больше он не вернётся в свой кабинет с жарким камином, не обнимет бабушку, а самое ужасное – он больше никогда не увидит Янку.

Когда он подлетал к условленному месту, его вежливые кураторы, чтобы не ставить его в неловкое положение, уже ожидали.

– Никто не видел, как ты уходил? – участливо спросил араб.

Агранович отрицательно мотнул головой.

– Хорошо. Покажись, каков ты теперь, – с тихой затаённой печалью в голосе попросил араб, и по этому тону можно было легко понять, что его «хорошо» – вовсе не сулит ничего по-настоящему хорошего.

Агранович скинул плащ. Кураторы покрутили его, обглядывая, словно покупая раба на невольничьем рынке.

– Да, чудно! Скорее всего, после окончания трансформации ты станешь горгулом, – заверил араб и со знанием дела пояснил: – Вон крылья чёрные лезут, а рога уже явно стали закручиваться. Такие «крутороги» характерны именно для семейства горгулий[6].

– Но это ещё не точно! – холодно одёрнула Мадлен: – Если ноги козлиные с копытцами и хвост овечий, то это уже несколько другой подвид. У тебя что там с ногами, оволосение не увеличилось? Ороговений нет на ступнях?

– Бог миловал, – буркнул будущий горгул.

– Ты, однако, не забывайся, милок, тебе не то что всуе упоминать Имя Его не следует, а вообще язык прикуси. Кстати язык покажи-ка, не раздвоился случайно?

– Ну не переживай, не переживай, – араб дружески потрепал Аграновича по плечу, – раз уж не захотел брать себе другую пару, то что ж − приходится терпеть. Могло быть и похуже. Вон Томас, (помнишь его?), теперь вообще простой фавн, а им, знаешь ли, даже штаны, извините, не положены.

– Ну-ка, отойди, дружок, подальше, посмотрю на тебя, – повелительно приказала Мадлен.

Агранович, тяжко вздохнув, взлетел на круглый валун и расправил крылья за спиной. Они пока были чуть больше лебединых и находились в процессе роста, ведь чтобы носить такой вес понадобятся крылья гораздо большего размаха и мощности. В росте и мышечной массе парень значительно увеличился. Но самые большие изменения коснулись его головы. Двумя крутыми завитками его голову венчали толстые светлые рога, как удалось выяснить из энциклопедии животных, Снежного барана Толсторога. Кураторы удовлетворённо кивнули друг другу, видимо, окончательно определившись к какой касте неприкасаемых демонов можно теперь точно определить подопечного.

– Хорошо, что ничего не стал с собой брать. Всё, что нужно, я как твой основной куратор принесу тебе по первому же требованию. Ну что ж, пока идёт перерождение, жить будешь в Архаике, в персональной пещере, там тебя никто не побеспокоит.

– Главное, на свет пока не выходи, а то можешь схватить обширный солнечный ожог. Гулять можно по ночам. Привыкай к новому расписанию жизни, – уточнила девушка, – и знаешь, крылья тренируй, скоро летать тебе придётся только на них. Зато есть бонус: сможешь перелетать в запретные Тёмные Земли.

– Да, и последнее. Теперь твоё имя – Агр!

_________________________________________________________________________________

[1] «Путешествия Гулливера»(англ. Gulliver's Travels) – роман Джонатана Свифта

[2] «Приключения Алисы в Стране чудес» (англ. Alice’s Adventures in Wonderland), часто используется сокращённый вариант «Алиса в Стране чудес» (англ. Alice in Wonderland) – сказка, написанная английским математиком, поэтом и прозаиком Чарльзом Лютвиджем Доджсоном под псевдонимом Льюис Кэрролл

[3] «Гум-гам» – фантастическая повесть Евгения Велтистова

[4] «Девочка с Земли» – фантастическая повесть Кира Булычёва из цикла «Приключения Алисы». Выходила также под названиями «Путешествие Алисы» и «Алиса и три капитана»

[5] Серафимы (ивр. Śārāf – пламень, горение или возвышенный, благородный) – один из девяти чинов ангельских, о которых упоминается в Священном Писании

[6] Горгулья, также гаргулья (персонаж)– демонический персонаж фантастической литературы, комиксов, кино и компьютерных игр. В современном словоупотреблении гаргулья или горгулья часто означает полуантропоморфное (как правило, крылатое) демоническое существо, выступающее в фантастических сюжетах. Произошло от Гаргулья, также гаргуйль (фр. Gargouille, [ɡaʁ.ɡuj]) и горгулья – в готической архитектуре: каменный или металлический выпуск водосточного жёлоба, чаще всего скульптурно оформленный в виде гротескного персонажа (иногда — многофигурного сюжета) и предназначенный для эффективного отвода стока от вертикальных поверхностей ниже свеса кровли. Проекцией этого представления оказывается смешение понятий гаргулья и химера, а также ложное предположение о существовании в системе средневековой западноевропейской тератологии демонических существ-гаргулий (иначе – горгулий), изображения которых якобы и помещали на карнизы зданий, например, для отпугивания злых духов

Глава 4 Обитаемая квартира

Распоясывала рубашку, Расплетала тугие косы И воротами нараспашку Убегала, простоволоса.

И дороги не разбирая, В омут вечности – омут мести Слишком близко, совсем с края Обронила простой крестик.

Остывало – остыло солнце, Остывало – остыло сердце. Занавешено то оконце, И распахнута в ночь дверца.

Забывалось – забылось горе, Разливалась – разлилась речка, Понесла, понесла в море На венчальном венке свечку…

Лестница, закручиваясь по спирали, вела резко вниз. Обычно факелы в замке, повинуясь домашней магии, загорались сами собой, стоило лишь человеку оказаться в помещении. Но тут факелов не было вовсе, впереди зияла непроглядная тьма. Геле пришлось вернуться на кухню за свечой. Освещая путь маленьким дрожащим пламенем, девочка осторожно продвигалась, касаясь рукой стены, как бы ища поддержки. Стены и щербатые каменные ступени осклизли, делая путь опасным.

Геля шла всего несколько минут, но они показались слишком длинными и нудными. Наконец, она спустилась в холодное помещение, в котором стояли большие и маленькие ящики, а на страшных крюках висели ободранные мясные туши. Девочка рискнула раскопать холодный песок в одном из открытых ящиков и поняла, что в нём хранится обычная морковь: «Боже! Всё так заурядно, как в реальной жизни. Бабушкины запасы на зиму, и плевать им, что зимы тут вовсе не бывает, разве только высоко в горах лежат вечные снежные шапки». Геля обвела свечой продуктовый склад и вспомнила, как бабушка не единожды говорила: «Пойду-схожу в лёдник за свёклой. Так вот, оказывается, где этот самый “лёдник”».

И тут взгляд девочки заприметил нечто совершенно необычное: в углу над деревянным настилом, где покоились бруски напиленного льда, в воздухе на высоте примерно полутора метров парили почти такие же льдины. С тем лишь отличием, что летающие льдины слегка светились в темноте подвала и были словно окутаны голубым сиянием.

Геля подошла поближе, недолго борясь с искушением и здравым смыслом который вторил: «Не тронь, не тронь, это непонятная магическая субстанция!» Но она всё же не удержалась и ткнула в летающий брусок указательным пальцем, тут же отдёрнув его, словно от удара током. Не только палец, но и всю руку пронзила острая боль. Казалось, что Гелю на какую-то долю секунды сначала обожгло, а следом заморозило, и она сама превратилась в Снегурочку.

Девочка отшатнулась от опасного заколдованного льда. Едва оправившись от шока, она тут же неловко натолкнулась спиной на омерзительные бордово-красные туши с торчащими жёлтыми ребрами. Они качались, неприятно задевая её оголённые руки. Случайный росчерк свечного пламени вдруг выхватил из темноты большую кованую дверь в глубине. К удивлению, та оказалась незапертой…

С металлическим протяжным и печальным скрежетом массивная дверь впустила девочку внутрь. Вдруг она увидела, что из темноты прямо на неё наступает какая-то фигура со свечой в руке. От неожиданности Геля вскрикнула и резко отпрянула. Ей ответило лишь гулкое эхо, а надвигающаяся фигура тоже отскочила назад. Чуть успокоившись, Геля поняла, что на неё двигалось собственное отражение в гигантском квадратном зеркале, от страха девочка не сразу узнала себя.

Комнатка показалась ей обычной, это было тесное квадратное помещение с полностью зеркальной стеной. Огромное зеркало, что так напугало её, располагалось именно там, где по Гелиным расчётам должен быть обнаруженный ею выход в пропасть. Посреди комнатки стоял коротконогий табурет-пуф, будто кто-то ждал её и заранее позаботился, чтобы она присела отдохнуть. Геля не стала сопротивляться жизненному потоку и без лишних размышлений села на мягкий пуфик перед зеркалом.

Она решила, что небольшая передышка ей не помешает, и принялась рассматривать себя в зеркало. Вдруг лицо, освещаемое маленьким пламенем свечи, поплыло, стало вытягиваться, да и вся фигура девочки стремительно менялась. Она в ступоре следила за метаморфозами, происходящими с отражением. Выпучив испуганные глаза, Геля стала судорожно трогать своё лицо, руки, ноги – в реальности она оставалась прежней. Но вот её отражение вовсе перестало слушаться и повторять движения за хозяйкой. Оно без спросу поднялось и стало медленно уходить в зазеркальную глубь.

Геля с нарастающим ужасом следила, как удлиняется силуэт, как растут кудрявые рыжие волосы, что спускались теперь ниже пояса. Это была уже не маленькая девочка, а взрослая женщина. Наконец, жительница зеркального мира перестала расти, вновь повернулась к девочке. Пристально-серьёзно посмотрев ей прямо в глаза, она поманила за собой. Девочка задыхалась и не могла справиться с нервной дрожью. Свеча так сильно дрожала в маленькой руке, что уронила несколько горячих восковых слёз на детскую кожу. Геля, словно потеряв чувствительность, не могла оторвать взгляда от своего повзрослевшего отражения, настойчиво зовущего её в неведомое.

Женщина, не дожидаясь Гели, отворила в своей зеркальной реальности белую дверь, которой в помине не было здесь, в холодном подвале угрюмого замка. Из открытого проёма хлынуло небывало тёплое золотистое освещение. Девочке вдруг очень захотелось туда, в это тепло и свет. Она протянула руку и коснулась зеркальной глади. Та, ставшая мягкой и податливой, словно желе, впустила внутрь сначала её руку, а потом и всю девочку целиком.

Геля успела вбежать в ещё приоткрытую белую дверь. Она очутилась в светлом, показавшемся странно знакомом коридоре. Вот только женщины, которая заманила её сюда, уже нигде не было. Геля оглянулась на чёрный зеркальный квадрат, из которого она только что вышла. За разделительной чертой она увидела оставленный ею сиротливый маленький пуфик: «Ну, я же наверняка смогу в любой момент вернуться обратно, так что бояться мне нечего!»

Первым делом девочка выглянула в окно: «Куда это я вообще попала?» Пейзаж оказался столь нейтральным, что ничего не прояснил. Мягкий сентябрьский вечер, листва на деревьях только-только начала переодеваться в жёлтое. Густые кусты сирени под окнами и вовсе хвастались плотной, по-летнему тёмно-зелёной листвой. Чуть поодаль фрагментарно виднелись какие-то серые дома, но из окон они плохо просматривались. Лишь ветерок запутался в кленовых ветках и притих, словно ожидая чего-то.

Квартира, в которой так неожиданно очутилась Геля, показалась ей маленькой и уютной, особенно в сравнении с серыми холодными каменными залами замка. Ну, подумаешь небольшой коридор с рядом дверей, голубая спальня с облачками на обоях и крохотная кухня, в которой едва ли сможет разминуться пара жильцов. Геля какими-то привычными движениями, почти автоматически налила воду в чайник со свистком и поставила его на огонь. Где хранятся заварка и сахар, она тоже почему-то знала.

«Хоть согреюсь здесь немного, в бело-облачной спаленке!» – подумала девочка, когда, напившись вкусного чая с сушками, забралась под одеяло и тут же сладко заснула на широкой мягкой кровати. Снилось ей, что совсем рядом лежит Саша и, чуть улыбаясь, смотрит ласково-ласково и гладит-гладит её по кудрявой голове.

Разбудил Гелю посреди ночи подозрительный шум, кто-то топал, гремел чашками, чиркал спичками. За окнами была уже глубокая ночь, а в кухне горел свет. Девочка бесшумно выбралась из постели. Стараясь, чтобы старые половицы не скрипели под её ногами, осторожно заглянула в кухню. У раковины спиной к ней стоял он – Саша! Она узнала бы его из тысячи других мужчин, даже сзади, даже по дыханию или по звуку шагов…

– Саша!!! – гортанно вскрикнула обезумевшая от радости девочка, чем заставила мужчину испуганно вздрогнуть.

Не видя ничего от слёз, Геля обхватила его, прижалась и навзрыд зарыдала, дав волю слезам, которые так долго зрели в её страдающем сердечке. Но вместо того чтобы зацеловать её заплаканное личико, сказать что-нибудь смешное и успокаивающее, мужчина схватил девчушку железными пальцами за худые плечи и грубо встряхнул:

– Ты кто ваще? Ты как здесь оказалась, чудила б..?!

Внутри у Гели что-то больно ёкнуло. Голос был грубый, не Сашин. Она подняла обезумевшие глаза и только сейчас разглядела, что мужчина действительно, чем-то напоминал Аграновича, но это был совершенно другой, чужой и весьма злой дядька. Неожиданно гнев в его глазах преобразовался в елейный подхалимаж.

– Мать моя женщина! Ангелина Эриковна, да неужто это ж вы?! – незнакомец удивлённо всплеснул руками в синих рисунках, которые даже при близком рассмотрении не прибавляли красоты. Наоборот, казалось, что владельца татуировок сильно избили, оставив на теле потерпевшего синяки разной степени окрашенности.

Геля отошла от странного человека и смотрела на него, не скрывая страха: «Этот тип опасен! Повернуться и убежать назад в замок. Дверь, откуда я вышла, самая последняя в коридоре, я запомнила. Но почему этот неприятный дядька знает меня?»

Меж тем мужчина, продемонстрировал, что он не только знает девочку, но даже осведомлён о её целях лучше, чем она сама. Показывая себя хозяином положения, он повелительно указал Геле на стул:

– Не признал. Прощенья просим, а вы, кажись, помолодели! – не без ехидцы подметил неизвестный, – Присаживайтесь, не стесняйтесь и, как говорится, будьте как дома, – эта фраза, видимо, показалась ему удачной остротой. Он осклабился, потирая руки, как будто нашёл то, что давно искал или собирался заняться чем-то очень приятным – Это я удачно зашёл! Вы какими судьбами в родные пенаты наведались? Что Сашка ищете? А нашли меня! Дык ведь ещё неизвестно, кто из нас нынче козырнее будет. А?! Пики-козыри – коки-пизари!

Геля мало что понимала из речи этого сумасшедшего уголовника. Но одно, надо признать, мерзкий тип угадал точно, она действительно надеялась найти здесь Сашу. Меж тем подозрительный тип продолжал свой монолог:

– Что ж вас, Ангелина Эриковна, давно не видно было? Отдыхали, наверное, далече отсель, в замках каких-нибудь, а?!

Незнакомец явно намекал на то, что ему многое о ней известно, но как ни силилась девочка, она не могла вспомнить, кто это. Словно не замечая её озадаченного ступора, мужчина продолжал:

– Ну что, дражайшая тётя Ангелина, как говорится, не будем мутить баланду. Скажу, как есть, напрямки – у нас ведь с вами, знаете ли, имеется одна общая цель. Вы ищете вашего разлюбезного Сашулю, и я тоже его ищу.

Дядька иронично акцентировал слово «тётя». Почему взрослый и даже старый − в глазах восьмилетней девочки − мужик вдруг называет её тётей, было непонятно: «Видимо он знал меня взрослой женщиной, в той прошлой жизни. Только я его совсем не помню! И отчего он с такой злобной усмешкой произнёс “драгоценного Сашулю?”» Тон речи не оставил сомнения в злонамеренности незнакомца. Он подобно змею-искусителю перешёл на свистящий шёпот и, приобняв девочку за плечи, прошелестел в самое её ухо, будто кто-то мог подслушать их в пустой квартире:

– Есть у нас ещё кое-что объединяющее. Вы ненавидите некую Яну Геннадьевну Стрельцову, и я её, скажем так, недолюбливаю! И верняк, не возражали б стереть её в ноль. Я тоже как раз этого очень даже хочу. Не просто хочу, но и могу реально устроить!

Геле польстило то, что взрослый мужчина обращается к ней на «вы». Она прониклась к нему доверием. И вместе с тем в душе маленькой девочки поднялась волна жгучей ревности, ненависти к Янке, мстительного негодования. Геля впервые за всё время общения с незнакомцем произнесла решительное и уверенное:

– Да!!!

– Держи ландирку[1], цыпа! – протянув девочке конфету, мужчина азартно улыбнулся, обнажив жёлтые прокуренные зубы.

Она больше не боялась неприятного дядьку, он даже стал ей немного симпатичен, ведь, несмотря на татуировки, грубую речь и немытые лохмы, он всё-таки чем-то хоть и чуть-чуть, но напоминал ей любимого Аграновича.

Пещера горгула Агра могла на первый взгляд показаться аскетичной и неухоженной. Спальное место больше напоминало гнездо, свитое из разноразмерных шкур. Огарок свечи уже успел залить жёлтыми восковыми слезами небольшой каменный выступ, на котором крепился, а рядом лежали (неожиданно!) очки с узкими прямоугольными стёклами. Странным и противоречивым был подбор литературы, утешавший и питающий интеллект молодого крупнорогатого демона ночи: «Останкинские истории»[2], «Технология масляной живописи», «Самоучитель игры на флейте пимак[3]». Большое, обложенное камнями костровище и заготовленные дрова, аккуратно сложенные поленницей у стены, словно в дровянике у деревенской избы.

Горгул, недавно поселившийся в этой пещере, неохотно шёл на контакт с соплеменниками и слыл неразговорчивым букой. Да и немудрено, ведь развоплощение иноборца в горгулы – страшное наказание. «Видимо, тот ещё бандюга, – судачили про соседа сплетницы-горгульи. – Ну, ничего-ничего, скоро он оперится, закончится его «переходный возраст», станет настоящим горгулом, пройдёт обряд инициации, тогда посмотрим! Прибьётся к своей стае как миленький».

Молодой горгул Агр любил, сидя на косогоре, наигрывать простенькие мелодии при свете луны. Обживал свою пещеру, разрисовывая её узорами, загадочными символами, но чаще всего в его наскальной живописи появлялся портрет белокурой девушки, очень задумчивой и даже грустной. В последнее время, когда его крылья стали большими и сильными, он летал высоко в ночном небе и, поговаривают, пел какие-то неизвестные местным обитателям тягучие мучительно-печальные песни. Был вежлив и угрюм. Но постепенно привыкал к своей новой «квартире», новому образу жизни и к другому себе.

Мистическая повесть «Шиза: три в одной» уже выставлена в полном объёме на электронной площадке издательского сайта ЛитРес: https://www.litres.ru/uliya-anatolevna-nifontova/shiza-tri-v-odnoy/

___________________________________________________________________

[1] Ландирки (уголовн. жарг.) – конфеты в фантиках

[2] «Останкинские истории», «Аптекарь», «Альтист Данилов» – произведения Владимира Орлова. Владимир Викторович Орлов (31 августа 1936, Москва – 5 августа 2014, там же) – русский писатель-прозаик, сценарист. «Останкинские истории» – цикл из трёх его романов и одного рассказа. Включает следующие произведения: рассказ «Что-то зазвенело», романы «Альтист Данилов», «Аптекарь», «Шеврикука, или Любовь к привидению»

[3] Пимак – деревянный духовой инструмент, флейта индейцев Северной Америки с ровным, мягким, красивым звучанием. Сыграть на нём что-то громкое и бравурное не получится – этот инструмент предназначен для исполнения нежных мелодий, отлично подходящих для медитации. Имя флейте пимак подарило одно из североамериканских индейских племён. Впрочем, на родине её зовут более романтично – «любовная флейта». Согласно местным традициям, этот инструмент берут в руки юноши, которые хотят поведать избраннице о своих чувствах, – получается своеобразный вариант серенады для любимой. Тональность подходящая – индейский пимак отличает минорное, исключительно мягкое звучание

Глава 5 Явление Тёмного Императора

Свой саван накинул век, Как глаз прикрывает веко. Часы замедляют бег – Ждут чёрного человека…

Некоторое время назад, когда ещё не приключилась эта ужасная напасть с исчезновением Лёнчика, приснился Янке необыкновенный сон, может даже претендующий стать настоящим пророчеством, настолько всё ярко и явственно было в нём. Сон так поразил девушку, что она решила записать его в дневник и дала своей записи название «Явление Тёмного Императора». С недавнего времени она вообще стала очень внимательно относиться к снам и к разного рода знакам, которыми пытается с нами контактировать Большое Нечто, может, подсознание, а может, и сама Грань.

Приснилось ей, что заходит она в Сашину квартиру – старый проверенный портал в иные миры. Идёт по длинному коридору с рядом дверей, припоминая, что не так давно заглядывала в них. За каждой дверью ей открывался символический мир, который отображал определяющие стороны личностей её друзей-однокурсников. Вот за этой обшарпанной серой дверью скрывалась пёстрая содомия Шмындрика, а вон за той, столь же серой и обветшалой, открылась, помнится, удивительная реанимация Талдыбая, где ему, болезному, вместо лекарства вливали через капельницу что-то спиртосодержащее, а белокожие полнозадые санитарки без устали стирали бесконечное бельё, услаждая влажный азиатский взор господина.

И вот среди обляпанных тысячами грязных пальцев видавших виды дверей Янка вдруг заприметила одну свежеокрашенную, чистую, ещё дышащую краской. Она, не думая ни о чём, тихонько толкнула её и оказалась вдруг на широком проспекте родного города. Обычно по этой трассе гнали большегрузные фуры в обход центральных улиц, но нынче тут царила какая-то оглушительная, ненормальная тишина. Казалось, что даже ни единый лист не трепещет на дереве.

Стояло невероятное марево, от которого голова наливалась тяжестью. Безжалостное солнце жгло в полную силу, слепило глаза и оплавляло видимые контуры. На проспекте не было ни души. Лишь Янка застыла в густой тёмно-синей тени дома. Послышался неясный дальний гул. Картинка дрогнула и тут же встала на место.

Вдруг словно откуда-то сверху враз ударили тысячи барабанов, загалдели крикливые самаркандские карнаи[1]. И, казалось, само небо вздрогнуло и съёжилось в испуге от внезапной волны громких звуков, будто вся земля затрепетала перед надвигающейся бедой. «Вот же Иерихонская труба! Сейчас или перепонки лопнут, или город рухнет!» – подумалось Янке. Вдали показался странный кортеж.

Впереди флагманом плыл раритетный автомобиль «Победа». Позади тёмно-зелёными тучами возвышались над ним металлические махины невероятно раздутых бронетранспортёров. Так что автомобильчик казался на их фоне совсем крохотным. Колоссальные машины-горы как бы говорили нам, что короля делает именно свита, каким бы мелким не был этот самый король. Кортеж двигался гигантским треугольником. Вершиной его был автомобиль императора, за ним два чёрных бронетранспортёра, за которыми четыре, а затем шесть… больше шестиполосная дорога вместить в себя просто не могла. Поэтому за последними автогигантами летели чёрные вертолёты.

Но самое потрясающее зрелище происходило перед кортежем. С противоположной стороны улицы на дорогу выбежали сотни совершенно одинаковых бритых наголо мужчин. Они пошли перед автомобилем, выделывая нехитрые упражнения и танцевальные па. Сначала Янка подумала, что те одеты в тонкие обтягивающие трико. Но заметив ритмичные колыхания в области паха, поняла: атлеты совершенно обнажены, а их тела просто-напросто раскрашены, как выяснилось позже, не под светофор, а в цвета национального флага Конго. Верхние части туловищ были травянисто-зелёными. По диагонали, под вид праздничных лент, которыми украшают себя выпускники школ и свадебные свидетели, фигуры делили ярко-жёлтые полосы. Ноги же и область таза физкультурников были пурпурно-красными, отчего их гениталии приобрели особенно нездоровый вид.

В руках они держали плохо обтёсанные клюшки, сделанные столь грубо и неумело, что даже подумать было бы нелепо, будто такими дровами можно играть в настоящий хоккей. Тем не менее атлеты выделывали ими настоящие чудеса, они то единовременно поднимали их вверх, то принимались сооружать из них шаткие композиции, не лишённые, однако, определённой выдумки и изящества.

Атлеты по свистку делали незамысловатые упражнения, подобно механическим игрушкам, и в конце каждого комплекса непременно падали навзничь на грязный и, вероятно, раскалённый асфальт. Янка стояла неподвижно в густой тени, словно слившись со стеной дома. Интуитивно она понимала, что как только её присутствие будет раскрыто, – ей конец. Как заворожённая, она не могла оторвать застывших глаз от странного абсурдного действа, творившегося перед ней на обычной улице её заштатного провинциального городка. Кто-то слишком зловещий и великий нагрянул сюда, и поэтому привычный уютный мирок будет непременно раздавлен, это было уже очевидно. Как бы в подтверждение невесёлых мыслей одинаковые лысые голыши вдруг стали укладываться посередине шоссе, образуя дорогу, выложенную из живых тел. Улеглись они, как сказала бы бабушка, валетом – там, где у одного была голова, у другого были ноги и так далее.

Автомобиль императора хоть и ехал на черепашьей скорости, но, однако доплыл до первого лежащего и, нисколечко не притормозив, заехал бедняге на голову. Раздался тихий хруст, и асфальт обагрился бордовыми и серыми брызгами.

Слабые стоны.

Хруст ломаемых костей.

Щепки искорёженных клюшек.

Кровавые ручейки вдоль обочины.

Конвульсивные трепыхания раздавленной плоти.

Страдальцы меж тем не проявляли никаких эмоций и тем более, не предпринимали попыток спастись, видимо, они понимали – это бесполезно, заранее зная, что обречены. Но почему же они так старались перед неминуемой смертью делать красивые точные движения, слаженность которых, понятное дело, была достижима лишь многочасовыми упорными тренировками. Зачем?! Неужели всё это только для того чтобы угодить бездушному убийце в чёрном автомобиле?

Ей хотелось выпрыгнуть из тени в слепящий жаркий свет, закричать вандалу в чёрном авто, что он убийца, и вовсе никакой не император, а самый настоящий изувер и говнюк. Но она стояла, парализованная омерзительным зрелищем, очумело наблюдая, как под колёсами безжалостной машины попеременно то лопаются людские головы, то ломаются красивые накаченные спортивные ноги.

Автомобиль поравнялся с Янкой. Её обдало волной ледяного ужаса. А вдруг он заметит и убьёт её так же бесчеловечно и просто, как едет теперь по живым людям, превращая их кровавую кашу на дороге. В блестящей лобастой «Волге» за тёмными тонированными полуоткрытыми окнами Янка разглядела профиль Самого Императора. Он показался ей очень знакомым, но она никак не могла вспомнить, где и когда она видела его раньше. Удивило ещё и то, что государь сидел на пассажирском сидении, а за рулём нет водителя. Там просто никого не было!

Наконец, она догадалась, что главный главнюк удивительно похож на Антипа. Но теперь бывший жених имел более воинственную и глянцевую наружность: и волос прибавилось, и нос стал орлиным (коего у него отродясь не было).

Янка слышала слабые стоны, хруст ломающихся костей и деревянных клюшек. Но дальше началось самое страшное. Гигантская механическая армада, что двигалась за головным автомобилем, стала давить мёртвых и ещё живых, покрывая трассу кипящим кроваво-костным месивом, где у пострадавших не было ни единого шанса выжить.

Не выдержав ужасного зрелища, Янка зажала глаза ладонями и истошно заорала, но не услышала собственного голоса. Крик, который должен был вылетать из горла почему-то, словно завяз в густом желе раскалённого тяжёлого затхлого воздуха. Вовремя одумавшись, звук повернул и вернулся назад в глотку, тем самым выказав гораздо больше осмотрительности и интеллекта, чем организм, вытолкнувший его наружу.

Жуткий автомобиль медленно проплыл мимо. Янка уже хотела с облегчением выдохнуть. Как вдруг «Победа» остановилась, дверь со стороны несуществующего водителя открылась, как бы приглашая её внутрь. Вся гигантская механическая армада так же прекратила движение и застыла в ожидании. Янка в ужасе вжалась в стену. Сердце испуганно трепыхалось где-то в горле.

Наконец, не выдержав томительного ожидания, люк ближайшего БТР открылся и оттуда высунулся потный мордоворот. Презрительно глянув на Янку, он коротко приказал, кивнув в сторону зловещей «Победы»:

– Иди!

– Нет! Нет! – захлёбываясь истерикой, закричала в ответ Янка. – Вы давите людей! Изверги! Живых людей своими машинами!

Амбал искренне удивился, округлив бесцветные глазёнки:

– Каких ещё людей?! Ты где тут ваще людей увидала?! Протри прицел! Это ж пластилин!

Янка ошалело опустила глаза и только теперь увидела, что под массивными колёсами вместо чавкающего мясного фарша раздавленных человеческих тел растекается тягучая ярко-зелёная субстанция. Казалось, будто на дорогу выплеснули тонны расплавленной жвачки, окрашенной дешёвым ядовитым красителем.

На мягких от страха ногах девушка попятилась вдоль стены, завернула за угол дома. Вслед ей нёсся трубный возглас, преумноженный сотнями злых голосов: «Грядёт новый великий Тёмный колдун! Тебе не скрыться!» Эти страшные слова оглушили и словно придавили Янку к земле. На грани помутнения рассудка она ввалилась в первую попавшуюся дверь чужого подъезда и чудесным образом оказалась в сумрачной прохладе Сашиной квартиры.

____________________________________________

[1] Карнай – медный духовой музыкальный инструмент в странах Средней Азии, Иране и Казахстане. Это медная труба, приблизительная длина 4-5 метров, основание которой расширено

Глава 6 Опасный незнакомец

Нам невдомёк и всё потеха,

Что мы с рождения под небом,

Безжалостным и вечным небом,

Где суть незрима, путь неведом.

Чего хотели? Копошились.

Кидали семя, поливали.

Всегда надеялись на милость,

А ближе к краю – испугались…

Игорь Гвоздев каждый вечер взял за правило провожать Янку после занятий до дома. Это превратилось у него в такую же обязательную процедуру, как чистить зубы и отжиматься по утрам. Обычно он ждал подругу на лавочке возле входа в художественное училище. Каждый раз, когда дверь этого странного учебного заведения открывалась, парня обдавало характерным запахом краски и скипидара, хотя находился он в шагах двадцати от входа. «Как там можно учиться в такой вонище? – удивлялся юноша, – Да если постоянно дышать таким амбре, то у любого крыша съедет».

Всё чаше Игорь ловил себя на крамольной, как ему мнилось, мысли: хоть бы Янка и сегодня шла домой вместе с Большой Матерью. Это желание он гнал от себя, но постоянно снова неизменно возвращался к тому же. Действительно, идти до Янкиного дома вместе с Большой Матерью было гораздо веселее и радостнее, чем без неё. Теперь он знал, что эту добрую статную хохотушку зовут Оксана. Парень отметил однажды, что если они идут втроём, то время летит намного быстрее.

Наедине с Янкой возникала некая натянутость и недосказанность. Камнем преткновения стали её постоянные вопросы о том, помнит ли он, что происходило с ним, когда он лежал в коме после аварии. Обычно всё начиналось с пристальных заглядываний в его лицо, словно она искала на нём признаки тяжкого заболевания. Потом начиналось извечное: «Нам необходимо серьёзно поговорить. Ну, постарайся вспомнить! Ты очнулся, но не в реанимации. А где? Помнишь, синие горы, фиолетовую пещеру? Мы ещё с тобой были на высокой башне? Там всё такое однотонное светло-бежевое, как охра золотистая в разбеле, и горячий ветер гоняет маленькие песчаные вихри. Ну? К нам ещё парочка странная подкатила. Она – стройняшка такая, но фифа с характером, короче, дёрганная, а он – араб томный, красивый, весь в белом. Припоминаешь?!» Но Игорь не хотел ничего вспоминать, особенно то, что было связано с той глупой аварией, когда его сбил ненормальный мотоциклист. Наверняка обкуренный был.

Парня интересовало только одно: как и когда он успел рассказать Янке этот свой необычайно яркий удивительный сон. И почему девушка вбила себе в голову, что и она была в этом сне вместе с ним. Он не желал развивать эту тему. Точнее, боялся столкнуться с откровенным бредом больной шизофренички. Игорь и жалел её и не хотел признавать того, что его девушка всё-таки серьёзно больна и больна неизлечимо. Парень всячески гнал от себя это страшное знание. Но, когда Янка начинала навязчиво, с какой-то судорожной маниакальной настойчивостью выводить его на неприятную тему о каком-то глупом, ничего не значащем сне, он видел явные признаки безумия. И тогда был близок к отчаянию.

Но ничего этого не грозило, если с ними вместе шла Большая Мать. Правда, она потом сворачивала на свою улицу, и остаток пути пара шла молча. Но всё равно это были лучшие моменты дня. Девушки обсуждали одногруппников, хохотали, кого-то изображали. От их весёлой суматохи Игорю становилось весело, и появлялась надежда, что все проблемы, в том числе и Янкина болезнь, уйдут куда-то сами собой.

Зачем он только сболтнул Янке про тот дурацкий сон? Она же вцепилась в эту оплошность, мучая его и тревожа свой притаившийся недуг.

Однако растревоженный постоянными допросами девушки Игорь наедине с самим собой пытался припомнить, что же на самом деле он видел тогда в том коматозном забытьи. Душа сжималась и начинала метаться, и мнилось бедному парню, будто он внутри белого кокона, словно цыплёнок в яйце. Да вот только разорвать, разбить эту скорлупу нет возможности. Он колотит в неё изо всех сил. Мягкая, как войлок, она не поддаётся, лишь слегка деформируясь от ударов, а чуть заметные ямки потом вновь распрямляются. Чувство отчаяния и обречённости. Словно подвесил его Господь на ниточке, а рука Его всесильная, громадная, величиной с небо, играя может отпустить эту тонкую нить в любой момент.

Да ещё апатия, не свойственная деятельной Гвоздевской натуре, некая бессмысленная пустота возникала в душе, которая ему почему-то нравилась и казалась желанной. И тогда начинали кружить перед его внутренним взором маленькие светлые вихри горячего песка на теплой цвета слоновой кости пустынной площади. Он словно раскачивался в своём мягком коконе, точно зная, что под ним далеко внизу тянутся голубые, синие и бирюзовые горы и что нет в этом волшебном пространстве ни верха, ни низа, и с ним ничего не может случиться, потому что всё уже случилось…

Игорь гнал от себя мысли о том видении, но чем сильнее он хотел от него избавиться, тем неотвязнее оно преследовало его. Воспоминания приносили с собой необъяснимое чувство, будто он – это уже и не он, а какой-то совершенно другой человек, вовсе не Игорь Гвоздев – спортсмен и отличник, оптимист и просто хороший парень, а некто или даже нечто неопределённое. Может даже, именно он и есть – что только этот горячий ветер, гоняющий блестящие песчинки по тёплой шероховатой плоскости.

Его медитативный транс, в который он впал незаметно для самого себя, был прерван щебетанием стайки девушек, которые выпорхнули из училищных дверей, видимо, пользуясь переменкой, чтобы отдышаться от летучих испарений лаков и пинена. Среди девушек была и Янка. Парень окликнул её. Но она была слишком увлечена весёлой беседой с подругами и не услышала даже тогда, когда Игорь окликнул ещё раз.

Положение, как всегда, спасла Большая Мать, заприметив юношу, она дёрнула Янку за рукав и указала на парня. Янка подошла, не слишком-то охотно, как с горечью отметил про себя Игорь, да ещё как-то нервно подхохатывая и оглядываясь на подруг, словно стеснялась его присутствия. После холодноватого дежурного приветствия она сообщила:

– Знаешь, а ты зря пришёл. Мы тут решили вместе с дизайнёрами вечерний рисунок замутить, а потом уже поздно будет домой тащиться, и мы с Мамой договорились у девочек в общаге переночевать. Так что…

– А мне позвонить? В голову не пришло?

– Ну, извини. Это вообще только сейчас выяснилось… Мы тут буквально на пару сек курнуть вышли.

Игорь невольно поморщился, и по его лицу пробежала брезгливая тень. Это не скрылось от Янки:

– Ой, знаю-знаю: ЗОЖ, диета, качалка, и всё такое. Ну я побежала, а то времени в обрез.

Молодой человек с досадой проводил взглядом удаляющуюся Янку, что присоединилась к компании подружек в чёрных халатах, и задержался на ладной крупной фигуре Большой Матери. Как бы извиняясь за не очень-то вежливое Янкино поведение, Большая Мать смущённо пожала плечами и махнула ему на прощание. «Эх, и почему я не влюбился в такую приятную девушку, как Оксана. Горя бы сейчас не знал!» – подумал парень и повернул со двора.

Он уходил прочь, опустив голову. Вдруг увидел смятый окурок на краю лужи. Странно, окурок остался сухим и продолжал дымить, хотя вокруг была влажная земля. Он выпускал из себя две седые ниточки дыма, словно протестуя против безжалостной судьбы: «Я хочу жить! Я ещё не до конца исполнил своё предназначение, а вы выбросили меня!» Игорь замер на месте и несколько секунд не мог оторвать взгляд от окурка-бунтаря. Не дождавшись момента окончательного затухания, он вдавил его носком кроссовка в сырую грязь и, неопределённо хмыкнув, двинулся дальше.

Шагая по проспекту не солоно хлебавши, Гвоздев не заметил, как слева от него чуть позади пристроился какой-то неизвестный тип. Игорь шёл уже довольно долго, а незнакомец не отставал. В душе у парня разбушевались тягостные чувства – беспокойства и почему-то растерянности. И как ни странно, виной усилившегося раздрая являлась отнюдь не беспечная возлюбленная, а именно преследователь, в этом не было никакого сомнения. «Надо повернуться и прямо спросить, эй, чего тебе, мол, надо от меня? Проспект широкий, иди себе подальше. А может, ты из этих… из стилистов?»

Их совместное движение продолжалось. Раздражение нарастало. Становилось понятно, что человек следует за ним намеренно. Когда Игорь решил всё-таки вступить в неприятный контакт с субъектом и посоветовать ему шуровать подальше, то просто не смог этого сделать. Голова не поворачивалась. Язык стал деревянным. Всё, что оставалось Гвоздеву, это видеть приставучего чужака боковым зрением.

Гвоздев с нарастающим ужасом понимал, что идёт по каким-то неведомым улицам частного сектора, где он никогда в своей жизни не был, да и, в общем-то, не собирался туда идти. Жутковато было осознавать, что полностью находишься во власти наглеца. Именно тот направлял его, вёл, как собаку, на невидимом поводке, оставаясь чуть позади, так что даже рассмотреть его как следует Игорь не мог. «Какой-то серый чел, волосы тоже вроде бы серые. Одет невзрачно, да и ростом пониже меня. Как он это делает? Куда ведёт, и что ему вообще от меня нужно?!» Меж тем, их странный дуэт удалялся от жилых кварталов. Они уже шли по тропинке, петляющей среди густого запущенного парка. И хоть Игорь совсем недавно поселился в городе, но и он прекрасно знал, что этот парк выходит на крутой берег реки.

Вскоре его самые страшные предположения оправдались. Они вышли на косогор, продуваемый со всех сторон. Перед ними раскинулась захватывающая дух панорама. Изгиб широкой реки с крошечным белым катерком внизу, разрезающим свинцовую воду. На противоположном берегу ещё зелёный, не помеченный осенней охрой густой ивняк. Если не знать, что дело происходит в Сибири, можно принять непролазные заросли над водной рябью цвета хаки за разливы загадочной Амазонии. Здесь с высоты земля казалась прекрасным бархатным покрывалом, искусно вышитым изумрудной шёлковой нитью. Чем ближе к горизонту, тем голубее и прозрачнее становились мягкие холмы, сливаясь вдали с небом в едва различимую бирюзовую полоску на горизонте.

Вдруг среди этой земной красоты Игорь ясно осознал жуткий план серого незнакомца. Он, казалось, набирал разбег и ноги Гвоздева повинуясь злонамеренному кукловоду тоже зашагали быстрее. «Вот что! Он хочет сбросить меня с обрыва! Там внизу острые обломки бетонных плит заброшенного причала, покинутые ржавые буксиры. Если он меня скинет, то тогда уже не выжить!» – от страшной догадки парня бросило в жар, а по спине потёк противный холодный ручеёк. Он больше не озадачивался вопросом «как», всё меркло перед одной лишь задачей – выжить!

Игорь напряг все силы, сопротивляясь чужой воле. От напряжения на шее вздыбились голубые вены, в висках застучало. И ему даже удалось притормозить движение, но, тем не менее, хоть и маленькими шажками паралитика несчастный всё равно неотступно приближался к краю. Неимоверными усилиями Игорю удалось разжать рот. Он почувствовал себя раненным зверем, попавшим в смертоносный капкан. Из последних сил пленник смог прохрипеть только одно слово: «Отпусти!» И тут же почувствовал, как ослабла вражья хватка. Злоумышленник остался стоять позади, а Игорь по-прежнему не мог повернуть головы.

– Ты что же, видишь меня? – казалось, в голосе незнакомца прозвучало искреннее удивление.

– Конечно, – только и смог прошептать Игорь и повалился без сил на самом краю опасной кручи.

– А-ахренеть! – возмутился злодей. – Так значит, ты у нас успел узреть Грань! Ах ты, фраер на катушках[1]! И откуда ты такой вылез! Шибко не радуйся, что ты меня измотал сёдня подчистую. Я тя ещё достану, ушлёпок!

С этими словами опасный чародей поспешно удалился восвояси. Игорь отполз от пропасти и остался лежать на сухой траве, раскинув руки. Он не заметил, как солнце упало на горизонт. Казалось, само время взбесилось и понеслось, как ветер. Облака в темнеющем небе плыли не с обычной скоростью, а будто медузы, подхваченные водным потоком, колыхаясь и меняя очертания.

У парня пошла носом кровь, благо носовой платок оказался в кармане. К трамвайным путям он выбрался только за полночь. Общественный транспорт уже не ходил, а денег на такси не хватало. Пришлось долго шагать до общаги по ночному городу. Ноги были непривычно тяжёлыми, голова трещала, а главное, на душе было муторно. Мерзкий унизительный страх упорным молотом крушил твердыню его самоуверенности. «Ну допустим, этот урод обладает каким-то сверхсильным гипнозом. Но почему он решил оттачивать свои преступные наклонности именно на мне? И почему не довёл задуманное до конца? Чего-то барагозил? Про какие-то грани. Узрел? Что за слово идиотское – узрел, как из анимэшек или фэнтези про средневековых магов?»

Игорь не мог ответить ни на один вопрос, но подсознательно, где-то там, в глубине души, он был уверен, что это сегодняшнее происшествие случилось с ним именно из-за Янки. Потому что всё самое неожиданное, загадочное, необъяснимое случалось в его жизни только по её вине. И если раньше он не мог понять, радоваться этому или огорчаться, то после столь невероятного покушения, когда он чудом остался жив, парень чётко для себя решил, что хочет жить нормальной, обычной знакомой жизнью, где он победитель, любимец педагогов, и всех девчонок с курса, а не подопытный кролик доморощенного экстрасенса-психопата.

Из круглого серебряного блюда луны по атласной небесной скатерти щедро рассыпался звёздный рис. Глубокий космос таинственно мерцал молочным перламутром. Вдруг одна блестящая рисинка неожиданно сорвалась и, оставив на чернильно-синем фоне короткий росчерк, исчезла в неведомой дали.

Но Игоря не восхищало это непостижимое прекрасное небо, не внушала надежд упавшая звезда, у него не осталось больше сил чему-либо удивляться. Единственно, что парень осознал сейчас очень ясно, так это то, что не хочет больше никаких загадок, таинственных незнакомцев, неопознанных летающих объектов и вообще ничего необычного. А желает он спокойно учиться, строить карьеру, открыть в будущем своё турагентство, построить крепкую семью и завести детей с хорошей нормальной женщиной, без всяких там странностей и закидонов.

_____________________________________________________________________

[1] Фраер на катушках (уголовн. жарг.) – бойкий молодой человек. Фраер (также фрайер) – слово из уголовного жаргона (блатного), перешедшее в широко употребляемое, основным значением которого является человек, не имеющий отношения к блатному миру, чужой для уголовной среды

Глава 7 Сияющие следы

Время в эту ночь непунктуально.

Мягкой жвачкой тянутся часы.

В этой непривычно тихой спальне

Не имеет выбора мой сын.

Вот игрушек ряд осиротевший,

Книжек небывало ровный строй.

Стала, как без ядрышка орешек,

Комната нелепой скорлупой…

Янка зашла в беленький дом в совершенно ошарашенном состоянии, поглядывая на свою руку, на которой без всякого на то спроса поселилась оживающая временами трясогузка. Бабуля, не подозревая, какие удивительные дела творятся в родном огороде, сидела на маленьком табурете и чистила картошку. Янка, эмоционально жестикулируя, рассказала бабушке о визите синего медведя и показала нарисованную на руке птицу, которая, словно подтверждая каждое слово, кивала маленькой головкой в знак согласия.

Девушка, конечно, догадывалась, что бабуля может немного всполошиться, узнав о том, что их забор чуть не развалил невесть откуда взявшийся зверь. Ожидала она и того, что бабушка, по своему обыкновению, сначала всплеснёт руками, а потом объяснит, что это, мол, обычное дело в здешних краях и потом ещё долго будет вспоминать и подшучивать над ситуацией. Но в этот раз всё получилось по-другому. Старушка бросила картошку, а это сигнализировало о наивысшем уровне тревоги. Она не могла найти себе места, как заведённая стала ходить по комнатам, причитая: «Ой, да что ж это за напасти на нас идут!» Бабушка то не могла найти очки, потом долго перебирала какие-то книги, а после принесла припрятанный в одной из многочисленных кладовых маленький кованый, совершенно сказочный сундучок.

Глядя на то, как взволнована бабушка, Янке тоже встревожилась. Она принялась перебирать в голове логичные объяснения вторжения хищника, и на ум ей прошло самое страшное:

– Неужели это синий монстр вернулся? Тот самый Ражье, которого мы законопатили в прошлом году в бездонный колодец. Скажи, бабуль, это он?!

Но та не спешила делать выводы, вместо ответа она мелко потрясла в воздухе ладонью, как бы говоря, отстань, дай собраться с мыслями. Долго что-то искала в сказочном антикварном сундучке, наконец, нашла перетянутую резинкой небольшую записную книжку с прикреплённым к ней верёвочкой химическим карандашом. С одной стороны карандаш был карминово-красным, с другой сине-фиолетовым, причём синей осталось гораздо меньше. Присев за стол напротив внучки, бабушка, на удивление спокойным голосом, поведала:

– Это, конечно, никакой был не Ражье, а пока лишь предупреждение о нём. И предупреждение серьёзное. Ты как дома окажешься, то пойди к тёте Розе, пусть она тебе на своих картах заговорённых разложит, может, чего получче меня разъяснит.

– А кто нас предупреждает? Саша? – с надеждой предположила Янка.

– Нееет, не до того ему щас, – отмахнулась бабушка, – я вот думаю, папа это твой о тебе душу рвёт, беспокоицца, что аж из страшного места к тебе фантома шлёт. Был у него костюм в детстве новогодний – мишка. Не было тада ткани подходяшшэй, вот я из своёй синей плюшевой кацавейки ему и сшила. Так он ещё и самый нарядный на школьном вечере был! – бабушка улыбнулась своим мыслям, вспомнив дорогие сердцу моменты жизни. – Это он, сыночек мой. Вот нутром чую, что он. Что-то затевает синий монстр, это точно, связано тут всё. Не зря медведь так по-звериному в наш двор рвался. А она, птичка эта − самое главное, это как твой, ну типа, смарафон[1], для связи.

– Ну, допустим, это предупреждение о синем монстре, – согласилась внучка, – но зачем мне нужно это птичье средство связи, когда я и так сюда спокойно прихожу. Да я здесь с тобой даже больше времени провожу, чем дома.

– Трясогусочка не зря образовалась. Не знаю, что должно произойтить, но раз тебе даровали её, знать, в скором времени понадобицца. А почему я ещё думаю, что она от папы, то дружил твой папа Гена в молодости с трясогузкой. Все соседи удивлялись. Пойдёт он бывалча огород копать или грядочки мне изладить, а она уж тут как тут. Ходит рядушком, а хвостик вверх-вниз. Он шутил ещё, вот, мол, какая у меня помощница. Смотри, она ведь может и подсказать чего. Спросишь у неё совета и гляди на хвостик, вверх означает «да», а вниз − «нет». Но этого маловато, конечно. Так что, на-ка вот, бери, – с этими словами бабушка протянула внучке записную книжку с химическим карандашом, – если что спросить у Грани захочешь, то пиши мне синим карандашиком, а ежели что-то уж совсем экстренное случицца, то красным. Можешь и мне сообчение отправить, тогда уж оно меня и посреди ноченьки разбудит, и в подполе найдёт.

Девушка специально не стала расспрашивать про возлюбленного Сашу, который упорно не желал с ней общаться и вообще не давал о себе знать. Хотя от её внимания не ускользнул бабушкин намёк, что он там чем-то слишком важным занят. Обсуждать это бабушка с ней не хотела. Говорила одно и то же – ушёл куда-то, а куда − не знаю. Но видимо, она знала больше, чем говорила.

Янка строила догадки, одна ужаснее другой. Самой гадкой её фантазией была свадьба Саши с ненавистной малявкой Гелей. От этих дум сердце болезненно сжимали железные тиски. «Тиски тоски!» – горько усмехнулась девушка и взяла бабушкин подарок. На первый взгляд, это была обычная старая записная книжка с пожелтевшими листами в косую линеечку, как для первоклассников. Но вот её обложка была примечательной, сделанной из шкуры какой-то крупной рептилии, коричневой с зелёным отливом. «Крокодила, что-ли, угробили?» – подумала девушка, разглядывая переплёт. Открыв блокнот наугад, она с удивлением увидела, как каллиграфическим почерком на листе сам собой выписывается ответ: «Обложка изготовлена из шкуры молодого Песчаного Дракона в магической мастерской магистра Фалькореля Младшего. Нижняя Нормандия, 1968 год».

Пользуясь великой осведомлённостью замечательного творения мастерской Фалькореля, Янка решилась спросить, что же происходит с любимым и где же, в конце концов, находится Саша. Однако на странице выписалось равнодушное: «Информация закрыта». Понятно, как в Интернете, вроде про всё на свете знает, а как нужно до зарезу что-нибудь конкретное спросить, так всякую фигню выдаёт. Решив поиграть с волшебной книжицей, она написала: «Что сейчас происходит?» И получила моментальный ответ: «Беда. Тебя ищет мать! Срочно возвращайся домой!»

Решив зря не пугать бабушку, Янка не стала ей зачитывать тревожный призыв. Потому как, хорошо изучив характер мамы Иры, девушка знала, бедой и поводом для её истерики мог стать любой пустяк: не поставленный, как следует, стул или не убранная на место посуда. Поэтому, поцеловав бабулю, внучка привычно телепортировалась с помощью перстня, как делала это в последнее время.

Умный перстень всегда выбирал для переброски в реальность самое близкое к задуманному пункту безлюдное место. Но к огромному и неприятному Янкиному удивлению, она оказалась не в коридорчике перед квартирой, не в подъезде, не в собственном дворе, а рядом с автобусной остановкой, довольно далеко от дома.

Благо автобус подошёл быстро, в нём девушке предстояло проехать несколько остановок. Впереди неё сидела взрослая дама со своей престарелой матерью, которую та, судя по их диалогу, везла домой из больницы. Всю дорогу они щебетали без умолку. Что-то вспоминали, чему-то смеялись. Глядя на эту парочку, Янка с горечью подумала, что она, наверное, за всю свою жизнь не перекинулась с мамой Ирой таким количеством добрых слов, сколько щедро выливали друг на друга эти счастливые женщины.

Как только заработал смартфон, который на Грани всегда хранил молчание и был там предметом практически бесполезным, Янка увидела множество пропущенных от мамы Иры звонков. Да что же у неё там стряслось-то? Пожар что ли?

Янка бежала к дому почти бегом. Уже на подходе к подъезду очередной требовательный звонок мамы Иры заставил Янку взять трубку. Но девушка впервые в жизни не узнала мамин голос, она говорила каким-то бесцветным чужим голосом:

– Доча, у нас беда… Лёнчик пропал… его, наверное, украли…

Рядом с домом стояли автомобили полиции и скорой помощи. Теперь Янка догадывалась, кто вызвал все эти службы. Дверь в подъезд была открыта и подпёрта обломком кирпича. Не только в квартире, но и на лестничной площадке сновали чужие люди. В комнате стоял густой запах корвалола. Мама Ира сидела за столом с аппаратом для измерения давления на руке. На её сером чужом лице застыло такое выражение, которое можно отнести к полному отчаянию на грани помешательства.

От любезного и симпатичного полицейского Янка узнала мамину версию о пропаже брата непосредственно из запертой ванной комнаты. Она сразу поняла, что именно об этом её пытался предупредить синий медведь и без вмешательства жителей Грани здесь не обошлось. Ну что ей оставалось ответить на это обескураженному служивому? Она усмехнулась, сказав, что проблема скорее в маме, нежели в Лёнчике. А сама поспешно направилась в ванную.

Там на первый невзыскательный взгляд всё было, как обычно, разве что небольшой нехарактерный беспорядок. Видимо, мама Ира в отчаянии бушевала. Прикрыв за собой дверь, Янка напряглась и не без труда (виной тому – волнение!), включила своё второе зрение. Под магическим прицелом второго зрения девушке открылась ужасающая картина.

Вся кафельная плитка была покрыта сверкающими следами колдовского вмешательства. Полоски от пальцев, следы ног на полу мерцали голубоватым неоновым сиянием, испаряясь дымными завитками, какие появляются над стаканом горячего чая, разлитого на морозе. Янка услышала эхо сдавленного крика Лёнчика. Перед её мысленным взором пронеслось вторжение невидимого зла. Мальчику зажали рот. Он стал отчаянно сопротивляться, пытался схватиться за бортик ванной, однако то жестокое и невидимое нечто было гораздо сильнее.

Янка, к своему удивлению, даже немного успокоилась, узнав о вторжении. Теперь не страх и растерянность, а праведный гнев клокотал в её груди. Как гончая перед охотой, она чувствовала азарт погони. Видимо, папин синий медведь всё-таки изображал мерзкую тварь – Ражье. Только ему под силу сотворить такое. Да и мотив преступника, ежели уж изъясняться юридическим языком, понятен – месть! Ну, что ж, рецидивист, я уже не простая напуганная девочка. Я иду за тобой, и покажу тебе твоё место! Но перво-наперво нужно было что-то сделать с мамой, как-то успокоить её или хотя бы нейтрализовать на время, а то она своей паникой лишь сбивает воинственный настрой.

Янка, как настоящая актриса, выйдя на авансцену, а точнее специально встав посреди народа, набежавшего в их дом, стала набирать телефонный номер. Вдруг, на том конце кто-то ответил:

– Лёнчик, привет! А ты где вообще? – и через небольшую паузу, совершенно спокойным голосом, – Ну, как что случилось?! Случилось. Мама тут с ума сходит. Говорит, украли тебя… да… причём из закрытой ванной. Да, полицию вызвала и скорую помощь тоже. Плохо ей. Успокой ты её, пожалуйста! – Янка, всем своим видом изображая укоризну, подала маме Ире свой смартфон.

От перенесённого стресса у мамы Иры пропал голос, единственное, что она смогла, сипло шепнуть в трубку:

– Лёня!

– Маам, ну ты чего там выдумала? Я же в Воронеже, ты что, забыла?! На конкурсе скрипачей. Ты же меня вчера вечером сама на вокзале провожала. Через неделю вернусь. У меня всё хорошо! – вещал звонкий и радостный голосок младшего брата, – Ну, всё, я побежал, у нас репетиция! Пока-пока, целую тебя.

– Это голос вашего сына? – на всякий случай поинтересовался полицейский.

Но по растерянному виду мамы Иры было и так понятно, что это голос Лёнчика. Полицейский, демонстративно громко с каким-то присвистом вздохнул, вот ведь, мол, с какими только идиотками нам не приходится иметь дело. Казалось, он даже не был удивлён, а заранее ожидал нечто подобное. Не вступая далее ни в какие переговоры с потерпевшей, которая оказалась вовсе не потерпевшей, а просто истеричкой с провалами в памяти, молодой человек собрал исписанные листы в папку. Записал в блокнот номер Янкиного мобильника, видимо, как единственного адекватного члена семьи и был таков.

Рябая врачиха, дописав китайскими каракулями рецепт на лекарство, также без лишних слов устремилась на выход. Но не тут-то было, Янка, изображая безутешную дочь, которая весьма озабочена состоянием матушки, исподволь внушила медработнице то, о чём та и сама могла бы догадаться. Ведь если женщина не помнит, что делала в последние сутки, страдает слуховыми и визуальными галлюцинациями, то её просто необходимо госпитализировать в соответствующее лечебное учреждение. Да, это было жестоко по отношению к родной матери. Но деваться было некуда, да и потрясённой родительнице не помешал бы отдых и медикаментозная помощь.

Сдавшись под прессингом уговоров дочери и докторицы, мама Ира, совершенно дезориентированная, сдалась на милость отечественной психиатрии. Янка помогала собрать сумку совершенно обессиленной пациентке. Ей, конечно, было стыдно, что она, воспользовавшись ванной как укрытием, выдула элементарного звукового фантома брата, который и сказал всё, что нужно, успокоив мать. Настоящего Лёнчика ей ещё предстояло найти, и она готова была приступить немедленно.

Мама Ира часто вопрошала бездушные небеса, театрально заламывая руки, за что, за ЧТО ей такой унизительный позор и обуза в виде психически нездоровой дочери, то есть Янки. Часто пристально глядя на дочь, она мучила её беспощадным вопросом: «Ну в кого ты у нас такая? Ну не было никогда в нашем роду шизофреников!» Мало того, в курсе Янкиного диагноза были не только близкие и дальние родственники, но и соседи по даче, и, наверное, даже все продавцы ближайших магазинов. Всё это рассказывалось им по телефону и при личной встрече с одной целью: пожалейте меня, несчастную, ведь я приношу себя в жертву! То, как чувствует себя при этом дочь, маму не заботило. Диагноз же есть? Есть! Специалисты подтвердили шизофрению. Вот и неча на зеркало пенять!

Когда маму Иру сопровождали в карету скорой помощи, то по её затравленному взгляду Янка поняла, что теперь родительница примерно начинает догадываться, «в кого» дочь психически нестабильна. Но в Янкином сердце не было места мстительному чувству, ей было искренне жаль маму, и помочь ей прийти в себя после не человеческого (а магического) потрясения могли только психотропные препараты и спокойный больничный уход. Это она прекрасно знала по собственному опыту.

Как только Янка осталась одна в квартире, она намеревалась немедленно вернуться на Грань, где все магические ходы противника открылись бы с конкретной ясностью. Но перстень упорно не желал телепортировать её во двор беленького домика. Из синего камня вылетали мелкие беспомощные искорки, моментально сгорая. Никаких перемещений не происходило. Янка ошалело взирала на перстень, который впервые не выполнял её приказа. Она уже так привыкла мотаться из реальности на Грань и обратно, что это стало для неё обыденностью, и вот что-то разладилось, нарушилось. «Так, надо отдышаться. Это всё из-за моего психоза. Вот сейчас успокоюсь, и перстень заработает». Но время шло, а ничего в лучшую сторону не менялось.

Янка нервничала всё больше, ведь каждая минута была на счету, а выбраться на Грань обычным способом не представлялось возможным. Тогда в голову пришла единственно верная мысль – портал. Верный портал на Грань в Сашиной квартире. Он всегда выручал, даже когда все пути были отрезаны злобным синим монстром.

Осень ещё не успела как следует разгуляться и поджелтить кроны деревьев, подсушить траву на газонах, прорядить и напустить болезненной хандры на цветочные клумбы. Да и погода была ещё по-летнему тёплой и ласковой. Обычно, входя в Сашин дворик, девушка испытывала радостное волнение, как от ожидания праздника, которое, как известно, бывает даже лучше самого праздника. Но не в этот раз. Ей некогда было входить в состояния прикосновения к таинству и, затаив дыхание, прислушиваться к болезненно-сладостному отзвуку в собственном сердце от причастности к жизни возлюбленного. Янка залетела в подъезд и стремглав помчалась на третий этаж к квартире номер семь.

Подбежав в заветной квартире, Янка увидела, что на вишнёвой двери висит листок, косо прилепленный скотчем с надписью, нацарапанной неумелым детским почерком: «Позор должникам!» Это остановило Янку, потерявшую чувствительность от бега и нервного напряжения. Она не переставала сегодня удивляться.

Странно! Никогда даже не приходило ей в голову задуматься над тем, кто платит коммуналку за квартиру в отсутствии хозяина. Это наивное детское предупреждение на разлинованном тетрадном листе заставило её прийти в себя, опуститься на грешную землю. Шумиха и проблемы с соседями и, что ещё страшнее и неприятнее, с городскими службами, были сейчас совершенно не нужны. Портал необходимо охранять от людского внимания. Так, получу стипендию и всю отдам на уплату долгов. Но сколько там вообще их накопилось? Наверняка и пеня уже пошла?

Пока Янка размышляла по поводу коммунальных неуплат, за дверью, где-то в глубине Сашиной квартиры, что-то зашуршало, кто-то подвинул стул, звякнула посуда. Резко присвистнул и тут же умолк чайник, сделав последний тихий прощально-сиплый посвист. Значит, загадочный «кто-то» выключил плиту или снял чайник с огня.

Очень интересно! Этот кто-то живёт в квартире без спросу в отсутствии хозяев, а как за коммуналку, то мне, давай – плати! Янка закипала от возмущения и уже хотела ввязаться в выяснения с неизвестным квартирантом. Но протянув руку к звонку, наткнулась взглядом на татуированную трясогузку. Да что ж это я! Можно же спросить!

На вопрос «Кто сейчас находится в квартире?» птица ничего не отвечала, а лишь открывала и закрывала маленький клюв, будто зевала. Но зато на вопрос, стоит ли заходить туда, трясогузка однозначно опускала хвост вниз, что означало – нет. Янка трижды задавала этот вопрос и трижды получала отрицательный ответ. «Так, но у меня же есть средство для более развёрнутых ответов!» – вспомнила девушка, радостно доставая из кармана записную книжку с химическим карандашом на верёвочке. Думаю, что вопрос очень важный и срочный, поэтому можно воспользоваться красным грифелем.

Карандаш писал плохо, пока Янка не догадалась его послюнить. Красный грифель оставлял ярко розовые буквы, а ещё поставил заметную точку на верхних зубах девушки. Переписка гласила:

– Кто сейчас в квартире?

– Твои враги.

– Нужно ли мне заходить туда?

– Нет. Это западня.

– Кто эти враги?

– Нет однозначного ответа.

– Где мой брат Леонид?

– За Гранью.

– А точнее?

– Нет однозначного ответа.

– Почему я не могу попасть на Грань?

– Ваши проходы заблокированы.

– Кем?

– Нет однозначного ответа.

– Что мне делать?

– Обратитесь к сотруднику местного курирования порталов.

– Как спасти брата?

– Нет однозначного ответа…

Вот же, чёрт! Даже вездесущая магическая система, видимо, подвержена вирусу бюрократических отписок. Нет однозначного ответа! Да его никогда нет! Ладно, что-то нужно делать. По крайней мере, теперь я знаю, что Лёнчик за Гранью. Там-то я его быстро обнаружу. Но как теперь туда попасть? А кто у нас этот сотрудник местного курирования порталов? Да кто, конечно, тётя Роза! Срочно нужно бежать к ней.

Перепрыгивая ступеньки, Янка добежала до пролёта, ведущего на первый этаж, где располагались почтовые ящики. Ячейка седьмой квартиры была переполнена «позорными» красными квитанциями. Ох, да сколько же они задолжали? Тут, пожалуй, одной стипендией не расплатиться. Янка вытащила все торчащие бумажки, какие ей удалось достать. Нужно было срочно бежать к тёте Розе и отправляться на поиски брата. Времени на передышку не было. Такой уж сегодня выдался беспокойный день.

______________________________________________________

[1] Смарафон – здесь, смартфон (прим. ред.)

Глава 8 Чёрный дар, или Кончина Бабы Яги

Невольники из чёрной пыли При звуках траурного марша Себя на зависти ловили, Душою становились старше.

Что наши беды, что победы? Издалека, как бисер с рисом, Издалека, из поднебесья, Где туча Вечности повисла…

Карагаевна умирала девятый день. Дочь Люда самоотверженно находилась при угасающей матери, чего, конечно, никак нельзя было ожидать от столь забубённой особы. Однако вскоре проявилась и причина столь рьяной жертвенности. Нет, отнюдь не дочерняя любовь двигала бывшим завучем, а ныне спившейся, изрядно опустившейся женщиной. Хотя дочь продолжала побаиваться суровую Карагаевну даже в таком полуживом состоянии. Но время от времени, когда старушка впадала в забытьё, МамЛюда таскала у неё из-под матраца деньги, предусмотрительно отложенные на предстоящие похороны.

Придумав ловкое оправдание своему подлому воровству, мол, сиделкам положена посуточная оплата, МамЛюда неслась в ближайший магазин, напоминающий сельпо доперестроечных времён. Благо, несмотря на все запреты, спиртным здесь торговали круглосуточно. Подматрацный гонорар пропивался стремительно, тут же, за ближайшим углом, и горе-сиделка понуро возвращалась к оставленной родительнице.

Мрачный, запущенный без хозяйского догляда домишко, словно умирал вместе со своей владелицей. Дом и раньше не производил впечатления основательного коттеджа, но в последние дни его обветшание становилось катастрофическим. Крыша прогнулась, облез и местами повалился редкозубый забор. Внутри стоял отвратительный смрад дешёвого курева и мочи. Белённые[N1] ещё весной стены потускнели и словно покрылись серым налётом.

Жадный глазок дочери-пьяницы рыскал по углам в поисках чего-нибудь пригодного для продажи. Но телевизор был снесён соседям сразу же, как только Карагаевна слегла. Металлическая утварь сдана в «цветмет» за сущие копейки. Пол не мылся, занавески тоже куда-то подевались. Самые заметные разрушения коснулись русской печки, что стояла теперь посреди кухни закопчённой замарашкой с отбитыми углами, сгорая со стыда. Комнаты словно скукожились и казались теперь маленькими захламлёнными чуланчиками, где во всех углах валяется ненужное грязное тряпьё.

Временами Карагаевна приходила в себя и принималась истошно орать. Противным, похожим на скрип сухого дерева голосом, она выкрикивала только одно слово:

– Возьмите! Возьмите!!!

МамЛюда, чтобы как-то облегчить муки хоть склочной и нелюбящей, но всё же матери, пыталась с ней говорить:

– Мама, чего взять-то? Что ты хочешь? Скажи!

Но старуха зыркала на дочь полуслепым ненавидящим взглядом и гнала прочь:

– Прочь, постылая! Ишь, чего, пьяниса бесстыжа, а туда же, как порядошна. Мяммя! Кака я тебе мама?! Растудыихувтрибогамать! Поди к чёрту, шалашовка подзаборная!

Отпрянув от проклинающей её матери, что находилась на пороге смерти, женщина заливалась горькими слезами. А как следует [N2] проплакавшись, с полным правом продолжала сбывать старухин скарб, так как, во-первых, это всё равно её наследство. Во-вторых, злобную гадину, называвшуюся её матерью, просто необходимо было хоть как-то наказать и хорошо бы успеть это сделать ещё при её жизни.

Иногда, осмелев после горячительного, мамЛюда даже бравировала своими «подвигами» перед Карагаевной. Дабы ткнуть носом, указав на теперешнее её беспомощное положение, дочь нарочито громко, словно говорит с глухой, сообщала:

– Ма-ам, а я самовар-то твой продала! Сдала вон в металлоприёмку. Так ты говорила, цены ему нет, мол, дореволюционный, из княжеского дома. Так вот, оказалось, ломаный грош ему цена. Знаешь семьсот рублей только и выручила. Дешёвка! – последнее слово было сказано столь злобно и мстительно, что становилось ясно: оно относится больше даже не к самовару, а к самой бывшей владелице оного.

Старуха никак не реагировала на тотальное разграбление своего жилища нелюбимой дочерью. Ненадолго приходя в сознание, отыскав Людку взглядом, её светло-голубые страшные глаза словно наливались серебром. В такие моменты она напоминала ядовитую змею, которая в любой момент может кинуться и смертельно ужалить.

Антип поздно узнал о состоянии бабки. На звонки забубённой мамаши он давно привык не обращать внимания. Сдав младшего умственно отсталого сына в интернат, мамЛюда месяцами не выходила из запоев. О старшеньком вспоминала только, когда, умирая от похмельного угара, клянчила гроши на «лекарство». То, что Карагаевна доживает последние дни, Антип узнал от бабкиного соседа, случайно столкнувшись с ним на рынке. Тот рассказал, мол, Людка уже из хаты последние ложки вынесла. Ты бы поторопился, паря, видать бабуся совсем плохая.

Бросив все дела, Антип тут же пулей рванул на кривую улочку с полудеревенским укладом. В пути его до дрожи колотила только одна мысль: «Только бы успеть! Только бы не опоздать!» Вбежав в покосившийся домик, он грубо оттолкнул мать от смертного одра. В порыве нежной преданной любви внук с восторгом, схватив бабкину руку, похожую на скрюченную куриную лапку, трижды ликующе возвестил миру:

– Беру! Беру!! Беру!!!

Тут же из открытого рта старухи вместе с последним смертным рыком выплыло чёрное дымное облачко, похожее на такое, что выпускают иной раз автомобили из выхлопной трубы. Антип словно только этого и ждал. Он втянул чёрный дымок с таким неподдельным удовольствием и смаком, словно нюхал самое вкусное на свете блюдо – свои любимые свиные шашлыки. Облачко уже полностью вошло в его раздувающиеся красные ноздри, а он продолжал вдыхать воздух с блаженным выражением лица, словно теперь это было уже не жареное мясо, а тонкий чарующий цветочный аромат. Да он и сам теперь напоминал раскрывающийся бутон. Его сутулые плечи расправились, запойное лицо потеряло одутловатую помятость, а глаза из блёкло-серых сделались стальными и сверкали теперь колючим торжествующим огнём.

Во время всей этой метаморфозы мамЛюда, опустив глаза долу, как кроткая смиренница, делала вид, что ничего необычного с её сыном не происходит. Преобразившийся Антип теперь не нуждался ни в чьей поддержке и руководстве. Он деловито щупал бабулин пульс, как заправский врач. Наконец, тень лёгкой злорадной улыбки коснулась его лица.

– Всё. Кончилась.

Пока мамЛюда причитала, хваталась за сердце и рыскала в поисках заначки, Антип успел остановить ходики с кукушкой и завешать покрывалом трюмо. Приказав матери вызывать скорую, он полез в подпол. На недоумённый вопрос матери, для чего сын в столь не подходящий момент полез «чёртикуда», Антип отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.

В подполе, полном заплесневелой картошки, Антип отыскал на полке среди запылённых банок небольшой металлический ящик. Его крышку украшали выпуклые и, наоборот, вдавленные узоры из витиеватых латинских букв, видимо, составляющих неизвестные слова. Парень открыл ящик, там лежала толстая, очень старая книга в чёрном замусоленном переплёте, связка необычных чёрных свечей и шар мутного стекла в бархатной тряпице. Вместо названия и фамилии автора в тусклом свете маленькой лампы на обложке мерцал лишь знак пентаграммы.

Антип удовлетворённо осклабился и закатил глаза. Если бы кто-нибудь мог наблюдать за ним в этом грязном подполе, то, конечно, сразу бы понял, что это самый важный и радостный момент жизни молодого человека. Меж тем Антип не торопился наверх, его, видимо, совершенно не прельщало окунуться в похоронные хлопоты. Он решил немного потанцевать, аккомпанируя себе нечленораздельными звуками с подвываниями, прицокивая языком и прищёлкивая пальцами. Из всего этого нагромождения звуков, вырисовывался бессмертный шедевр блатного шансона прошлого столетия:

С одесского кичмана[1] Бежали два уркана, Бежали два уркана Та-й на во-во-волю…

Вследствие того, что погребок был совсем крошечный, танцору приходилось выделывать па на полусогнутых ногах, пригнувшись и втянув голову в плечи. Однако можно отметить, что танец от этого только выиграл, так как антураж тесного подземелья придавал выступлению необходимую суровую достоверность. Антип ритмично дёргал руками, поочерёдно подбрасывая вверх кулаки. Эти конвульсии, наполненные нерастраченной молодой энергией, напоминали одновременно танец маленьких утят, еврейский «Семь сорок» и «В ту степь» из бессмертной «Свадьбы в Малиновке»[2], если бы Яшка Артиллерист – герой Михаила Пуговкина − во время парной проходки с Зоей Фёдоровой вдруг потерял партнёршу. Жаль, что кроме застарелых солений и перепуганной кошки, ни у кого не было возможности по достоинству оценить этот неунывающий, полный оптимизма плясовой аттракцион. Сбросив лишнее эмоциональное напряжение, парень вылез из подпола с похоронным выражением лица, как того и требовала ситуация.

Книга в антикварной упаковке перекочевала в надёжный антиповский рюкзак. А сам молодой человек, накинув «огородный» ватник и верхонки, отправился во двор. Отыскал в покосившейся сараюшке тяжёлый лом, которым нанятые бабкой молодцы долбили по весне дорожки для ручейков. Было уже одиннадцать часов вечера. В сентябрьском небе зажглась драгоценная звёздная россыпь. По ветхой лестнице он полез на чердак.

На чердаке было тихо и пахло мышами. Залетевший без спросу в открытую чердачную створку ветерок, играя, колыхал пучки трав, подвешенных на верёвках, посвистывая по углам. Сопя и часто сплёвывая, Антип сосредоточенно проделал ломиком небольшое отверстие в ветхой кровле – прощальный подарок для отлетающий восвояси, испещрённой грехами ведьминой души. В открывшуюся наверху дырку Антип увидел сияющий горячим свечным воском кругляш луны. Не выдержав накатившего на него невыносимого счастья, он лихо показал удивлённому светилу энергичный, но весьма неприличный жест.

Мистическая повесть «Шиза: три в одной» уже выставлена в полном объёме на электронной площадке издательского сайта ЛитРес: https://www.litres.ru/uliya-anatolevna-nifontova/shiza-tri-v-odnoy/

_______________________________________________________________________

[1] «С одесского кичмана» – песня,музыкаФерри Кельмана(Моисей Яковлевич Феркельман), словаБориса Тимофеева. Является ярчайшим примером жанра блатной песни первой половины XX века

[2] «Свадьба в Малиновке» – музыкальная комедия Андрея Тутышкина и экранизация одноимённой оперетты народного артиста СССР Бориса Александрова. 2-е место проката в 1967 году

Глава 9 Одинокие кельи

Картина неизменно монохромна –

Коричневая, скорбная гризайль.

И тени в похоронных балахонах

Не поднимают тёмные глаза.

Здесь говорят не часто и не громко,

Ни встречам, ни друзьям никто не рад.

Но всё же Лимб[1] – ведь это только кромка,

Ведь самый первый круг – ещё не Ад?

Партсобрание затягивалось, по подсчётам Геса, шло оно примерно, полтора земных года, а может и за два перевалило. Точнее, когда он попал сюда, собрание уже было в разгаре, и сколько времени оно длилось на самом деле, было неизвестно. Гес периодически заглядывал в окно без стёкол, отыскивал среди партийцев своего отца. Он сразу узнал его, только никак не мог вспомнить отцовское имя. Тот выглядел теперь совсем юным и старательно конспектировал десятый том сочинений В. И. Ленина. «Странно, – думал про себя Гес, – отец теперь моложе меня, сидит тут безвылазно, совсем рядом, а встретиться мы никак не можем, почему-то…» На собрании решался вопрос первостепенной важности: что первично: материя или сознание. Партячейка раскололась на два непримиримых лагеря. Поэтому в ближайшие годы ожидать завершения столь архиважного диспута и в голову никому не приходило.

Можно целый век стоять здесь бесцельно, всё равно никакого толку. Коммунисты погрязли в демагогии и никогда не придут к единому решению. Гес вздохнул и побрёл по бесцветной и безрадостной каменистой пустоши. К удивлению, он встретил здесь много знакомых, особенно из тех, кого знал только по графическим портретам в советских учебниках истории и литературы. Здесь, в принципе, было даже неплохо, хотя и не так чтобы уж очень хорошо, точнее – никак. Вот это самое «никак» и было настоящей пыткой для пленников томительной бессрочной ссылки. Ни-как… в ве-ках…

Да, нужно отметить, что аборигены не испытывали боли, болезненных приёмов здешние смотрители по отношению к подопечным не применяли. В отличие от других уступов, откуда доносились неумолкающие стоны и крики, что отражались далёким эхом в горах и поистине были душераздирающими. Лучше не слушать и скорее отойти подальше от края чудовищного многоступенчатого яра.

Бесконечно длилось здесь серое монохромное существование без солнца, бурь, печалей и радостей, вообще без эмоций. Но это было, конечно, несравнимо лучше, чем корчиться в Огненном поясе, обрастая новой кожей, когда с тебя её тут же беспрестанно сдирают безжалостные бесы. Или пить-пить-пить до той немыслимой степени, пока надуется, до предела истончится и, наконец, лопнет тонкая оболочка. Но всё равно не напиться, продолжая испытывать дикую жажду. Гес видел однажды этот ужас, когда его вели сюда, в Лимб. Но так как острых эмоций по этому поводу он уже испытать не мог, то ему было слегка неприятно. Лучше не вспоминать об этом.

У подножия Горной гряды располагалось местечко под названием Скорбные Ясли. Это было поле, вогнутое, словно большое блюдо, между горами. Здесь обитали души младенцев. Маленьким жителям поляны на вид было от трёх до пяти лет. Многие из них спали, умостившись под валунами или на них. Ребятню можно было бы принять за младшую группу детского сада на прогулке, если бы не одно существенное отличие здешних детей от обычных, земных. Все они были печальны, словно погружены в дрёму, а если даже пытались играть, перебирая мелкие камушки, то делали это, не издавая ни единого звука (вот где осуществилась мечта всех без исключения воспитателей и педагогов).

Гес знал, что там, далеко, за Горной грядой, в Ветряном Поясе, и вовсе нет ни земли, ни даже камней. Вечный ураган мчит по кругу, неся легкие души и не давая им ни секунды покоя. Такое наказание терпят легкомысленные любовники, которые не знали порядка и предела в своих плотских утехах. Вот и теперь после смерти не знают они успокоения.

Иногда Гес даже завидовал им, глазея издали, как несутся и кувыркаются жертвы сладострастия, норовя схватить друг друга. Некоторые из них, сцепившись парами или группами, пытались заняться любовными утехами прямо в воздухе. Но вечный ветер неизменно нарушал их распутные планы и, оторвав друг от друга, гнал по кругу, по опостылевшей за тысячи лет орбите с невероятной скоростью. Распутники стонали, рыдали и корчились от неудовлетворённой похоти [N1] и, вероятно, испытывали настоящие страдания, в которых виноваты были только сами.

Послушав завывание Вечного ветра, что трепал и разделял обречённых любовников, Гес кинул на них прощальный взгляд и отправился привычным маршрутом. Его путь проходил через одно из самых интересных мест их окраины, что звалось Одинокие кельи, если такое прилагательное, как «интересный» вообще может быть применимо к этим землям.

Жители Лимба не имели своих домов. По большей части они не были привязаны к какому-то одному месту, чувствуя себя бесприютными скитальцами. Но в районе Одинокие кельи образы жилищ символизировали серые арки разных размеров. В этих условных комнатах без окон и дверей встречались прелюбопытные жильцы.

Под одной из многочисленных арок сидели сразу два обитателя, скованные между собой неразрывными цепями. Были они совсем разными, а почему их соединили, знали только Высшие Сферы.

Первый, высокий и суровый на вид – Гражданин Майк, − чаще хранил скорбное многозначительное молчание. Его крупная фигура заметно возвышалась над пришитым к нему беспокойным собратом по несчастью. Пребывая в невыразимой тоске, он словно пытался смириться с этим своим «продолжением» и не мог.

Второй же, с копной всклокоченных серых куделей – баламут и охальник, − был мучим неистребимым хроническим похмельем. Он бесконечно бормотал рифмованный бред, то приставал ко всем и клянчил хоть каплю на опохмел, вечно жаловался и плакал, а то впадал в застылое забытьё. В такие моменты, пользуясь тем, что визави отключился, Гражданин Майк пытался говорить как можно тише, хотя это ему никак не удавалось, трубный сочный голос его слышен было далеко. Гигант спрашивал у каждого проходящего мимо, нет ли у того пистолета или хотя бы пусть (чёрт с ним!) маленького пистолетика. Но тут из дремоты возвращался в сознание его мучитель и заводил заново свою заезженную пластинку из жалоб и похмельного бреда. Большому брату оставалось лишь скептически поглядывать на того свысока с плохо скрываемой брезгливостью.

Гес любил наблюдать за этой парочкой, они казались ему знакомыми, привлекали своей живостью и разницей темпераментов, а встретить такую редкость для здешней убийственной монотонности – огромное счастье.

В соседней с ними келье обитала Света-Ева. Стройная красивая женщина с приросшей маской одухотворённости на лице. По сравнению со всеми другими обитателями, она казалось наиболее живой. Гес часто видел её на самом краю гигантского чёрного обрыва, в котором кипели бесконечное горе и боль. Она стояла, исступлённо шепча то ли молитвы, то ли заклинания. Не разобрать. В невыразимой тоске ходила она по опасному склону, будто хотела сорваться в бездну, ища верной и окончательной погибели.

Бывало, Гес озадаченно наблюдал за ней во время обострения приступов её душевных страданий. В такие моменты она металась, не зная покоя, кого-то поджидая или пытаясь найти. Страдалица кидалась к каждому встречному, пытаясь заглянуть в чужие глаза. Прохожие шарахались от неё, оставаясь равнодушными к её мытарствам.

Иногда она являлась, держа в руке несгорающую свечу, которую наклоняла и капала горячим воском себе на руку, на одно и то же место. Гес хорошо понимал для чего она это делает – с целью почувствовать боль, то есть хоть что-нибудь почувствовать. Он и сам не раз в отчаянии бил со всей силы кулаком в скалу. Но не мог уловить что-либо, даже отдалённо напоминающее боль. Так же, наверняка, и она больше ничего не могла ощущать и горько тосковала по этой привилегии земной жизни.

В келье у женщины хранилось несколько металлических крюков, и она часто сидела в задумчивости, перебирая их, взвешивая на руке то один, то другой. Иной раз, будто выбрав какой-то из них, она брела к соседям и предлагала старшему – Майку − поменяться на что-нибудь, протягивая ему крюк. Но тот сурово отводил её руку и отворачивался, видимо, ему нечего было дать взамен. Со вторым она не общалась вовсе, уворачиваясь, когда тот пытался схватить её за подол. Но иногда вдруг имитируя эмоции, она заверяла, словно обращаясь к невидимой публике, что очень-очень любит и уважает их, но только где-то очень-очень глубоко в своих мыслях.

Среди череды арок-«келий» встречались и помещения, исполняющие функции актовых залов. Это были огромные комнаты, без крыш, с пустыми проёмами вместо окон и дверей, по сути это были одни лишь стены, такие же безликие, как и весь окружающий пейзаж. Разные группы по интересам слушали там своих нудных и, как на подбор, гнусавых лекторов. Над входом в один из таких залов каменный барельеф пафосно возвещал «Великие читки». В поисках хоть какого-то разнообразия Гес присоединился к группе сидящих рядком зрителей. Растормошив полусонных соседей, спросил у них, о чём это тут вечно рассказывают. В ответ те деликатно намекнули, что это места исключительно для членов жюри и экспертных комиссий различных больших литературных конкурсов, а читают им книги выбранных ими же лауреатов. «Ступайте, ступайте отсюда, голубчик, здесь смертельная скука!» – любезно посоветовали ему дружно в голос. Гес, благодарно кивнув, понуро побрёл восвояси.

После литературных залов следовали выставочные павильоны и здания крупных издательств художественной литературы. Эти, в отличие от продуваемых голых стен «Великой читки», представляли собой серые коробки, которые также не имели окон и дверей, однако не имели они и проёмов, куда бы можно было зайти либо выйти. Это были бетонные ячейки без крыш. Каким образом туда вообще попадали люди, было великой тайной мироздания. Покидающих эти стены, за всё время пребывания Геса в Лимбе, тоже не наблюдалось.

Однажды, прогуливаясь без дела у одного из павильонов с надписью: «Современное искусство», Гес явственно услышал страдальческие стоны и стук, будто кто-то колотил башмаком или чем-то ещё по деревянному столу. Гес очень удивился, ведь правилом Первого круга было непричинение узникам физических страданий. Проходящий мимо кудрявый и бородатый искусствовед, похожий на хиппи, пояснил:

– Содержится там муж – Товарищ Энх.

Навеки заперт узник. Обречён

блуждать по длинным узким галереям.

Картин авангардистов всех времён

несметно там. И говорят ещё,

растёт там бесконечно кукуруза.

Так страстотерпец мается в плену,

что вынужден безмерно созерцать

безумные кричащие полотна.

– А что за имя такое Энх? Он американец что ли?

– Да кто ж его тут, бедолагу, знает.

Мы, узники сурового Аида,

Своих не помним в точности имён.

Я, например, спустя всего два века

Припомнил, что зовут меня – Гомер.

– Так ведь вы, кажется, были слепым греком? Извините, конечно.

– Кто Стикс[2] преодолел в ладье Харона[3],

здесь непременно быстро прозревает.

– И до каких же пор, скажите, этому Энху там мучиться? Неужто вечно?

– Сказать мне трудно, разве что, наверно,

пока он не полюбит авангарда…

По крайней мере, говорили духи,

что в беспредметном мировом искусстве

Уже он стал – большой специалист!

Не уродилась нынче кукуруза…

Странноватый хипстер удалился, а Гес с невысокого холма наблюдал частую для этих мест картину. В тот час, когда пространство из вечерне-сумрачного становилось густо-ночным, силуэты, завёрнутые в тёмные балахоны, устремлялись к большим чанам с тлеющими углями, образуя живые ниточки. Гес и сам был укутан в такое же одеяние, которое почиталось за великую привилегию, потому как во всех остальных районах Адского жерла одежды населению вовсе не полагалось. С высоты людское шествие напоминало стечение муравьёв к своему муравейнику.

Пристроившись к ближайшему человеческому ручейку, Гес тоже побрёл к огню. Огонь (!) − это, конечно, слишком громко сказано об еле живых углях, тлеющих на дне огромных котлов. Но зато [N2] пока бредёшь вот так вместе со всеми, проявляется какое-то подобие цели или даже общего дела. Да и молчаливое пребывание среди других сущностей – здешняя замена общению.

Гес мог бесконечно долго вот так стоять среди других алчущих хоть какого-то подобия ощущений людей. Хотя нет, уже не людей. Он не знал, как называть эти оболочки в тёмных балахонах, к которым теперь был причислен и сам. Да и как назовёшь человека уже после его смерти, когда его земная жизнь завершена? Сущность? Душа? Он называл их людьми по привычке.

Каждый раз Гес приходил сюда в жажде испытать хоть что-нибудь, похожее на иное чувство, чем чувство неизбывной тоски. Они вместе долго стояли там, у огромных закопчённых котлов, глядя на остывающие угольки. Особенно желанным было зрелище полёта одной или нескольких искорок, которые пусть всего на секунду, но могли осветить непроглядную адскую мглу. Жаль, искры в почти остывших углях случались редко, но оттого ценнее становилось их появление. И в эти блаженные секунды их свет, отражаясь в глазах зрителей, делал их чуть-чуть похожими на живые.

Когда в одном чане таял последний огонёк, публика разбредалась, прибиваясь к другим компаниям. Их роднила одна на всех жажда – уловить хоть капельку тепла или запаха, потешить зрение пусть даже одной яркой вспышкой, которая хоть как-то способна разрушить эту монотонность, эту бесконечную серость кромки Ада.

Поговаривали, что котлы с «чёрным золотом» привозят сюда из нижних кругов, из жуткого Огненного пояса, с седьмого уступа или, может, даже из Злых Щелей, самого страшного места пекла. Гес слышал легенду о том, что там отпетых грешников – «конченых», которые настолько переполнены злом и яростью, что потеряли всё человеческое, превращают в бесов, пополняя ими Тёмную армию. Перерождение происходит от слияния конченых душ со свирепыми драконами, что густо гнездятся в Злых Щелях.

Как и все здешние обитатели, Гес проводил время в бесцельном скитании среди скал. Вглядывался в небо, скучая по солнцу. Иногда казалось, что оно вот-вот выглянет из-за тучи или из-за дальней скалы. Но солнца не было. Не было ни тепла, ни холода, ни радости, лишь только вечная выматывающая опустошённость и больше ничего. Ни-че-го.

Его глаза жаждали хоть какого-нибудь цвета. Он наслаждался лишь в своих воспоминаниях: алый пионерский галстук горит на белоснежной рубашке, молодая зелёная дымка на тополиной аллее окутала кроны. А радуга! Ведь в жизни было такое чудо, как радуга! Но тут царил лишь сумрак, повсюду: и внутри души, и снаружи.

Но вот однажды ему повезло, посреди омерзительной серости он увидел синее пятно. Очень яркое, невозможно яркое пятно. Это был не просто синий, а глубокий густой тёмный ультрамарин. Гес, словно увидевший красивую игрушку малыш, побежал за синим чудом, ловя внутри радостные воспоминания: море, волна, южное небо, атласное платье на статной женской фигуре, василёк у забора, маленький паровозик с трубой на кабинке в детсадовской группе, настоящие американские джинсы, о которых он мечтал так долго, что даже успел расхотеть…

Однако вскоре Гес понял, что прекрасное пятно − это огромный косматый синий демон, который шёл по своим неотложным адским делам. Он шёл и шёл, не замечая, что невесомой тенью скользит за ним один из жителей окраины Ада, самого верхнего его этажа. Подойдя к высокой горной гряде, монстр стал взбираться по крутому склону всё выше и выше. Гес, как зачарованный, последовал вслед за ним. В столь дальнем уголке периферии душам находиться было крайне сложно, одолевала неподъёмная тяжесть, а движения будто сковывали невидимые кандалы. Поэтому, хоть единожды забредя туда, никому из обитателей Лимба не приходило в голову вернуться туда снова, а тем более карабкаться по неприступным кручам.

_____________________________________________________________________

[1] Лимб (лат. Limbus – рубеж, край, кромка) – термин, использовавшийся в средневековом католическом богословии, обозначавший состояние или место пребывания не попавших в рай душ, не являющееся адом или чистилищем. Согласно представлениям о Лимбе, в нём пребывают души тех, кто не заслужил ада и вечных мук, но не может попасть в рай по не зависящим от него причинам. Считалось, что в Лимбе пребывают души добродетельных людей, умерших до пришествия Иисуса Христа (limbus patrum –лимб праотцов, то есть предел античных праведников), а также души некрещёных младенцев (limbus puerorum – лимб младенцев). Понятие о Лимбе широко распространилось в западном богословии, начиная с XIII века. В «Божественной комедии» Данте Лимб – это первый круг ада, где вместе с некрещёными младенцами пребывают добродетельные нехристиане – философы, атеисты, поэты и врачи Античности, а также герои языческого мира

[2] Стикс (др.-греч. Στύξ «чудовище», лат. Styx) – в древнегреческой мифологии олицетворение первобытного ужаса и мрака, из которых возникли первые живые существа. Одна из пяти рек (вместе с Летой, Ахероном, Кокитосом и Флегетоном), протекающих в подземном царстве Аида

[3] Харон (др.-греч. Χάρων) в греческой мифологии – перевозчик душ умерших через реку Стикс (по другой версии – через Ахерон) в подземное царство мертвых

Глава 10 Спасительная пустота

В излёте короткой жизни Бессмысленно ночь длинна. Теснится в стеклянной призме Бесчувственная луна.

Решать всё равно придётся! Да скорость уже не та. Дымком сигаретным вьётся Спасительная пустота...

Гес не знал, для чего он идёт за синим чудищем, но упорно поднимался вверх, превозмогая невидимое бремя, которое навалилось на него, словно он нёс с собой два мешка муки. Как ни странно, трудности пути радовали его и укрепляли в желании следовать дальше. Ведь теперь он мог иметь подобие цели и чувствовать хотя бы этот гнёт на своих плечах. Пройдя уже довольно долго, Гес тем более [N1] не мог повернуть обратно. Ему стало любопытно, для чего мохнатый синий чудик так целеустремлённо взбирается на гору. Проснувшийся интерес тоже обрадовал Геса, он даже вспомнил себя молодым сильным парнем, который отчего-то очень увлекался красивыми девушками.

На пути к вершине монстр решил устроить небольшую передышку, и Гес еле успел спрятаться от его взора, скрывшись за валуном. Он с затаённым страхом слышал, как чудовище сипло дышит, что напомнило ему чёрного совхозного быка Робсона, которого очень боялся в детстве. Вдруг Гес услышал грозное урчание и бормотание, и его сущность оцепенела от услышанного. Монстр ворчал, повторяя полное имя его дочери: «Яна Стрельцова. Яна…» Дочь – единственное, что он помнил из прошлой жизни. Значит, не случайно увидел Гес это синее средоточие зла, и вовсе не случайно свела их судьба. Монстр явно хотел навредить его дочери. Но как? Как он собирался выбраться из Ада?

Вскоре Гес получил ответ и на этот вопрос. Добравшись до вершины, сквозь вой ветра он явственно услышал зов. Откуда-то из-под земли, заставляя скалу дрожать и ронять вниз камни, тихий нездешний голос взывал: «Р-ражье!» Казалось, он звучит не только одновременно со всех сторон, но и внутри головы. Синий монстр насторожился, понюхал воздух и прибавил ходу.

Гесу больше некуда было скрыться, вершина просматривалась и продувалась буйными ветрами. Лишь издалека, лёжа на острых камнях, укрывшись за уступом, он мог наблюдать за действиями чудища. Гора оказалась потухшим вулканом, жерло которого давно остыло. Монстр спустился в небольшой кратер, прикрытый плоской круглой крышкой, словно канализационный колодец на городской улице, лишь только больше его в десятки раз.

Повинуясь зову загадочного голоса, синий начал яростно всей своей тяжеловесной тушей кидаться на крышку, раскачивая её. Чудовище рычало, роняя из пасти слюну и куски пены, яростно царапало крышку загнутыми чёрными когтями. Но та никак не хотела поддаться его напору. Гес был поражен, с каким упорством монстр мог бесконечно долго пробиваться внутрь. Видимо, зовущий голос так мощно действовал на него.

Бой синего демона с прочной преградой, которая, видимо, скрывала что-то очень важное для него, продолжался несколько земных суток. Гес заметил, что передние лапы монстра намокли в тёмно-синей, почти чёрной крови, несколько когтей было обломано. В бессильной ярости, с проклятиями в адрес Яны Геннадьевны Стрельцовой монстр удалялся, чтобы подкрепиться и подлечить раны. Зовущий его голос тоже устало притих и вскоре совсем смолк.

Обернувшись, синий демон пообещал пространству вернуться в самое ближайшее время. Гес очень испугался, подумав, что его укрытие обнаружено и монстр говорит это ему. Но, видимо, Ражье вёл постоянный диалог со своим злейшим врагом – девушкой Яной, иногда что-то объясняя невидимому собеседнику неустанно призывающему его. Когда, оставляя за собой тёмные мокрые следы, монстр ушёл, Гес осмелился подойти ближе к неподатливой крышке, с которой тот так рьяно сражался.

Он решил оставаться здесь и непременно дождаться возвращения чудовища. Осмелясь подойти ближе, внимательно осмотрел загадочное место. Крышка оказалась выточенной из чёрного и вероятно очень твёрдого камня, потому что даже такой могучий озверевший здоровяк смог оставить на ней лишь несколько окровавленных царапин. В душе у Геса происходило что-то странное, давно забытое – он волновался, и для этого у него была совершенно конкретная причина: монстр угрожал любимой дочери. Пока синий боролся с каменной крышкой, к Гесу вернулись воспоминания – множество эпизодов из прошлой земной жизни. Память воссоздала обстоятельства его собственной гибели. Припомнилось, как хотел спасти Янку из лап одного очень мерзкого типа и от отчаяния бросился под колёса их свадебного кортежа. А главное, он вспомнил своё имя. Зовут его вовсе не Гес, а Геннадий Евгеньевич, или Геша, как ласково, по-домашнему звала его мать.

Собственно, изначально Геше грозило наказание гораздо худшее, чем бессрочная ссылка на периферию Лимба. За покушение на собственную жизнь по Высшему Закону его полагалось лишить образа и подобия Божия, то есть облика человечьего. Геша должен был пополнить Обожжённый Сад, став ещё одним деревом где-то в серединном поясе Адской воронки. Самоубийцам суждено стать деревьями, что могли лишь стонать и качать ветвями, претерпевая неимоверные мучения от постоянно грызущих их стволы многочисленных жуков-короедов. Однажды какой-то залётный бес ради забавы отгонял жителей Лимба от тёплых котлов длинной корявой веткой, сломленной где-то в тех краях. Когда озорник вдоволь натешился и убрался восвояси, Геша поднял оброненную ветку, из неё капала ещё не застывшая кровь.

Но Гешу не отправили в Обожжённый Сад, а почему-то пожалели. Огромный прекрасный ангел с огненным мечом пояснил ему, что он заслужил послабление из-за самопожертвования. Тогда Геша узнал, что не все самоубийства свершаются по причине оголтелого эгоизма и страха перед жизнью. Есть ещё несчастные, коих довели до этого трагического шага и те, кто пожертвовал своей жизнью ради блага других. После этого Небесная канцелярия определила Гешу в Лимб, на самую верхнюю ступень.

Ещё Геша вспомнил, как он страдал там, в своей земной жизни, оттого что не знал, как уберечь Янку от всего жуткого и необъяснимого, что навалилось на неё и неотлучно трётся рядом. Это чувство вернулось сейчас во всей силе. Но то, что он может теперь снова так сильно чувствовать, не радовало его больше. Тщательно изучая закрытый люк, Геша нашёл в одном месте соприкосновения крышки и горной породы небольшое отверстие. Старания синего монстра не остались напрасными. Геша обрадовался, он засовывал туда полупрозрачные пальцы, дул в отверстие, пытался расковырять его. Он даже рискнул крикнуть в него: «Ку-ку», но эхо не повторило сей глупости.

После нескольких дней ожидания Геша взволновался с новой силой, ведь в любой момент мог вернуться синий монстр, а как предупредить дочку о грозящей ей опасности, он так и не смог придумать. Радовало то, что к нему стала стремительно возвращаться память. Он вспомнил себя, детство и почти всю свою земную жизнь, а главное, вспомнил, из какой страшной магической семьи он происходит. Геша так сильно устал от новых для него переживаний, что, свернувшись «колобком», как говорила когда-то мама, впервые за всё это время, что он провёл в адских пределах, крепко уснул.

Снилось Геше, что живёт он снова в их старом доме. Вскапывает огород, как когда-то давно после сбора урожая, а рядом с ним бегает его маленькая забытая подружка – грациозная тонконогая трясогузка. Сделав небольшую передышку в работе, Геша стоит, опершись на черенок лопаты, смотрит, как крутится вокруг него птица, покачивая хвостиком. А потом р-раз − и та села к нему на руку, смотрит в лицо чёрными глазами-бусинками. Стал Геша разговаривать с птичкой да жаловаться, что, мол, дочери помочь он никак не может, а та и не знает даже, какая ей беда грозит – рвётся наружу из адского пекла страшный синий монстр, хочет погубить её. Вдруг, трясогузка и говорит ему тонюсеньким голосочком, однако слова разобрать можно. Давай, говорит, просыпайся скорей, и сделай вот что: возьми маленький камушек нарисуй на нём меня собственной кровью, затем оторви от своей хламиды кусочек, заверни камушек в тряпицу. Да брось его в ту дырочку, которую ты под каменной крышкой все эти дни расковыривал. Это портал в Межмирье, я туда с твоим желанием перенесусь и дочь твою отыщу. Не волнуйся, как смогу, буду ей служить и о синем страшилище предупрежу. Уж будь спокоен.

За стеклом маленькой уютной коморки, где располагался сторожевой пост консьержки, горела уютная настольная лампа, кипел электрический чайник, бормотал что-то невнятно-успокаивающее маленький телевизор. Тётя Роза, увлечённая вязанием, не сразу заметила Янку, так что девушке пришлось постучать в стекло.

Янка нервно заикалась и не могла собраться с мыслями, ведь ей так много нужно было рассказать. Но Роза, прищурив восточные глаза, отчего лицо у неё стало хитрое, попросила гостью немного помолчать. Налила ей чашку чая, дышащего сладкими цветочными ароматами, и приглушив телевизор, начала разговор первой:

– Это твоё спасение, что ты решила сначала ко мне заглянуть, а не сиганула с крыши. Знаю, что все порталы для тебя закрыты.

– Да была у меня такая мысль, ведь каждая минута сейчас на счету. Но как? Откуда вы знаете? Неужели и портал на крыше не работает?

– Милая, ведь я же страж портала! Неужели ты думаешь, что я не пойму, что творится на моём рабочем месте. Но это не столь важно, главное − узнать, кто сотворил этакую подлость и для чего. Теперь отдышалась, рассказывай.

Янка начала подробное повествование с явления синего медведя. Показала оживающую татуировку трясогузки на своей правой руке и подаренный бабушкой заговорённый блокнот. Не сдерживая слёз, обрисовала страшную картину исчезновения Лёнчика из закрытой ванной и то, как перстень отказался переносить её на Грань. Историю про засаду в Сашиной квартире тётя Роза попросила рассказывать особенно подробно, не упуская ни единой детали. Выслушав всё, женщина, достала две колоды карт Таро и принялась раскладывать их. В процессе размышляя и раскручивая цепь событий, озвучивала свои мысли. В этот момент тётя Роза была похожа на ясновидящую, которая выхватывает сведения из невидимых высших сфер, иногда уточняя сказанное:

– Так ты говоришь, не просто медведь к вам наведался, а именно синий медведь? Может, тебе показалось или это был лишь оттенок шкуры?

– Не показалось! Он был не обычный, а именно синий-синий, как южная ночь,[N2] как самая едкая химическая голубая ФэЦэ[1] и совсем чуть-чуть белил!

Трижды выпадала карта «Дъявол». Из толкований выходило, что синий медведь − это, безусловно, намёк на угрозу непосредственно Янке от служащего в преисподней – демона Ражье. Несколько раз выпавший Король Жезлов подтверждал версию бабушки, что послать такой ясно читающийся мыслеобраз мог только Янкин отец.

– Это он тебя предупредить хочет, только ни показаться, ни по-человечьи сказать не может. На Грань самоубийцам проход закрыт.

– Вы что, намекаете, что папа в Аду? Но ведь он был таким хорошим, честным человеком, хоть и пьющим. Он что, из-за меня обречён на вечные муки?

– Думаю, что самые большие его страдания сейчас – переживание о твоей судьбе.

– Это он ещё про Лёнчика, наверное, не знает!

– Угомонись, Таро говорят, жив твой братик. Вот, сама посмотри, Маг – это первая карта Старшего Аркана. Задаю вопрос, где он? Выпадает карта Луны. Только понять не могу, где его прячут и кому вообще сорванец понадобился.

– Он не сорванец, а наоборот, тихоня и послушанчик. Представляете, на скрипочке занимается.

После долгого перекладывания карт со странными, иногда угрожающими картинками, гадалка вынесла следующий вердикт: доступ на Грань Янке закрыт и сделано это специально. Брат находится в заточении. Лёнчика выкрали те же злодеи, что испортили порталы. Замысел их был прост: они прекрасно знали – девушка разнервничается и ринется искать брата. В суматохе и нервозности Янка, конечно, подумает, что перстень не переносит в Межмирье из-за плохого настроя. И тогда, по их подлому замыслу, она побежит либо в Сашину квартиру, либо прыгнет с небоскрёба – оставшегося портала. Тут у них тоже было всё продумано. В квартире Янку ждала засада, откуда им было знать, что она вынесла с Грани артефакты (татуировка-птица и записная книжка), которые смогут вовремя предупредить. Портал на крыше был просто отключен, и Янке суждено было элементарно разбиться. Кто-то очень хотел её смерти.

Тётя Роза несколько раз повторила, что доступ на Грань Янке перекрыт, и сделано это грамотно, довольно сильным магом. Но есть запасной ход! Однако для активации запасного портала потребуется время – как только запасной портал заработает, она даст знать через трясогузку.

– Следи, как только трясогузка поднимет хвост, значит мне удалось ослабить злобную магию и тебе нужно пробираться через секретный запасной выход на Грань. Смотри, о нём – никому ни слова, даже самым близким. Про этот ход будем знать только ты и я.

– Ну и где же этот тайный запасной портал? – поинтересовалась девушка.

– Ты не поверишь! Но скажу, только если смогу ослабить тёмное вмешательство.

– А сколько ждать? Ну хотя бы примерно скажите?

– Приблизительно, пару дней.

– Пару дней?! Да за это время с Лёнчиком на Грани может всё что угодно произойти!

– Чему быть… сейчас твоё оружие и главная задача – это обретение покоя. Без этого ничего не получится. В таком взъерошенном состоянии невозможно погрузиться в глубокую медитацию и попасть на Грань.

Тётя Роза завернулась в шаль и пошла проверять состояние портала, для этого нужно было подняться на грузовом лифте и пройти через технический этаж на крышу. Янка не торопилась домой, пока она бегала по городу, наступила ночь, да и что ей было делать одной в пустой осиротевшей квартире. Девушка устало прилегла на тахту, застеленную тёплым стеганым одеялом, и постаралась абстрагироваться от звенящего в голове нестерпимого волнения за брата. Воспоминание о том, что прошлой весной бедолага Гвоздев (точнее его бессмертная душа) целый месяц провисел(а) в белом коконе, болтаясь на тонкой нити над бездонным колодцем, почему-то не принесло желанного успокоения.

Янка старалась медленно и глубоко дышать. Когда острые металлические молоточки, беспрестанно отстукивающие в её висках: «Лёнчик. Лёнчик. Лёнчик» ослабили своё биение, она услышала в лежащих рядом наушниках равномерный шум, похожий на морской прибой. Звук показался ей умиротворяющим. Надев наушники, девушка услышала многотысячный хор буддийских монахов, распевающий вечную сакральную мантру «ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ[2]». Их голоса сливались в один низкий баритон. Казалось, сам Великий Космос посылает спасительную пустоту, что побеждает любую тревогу.

Эх, не перешибёшь на самом деле Навязчивость идеи о тебе. Ни третьим ухажёром на неделе, Ни музыкой, ни сказкой про Тибет,

Ни чтением газет, ни шоколадкой, Ни табаком, ни «огненной водой». Целую фотографии украдкой, А глянец их холодный, не живой.

Окаменеть бы на своём диване, Не чувствуя, не плача, не любя. По ниточке серебряной к Нирване Подняться… …и увидеть там тебя!

Янка полетела над острыми снежными шапками Тибетских гор. Яркий закат сочно окрасил их в розовые и жёлтые оттенки, копируя бессмертные полотна Рериха. Девушка устремилась вслед за последним солнечным лучом, ласкающим грань самой высокой вершины. Она скользила по сиреневым склонам, пока не провалилась в тёмно-фиолетовый проём пещеры.

Посреди каменного зала зияла пасть бездонного адского колодца. Внутри него, в непроглядной глубине дышало тёмное загадочное нечто. От провала лучами расходились стены разноуровневых комнаток. Да, это был именно тот колодец, в который прошлой весной она не без труда скинула синего монстра.

Янка бестелесным ветерком облетела каменные «интерьеры» первобытного жилища. Вот и «детская», щедро украшенная охристыми и красно-коричневыми отпечатками маленьких ладошек. Здесь они с Сашей нашли плачущую Гелю, которую всемогущая Грань отчего-то решила сделать ребёнком. Да вот же, кто-то и сейчас здесь совсем небольшой лежит, скорчившись в тёмном углу. Наверное, снова она?

Но это была не Геля. Янка, подлетев поближе, разглядела в полутьме знакомые черты и в ужасе отшатнулась. На голой земле, посыпанной красной охрой, лежал Лёнчик! Девушка почувствовала, что он совсем холодный. Та бестелесная субстанция, которой была сейчас Янка, не имела ни рук, ни ног, однако могла издавать звуки, похожие на завывания февральской позёмки. Она закружила вихрем вокруг маленького беспомощного тельца. Собрав все силы, она закричала, не узнавая своего раздваивающегося голоса: «Лёнчик! Лёнчик, очнись!»

Веки мальчика дрогнули и, чуть приоткрывшись, обнажили голубоватые белки глаз. Смотреть на его неживое лицо было жутковато. Руки и ноги ребёнка были словно скручены параличом. В уголке безжизненного глаза застыла крупная слеза. Его губы совсем потеряли обычный цвет, став сине-серыми, а под глазами легли тёмные круги. Янке вспомнились страшные фотографии узников концлагерей, и сердце сжало отчаяние.

– Кто? Кто это сделал с тобой, Лёнчик? – еле слышно прошелестела она в самое его ухо.

В ответ мальчик, словно выдыхая последнюю жизненную силу, выпустил из помертвелого рта только одно прощальное слово:

– Ты…

______________________________________________________

[1] Голубая «ФЦ» – краска глубокого насыщенного цвета, с высокой светостойкостью, предназначенная для профессиональной живописи

[2] Ом мани падме хум (санскр., тиб., монг.) – одна из самых известных мантр в буддизме, особенно характерная для тибетского буддизма, имеет глубокий сакральный смысл. Эта мантра наделена множеством значений. Сама мантра редко интерпретируется в значении, обусловленном её буквальным переводом: «О, жемчужина, сияющая в цветке лотоса!»

Глава 11 Полёт Маргариты

Ветра свист. Восторг полёта,

Как на крыльях самолёта,

Я в крутой петле.

Улетаю, улетаю,

Обгоняю птичью стаю

На своей метле…

Мало кто в обычной (не художнической) жизни может понимать, какую огромную ценность представляет наличие «натуры» для группы студентов-живописцев. На первом и втором курсе недостатка в материале для постановок не было. В тесном художественном фонде, а по сути – в кладовке, переоборудованной под склад, всегда имелись: самовары, чайники, гипсовые головы и разноцветные драпировки («хламиды-монады», как презрительно обзывал чистюля Талдыбаев эти не всегда свежие тряпицы). На третьем курсе группе предстояло работать над обнажённой натурой. Тех сморщенных стариков и старушек, позировавших в конце второго курса для портретов, в этой роли видеть не очень хотелось.

Заслуженная натурщица Элеонора, бывшая балерина, позировала исключительно старшекурсникам, а с неофитами, начинающими баловаться «обнажёнкой», дело принципиально не имела. Все прекрасно знали, что жилистая прокуренная красотка, чьи голозадые копии во время годового просмотра заполоняли все выставочные площади, благоволит лишь самым опытным и талантливым студентам. А за хорошие подаренные портреты может оказать индивидуальные весьма профессиональные услуги. Благодаря своей царственной осанке, привычке пахать и полному отсутствию стыдливости Элеонора зарабатывала неплохие деньги.

Вторую натурщицу, Анжелику, несмотря на острый дефицит специалистов этого профиля, дирекция вынуждена была уволить за злостное нарушение трудовой дисциплины. Оставались сухой субтильный старичок, что уже успел промозолить глаза, пока позировал для портрета с захватом плечевого пояса, да многочисленные весёлые бабульки, желающие заработать по-лёгкому. Однако плёвым делом эту работу считают только те, кто ни разу не пробовал сидеть неподвижно в одной позе,[N1] ну хотя бы три пары подряд. Мышцы болят, и тело затекает так, что, кажется, разгружать вагоны было бы гораздо легче. Поэтому та или иная наивная тётушка, отсидев на подиуме часиков этак двадцать в неделю, по щадящему пенсионеров графику, больше на эту работу не возвращалась ни с какими уговорами.

Мастер группы Валентин Валентинович уже дал в СМИ призывные объявления, в коих пообещал потенциальным кандидатам, кроме стабильной работы и заработка, ещё и «увековечивание в произведениях искусств и обретение друзей в культурном художественном сообществе». Конечно, если это касается таких талантов, как Хромцов, Цесарский или, на худой конец, трудоголик Робик, то – да, плоды их живописных трудов можно смело отнести к произведениям искусств. Но основная масса учеников художественной «ботеги» могла запросто на своих полотнах изуродовать любого до неузнаваемости. Например, нарисованный быстрыми отрывистыми штрихами чрезмерно вытянутый в затылочной части череп на работе Перепёлкина явно страдал гидроцефалией, либо это был череп гибрида хомо сапиенс с пришельцем-гуманоидом.

Касательно «обретения друзей в культурном художественном сообществе» Валентин Валентинович был абсолютно прав. Проводя в группе весь световой день, через некоторое время натурщики становились частью семьи «студяг-мазилок». Ночевали на сдвинутых кроватях в общаге, разделяли нехитрые трапезы, скидывались на выпивку, курили за гаражами и вообще становились «своими братанами», невзирая на возраст, половую принадлежность, национальность и всё остальное.

Но как оказалось, несмотря на хронический экономический кризис и нехватку рабочих мест, не так просто было найти в Сибирской провинции человека, готового всё рабочее время проводить голяком. Однако учебный план неумолимо диктовал: наброски обнажённой фигуры, грозя большой живописной постановкой. В отчаянии братаны решили тянуть жребий, и практически над каждым из студентов завис «Дамоклов меч» весьма незавидной перспективы изображать Афродиту, вышедшую из пены морской, или Аполлона. Особенно возмутился произволу блюститель чистоты нравов (и просто чистоты) Талдыбаев. Видимо, трезво оценивая свои физические данные, он понимал, что потянет лишь на роль Гефеста – трудолюбивого, но не отличающегося внешним лоском супруга богини любви и вечной молодости.

Поэтому, когда на объявление откликнулась девушка совершенно невзрачной наружности, все студенты третьего курса выдохнули с облегчением. Спасительница звалась Маргарита, слегка сутулилась, носила юбку в пол, совершенно не пользовалась косметикой, а вместо причёски, собирала жиденькие бесцветные волосёнки в куцую «дульку» на затылке. Но самой яркой деталью внешнего облика новой натурщицы были строгие очки в стиле унисекс с очень тяжёлыми толстыми стёклами. Что заставило скромную начитанную девушку с обликом типичной училки химии зарабатывать телом, можно было только догадываться. Видимо, только полная безнадёга.

Работе над большой постановкой на холсте предшествуют несколько этапов: карандашные зарисовки − для изучения натуры, этюды на картоне, прорисовка углём на холсте, первоначальный этап живописи лессировками[1], и только потом постановку пишут нормальными пастозными[2] мазками. Предстоял трудоёмкий процесс, который мог растянуться на несколько месяцев. По понятным причинам с новой натурщицей преподавательский состав носился как с писаной торбой, сдувая пылинки. Студенты пытались окружить Маргариту вниманием и создать дружелюбную атмосферу, чтобы раскрепостить девушку, ведь, как известно, создание произведений искусства – акт глубоко интимный и почти священный. Тут всё должно работать на достижение цели, не только мастерство творца, но и душевный настрой модели.

Когда же «назвавшейся груздём» пришла, как говорится, пора «полезать в кузов», а точнее, на подиум, выяснилось, что Маргарита просто морально не готова выставлять свои прелести напоказ. Обычно натурщицы, коих во множестве уже видели стены художественного училища, взойдя на подиум, садились или вставали в соответствующую позу. Затем уточнялось освещение, выставлялись софиты, подправлялся фон и другие детали композиции. После этого староста или преподаватель засекал время (короткий отдых полагался через каждые двадцать минут) и только тогда наступала минута торжества художественного видения мира – натурщица снимала халат.

Процедура постановки начиналась, как обычно. Валентин Валентинович хлопотливо расправлял складки драпировок, регулировал софиты, попросил девушку приподнять подбородок и выпрямить спину. Постановка называлась «Артемида-охотница». Маргарита восседала на покрытом бордовой материей табурете, на тёмно-изумрудном фоне, олицетворяя собой девственную, юную богиню охоты и женского целомудрия. Подчёркивая воинственность вечной девы, у её ног покоился лук и колчан со стрелами.

Когда же наступил сакральный момент скидывания одежд, Маргарита выпрямилась, расстегнула халат с лицом Жанны Д’арк, взошедшей на эшафот. Казалось, душа девушки борется со своими демонами и никак не может их побороть. Все присутствующие испытали невольное волнение. Маргарита, не в силах вымолвить слова, потрясла в воздухе рукой, как бы прося отсрочки приговора, и густо покраснев, ретировалась за ширму. Через несколько минут после психотерапевтической беседы с Валентином Валентиновичем, Орлеанская Дева снова решилась на подвиг. Группа затаила дыхание.

Янка решила просканировать натурщицу в лучах второго зрения. При подключении магии она увидела, что тело девушки – это надломленная ветка. Видимо, какое-то очень страшное событие сильно повлияло на её красивую, добрую и свободную сущность, подмяв волю девушки и уверенность в себе. Янка начала сращивать место надлома, сшивая его световыми лучами, словно золотыми нитями. Увлечённая магическим врачеванием, она не сразу поняла, что Артемида-охотница уже давно позирует, как положено, во всём блеске своей юной и целомудренной наготы.

Буквально через несколько дней интенсивных занятий в мастерской, Маргарита окончательно освоилась не только в роли Артемиды, но и согласилась на подработку – позировать дополнительно после занятий. Студенты уже были сыты по горло домашними работами, где им приходилось изображать своих друзей и родственников в разной степени обнажённости, поэтому решили скинуться на приватный сеанс, так называемый «вечерний рисунок».

Решили делать короткие зарисовки по пятнадцать минут. Храмцов раз и навсегда, взяв на себя роль художественного руководителя «этого театра абсурда», заботливо выставил свет. На факультатив педагогическая и дизайнерская группы остались почти в полном составе. Маргарита теперь ощущала себя в роли королевы бала, поэтому не торопилась начинать позирование. Во фривольно расстёгнутом халате сидела на подиуме, с удовольствием кусала сочный чебурек, запивая «Пепси-колой», преподнесённой подданными. Студенты терпеливо ждали.

Янка, взбудораженная встречей на перемене с Гвоздевым, нервно строгала карандаши. Она хотела попросить Игоря о помощи, ведь планировалась решающая переброска на Грань. Ей было жутковато одной отправляться на поиски Лёнчика и вступать в противоборство с синим монстром. Прошлый раз всё удалось, потому что рядом был Саша. Теперь он куда-то скрылся, и никто не знает, где его искать. Но чтобы стать полноценным путешественником в иные миры, Гвоздев должен вспомнить своё пребывание на Грани, признать его как реальное.

Вместо этого при любом повороте разговора о Межмирье он дико пугался, а что ещё противнее, начинал напирать на то, что она, мол, больна головой. Не желая слушать, отделывался общими фразами: «Да, мне чего-то там приснилось. Ну и что. Это не повод погружаться в бредовые навязчивые идеи». Частенько он заботливо спрашивал, что, уничтожая ростки доверия, ещё больше унижало: «Яна, ты таблетки каждый день принимаешь? У тебя все препараты выкуплены? Ты помнишь, что необходимо показываться врачу каждый месяц? Ты давно на приёме была? Когда теперь в следующий раз идти?»

Без признания парня, что он был на Грани, его невозможно было заставить вернуться туда и стать иноборцем. При любом напоминании Янкой обстоятельств их посещения Грани, когда она начинала подталкивать его вспомнить Башню Светлых, общение с кураторами Мадлен и арабом, парень начинал отчаянно сопротивляться: «Это бред! Яна, это болезненный бред! Знаешь, твоя мама наехала на доктора, он ей выдал твой диагноз. У тебя шизофрения! Она сама мне рассказала. Ты больна, а сейчас осень – самый пик сезонных обострений!» Это было очень обидно, Янка уже была готова к тому, что в дальнейшем она останется без пары[3] и рассчитывать ей придётся только на себя.

Однако же сочный чебурек был, наконец, съеден, и сеанс вечернего рисунка начался. Рядом с Янкой сидел Цесарский. Янка любила иногда подглядывать за его работой, это подстёгивало и стимулировало к занятиям лучше всего. Уверенными линиями он виртуозно «схватил» стоящую в свете софитов фигуру натурщицы остро заточенной палочкой угля. Мишка моментально затушёвывал теневые пятна пальцем по шершавому торшону[4], не заботясь о чистоте рук и манжет. «Гениально! Как здорово придумано приспособить акварельную бумагу под структуру угля», – восхитилась Янка. Отвлекшись от своих магических проблем, принялась за набросок, с завистью и восхищением косясь на великолепную работу Цеса.

После пяти набросков фигуры стоя, художники решили разнообразить позы и усадили натурщицу на табурет. Талдыбаев принёс обогреватель и поставил его рядом с обнажённой девушкой. «Эт чтоб уважаемая Маргарита цвет не меняла! А то хочу акварельку по-быстрому замастрячить», – объяснил свой джентльменский порыв романтичный казах.

Уже не извиняясь и не спрашивая, можно ли ей почитать во время сеанса, Маргарита раскрыла книгу и уселась позировать. Установилась рабочая тишина, вновь зашуршали по бумаге мягкие грифели. Многие ребята, воткнув наушники, работали, слушая музыку или аудиокниги. Лишь один из студентов, охваченный внезапным писательским вдохновением, выпал из общего группового сознания. Гапон – маг и чернокнижник, как любя называли его в училище, с остервенением строчил загадочный текст, пристроив толстую папку на острые колени.

Только по-настоящему чрезвычайное происшествие могло оторвать Гапона от написания им главного труда жизни − «Методических указаний по преподаванию изобразительного искусства для детей старшего дошкольного и младшего школьного возраста». Сей труд был иронично, однако беззлобно, прозван у братанов-мазилок «Великой Методой», которая в разговорах редко отделялась от своего создателя. Частенько в группе так и говорили: «Вон братан Гапон со своей Методой идёт. А где Гапон с Методой?» или: «Так, Метода здесь, а где Гапон?», и т. д. Метода писалась им каждую свободную минуту. Однако иной раз вдохновение могло лавиной обрушиться на братана совершенно негаданно. Тогда он забивался в дальний угол мастерской и начинал лихорадочно гнать строку, не замечая ничего вокруг, яростно истребляя чистые листы.

В самый неожиданный момент натурщица Маргарита, зачитавшись бессмертным произведением Набокова о романтичном педофиле Гумберте, видимо, на секунду забыла, что сидит не дома на венском стульчике, а на ветхом табурете, который в свою очередь установлен на подиум. Наслаждаясь ярким описанием плотских утех покаянного страдальца с лукавой нимфеткой, взволнованная читательница сделала непроизвольный жест – она по-привычке подвинулась назад вместе табуретом, который и так стоял уже на самом краю подиума. Совершенно не ожидая подвоха, она повалилась навзничь вместе с табуретом. В один момент натурщица оказалась на спине, причём ноги обнажённой модели торчали вверх и не как-нибудь, а латинской буквой V. Студенты художники на миг почувствовали себя начинающими гинекологами во время первого посещения родового зала. Аудитория разродилась удивлённым вздохом, после которого повисла мхатовская пауза.

Громкий стук и общее «Ах!» заставили брата Гапона оторвать взгляд от Методы. Картина, которая открылось его взору, имела столь нетривиальный ракурс и была столь прекрасна, что выключатель в голове Гапона щёлкнул. Там возникла новая и совершенно гениальная идея: «Женюсь!» Гапон захлопнул увесистую папку и, швырнув Методу прочь от себя, устремился оказывать первую помощь пострадавшей прелестнице.

Дальнейшие события развивались неординарно и стремительно. Примерно раз в год в обветшалом здании училища случалось короткое замыкание. Обычно оно выстреливало в разгар рабочего дня, когда все окна скрывались за плотными серыми шторами, изолируя постановки от влияния дневного света. На натюрморты направлялись многочисленные софиты, а обнажённые Музы на подиумах нежились в тепле обогревателей. Вечерами же накал напряжения был не так интенсивен, и подобные эксцессы с электричеством до нынешнего момента не случались.

Может, столь наэлектризованной была атмосфера или шальная искра пробежала меж чернокнижником и прекрасной Маргаритой, но факт остаётся фактом. Едва лишь все вернулись к рисованию, как в древней проводке что-то закоротило. По всему периметру мастерской вспышками воспламенялся провод, оставляя на покрашенных нейтральным серым цветом стенах экспрессивные чёрные пятна в художественном беспорядке. Студенты, не успев оправиться после ошеломительного полёта Маргариты с подиума, словно оказались на поле битвы. Мастерскую заволокло плотным удушливым чадом.

Неунывающий Цесарский, первым нарушил всеобщий ступор и с криком «Всё в дыму – война в Крыму!» кинулся спасать свои неповторимые шедевры. Большая Мать решила, что самым ценным является жизнь неразумных детей, поэтому властным жестом и зычным командирским голосом приказала девчонкам, Нюсе и Гульнур, открывать настежь окна. Взрывной Перепёлкин вёл борьбу с пожарищем. Сняв с себя рабочий халат, он сбивал пламя, перекинувшееся на этюды, что висели вдоль стены на проволоке, прихваченные бельевыми прищепками.

Гапон, шальной от обилия пресловутых бабочек, что едва помещались в его иссушенном веганством и самоограничением впалом животе, кинулся спасать новообретённую любовь. Наскоро укутанная в драпировки Маргарита была подхвачена сильными заботливыми руками чернокнижника. Раскрасневшаяся и простоволосая, блаженно поплыла она по воздуху, словно по облакам, разгоняя розовыми ногами белые кудрявые клубы дыма, и в этот момент была совершенно неотразима!

На счастье, в группе нашёлся один здравомыслящий и отважный человек – Храмцов. Богоподобный атлет выскочил в пролёт между этажами и вырубил рычаг огромного допотопного электрорубильника, притаившегося в пыльных путах проводов, как сом в водорослях.

Суха теория, мой друг,

но древо жизни вечно зеленеет…

Иоганн Вольфганг Гете «Фауст»

Дым развеялся. Студенты, как пострадавшие после погрома, искали свои вещи: карандаши, очки, сумки, раскиданные в суматохе. Наполненный сюрпризами и массой впечатлений «Вечерний рисунок» подошёл к логическому завершению. Цесарский, как умел только он, выразил всеобщее мнение, витавшее в воздухе вместе с ароматом гари: «Ну, раз великий герой античности Храмцов снова спас и всех нас, и родную альма-матерь (Мама, это и к вам тоже относится!), то предлагаю это дело отметить!»

За веселящим напитком отправились самые опытные: Дед и Талдыбаев. Этюдники с выдвинутыми ножками были поставлены впритык, образуя один длинный стол. Сладкое столовое вино закусывалось дешёвыми булочками из соседней забегаловки «Светлячок», где всех студентов знали практически поимённо.

Тост у богохульника Цесарского нашёлся только один, но повторен он был не единожды: «Так вкусим плоть и кровь Его, дети мои! За спасение от Хеенны Огненной!» После символических возлияний состоялись танцы. Талдыбаев завёл доисторический проигрыватель виниловых пластинок. Зазвучала душевная баллада Эдуарда Хиля, хорошо забытая новыми поколениями: «Опять от меня сбежала последняя электричка, и я по шпалам, опять по шпалам, иду домой по привычке…»[5] Коллективный разум тут же подсказал братанам, что пора освоить твист.

Армен, используя каждый повод, чтобы дотронуться до Большой Матери, решил не упускать случая. Она была сегодня особенно привлекательна, статная фигура девушки была облачена во всё белое, включая короткие сапожки. Дикий темперамент альфа-самца не терпел конкуренции, поэтому Армен вскоре отбил даму сердца от основной группы танцующих, как бы давая ей понять, что твист – это сугубо парный танец. В процессе разухабистой пляски братаны объединились в хоровую капеллу, подпевая задорный припев: «Пабаб-па-палу-палу-палу-палу-ла е-е…» Разгорячённый Казанова, уже совершенно не стесняясь, брал партнёршу за руки, привлекал к себе, поднимал и кружил по всей мастерской. Удивительно, но Большая Мать не цыкала на него по своему обыкновению, не била по кудрявому чубу, а снисходительно позволяла носить её на руках. Ведь, признаться по правде, не каждому сие было по силам.

Однако это стало большим просчётом с её стороны. Горячий Армен, переоценив свои возможности, раскрутил девушку слишком сильно. Не справившись с непреодолимой центробежной силой живого снаряда, в какой-то момент не смог удержать партнёршу. Она почти повторила подвиг Маргариты и рухнула на составленные у стены мольберты-хлопушки, вызвав эффект домино, когда каждый элемент цепочки, падая, вызывает падение следующего. Хлопушки валились друг за другом, съезжая вниз, пока не упали все до одной. Забор из серых мольбертов обрушился, не выдержав бремени величия примадонны. Композицию, в качестве вишенки на торте, венчала величавая женская фигура в позе звезды, точнее – в позе Очень Большой Звезды! По сравнению с субтильной натурщицей, полнокровная красавица Оксана причинила интерьеру мастерской разрушения гораздо большего масштаба.

Видя, что веселье входит в стадию разгула с анархией и беспорядком, Янка решила, что, пожалуй, всё-таки пора домой. Армен понимал, что сотворил что-то непоправимо ужасное, однако не мог оторвать восхищённых глаз от широко раскинувшей руки и ноги Большой Матери. Производимое впечатление усиливалось от вида белых колготок, обтягивающих аппетитные ноги примадонны. Теперь в окончательной фазе падения царственные ножки были видны практически полностью по причине задравшейся короткой юбки. Окончание песни слилось с дружным смехом. Братаны безудержно хохотали, держась за животы и утирая слёзы, включая и саму «падшую звезду».

Захваченные эмоциями залихватского танца и не менее фееричного его окончания, никто из братанов не заметил, когда из аудитории успели смыться Гапон и Маргарита. Лишь заброшенная в дальний угол Метода осталась молчаливым укором несправедливому миру, как напоминание ему о вечном досадном проигрыше сухой теории перед жизнью.

________________________________________________________________

[1] Лессировка (от нем. Lasierung – глазурь) – живописная техника, основанная на нанесении тонких (почти прозрачных) красок друг на друга. Благодаря этому получаются красивые переливчатые цвета. Это важная составляющая любой живописи: она придает картине сочность, утонченность, настроение. В масляной живописи для применения лессировочной техники краска разбавляется растворителем до жидкого полупрозрачного состояния

[2] Пастозная техника, пастозность (от итал. Pastoso – тестообразный) – в живописи техника работы плотными, непросвечивающими (кроющими) слоями, мазками краски, иногда создающими рельефность; по значению противоположна лессировке. Используется преимущественно в масляной живописи, так как именно масляные краски обладают необходимой вязкостью и густотой

[3] Без пары – имеется в виду, что иноборцы в Межмирье обычно прикреплены к друг другу и составляют пару: женщина и мужчина, «видящий» и «разящий» (прим. ред.)

[4] Торшон (франц.Torchon) (спец. худож.) – плотная бумага с крупнозернистой фактурой, чаще всего предназначена для работ акварелью

[5] «Последняя электричка» − песня, стихи Михаила Ножкина, музыка Давида Тухманова. Известность песня получила в 1966 году

Глава 12 Самый засекреченный портал

Я тебе приготовила ужин, Ожиданьем наполнив бокал. Если кто-то особенно нужен – Очень вредно не ездить на бал…

Янка очень переживала о Лёнчике, бесконечно звонила тёте Розе, но та попросила её не беспокоить некоторое время, мол, она должна сосредоточиться, и сама даст знать, когда оживёт хоть один из порталов. Гвоздев отвечал по телефону сухо, неохотно, и Янка решила его пока не трогать. В училище тоже новости были не очень радостные – Дед поссорился со своей невестой Гульнур. «Ваще не представляем, как можно поссориться с таким солнышком и милым ребёнком, как наша Гуля?» – удивлялись девчонки в группе и, конечно, целиком и полностью были на её стороне. Правда, Гульнур не рассказывала о причине ссоры. Несмотря на это, вся женская половина курса была совершенно уверена, что виноват во всём именно Дед, а не она.

На фоне счастливого, бурно развивающегося романа между Гапоном и Маргаритой размолвка этой чудесной устоявшейся пары выглядела совсем печально. Студенты привыкли к тому, что Тарас и Гульнур вместе, а теперь, видя, как они подчёркнуто избегают друг друга, всем было не по себе. Бойкотировать кого-то целыми днями, сидя в одной тесной аудитории, наполненной сотоварищами, было весьма затруднительно, поэтому спесивый игнор несчастного Деда со стороны Гульнур (ну, кто бы мог подумать!) бросался в глаза.

Тарас Григорьевич всё чаще сидел в одиночестве, пребывая в печальном самосозерцании, делая вид, что пишет этюд или рисует постановку. Медитация радости не прибавляла. Работа у него не клеилась, отношения с любимой девушкой тоже. Он прятал от всех грустные глаза и, видимо, страдал неимоверно. Все вокруг делали вид, будто ничего особенного не происходит, справедливо считая, что лезть в чужие отношения не тактично и ни к чему хорошему это не приведёт. Однако Цесарский не был бы самим собой, если бы не подлил масла в огонь прямо-таки издевательским образом.

Ничего не подозревающий Валентин Валентинович попросил Мишку принести из фонда какие-то предметы и драпировки для новой постановки. Из кладовой, в которой хранились и разные костюмы, Цесарский появился в образе украинского кобзаря. На нём была рубаха-вышиванка, ветхая соломенная шляпа в дырах, под вид длинных свисающих усов он прилепил себе под нос какую-то паклю. В качестве бандуры охальник взял старые гусли с одной струной. Присев рядышком и участливо прислонившись к Деду, он, как верный сострадающий товарищ, затянул густым баритоном грустную украинскую песню на мотив «Цвите терен»[1]:

Цвите терен, цвите терен,

Листя опадае.

Хто с Гульнуром не знаеться,

Той горя не знае…

Сей певческий талант не нашёл у пожилого студента из Украины должного восхищения, и кобзарь-самозванец получил по шее, а вдогонку ещё и незлобного пинка для ускорения.

– Не сучи ногами – не торопи любовь! – успел крикнуть в приоткрытую дверь Цесарский.

Но его догнал чей-то тапок, ловко кинутый Тарасом Григорьевичем, что сбил с Мишкиной головы допотопную шляпу. Надо сказать, что хоть и смотрелась Мишкина клоунада уморительно, но все в группе уже привыкли к его номерам и никто не засмеялся, разве что ухмыльнулись тихонько: «Вот же балбес!»

Янке стало жаль хорошую пару, она решила их просканировать. В магических лучах обнаружились огромные сильные связи между влюблёнными, у обоих из середины груди вились сияющие золотые нити и переплетались в толстые канаты. «Ничего, скоро помирятся. Такие крепкие узы, что связывали Деда и Гульнур, никому не разорвать», но на всякий случай Янка почистила солнечные нити от мелких соринок недопонимания, что налипли из-за большой разницы (нет, не возраста, как все могли бы подумать), а воспитания.

На перемене перед последней парой к Янке подошёл Шмындрик. В его в жизни произошли заметные перемены. Нет, внешне друг остался так же по-девичьи мил и носил экстравагантные дреды, украшенные разноцветными бусинками. Но теперь он учился на курс младше. Шмындрик брал академический отпуск на целый год, лечил израненные в балетную бытность ноги. И вынужден был заново осваивать программу второго курса. За время, проведённое в клиниках и на реабилитации, рисовать и писать удавалось нечасто. Больше всего бедолагу расстраивала потеря навыков в масляной живописи. Перед ответственными просмотрами, пользуясь частыми отлучками преподавателя, Янка по старой дружбе помогала Шмындрику, исправляла и дописывала его натюрморты, которые казались ей теперь лёгким заданием. Это на своём курсе она числилась в середнячках, а ребята второго курса смотрели на её работу с восхищением. Девушка решила помочь другу и в этот раз.

Несмотря на то что на душе у неё бушевали горестные чувства, живопись, как всегда, успокаивала и отвлекала от тревожных мыслей. Натюрморт был простецким, выстроенным только на цветах тёплого спектра. На фоне красной драпировки стояли несколько разноразмерных глиняных крынок и чугунок, а первый план выделяла пара искусственных фруктов. Янка быстрыми размашистыми мазками подчеркнула форму крынки, наметила на ней рефлексы от яркой красной драпировки, принялась лепить форму ближнего яблочка. Почему-то чужие работы писать было не страшно, поэтому и получались они гораздо лучше и даже профессиональнее, что ли.

– Вау! – то и дело радостно ахал Шмындрик.

Вдруг Янкин взгляд упал на соседний этюдник с работой, которая весьма выделялась на общем фоне. На этюде знакомый тёплый натюрморт был смело написан в холодной гамме. Вместо интенсивных красного и коричнего цветов фигурировали зелёные, а яблоко и груша вовсе были синими. Наставница удивлённо поинтересовалась у подопечного:

– Это что? Вам уже такое трудное задание дали, написать работу в альтернативном колорите? Хорошо. Такие упражнения помогают усваивать плановость и понимание формы. Вы молодцы. У нас такой урок гораздо позже был, кажется, только в конце года.

– Не-е… – отчего-то смутился Шмындрик.

– А-а! Понятно. Значит, у вас в группе новый авангардист, продолжатель традиций Гапона? Помнишь, он на первом курсе намеренно изменял колорит, – предположила девушка, вспомнив скандальную серию автопортретов чернокнижника под общим названием «Разноцветный Игорь».

– Да нет же. Это у нас тут чел один. Представляешь, дальтоником оказался. Жалко парня. Теперь отчислят, конечно.

– Дальтоник?! Да ты что, издеваешься?! Как же он вообще столько времени в училище продержался?

– Да как… крутился, изворачивался, как мог. Краски же на тюбиках подписаны. А тут, видишь, перед большой работой маслом, задали сначала акварелью предварительный этюд писать. У него акварель тоже вся подписана, но сегодня он её дома забыл… Переоценил себя маленько. Мы тоже поздно увидели, что вместо красной материи зелёную намалевал. Препод неожиданно вернулся, а как увидал его художества… ну и охренел маленько…

– Бедняга, ужас какой! Да, всё тайное когда-то становится явным…

Прервав их беседу, раздался долгожданный звонок от тёти Розы. Янка уже практически завершила исправлять натюрморт товарища, и тот был на седьмом небе от счастья. Кивнув Шмындрику на прощание, она уединилась с телефоном. Женщина говорила спокойным голосом, но попросила Янку срочно приехать, мол, нужно такие вещи, о коих она собиралась поведать, говорить лишь с глазу на глаз. Янка улизнула пораньше и быстро добралась до доброй тётушки. Не успела девушка переступить порог подъезда, как консьержка, уведя её за перегородку, чтобы их встреча была не видна проходящим к своим квартирам жильцам, начала эмоционально её отчитывать:

– Почему ты не сказала, что проглотила артефакты? Ты ведёшь себя как маленькая! Неужели ты не понимаешь, тебе грозит большая опасность!

– Но я вовсе не думала, что это так важно. Да, я проглотила сначала одну серёжку, потом вторую. Очень удивилась, что они сразу растворились у меня во рту, как шипучие конфеты. А ещё я точно знаю, что их магия переместилась в моё сердце. Я их всегда чувствую. Они отзываются на мой зов.

– Яна, вспомни, зачем рвался монстр Ражье в прошлый раз? Да, правильно, как раз вот за этими магическими серьгами. А после твоей необдуманной выходки, знаешь, что ему нужно?

– Что?

– Твоё сердце!

Янка тихо ахнула, она никак не ожидала такого поворота. Да, теперь всё сходилось. Так безрассудно предупреждать об опасности, папу (если знать, куда он заключён) могла заставить только угроза её жизни. Выходило, что Лёнчика выкрали и утащили за Грань из-за неё. Точнее, чтобы выманить и вырвать сердце. Сначала заблокировав порталы, злодеи решили устроить засаду. Но теперь уже, наверное, поняли, что их жестокий план раскрыт. Словно прочитав Янкины мысли, тётя Роза сообщила:

– Порталы открылись, но в Сашину квартиру, а тем более на крышу я пока ходить не советую. Там могут поджидать эти лиходеи проклятые. Специально для тебя я активировала потайной вход, про него никто не знает, кроме нас, поэтому оттуда точно есть все шансы перемахнуть на Грань.

– Тётя Роза, но кто же они, эти ужасные враги? – сокрушённо вопрошала Янка, – Синего гада мы надёжно запечатали, одному ему не выбраться. Кто-то помогает ему?

Тётушка лишь недоумённо развела руками. Не найдя, что ещё добавить она, сосредоточила Янкино внимание на инструктаже по работе с новым для неё порталом. Как, оказалось, этот самый засекреченный проход на Грань всегда существовал совсем рядом в родительской квартире, в её любимой кладовочке. После,[N1] тётя Роза несколько раз настойчиво попросила Янку быть предельно осторожной и взяла с неё клятву, что та в первую очередь обязательно обратится к своему куратору арабу. Однако строго-настрого наказала, чтобы сама Янка не смела даже соваться в Башню Светлых.

Придя домой, девушка не стала откладывать важное дело спасения брата и сразу же направилась в кладовку. В уютном полумраке ей вспомнилось[N2] , сколько часов она провела тут, спасаясь от придирок мамы Иры и только здесь чувствуя себя защищённой. Было приятно вновь оказаться в тесноте родных стен, которые будто обнимали её после долгой разлуки. На полу притаился целый рулон «кружков» и «дорожек» – домотканых половичков, связанных бабушкой ещё при жизни. Янка присела на них, вдыхая знакомый запах, напоминающий устойчивый аромат музейных залов, заполненных старинной мебелью. С той лишь разницей, что вместо изящных туалетных столиков стиля модерн и таинственных выставочных клавесинов,[N3] половину площади каморки занимал старый бабушкин шкаф. Внешне он был похож на обычный шифоньер, но вместо одежды в нём хранился бабушкин фарфоровый сервиз. Единственное её богатство, завещанное внучке в качестве приданого.

Чтобы не сидеть в кромешной тьме, Янка включила маленький игрушечный фонарик в виде розового поросёнка, подаренный когда-то пятилетнему брату. Благодаря бережливости Лёнчика тот сохранился и функционировал до сих пор. При включении фонаря у поросёнка загорались две лампочки в пятачке. Мобильник девушка брать с собой не стала, он мешает сосредоточиться, а на Грани абсолютно бесполезен.

Послышался тихий шорох, и Янка невольно покосилась в угол. Именно там, в самом тёмном углу за шкафом, она однажды увидела пару удивительных существ. Во время прошлой погони за монстром, когда, пытаясь вырваться на Грань, она наобум открывала дверцы в стене Сашиной квартиры, то случайно попала в кладовку отчего дома. Тогда в том самом уголке на постели из грубой мешковины лежали два живых пушистика. Назвали себя они доможилами-закутошниками. Не говоря вслух, могли транслировать свои слова прямо в Янкину голову, и она слышала странные раздвоенные голоса. Их мордашки напоминали мышиные, на мохнатеньких головёнках виднелись маленькие рожки. Самое интересное, что руки существ имели не по одному, а по два локтя, отчего их верхние конечности с длинными тонкими пальцами казались изящными, а каждое движение завораживало. Помнится, ещё они боялись человеческого взгляда и жаловались, что тот очень больно жжёт их. Вспоминая забавную парочку, Янка вдруг услышала внутри себя: «Мы здесь. Мы охраняем твой покой». Каждое слово, как и прежде, двоилось эхом, хоть голоса были странными, словно мультяшными, но всё же можно было различить женский и мужской.

Сейчас главной задачей для Янки было максимальное расслабление и очистка сознания от всех мыслей, что было весьма затруднительно, учитывая нервозное напряжение последних дней. Ключом активации запасного домашнего портала стала незамысловатая мантра-заклинание, похожая на детскую считалку: «ОМ ТАРЕ ТУТТАРЕ ТУРЕ СОХА [2]».

Девушка достала самодельные чётки из крупных зелёных бусин, подаренные тётей Розой. Слова нужно было петь на распев сто восемь раз, и Янка с энтузиазмом принялась старательно распевать, отсчитывая бусины.

Она повторяла и повторяла фразу, пока в чётках не осталась одна последняя сто восьмая бусина. В этот момент девушка почувствовала, что перстень на пальце завибрировал. Чуть приоткрыв глаза, она увидела, что камень сияет голубым огнём, а внутри него ожили и заметались магические искры.

Завершив чародейское песнопение, Янка увидела, что прямо перед ней стоят два силуэта размером всего лишь с сидячую кошку, не больше. Человечки поёжились от её взгляда, и девушка поспешно отвела глаза. Послышался торопливый цокот пары крошечных копытцев, и домовята открыли перед ней старый бабушкин шкаф.

Дверца с тихим скрипом отворилась, но там не было привычных полок с посудой. Сразу за дверцей раскинулась знакомая поляна, на которой любило отдыхать племя бурых равнинных йети. Пахнуло сладким хвойным ароматом, вдали заухала сова. На Грани уже наступила ночь, и это тоже было удачей. Два огромных серебристых светила, не давая тьме царствовать безраздельно, заливали поляны и холмы печальным холодным светом. Оказавшись на поляне, девушка завернула рукав толстовки и обратилась к татуировке:

– Птичка-трясогузка, лети в Башню Светлых, найди там араба по имени Амир, приведи его ко мне как можно быстрее. Буду ждать в бабушкином летающем домике.

Янка впервые произнесла настоящее тайное имя своего наставника, которое он не слишком афишировал. Существовало поверье, что можно наслать на иноборца великое бедствие, зная его настоящее имя. Конечно, опреметчиво было доверять столь важный секрет нарисованной птичке, но другого выхода Янка сейчас не видела. Татуировка бодро покачала хвостиком в знак того, что всё поняла. Вспорхнула с Янкиной руки и полетела в сторону, где на горизонте горела бледно-лимонная предрассветная полоса. До парящего бабушкиного острова было довольно далеко, а Янкино проникновение, наверняка, было уже замечено. Поэтому пришлось большую часть пути не лететь, а двигаться перебежками [N4] из тени в тень, так уж тут повелось, в тени всегда было безопаснее.

Янка зашла в беленький домик уже на рассвете. Стараясь не скрипеть, ступая на половицы, чтобы не разбудить бабушку. С удивлением заметила, что на столе в кухоньке её ожидает ужин, накрытый вышитой салфеткой. «Неужели бабуля меня каждый день ждала, и каждый раз, надеясь, готовила ужин для моей персоны», – умилилась Янка. Есть она не могла из-за нервозного озноба, что никак не отставал, но ради интереса заглянула под салфетку. На кружевном фарфоровом блюдце лежали румяные блинчики с начинкой, судя по запаху, начинка была из сладкого творога. Тут же скрипнула кровать в маленькой спальне, бабушка окликнула спросонья:

– Доча, ты?

Амир маялся на ночном дежурстве по курируемому им региону: азиатскому побережью Аравийского моря и Персидскому заливу. Хозяйство ему досталось беспокойное, то и дело приходилось прибегать к магическому вмешательству, что высшее начальство не всегда одобряло. Ночь на вверенном участке проходила неспокойно. Как ни удивительно, но беспорядки происходили не во взрывоопасных Иране и Пакистане, а в благополучных Арабских Эмиратах.

Там улизнул на волю совершенно сумасшедший джинн Джамбулат-яростный. Вырвавшись из трёхсотлетнего заточения, бандит взвился до небес, взлетел на пик сверхвысотного небоскрёба «Бурдж-Халифа» и орал дурниной, бахвалился, что украдёт луну с неба. То, что он перебудил людей, ещё не так страшно. Но на этом негодяй не успокоился, решив устроить в Дубае незапланированное землетрясение. Пришлось усмирять хулигана, срочно выяснять, кто и когда выпустил на свободу эмоционально неустойчивого рецидивиста.

Оказалось, турист из Барнаула отыскал в пустыне, куда ездил с семьёй на экскурсию, странную бронзовую коробочку. Настырный искатель приключений Николай ковырял её вилкой, пытался открыть ножом, бил об стену, пока не добился своего. В коробочке образовалось крошечное отверстие, которого хватило, чтобы злобный нарушитель дисциплины – Джамбулат − покинул место заключения. Хвала Высшим силам, Амиру не пришлось покидать пост в Башне Светлых и вылетать на место происшествия. Хватило сил местного отделения магического правопорядка. Арестовали безобразника часа в три ночи при попытке раскачать небоскрёб. Остаток дежурства протекал тихо.

Уставший от бессонного бдения у пульта и экрана, Амир уже хотел было отправиться на покой. Но как только он вышел из дежурки, произошёл казус. Сорвавшись со стены здания, маленькая нарисованная птица, словно невнимательная апрельская бабочка, присела к нему на кисть правой руки и вдруг превратилась в яркую татуировку. Араб тёр кожу, пытался выдворить наглую птицу изгоняющим заклинанием. Все усилия были тщетны. Амир даже стал подозревать, что попал под чары мстительного Джамбулата.

Глоток мятной глинцвеи из серебряной фляжки взбодрил и немного отрезвил его мысли. Амир стал размышлять вслух, обращаясь непосредственно к нарисованной на его руке птице:

– Ты зачем ко мне прилетела? Это чья-то шутка или у тебя дело ко мне?

Птица тут же ожила, вместо ответа потрясла хвостиком и взметнула его вверх. Амир потряс головой, предположив, что у него просто рябит в глазах от напряжения и усталости. Немного подумав, он решил вновь испытать птицу. Задав следующий вопрос, внимательно следил за положением птичьего хвоста.

– Я чем-то могу помочь?

Трясогузка снова потрясла хвостом и вновь подняла его вверх. В этот раз она даже что-то беззвучно прощебетала, открывая и закрывая клюв.

У араба было нынче не двое, как полагается, а трое[N5] подопечных: Янка, Агранович и Гвоздев. Агранович в эти дни постоянно находился под неусыпным его контролем. Гвоздев пока никак не проявил желания окунаться в магический мир и становиться иноборцем. А без согласия персоны араб не имел права как-либо влиять на свободу выбора подопечного. Оставалась одна Янка.

Мы с июнем большие товарищи – Воспеватели каменных плит. Только там, где души обиталище, Почему-то болит и болит.

Мы дождались, чтоб волосы длинные Тополя, не откинув от глаз, Выбивая подушки с перинами, Белым пухом засыпали нас.

Всё в лицо и в лицо – просто мистика! И отбиться не можем, ворча, Так любовь моя белым пушистиком Между небом и небом – ничья…

Подлетая к белому дому-острову, Амир ещё издалека заприметил девушку, что стояла на крышке погреба и махала ему белым платком. «Всё верно. Ждёт! Значит – она!» Встретившись, они тепло обнялись. Янка взахлёб, перескакивая с пятого на десятое, рассказывала наставнику про внезапно закрывшиеся порталы, пропажу Лёнчика и даже про странный сон с чёрной машиной. Амир слушал молча, опустив глаза. Потом девушка повела его через кусты смородины к забору, показать отметины от когтей синего медведя. По ходу беседы араб мрачнел всё больше. Он провёл тонкими тёмно-оливковыми пальцами по глубоким царапинам на старых досках забора и заметил:

– Чувствую вибрации Ада. Да, кстати, забери свою посланницу.

Послушная трясогузка перелетела с руки араба на Янкино запястье и замерла. Они смотрели из огорода, где всегда царил щедрый август, через забор на улицу, на которой буйствовал вечно молодой июнь. Вокруг тополей, что шли цепочкой через весь проулок, земля была усыпана клейкими чешуйками серёжек. Вылупившиеся пушинки плавно качались в пронизанном солнцем и надеждой воздухе.

– Хорошо тут у вас. Тихо, – заметил араб.

– Да. Я очень люблю именно тополя. Деревья моего детства. Они лучше других очишают воздух и дают прохладную тень. Мне нравится, когда пушистики летают, превращая обычный день в сказку. Жаль, что в моей реальности у нашего городского начальства аллергия на растительность, как и на всё живое. Беспрестанно рубят руки деревьям, выбривают проплешины на газонах. Мой город стал совсем лысым.

– Знаешь, – неожиданно прервал Янкины разглагольствования Амир, – я должен тебе кое-что сказать. Кое-что важное.

Янкино сердце ёкнуло в груди. Её ошпарила догадка – сейчас она узнает о Саше! Однако, судя по похоронному стальному тону, девушка поняла, что хорошего ждать от новости не следует. Вместо того чтобы огорошить подопечную неким ужасным сообщением, араб замялся и ещё больше помрачнел.

– Я должен тебе рассказать о нашем общем друге. Ты уже, вероятно, догадалась, речь пойдёт об Александре Аграновиче. Но, пожалуй, я не смогу тебе всего объяснить. Назрела необходимость устроить вам свидание, и тогда ты всё поймёшь и решишь сама.

Они сговорились встретиться в полночь у маленького старого причала на Тёмной реке. Что-либо ещё объяснять Амир не хотел и попросил Янку набраться терпения. Ну, по крайней мере, у них было время восстановить силы и отоспаться перед предстоящим путешествием.

Предчувствие темнокожего мужа… (записи из Янкиного дневника)

Памятник Пушкина я любила за черноту –

обратную белизне наших домашних богов.

У тех глаза были совсем белые, а у

Памятник-Пушкина – совсем черные,

совсем полные…

Марина Цветаева «Мой Пушкин»

Въедливый мой детский сон каждый раз оставлял невидимый шлейф, послевкусие… которое длилось потом по несколько дней. Собственно, сюжет сна был не столь занимателен, удивительным было вовсе не то, что по старому замку бродит девочка, а совершенно реальные, как наяву, чувства, ощущения, запахи…

Маленькие ступни ощущают прохладу каменного пола. Особый благородный аромат старинной мебели и накрахмаленного белья. Полутьма анфилады комнат второго этажа. Всюду тяжёлые бархатные занавеси… да, интерьер, конечно, необычен, но главное не это, а те чувства, по-детски острые. Ведь это уже вовсе не какая-то чужая абстрактная девочка из сна бродит по дому, это я, и это во мне ворочаются неведомые чувства, названия-то которым я пока дать не могу. Потому что не может ребёнок в свои семь лет знать такие понятия, как: униженность, чувство вины, острота потери, недолюбленность. Это потом взрослые, копаясь в своих комплексах, возвращаются в детство и начинают разматывать путаный клубок − «из чего произрастал характер, ставший судьбой».

А пока осознаю лишь одно, что я не такая, как все, и потому прячусь от людей, а ещё точно знаю, что они очень хотят на меня глазеть, щериться и даже тыкать пальцами. Что-то во мне не так, вот только что? Злобные ротозеи обязательно вытащат меня на свет, и там уж не будет мне спасения от любопытных глаз.

Поэтому я знаю все самые тёмные укромные уголки большого дома, они мои единственные помощники и защита. А вот и спасительный островок безопасности – на широком подоконнике за тяжёлой портьерой меня долго не найдут мои невидимые преследователи. Я взбираюсь с ногами на подоконник, подобрав кружевные юбки. Кого же я так боюсь, каждую секунду ожидая чего-то необъяснимо страшного?..

О, Боже, какое счастье, это только сон! Каждый раз, просыпаясь, с облегчением осознаю, что эта маленькая девочка – лишь навязчивая иллюзия, а на самом деле я обыкновенная среднестатистическая девушка из глубинки. Откуда во мне взялись эти чужие – не мои вовсе ощущения и почему преследуют с досадным постоянством?

Это началось в далёком детстве, когда я была ровесницей моей придуманной девочки из сна. Помнится, как-то моя любимая бабушка, что с раннего детства заменила мне родителей и друзей, решила показать столицу. Было это в аккурат перед моим поступлением в первый класс. Сроду никогда не могла запоминать даты, но это точно помню. Ведь впереди была школа, которую я ждала с восторгом,[N6] как новую веху другой, самостоятельной жизни и, как мне тогда казалось, долгожданной свободы от материнского гнёта. Если бы я знала, что настоящее рабство только-только начинается…

Поначалу мне училось легко, уроки доставляли удовольствие, может, потому что в пять лет я уже бегло читала. Но потом начались все эти ужасные физики-химии, в целесообразности которых до сих пор сомневаюсь. Действительно, ни один тангенс или котангенс не пригодился мне во взрослой жизни. Без знания химических формул мне красила волосы в салоне мастер Лена, не имея ни малейшего представления о том, какие в это время идут химические реакции на моей голове. За всю мою жизнь я не решила ни одной задачи по геометрии, при этом сей образовательный пробел не помешал мне получить красный диплом в художке. А вот знания по гуманитарным предметам, особенно по литературе, продолжают образовывать и притягивать.

Ехать двое с половиной суток в вагоне до Москвы [N7] столь подвижному и общительному ребёнку, как я, было муторно. Спасало чтение. Да и было чем увлечься, книжка попалась очень старая, ещё времён СССР, но преинтересная. Взяла я её в детской библиотеке, где к тем годам уже прослыла завсегдатаем. В повести рассказывалось о темнокожей девочке из Анголы, вывезенной из жаркой Африки на российские просторы. Папа девочки Наны, как водится, в те годы был борцом за светлое социалистическое будущее, а девочка спасалась в советской школе от апартеида и кризиса загнивающего капитала. Но моё воображение зациклилось не на перипетиях классовой борьбы, а именно на том обстоятельстве, что девочка была как соринка в глазу у всех вокруг – белая ворона посреди серой массы. Я стала представлять себя на месте маленькой героини, и необъяснимое сладостное чувство отверженности из того сна вдруг вспомнилось мне. Я представляла, как оглядываются на меня на улице, с интересом глазеют в транспорте, а я стараюсь не замечать липких взглядов, учусь «держать фасон».

Шоколадная девочка опускает голову

совсем низко и больше не смотрит на ребят…

Лидия Некрасова «Я из Африки»

Там же, в вагоне, под стук колёс я принялась рисовать Нану, но сама при этом совершенно определённо знала, что рисую автопортрет. Когда альбом закончился, я стала писать на его обложке продолжение истории, где главной героиней была, конечно, я. В моих фантазиях знакомые ребята с нашего двора теперь не игнорировали меня – бедно одетую серую мышь, а бурно реагировали на моё появление. Ведь я экзотическая принцесса, а кому непонятна столь изысканная инопланетная красота – идите лесом! У меня появились верные поклонники и коварные враги, с которыми первые вели непримиримую борьбу, защищая мой покой и достоинство.

Выдуманный мир затягивал всё больше с такой силой, что это изменило меня даже в реальной жизни. Я перестала тяготиться одиночеством. Интереснее всего теперь было оставаться наедине с самой собой, так что ни одна подруга не могла заменить этого наиболее ценного общения. Что-то неопознанное бродило, вползая в мою маленькую жизнь, меняя моё существо и путь сквозь годы.

Тогда же в Москве на смотровой площадке Воробьёвых гор самым главным впечатлением детства стали не потрясающие синие дали необъятного обжитого пространства, не ошеломительные небоскрёбы инопланетного города, а живые инопланетяне – группа прекрасных лиловых принцев в ярких, словно карнавальных, одеждах. Они стояли совсем рядом, но оставались такими же недостижимыми, как далёкие звёзды. Да, наверное, именно такие высокие и грациозные люди живут в голубых небоскрёбах Москва-Сити, что вертикальными сверкающими ракетами устремились в космос.

Они другие, совсем не такие, как мы. Им не известна лютая сибирская зима, что как медведица, бесконечно высасывает из души надежду, не отставая ни на минуту от собственной лапы. Лиловые люди широко улыбались навстречу будущему широкими ослепительными улыбками и не боялись его. Наоборот, оно, это самое будущее, побаивалось их из уважения к инопланетному происхождению. Именно тогда, на экскурсии по памятным местам столицы, я уверенно заявила бабушке, что выйду замуж только за такого парня, указав на пёструю и шумную компанию африканцев. Экскурсанты, что стояли рядом, услышав моё сообщение, так и покатились со смеху. Только бабушка, улыбаясь и ласково приобняв, сказала: «Поживём – увидим».

Десять жизней прошло с тех дней, с тех детских тайных чувственных открытий. Сколько бесконечных страданий, сколько безутешных потерь. Как-то ещё по первости, когда мы только начали встречаться с Игорем Гвоздевым, он обронил, восхищённо глядя на меня: «Ты – облачко, свежее, красивое, ослепительно белое, и несёшь в себе нежную любовь!» Да, прошла я по небесному куполу облаком да растаяла. Испарилось всё свежее, нежное его наполнение… пролилось дождём из напрасных слёз, ушло в сухую землю. Безвозвратно ушло пролитой водой в сухую жаждущую землю и не взрастило ни одного ростка. Видно, слишком жестокое солнце опалило мой недолгий век.

Очерствело сердце и словно разучилось влюбляться. Слишком долго я жила, вынашивая и нежа в фантазиях обожаемый Сашин лик. Так долго, что успела полюбить свою отверженность и срослась со своей бедой неразрывно. Если нет Саши рядом, то это ничего не меняет. Сердцем я с ним, лишь с ним, а других не надобно вовсе. Прости меня, наивный хороший парень Игорь Гвоздев. Я не люблю тебя. Ты слишком земной и обычный для меня. Где тебе тягаться с вечной Сашиной тайной. Останься нормальным, и ты непременно обретёшь своё простое мещанское счастьице. Прости!

*** Моя опустошённая планета, Ты где-то, где-то в сонной пелене. Забытое застиранное гетто, Не вспоминай, не думай обо мне.

Пусть прошлое и пошло, и печально. Состарят тело годы-палачи. Я возвращаюсь к сущности начальной – К себе самой, потерянной в ночи.

Мой ясный курс проложен по вселенным, Расписана надгробная плита, И светом ослепительным, нетленным До горизонта пустынь залита.

Горячий ветер окатил волною, Ковыльные метёлки теребя. Какое облегченье неземное - Я не люблю. Я не люблю тебя!

Утихли подростковые напасти, Как на воде растаял пенный след. Былые страсти – шрамы на запястье. Я только свет. Я чистый белый свет!

Всё пусто, вместо тайного сада души – безлюдная белая площадь, и лишь тёплый ветер гоняет по ней маленькие песчаные вихри. Вершина башни Светлых − вот где решилась моя судьба, и тёмной тенью придавил мою судьбу Агранович. Не вырваться. Он – мой непостижимый инопланетянин, чёрный принц и я завещана ему могущественными непобедимыми силами ещё до рождения…

_____________________________________________________________

[1] Цвіте терен, цвіте терен,

Листя опадає.

Хто з любов'ю не знається,

Той горя не знає… (Украинская народная песня)

[2] Мантра Зелёной Тары. Мощная мантра исполнения желаний. Зелёная Тара — одна из почитаемых богинь буддизма. С санскрита слово «тара» переводится как спасительная звезда. Богиня защищает от бед и исполняет сокровенные желания. Желательно произносить этот текст 108 раз подряд

Глава 13 Вакханалия

Видно, дьявол тебя целовал В красный рот, тихо плавясь от зноя, И лица беспокойный овал Гладил бархатной темной рукою.

Если можешь, беги, рассекая круги, Только чувствуй себя обреченной. Стоит солнцу зайти, вот и я Стану вмиг фиолетово-черным…

Эдмунд Шклярский песня «Фиолетово-чёрный»

Они плыли в Архаику на узкой ладье по Тёмной запретной реке. Янка никогда не бывала там. Бабушка строго настрого запрещала ей даже нос совать: «Там дикие все и бесстыдники. Совсем дикие!» Туда не рекомендовалось ходить смертным. Лишь иногда, нарушая бабулин запрет, Янка летала над самым краешком Оливковой рощи. Пытаясь разглядеть с высоты птичьего полёта сатиров или кентавров, что, промелькнув, тут же прятались под пушистыми кронами. Однажды на рассвете ей посчастливилось любоваться стаей белых пегасов, что стройным клином летела на гору Парнас. Заря окрасила их огромные крылья в нежно-розовый цвет, это было так красиво, как капелька краплака, размешанная в большом количестве титановых белил.

Амир плавно загребал веслом чёрные, как дёготь, тяжёлые воды, иногда он говорил с Янкой какими-то полунамёками, от которых ей становилось только страшнее. Столь вкрадчивого и тихого голоса она никогда не слышала от араба, создавалось такое впечатление, будто знающий страшный диагноз врач беседует с тяжелобольной или даже, скорее, с умирающей пациенткой: «Понимаешь, дорогая, твой друг очень изменился. Он сейчас находится не в лучшей форме. Ты не должна его винить…», и всё в таком роде. Янка уже была готова ко всему, но лишь бы уже узнать, что же на самом деле произошло с Сашей.

Перед тем как усадить Янку в ладью, Амир предусмотрительно провёл магический обряд смены личины. Протягивая крупную жемчужину прямо в раскрытой раковине, он объяснил, что необходимо проглотить её, словно таблетку: «Ты станешь нимфой, обычной нимфой. Если кто-то вдруг начнёт спрашивать тебя, кто ты да откуда. Скажи, что, мол, дриада молоденькой кипарисовой рощи, что проросла не так давно на левом берегу реки Тавропос. Запомнила? А в человеческом обличии тебе никак нельзя там показываться. Сама понимаешь». Янка была готова на любую авантюру, принять самый причудливый вид, если это необходимо, чтобы увидеть любимого. Поэтому она безропотно взяла жемчужину из клейкой желеобразной жижи и, зажмурившись, проглотила.

Янка сидела в узкой лодке и прислушивалась к собственным ощущениям. По коже словно бегали пузырьки, как будто её полностью опустили в огромную бутылку шампанского. По спине, по рукам, по ногам пробежал озноб. Янка обняла себя руками и только сейчас почувствовала, что она изменилась. Кожа стала атласной и чуть заметно светилась в темноте. Самые разительные изменения коснулись причёски – волосы превратились в шикарную копну, кудрявые зелёные пряди струились почти до пят. На Янкиной голове появился венок из веток кипариса, по нему и по полупрозрачному хитону вилась виноградная лоза.

Архаика располагалась в дальней пограничной зоне между царством Светлых и Тёмных. Здесь в большом разнообразии можно было встретить мифологических существ. Только теперь Янка догадалась, по какой причине ей не удавалось во время своих разведывательных полётов над этими землями разглядеть местных жителей. В убедительном большинстве они, как оказалось, вели сугубо ночной образ жизни.

Нынче вместо пустых пляжей и одиноких рощ Янка увидела большое скопление речных наяд, плескающихся на мелководье, компании сатиров, распивающих вино с полуобнажёнными вакханками под ритм бубнов. «Да, вот где, на самом деле водятся идеальные натурщицы, их тут просто рассадник. Вакханки, не подозревая о скрытых талантах моделей для художников, совершенно не смущаясь своей наготы, лихо отплясывали с рогатыми козлоногими кавалерами. Ритмичная музыка и общая атмосфера полной свободы захватила Янку, и она, поддавшись ритмам разухабистой вакханалии, стала чуть веселей.

Сатиры и развязные девы, вовсе не стеснялись присутствия других персон, предавались сладострастным утехам везде, где их только застигла внезапная похоть: на берегах реки, где их обрызгивали хохочущие наяды, на скалистых уступах, в гуще гуляющих, иной раз прямо в процессе чувственного танца. Араб был явно не в восторге от творящегося празднества похоти, он примолк и брезгливо отворачивался от пыхтящих и повизгивающих повсюду комков копошащейся плоти. Янку же больше всего возмутила даже не распущенность сатиров и вакханок (ну, что с них взять!) а то, что между взрослых тут и там сновали пухлые младенцы.

Детишки, видимо, воспринимали творящийся содом с детской непосредственностью как само собой разумеющиеся. Они наблюдали, живо обсуждали и пытались принимать участие в оргиях в качестве прислуги. После этого безобразия то, что ребятня с удовольствием вкушала вино из глиняных кувшинов и разнообразных кубков, казалось уже просто пустяком и пущей безделицей. Часть пухлых деток порхала в воздухе, имея маленькие крылышки, некоторые в пару к крыльям были награждены и крошечными едва заметными рожками.

– Почему там дети, – не выдержав, спросила Янка.

– Это тёмные путти[1] Архаики, не стоит внимания, они обречены…

Девушка и её провожатый сошли у маленького деревянного мостка. Амир привязал лодку и поманил Янку к горам. Шли они минут пятнадцать, но это была весёлая дорога. По пути парочка хмельных сатиров пытались напоить её вином из глиняного кувшина. Девушка смогла от них отвязаться лишь после сердитого отрезвляющего оклика араба, что пригрозил обломать им рога. Это было столь забавно, отметила про себя девушка, словно они шли не по античному мифологическому миру, а шатались у провинциальной пивной.

Подойдя к каменной скале, Янка заметила, что весь её склон испещрён большими чёрными круглыми отверстиями, словно стая чудовищных ласточек-исполинов, облюбовав здешние места, настроила себе жилищ. Амир, словно проводя экскурсию, рассказывал о достопримечательностях местности.

– Город Химерра. В здешних горах тысячи пещер, там селятся горгульи и химеры. Отличаются они лишь нижними конечностями. Химеры – бесполы и козлоноги, как сатиры, а горгульи и горгулы имеют почти человечьи ноги.

– Почти человечьи? – дрожащим голосом повторила Янка, начиная немного догадываться об истинной причине их путешествия в античность.

– Да, почти, потому как… ногти у них примечательные… как когти гигантского орла, не только на руках, но и на ногах тоже. Нам, кстати, туда!

Амир указал на чёрный провал − самый дальний грот у воды. Горную гряду, облюбованную странными мифическими существами, как пояснил араб, омывает река Хэридан: «Мы зашли на территорию колонии горгулий. Видишь, в этой реке не водятся наяды, а существа класса горгулий и химер не очень-то с ними ладят. И те, и другие племена сохраняют матриархат, а их предводительницы очень спесивы и не терпят конкуренции». Пещеры располагались не только у подножия горы, но и на более высоких уступах. Гора превратилась в природный небоскрёб со множеством пещер-квартирок. Иногда с громким хлопаньем огромных крыл с верхних этажей горы-небоскрёба вылетали тёмные силуэты, на которые Янке было страшно смотреть.

Прежде чем зайти в пещеру, араб сокрушённо выдавил из себя беспощадную фразу: «Ну ты, наверное, уже догадалась, что Саша теперь один из них». После этих слов Янка даже немного обрадовалась, что пещера, в которую они зашли, оказалась пустой. На каменном выступе в стене девушка рассмотрела прилепленную свечу, а за ней её собственную фотографию и большую глиняную кружку. В этом натюрморте было нечто траурное. «Словно он меня похоронил уже», – с горечью подумалось Янке.

Амир жестом приказал Янке молчать и прислушался. Снаружи доносилась печальная певучая мелодия, напоминающая песни североамериканский индейцев. Они вышли из пещеры и пошли на звуки флейты. Гармонично сочетаясь с пением ночных птиц и журчанием реки, музыка невидимой флейты обещала сказку, звала в бездонное загадочное небо.

Горгул сидел к ним спиной, и первое, что увидела Янка, были огромные тёмные крылья. Голова в свете луны сначала показалась раздутой – вдвое больше обычного размера. Только через некоторое время девушка поняла, что это мощные закрученные рога. Вдоль спины спускались локоны лунного света, собранные верёвкой в хвост.

– Агр! – окликнул его араб, и от этого чужого страшного имени Янка отступила назад.

«Агр-р-р, Агр-р-р…» – мысленно повторила Янка, новое Сашино имя угрожающе рычало. Флейта умолкла, и, как бы компенсируя отсутствие её голоса, речная вода зашумела громче. Какие-то секунды у Янки ещё оставалась надежда, что это не Саша, а просто один их экзотических друзей Амира. Но когда горгул повернулся, надежда растаяла.

Они не кинулись обнимать друг друга, как когда-то. После короткого приветственного кивка вернулись в пещеру. В костровище ожил огонь, хозяин и гости расселись на округлые камни, что выполняли роль кресел в первобытной пещере. Янка жадно рассматривала нового Сашу или уже не её любимого, знакомого каждой чёрточкой, каждым движением, каждой нотой сказанного слова, а незнакомого экзотического существа – горгула Агра.

Он был весь фиолетово-чёрный, и что удивило Янку, даже его ладони были этого замеса: сажа газовая плюс кобальт фиолетовый, ну и, пожалуй, ещё ультрамарина для более холодного оттенка. По цвету кожи Горгула можно было бы с большой натяжкой причислить к негроидной расе, если бы не его холодный фиолетовый отлив, который вряд ли можно встретить даже у самых темных жителей Конго. На фоне столь интенсивной черноты, глаза горели жёлтым. Они были словно подсвечены изнутри тревожным неоновым светом. На горгуле был античный хитон с греческим орнаментом – меандром по подолу. Через плечо перекинута леопардовая шкура, подпоясанная «кушаком» из плохо обработанной змеиной кожи.

Янка, сгорая от любопытства и страха, заставила себя посмотреть на ноги бывшего Саши (пребывая в полной растерянности, она не знала, как его теперь называть). Внутренне девушка уже была готова смириться и с козьими копытами. Но к великому облегчению его тёмные ноги вполне человеческого вида были обуты в золочёные сандалии на длинных ремешках, что обвивали икры почти до коленей.

Они сидели совсем рядом, но сейчас, были, кажется, дальше друг от друга, чем когда-либо. Янка просто впала в ступор, не понимая, кто это существо и как вообще и о чём с ним говорить. У Саши никогда не было столь развитой мускулатуры, а теперь спина и руки бугрятся мышцами, словно у качка с любимых подростками постеров.

Амир и новое существо, что раньше было её возлюбленным, беседовали на какие-то непонятные темы, о сроках инициации, о предводительнице колонии химер. Горгул сидел неподвижно, как статуя, словно был высечен из цельного куска магического обсидиана[2]. Танцующий огонь отбрасывал оранжевые блики, высвечивая на его драгоценной нечеловеческой коже таинственные узорные письмена. Оказывается, вдобавок ко всему, его тело было расписано загадочными рунами, что становились частично видны лишь при определённом ракурсе и освещении.

Можно было с изрядной долей фантазии представить, что её любимый – темнокожий принц из бананово-кокосового государства, а голову чёрного принца украшает крупный ороговевший «венок» или корона, придуманная полоумным дизайнером. Сложенные за спиной горгула гигантские крылья производили впечатление мантии или виднеющейся спинки экзотического трона.

Янке представилось, будто она очутилась внутри очень странного запутанного сна, больше похожего на кошмар. Казалось, что сон должен вот-вот сойти на нет и она скоро проснётся в нормальном привычном мире, где Саша – это Саша, а не монстр с огромными круто закрученными рогами. Но чудной сон почему-то всё никак не заканчивался, она не могла проснуться, а монстр сидел рядом живой, осязаемый и источал знакомый запах, как мог пахнуть только один самый любимый на свете человек.

Амир и горгул вели долгую тихую беседу, как бы давая девушке время, чтобы прийти в себя. И действительно первоначальный шок от увиденного постепенно ослаблял хватку. Янка научилась смотреть на горгула, не отводя глаза. Время шло, и, казалось, она понемногу привыкает к сказочному существу, которое говорит Сашиным голосом, вворачивая в беседу его характерные словечки. «Надо же, те же его прежние светлые лунные волосы, перехвачены бечёвкой, яркие жёлтые глаза, контрастны темноте кожи. Но всё это так гармонично. Так величественно. И почему только я так сильно испугалась. Саше, наверное, было обидно и больно. Да я не оценила его новый прекрасный образ… вот только эти рога…» – размышляла Янка, теперь совсем по-другому разглядывая горгула: жадно, подмечая новые и прежние детали облика, любуясь…

Горгул, чувствуя изменения в настроении девушки, стал иногда бросать на неё длинные пронзительные взгляды, от которых у Янки холодело сердце, а оттаяв, начинало колотиться так сильно, что казалось, это вот-вот станет слышно. Девушка кожей чувствовала, как меж ними зреет некое электрическое напряжение. Она вдруг ясно осознала, что теперь дальнейшее развитие их отношений будет зависеть только от неё. Подумалось, что вот теперь она знает самый страшный Сашин секрет, скрывать больше нечего, а бросить его в такой момент было бы самым постыдным предательством.

Араб и горгул, чувствуя, что к ней вернулся дар речи и она готова вклиниться в разговор, стали обращать на неё внимание, беседуя теперь не только друг с другом, но и с ней. Наконец, осмелившись, Янка, кивнув на пятнистую леопардовую шкуру, перекинутую через плечо горгула, поинтересовалась:

– Неужели здесь водятся леопарды? Ты что, сам охотился?

– А, это. Ну, может, и водятся, кто их знает. Все шкуры – это подарки от соседей – подношения от сатиров, кентавров. Они считают наше племя типа высшей кастой. Вот и надарили целый воз. Отказываться нельзя, тут не принято, сразу обиды начинаются.

Он сказал это так просто, так обыденно, будто речь шла вовсе не о мифических гибридах зверо-людей, а о соседях по лестничной площадке или поднадоевших одноклассниках. Сказано было всего лишь несколько малозначимых фраз в ответ, а Янка вдруг поняла, что это по-прежнему – [N1] он, её любимый Саша, несмотря на все эти экзотические крылья, рога и цвет кожи.

Разрывая добычу в прыжке,

Я клыками вонзаюсь в горячее.

Мне бы кошкой таиться в мешке,

Но ведь нужно планету раскачивать.

Впала жертва в панический транс.

Стынет глаз, кожа стала пергаментом,

И разодран весь твой Ренессанс

Первобытным моим темпераментом.

Морду выпачкав кровью живой,

Замер зверь, поражённый деянием,

В небо взвил свой отчаянный вой

И тотемным застыл изваянием…

Видимо, тонко ощущая требования момента, араб встал, собираясь покидать уютную пещеру:

– Так, ладно, друзья мои, засиделся я что-то. Агр проводишь потом девушку. И кстати, твой замок пуст уже несколько дней, ты бы наведался, посмотрел, что к чему.

«Агр-р…» – повторяла девушка это новое Сашино имя, словно пробуя его на вкус. Однако теперь оно не рычало, а скорее довольно урчало и мурлыкало. Как только араб скрылся за занавесью из густошерстых оленьих шкур, что закрывала вход в пещеру, девушка встала и подошла к горгулу вплотную. Немного нерешительно она погладила его по запястью, приобняла за плечи. Отвыкший от прикосновений горгул замер, душа его затрепетала, но он изо всех сил старался не выдать своего волнения, сохраняя невозмутимость.

– Знаешь, я в детстве всё время боялась, что у меня рога вырастут! Помнишь мультик про яблоки? Больно? – Янка осмелилась осторожно потрогать твёрдые и ребристые, как морские раковины, круто закрученные рога горгула.

– Нет, когда лезли из черепа, чесались невыносимо…

– Страшно было?

– Да.

– Ну, Агр – [N2] это почти что огр из мультика про Шрэка, а я буду его Фионой. А горгулы, это вообще кто?

– Ну, помнишь знаменитых химер и горгулий на фасадах собора Парижской Богоматери? Проходили же по истории искусств?

– Да… помню-помню там по карнизам какие-то кракозябры сидели… но ты-то у меня не такой, ты – красавец, как младший брат Малефисенты[3]…

– Нет, та другого подвида, у неё крылья кожистые, а у меня…

– Чудо ты моё в перьях! Ты же теперь почти ангел!

– Да… почти… – горько усмехнувшись прошептал горгул и как бы шутя усадил девушку на колени. Она беспечно хохотнула и обвила его руками за шею:

– Знаешь, я теперь почти счастливая, – предворяя вопрос «почему» Янка быстро перевела разговор на другую тему, видимо она и сама сейчас не знала, счастлива ли она на самом деле.

Кивнув на большую деревянную флейту, аккуратно завёрнутую в беличьи шкурки, она хотела что-то спросить. Но горгул, перехватив её взгляд, как бы, между прочим, заметил:

– Да вот научился на досуге… – и глаза его на миг стали прежними, только вот словно радость и надежда навсегда ушла из его взгляда.

Янка хотела поцеловать его, но он не позволил:

– Всё изменилось. Навсегда. Ты разве не заметила?

– Для меня ничего никогда не поменяется. Я люблю тебя по-прежнему, в любом виде, в любой оболочке и всегда буду любить.

– И я, – едва слышно выдавил из себя он, словно задыхаясь. – Но я уже не человек. Я даже имя своё утратил, теперь меня тут кличут Агр, а прежние соседи брезгливо отводят глаза при встрече.

Янка разревелась навзрыд, словно хотела выплакать наружу всё накопившееся за последние дни напряжение, всё свое горькое одиночество и невыносимость жизни без него. Она рассказывала ему о пропаже Лёнчика, и о том, что какие-то неведомые враги перекрыли ей доступ на Грань, а, главное, о том, как ей плохо и одиноко без него.

Горгул обнял девушку не только своими чёрными сильными руками, но и прикрыл сверху шатром тёплых крыльев, пахнущих дымом. Ночь взяла их в свои добрые ладони, скрыв от чужих глаз. Они оказались, словно две песчинки, зажатые меж створками моллюска, плавая в его розовой упругой атласной плоти.

Янке показалось, что в неё вселилась какая-то очень красивая, грациозная, но хищная зверушка, которая, несмотря на свободолюбивый нрав, безропотно подчиняется каждому вздоху величественного хозяина: «Может, я теперь такая же пятнистая самка ягуара, чья драгоценная шкура украшала Агра, а теперь откинута прочь. А может, мой чёрный господин, убьёт меня, насладившись соитием, а потом точно так же перекинет мою шкуру через плечо как новый трофей и подпояшется чешуйчатой змеиной кожей. Ну и пусть! Пусть всё случится и плевать на весь мир, плевать на всё…»

Янка задыхалась от поцелуев, но не в силах была заставить себя передохнуть. Ей казалось, что теперь, когда между ними нет тайн, её возлюбленный стал ей ещё более желанным. Она истекала нежностью, любовью, жалостью, нестерпимой жаждой. Они словно перетекали друг друга, смешиваясь как две разные жидкости: белая и чёрная, становясь единым неразделимым раствором серого цвета, которые невозможно уже снова вернуть в изначальное состояние. Не было пути назад, и не жалко было терять свои прошлые воплощения. Каждый из них стал теперь кем-то большим, чем был до этого. Теперь они уже не были одиноки, они были счастливы, и они были друг у друга.

Языки огня заставляли причудливые тени прыгать по стенам каменной пещеры, будто дикие первобытные духи кружили вокруг их любовного ложа, исполняя сакральный ритуальный танец, где они были драгоценной жертвой на алтаре.

Когда она немного пришла в чувство и смогла что-то соображать, то нашла себя лежащей рядом со своим обнажённым крылато-рогатым продолжением благоговейно поглаживающей и целующей его руку. Янка вспомнила, как часто с умилением представляла короткие светлые волосинки на его запястьях, теперь их не было. Его кожа была слишком гладкой, нечеловеческой, на ощупь она была ближе к камню: чёрный мрамор, обсидиан, агат. Сверху прохладная и совершенно лишённая растительности, но если немного задержать ладонь на любом участке его тела, то можно почувствовать живое ласковое тепло, что проступает изнутри.

Она чувствовала себя младенцем только что родившимся на свет из открытой кровоточащей раны. Всё в этом мире было теперь для неё новым и пока совсем непознанным. Она знала только одно, что это дорогое существо рядом она любит гораздо больше, чем себя, больше всех на свете. Даже в столь брутальном и темнокожем воплощении его лицо осталось тонким и прекрасным. Она рассматривала его, любуясь: тот же тонкий нос с едва заметной горбинкой, те же локоны холодного лунного оттенка. Она осторожно взяла его прядь и откинула с лица. Горгул открыл свои опасные нереально жёлтые глаза.

– Знаешь, Саш, я всегда мечтала, чтобы мой первый мужчина был каким-то необыкновенным. Но что б насто-олько!..

– Хорошо, но зови меня Агром. Мне нельзя называться человеческим именем, да я и сам уже смирился и привык. Хочешь, что-то покажу? – он широко открыл рот и продемонстрировал огромные острые клыки, словно у дикого леопарда.

– Агранович, ты чудовище!

– Я, вообще-то, в курсе.

– Раньше это знала только я, а теперь всем видно. Агранович, а можно, если Цесарский начнёт меня задирать в группе, то я скажу, что позову своего парня? Представляю Мишкины глаза, когда он тебя увидит!

Они расхохотались больше не от шутки, а от полноты жизни, от переполняющей их юной любви, от того что после стольких зря потерянных дней они, наконец, обрели друг друга.

_________________________________________________________________________________

[1] Путти (мн. ч.), путто (итал. Putto, лат. Putius – маленький мальчик, младенец, крошка) – художественный образ маленького мальчика, встречающийся в искусстве ренессанса, барокко и рококо. Изображение маленьких обнажённых или полуобнажённых детишек в ренессансном и классическом искусстве восходит к античным эротам или купидонам. В поздней античности – эллинистическом и римском искусстве, отмеченном чертами гедонизма, вместо Эрота, древнейшего божества, сына Афродиты, воплощавшим одно из космогонических начал, стали изображать «эротов» (у римлян «амуров») – маленьких крылатых созданий

[2] Обсидиан – стекловидная порода вулканического происхождения, или, как его еще называют, вулканическое стекло. Важнейший камень для магов. Используется в магических ритуалах с самых давних времён. Среди жителей Закавказья было распространено мнение, что куски обсидиана являются обломками ногтей Сатаны

[3] «Малефисента» (англ. Maleficent) – американский фэнтезийный художественный фильм режиссёра Роберта Стромберга, снятый по сценарию Линды Вулвертон, с Анджелиной Джоли в главной роли. Картина является ремейком диснеевского мультипликационного фильма 1959 года «Спящая красавица», а также вольным пересказом и переосмыслением самой сказки, которая посвящена фее Малефисенте, главной злодейке оригинального мультфильма

Глава 14 Всё хорошо… да не очень…

Не гуляет вольный ветер,

Не тревожит пустынь.

Вполнакала солнце светит,

И на сердце пусто.

После горестной юдоли,

После чёрной страсти,

После долгой-долгой боли

Даже это – счастье…

Покидая пещеру, горгул захватил с собой лишь флейту да пару книг. Недолго оставалось стоять обжитому гнезду пустым, после инициации, он должен навсегда покинуть замок и человеческое общество и поселиться в своей пещере на окраине Химерры. Агр повелел маленькому пегому сатиру присматривать за пещерой до своего возвращения. Добраться до замка необходимо было до восхода, потому как солнечные лучи даже в таком отражённом состоянии, как на Грани, ранили горгула, обречённого теперь на вечный ночной график жизни.

Подлетая к родовому замку, Агр заметил, что в мыслях уже навсегда простился с ним и даже странно было теперь вновь возвращаться сюда, всё равно как внезапно вернуться в прошлое. Родные стены встретили неприветливо, зябкой сыростью, холодными сквозняками, распространившимся запахом плесени и гулким эхом покинутого жилища.

Из всех обитателей они нашли на кухне лишь дремлющий двойник бабушки. Его оживили и тут же заказали готовить завтрак, который по количеству блюд оголодавшей парочки больше тянул на полноценный обед.

Жизнедеятельность Гели в отсутствии руководства взрослых сказалась на интерьере не лучшим образом. Повсюду валялись вещи, книги, игрушки, но самым неприятным был вид немытой посуды, разбросанной повсюду даже на постели. Клону бабушки, ориентированному на приготовление пищи, столь масштабная уборка была не под силу. Агру пришла в голову замечательная идея позвать в замок семейную пару сатиров в качестве домашней прислуги. Сатиресса одевалась, как гувернантка начала прошлого века, её седовласый муж носил тонкую батистовую сорочку с галстуком-бабочкой и удлинённый бархатный камзол при полном отсутствии штанов. С появлением супругов, задумчивого и поэтичного Порфириуса и хохотушки Аминты, большой дом ожил, начал умываться и прихорашиваться. Коридоры наполнились задорным цокотом их копытцев, словно маленькая брусчатая мостовая прежних веков.

В первый же вечер совместного проживания в замке Янка, вспомнив сон о спящем лишённом жизненной силы брате, уговорила Агра отправиться с ней в фиолетовую пещеру к бездонному колодцу. Именно это место она увидела в том сне: пещера, куполом накрывающая каменные комнатки, и чёрная пасть колодца, куда был сброшен ими синий монстр. Они примчались туда, вооружившись золотым копьём, но пещера была пуста. Колодец прикрывала надёжная крышка. Только одно смутило и возбудило Янкины подозрения: в детской пещерке, где она и видела Лёнчика, сонного и еле живого, на полу явно отпечатался сырой прямоугольный след. В Янкином больном воображении мокрое пятно сразу трансформировалось в след от детского гроба, и Агру пришлось весь вечер уговаривать и отвлекать любимую от страшных похоронных мыслей.

Днём, пока Агр спал, Янка ходила по Грани, пытаясь отыскать следы пропавшего брата. Она обошла всех соседей, расспросила знакомых, даже наведалась в племя йети. Но никто ничего даже не слышал о земном мальчугане, спрятанном на Грани. Ночью на смену выходил горгул и шнырял по самым дальним и тёмным закоулкам Межмирья с целью хоть что-либо узнать о похищенном мальчике.

За всё это время Янка только один раз побывала у бабушки. Её счастливые глаза выдали тут же с головой, прежде чем она начала говорить об Агре. Одновременно девушке было стыдно быть такой счастливой, когда брат до сих пор не найден и непонятно, что с ним происходит. Рассказав о совместном житье с Агром в его замке, девушка пообещала сообщить, если будут новости о Лёнчике. Новостей не было, а с пустыми руками беспокоить бабулю Янка не хотела.

Янка просила бабушку вернуться в замок, чтобы жить всем вместе, однако наткнулась на её твёрдый отказ: «Доча, нет. Взрослые дети должны жить от стариков отдельно – свою семью строить. Лучче в гости ко мне заходите, я всегда рада. А там ещё, не приведи Боже, Гелька в замок возвернётся, а ведь её никак не терплю!» В этой отповеди Янка с затаённой радостью выделила для себя отрадное слово «дети». Ведь так бабушка их с Агром назвала. Значит, и он для неё теперь такой же, как и она – родная внучка – любимый ребёнок, а не «страсть Господня», «бабайка», «страдалец наш», «рогатый Дунай» или «коргу»[1], как бабуля в разговоре называла горгула раньше. Девушке было приятно оттого, что бабушка тоже любит её избранника, несмотря ни на что.

На бабушкином комоде, накрытом узорчатой «накидушкой», стояли фотографии в рамочках. Янка взяла фото маленького мальчика, думая, что это изображение брата, но приглядевшись, узнала отца в детстве. «Надо же, до чего, они, оказывается, похожи!» – удивлённо отметила она. Тут же пришёл на ум их малозначимый разговор с Лёнчиком. Он спросил её однажды:

– А ты помнишь папу?

– Да. Он был чудесным, но, как говорила мама Ира, со странностями. Он почему-то не умел расставаться с привычным, дорожил старыми вещами...

– Как это?

– Ну вот, например. Все вокруг на цифровые фотоаппараты и смартфоны снимали, а он почему-то по старинке занимался чёрно-белой фотографией. Запирался в тёмную ванную. Включал рубинового цвета фонарь. Наливал какие-то специальные растворы в пластмассовые ванночки. Устанавливалась такая таинственная атмосфера. Помню, как смотрела на превращение: на белом листе, опущенном в воду, проявлялись изображения знакомых и незнакомых людей, вещей, комнат. Это было похоже на волшебство.

– Знаешь, я, наверное, тоже попробую. У нас в детском центре есть фотостудия…

На Грани время текло по совершенно иным законам. Янка жила в замке Агра уже несколько дней, а в реальность могла вернуться, истратив лишь пару земных часов. Ей, конечно, хотелось растянуть своё счастливое время по максимуму, и она наслаждалась каждой минутой. Иногда она ловила себя на ощущении совершенного счастья, но тут же одёргивала, вспоминая о Лёнчике, о маме, да и нынешнее положение возлюбленного его самого весьма угнетало и унижало. Но несмотря ни на что, это было их время, часы жаркой откровенной близости и упоения друг другом.

Да их первой ночи любви, что случилась в пещере горгула, Янка оставалась удивительно невинной, несмотря на общительный характер и все свои опасные приключения. Скоро ей должно было исполниться девятнадцать лет, а она всё оставалась девственницей и начала было даже комплексовать по этому поводу. Ведь на третьем курсе даже у малышки Гульнур, которая была младше Янки на два года, судя по всему, вовсю бурлила личная жизнь. Большая Мать крутила чувственный роман с Арменом, где жаркая плотская любовь чередовалась со страстными, практически итальянскими выяснениями отношений. Хрупкая полупрозрачная Зденка и вовсе готовилась стать матерью, хотя представить её в этой роли было крайне трудно.

Честно признаться, Янка до поступления в училище даже полностью обнажённого мужчину никогда не видела, если не считать копий античных статуй, которых рисовать приходилось довольно много. Однажды, в качестве подработки, к ним в группу на зарисовки обнажённой фигуры пришёл позировать один раскрепощённый юноша Эдуард. Янку тогда весьма смутил этот факт. «Ну, вот ещё! У всех нормальные натурщицы, и только нам придётся вырисовывать чужие “причиндалы!”» – возмущалась она тогда в своих мыслях, но вслух ничего не сказала, видя, что это напрягает только её одну, а всех остальных ребят сей факт только веселил. Однако натурщик вышел позировать, прикрыв причинное место треугольной накладкой телесного цвета, типа стрингов, чем заставил Янку облегчённо выдохнуть. Оказывается, такая экипировка натурщиков мужского пола считалась нормой. Отчего-то в художественной среде бытует мнение, что обнажённая женщина – это само совершенство, а вот мужчина прекрасен для взора не полностью, а за исключением небольшого нюанса. Поэтому середину композиции обнажённой мужской фигуры в учебных классах принято прикрывать этой смешной тряпицей. Так что и в тот раз не пришлось Янке узреть запретный «срамной уд», о чём она и не думала жалеть.

Беспокоил её недостаток опыта в интимной сфере да тревожила мысль навсегда остаться в старых девах. Теперь Янке было забавно даже думать об этом. Вспоминалось, как не единожды во время штудии фигуры Аполлона кто-нибудь из сокурсников ехидно намекал на уж слишком скромные размеры достоинства лучезарного покровителя изящных искусств. Чаще всего ещё на стадии построения основных пропорций кто-либо из знатоков мужской анатомии высказывался: «Да как же не повезло-то в жизни нашему златокудрому, что ж у него такой «Пипин короткий»[2]! Бедный Аполлоша, наверное, все девять Муз его отвергли…» Янке же, мало сведущей в столь интимном вопросе, божественные пропорции казались идеальными.

Она отгоняла от себя тревожный вопрос, а какие же тогда размеры считать нормальными? Пока в один из сеансов, свободных от строгого преподавательского надзора, самовлюблённый натурщик Эдуард Вигандт, слегка склонный к эксгибиционизму, не рискнул позировать без постыдных деталей, скрывающих от зрителей его неземную красоту. Произошло это столь быстро и неожиданно, что никто и охнуть не успел. Вынужденно рассмотрев, вымерив и изобразив, ранее скрытые от посторонних глаз особенности ладной фигуры Эдуарда, Янка с облегчением поняла, что разница не столь масштабна. Бывший стриптизёр, а по совместительству племянник преподавателя дизайнерской группы Вильгельма Вигандта, являл собой, с точки зрения дяди, особь крайне легкомысленную, даже никудышную, обречённую на вечное бесцельное порхание. К тому же Эдик обладал столь неуёмной харизмой в сочетании с совершенным отсутствием какой-либо застенчивости, что очень скоро намозолил глаза коллективу училища своими прелестями до полного безразличия. Через несколько часов зарисовок все девушки, включая Янку, смотрели на оголённого юношу абсолютно индифферентно, исключительно в учебных целях.

Однако одно дело обычный, пусть и симпатичный, но вполне земной парень, а совсем другое дело – горгул, существо мифологическое, таинственное, о котором даже всемогущий Интернет не мог дать ответа, спариваются ли они в принципе с людьми или нет. Теперь, после десятка яростных и нежных фантастических соитий, Янку больше не пугала неизвестность, она убедилась, что они действительно составляют гармоничную неразрывную пару. Она с первой минуты их страстной близости не переставала восхищаться мужественным и статным телом своего необыкновенного любовника. Весь его облик она воспринимала как нечто цельное и в высшей степени прекрасное. Чёрная атласная кожа, обаяние, добрый трепетный нрав и атлетическое сложение, которое теперь обрёл Агр, оставили далеко позади и беломраморного Аполлона, и самовлюблённого рафинированного Эдуарда.

К тому же у Агра были крылья, которыми он любил заботливо прикрывать Янку. Под этим тёплым волшебным куполом его крыльев она чувствовала себя уютно и удивительно защищённо. В такие сладкие моменты припоминалось детство, именно в поиске таких ощущений, пытаясь спрятаться от безгранично опасного неизведанного мира, маленькие дети строят себе домик из стульев и подушек, сидят под столом, залезают в платяной шкаф. Долгие годы ища защиты от непознанного враждебного нечто, Янка обрела приют только под крылом мифического сверхъестественного единственного и навеки любимого существа. Жаль, что эти блаженные моменты нельзя было растянуть как можно дольше. Тревожили проблемы: потерянный брат, тревожные знаки, что подавала Грань, быт, учёба, пропажа Гельки, да мало ли ещё что…

Меж тем слухи донесли до замка вести о том, что Геля находится в ближайшем портале – квартире номер семь. Соседи поговаривали, будто объявился какой-то новый колдун, что настойчиво рвётся стать «выездным» в Межмирье. Была и печальная весть: покончил со здешним существованием и вознёсся в эфирные поля великий Сен-Жермен. С особым удовольствием соседи пересказывали сплетни о любовной интрижке вампиров, о массовой драке ведьм и другие мелочи. С каждым днём надежды обнаружить Лёнчика целым и невредимым таяли. Янка начала часто плакать и впадала в беспричинные истерики.

Оставалась ещё одна надежда – посетить Башню Светлых. Именно там работают самые могущественные и осведомлённые высшие кураторы. Но араб им почему-то строго-настрого запретил даже подходить к башне Света. На вопрос Янки: «Почему?» − Агр взвился:

– Да ты только представь, как меня там встретят. Ты куда, поганый монстр, припёрся? Сейчас мы тебя на клочки порвём и по стенке размажем, но по-доброму, с обаятельными улыбками и под классическую музыку! Потому что мы беленькие и пушистенькие…

Новоявленному горгулу вход в Светлую обитель был запрещён, его могли просто, недолго думая, испепелить при попытке проникнуть в высокие чертоги. Мало того, Янка вскоре столкнулась с явлением строгой и унизительной иерархии. Если сатиры и нимфы могли находиться в беспрекословном рабстве у горулов и магов, то иноборцы и тем более кураторы высших эшелонов Светлых сил относились к разного рода мифологическим существам с брезгливым презрением. Теперь к этой низшей нерукопожатной касте относился и её возлюбленный горгул. Оказывается, потеря собственного облика и перерождение в рогатое чудище было ещё не самым отвратительным, что случилось с Сашей.

С ней как его спутницей и почти супругой соседи держались менее категорично, здоровались, пускали в дом, но были явно не рады общению, как бывало ранее. Янка заметила, как стыдливо отворачиваются от Агра его бывшие товарищи и знакомцы. Да, это было не справедливо и заставляло метаться в бессильной злобе, но уже невозможно было что-либо изменить.

Янка пыталась узнать, что же такого сделала с ним бесстыжая Гелька и за что он претерпевает весь этот позор. Но он мрачнел, не желая даже слышать об этом. Одна разговорчивая соседка Мина, что в земной жизни славилась как слепая прорицательница и сивилла, проболталась, что маленькая мерзавка кормила её Сашу мёртвой плотью мифологического существа, которые водятся последние тридцать земных столетий только на Грани. В этом мире сивилла была зрячей, она удивлённо хлопала круглыми карими глазами, недоумевала: «Нет, ну скажите мне, пожалуйста, каким образам такая малявка могла произвести столь сложный магический ритуал? Отказываюсь понимать! Уж простите мне мою прямоту, но не слишком ли добрый ваш мужчина. Соплячка подвела его под развоплощение, за что её убить мало, а он ещё и привёл ей в родительский замок и нянчился, носился с ней как с писаной торбой! Отказываюсь, отказываюсь понимать!» По интонации нетрудно было догадаться, что слово «добрый», сивилла не заменила на слово «дурак» или «недотёпа» только из воспитанности и врождённого такта.

Единственным каналом связи с могущественной резиденцией Светлых сил остался их куратор Амир. Надменная Мадлен, что была прикреплена в пару к арабу, знать более не желала какого-то рогатого нелюдя и его глупую влюблённую простушку. Гордячка, видимо, была так разочарована своими подопечными, что ничего хорошего им не желала. Поговорка «добро должно быть с кулаками» полностью относилось к прекрасной светлоликой деве-воительнице. Только в её случае это «добро» было не только с голыми кулаками, а ещё и с топором, дубиной, матерками, унижениями, взрывчаткой, и т. д. Амир старался не упоминать о ней.

Агр видел, что девушке трудно. Он был, видимо, даже не против, если бы в пару к возлюбленной вторым иноборцем встал Игорь Гвоздев, с которым так много было связано надежд ещё весной. Он пытался осторожно прощупать почву, спрашивая у Янки:

– Ну, а как там мой заместитель, некто идеальный по имени Игорь Гвоздев?

– Без комментариев, – моментально вспыхивала Янка, её дико бесили разговоры про несостоявшегося соратника-иноборца, – Не думала, что человек окажется настолько закостенелым! Перстень вырвать у самой ведьмы-Карагаевны он, видите ли, не побоялся, а поверить собственным глазам не может. Он убедил себя, что видом не видывал и слыхом не слыхивал ни о какой Грани. На меня как на буйнопомешанную смотрит! Не спрашивай и не говори мне о нём больше!

Днём пока горгул спал в своём кабинете богатырским сном, раскинувшись на коврах и шкурах, Янка, набегавшись за день, решила принять ванну. Когда Янка первый раз увидела этот квадратный резервуар в мраморном полу, то на память ей пришли многочисленные картины а-ля «купание одалисок», «мавританская баня», «бассейн в гареме». Помнится, они были весьма популярны у неоперённых одноклассников по художке. На уроках истории искусств такие произведения услаждали их взгляды, жадные до всего прекрасного. Вся эта распаренная банная томность обнажённых красавиц особенно контрастировала на фоне сурового реализма передвижников.

Ванна в замке горгула была точь-в-точь такая же, какой пользовались все эти вышеупомянутые разнеженные наложницы. Собственно, само помещение, где располагался микробассейн, тоже по большому счёту, отсутствовало, так как не имело стен. Крыша над бассейном, правда, имелась, но держалась она на колоннах и анфиладе арок. Купальня находилась во внутреннем дворике, который защищал купающихся от любопытных соседских глаз. О том, что люди вынуждены плескаться без одежд на глазах родственников и слуг, видимо, считалось само собой разумеющимся. Однако оформление открытой площадки с колоннами ионического ордера[3] и фресками, изображающими нимф, намекало на то, что купальня предназначена исключительно для девочек.

Услужливые сатиры наполнили ёмкость тёплой водой и мыльной пеной, что вздымалась теперь, как скопление кучевых облаков на вершинах фиолетовых гор. Янка успокаивалась в бассейне после напряжённого дня, намотавшись по Грани в поисках хоть каких-то сведений о пропавшем брате. Лукавая Аминта принесла большой бокал сладкого вина и Янка даже ненароком прикорнула, разнежившись в приятной обстановке.

Неожиданно до её слуха донёсся тихий всплеск. Девушка не торопилась открывать глаза, подумав, что это шутливые заигрывания горгула. После недолгой паузы звук повторился вновь. Она открыла глаза и увидела, что сидит в бассейне одна, лишь пенные сугробы рядом с ней беззвучно покачиваются на воде. Девушка подула в ближайший пенный ком, и в нём образовался маленький белый тоннель. Она дунула сильнее, и пенная масса разделилась, как расступившееся перед Моисеем море. Глядя в образовавшуюся расщелину, Янка заметила волнение и подвижную стайку мелких пузырьков в небольшой глубине у противоположного бортика.

Вдруг из воды выглянула розовая детская ступня. На ней была заметна чуть помятая кожа, как случается с ладошками, пальцами и пятками после долгого нахождения в ванне. Мало того, нога не просто торчала над поверхностью воды, она ещё и росла вверх, высовываясь всё больше. Янка впала в ступор и сидела ни жива ни мертва, не в силах оторвать взгляд от невероятного зрелища. Она, конечно, видела и не такие жуткие магические причуды, но привыкнуть к этому всё-таки было невозможно.

Девушка не знала, что и думать, все её мысли в последние дни крутились вокруг ситуации с Лёнчиком. Поэтому она решила, что Грань, таким образом, сигнализирует ей, что брат утонул или тонет именно сейчас, в текущий момент. Янка в ужасе, не понимая, что творит, кинулась спасать Лёнчика, намереваясь схватить за эту тонкую детскую ногу и спасти утопающего. Она уже почти дотянулась, как её прошибла трагическая догадка: «Нет же, у Лёнчика размер побольше будет, а такая маленькая ступня у него только в первом классе была!» Нога тут же убралась обратно на дно.

Вода всколыхнулась и из мыльной пены высунулась хохочущая веснушчатая мордашка Гели. Девочка протёрла озорные глаза и вместо приветствия нарочито громко заорала:

– Ну, ты и жи-ирна-ая! Вот это сися-яндры-ы!

Янка от неожиданности, возмущения отпрянула назад и только растерянно хлопала глазами. Когда девушка в последний раз видела Гелю, та была малюткой примерно лет четырёх, а теперь на вид ей можно было дать лет восемь, а то и все десять. Видя, какой ошеломительный эффект произвело её вторжение, Гелька просто покатывалась со смеху и, передразнивая оторопевшую Янку, изображала ладошками моргание:

– Вот видела бы ты сейчас свою рожу! Жирная!

От переполняющего её восторга злая девчонка начала плескать на Янку водой, забавляясь с ней, словно с ровесницей.

Девушка взяла себя в руки, вылезла из бассейна, поспешно укутываясь в халат и выжимая полотенцем мокрые волосы. Ей с трудом удавалось себя сдерживать. В спину понеслось тривиальное и вполне ожидаемое:

– Вот это жо-опа-а! А-фи-ге-еть! И ты ещё на что-то в этой жизни надеешься, а, жиробасина?!

Янка сушила волосы, смотрела, как девочка вылезла из воды и стояла теперь совершенно голая, тоненькая, как прутик. Она [N1] молча выжимала два намокших хвостика, ставших жалкими шнурками. При виде худого бледнокожего, по сути брошенного всеми ребёнка, волна возмущения, накатившая на Янкино сердце, отхлынула. Она решила предупредить девочку о тех страшных метаморфозах, что произошли за время её отсутствие с хозяином замка. От такого зрелища, как горгул, даже взрослый может ненароком инфаркт получить.

– Геля, не знаю, где ты была и как ты здесь снова появилась, но мы тебя, видишь ли, не ждали. Я должна тебя предупредить о Саше. Дело в том, что он теперь выглядит не так, как раньше… даже имя его изменилось…

Гелька подбоченилась, упершись костлявой ручонкой в тощий бок, и заявила, нисколько не убавив яда в писклявом голосе:

– Не трудись! Не строй из себя заботливую мамочку! Я вас видала… во всех позах! Наблюдала ваши гунявые лобзания, с другой стороны смотрела на вас, через зеркала. Так что видела горгула с тобой, крыса жирная!

Но девчонка напрасно старалась вогнать Янку в краску, та прекрасно помнила, что горгул всегда занавешивает все зеркала и отражающие поверхности, не вынося своего собственного вида, с которым он до сих пор не в силах был примириться. Даже стеклянные дверцы книжных шкафов в его кабинете были теперь затянуты покрывалами. Геля тут же смекнула, что её маленькая ложь раскрыта и решилась сказать правду:

– Ну ладно уж. Наблюдала вас за завтраком через металлические кофейник. И чё! Он ещё искажает, так что ваши рожи были ещё корявее, чем обычно. Полный зашквар! Да как ты ваще с таким можешь?! Крипота! Я вот сроду бы с таким не стала!

– Ах ты, мерзавка! – вновь взъярилась Янка, – А не твоими ли стараниями он стал таким!!!

В порыве гнева она шагнула к ней, чтобы хорошенько встряхнуть. Но девчонка завизжала так пронзительно и громко, словно её собирались резать ножом. Янка отпрыгнула и закрыла уши. Казалось, что дикий визг пронзил весь замок и отразился эхом в дальних горах. На шум, громко топая и тяжело дыша, ворвался горгул.

Геля изобразила перепуганного измученного ребёнка. Она растирала кулачком несуществующие слёзы. От вечных сквозняков открытой всем ветрам купальни, её тончайшая бледная сголуба кожа покрылась пупырышками. Тщедушный голый плачущий ребёнок наверняка [N2] вызвал бы жалость даже в каменном сердце. Девочка обратилась к горгулу, словно ища защиты от смертельной опасности:

– Саша, она сказала, что убьёт меня! Убьёт!!!

Геля протянула к нему худенькие почти прозрачные ручонки. Горгул подбежал к девочке и закутал бедняжку в мягкий клетчатый плед, сорвав его со своих плеч. Он бережно подхватил лёгкое, практически невесомое тельце и унёс в тепло и уют безопасного замка, подальше от злобной агрессивной тётки, обидевшей невинное дитя.

______________________________________________________________________

[1] Коргу (здесь) – имеется в виду горгул (прим. ред.)

[2] Пипин Короткий (Пипин III; лат. Pippinus Brevis, фр. Pépin le Bref; 714, Жюпилл – 24 сентября 768, Сен-Дени) – майордом франков в 741-751 годах, а затем первый король франков из династии Каролингов. Младший сын Карла Мартелла и Ротруды; отец Карла Великого. Воинственный и мудрый король Пипин Короткий в народном фольклоре, к сожалению, в основном запечатлелся как «коротышка», вызывая улыбку при его упоминании из-за весьма неудачного сочетания имени и прозвища. Не только в русскоязычных странах, но даже в оригинале его имя тоже звучит не вполне геройски, в переводе с французского «pepin» означает зёрнышко

[3] Ионический ордер – один из трёх древнегреческих архитектурных ордеров. Ионический ордер во времена античности считался «женским» ордером за счет своей утонченности, изысканности и дополнений разнообразными украшениями. От более раннего дорического (мужского) отличается легкостью пропорций и декором всех его частей. Применительно к греческому зодчеству слово ордер подразумевает в широком смысле этого слова весь образный и конструктивный строй архитектуры

Глава 15 Три в одной

Нечаянно, не чуя страха, сдуру В моих глазах он зверя разгадал. Непостижимо, но залез под шкуру Мне, с детства избегающей зеркал.

Он выбрал сам себе такую участь – Не нужно было рваться на рожон. И совестью, как родами измучась, Ей Богу, я пырну его ножом!

В сырой утробе городской берлоги, Но только ты об этом ни гу-гу! Мне лоб клеймили братья-бандерлоги, Как самому опасному врагу…

Замок ожил, расшевелился, топились камины, готовилась вкусная еда, по комнатам витали аппетитные запахи съестного, гулкие коридоры наполнились топотом ног и цокотом копыт слуг-сатиров. Только соседи по-прежнему не заглядывали в гости. Зато Амир посещал замок почти ежедневно, он подключился к поискам Лёнчика и каждый раз приносил какие-то новости. Но всё это были лишь незначительные сведения, а сам мальчик пока так и не был обнаружен.

Геля вредила Янке всячески, как только могла, стараясь сделать совместное проживание под одной крышей невыносимым. Если девушка проходила мимо детской комнаты, дверь в которую всегда была открыта, проказница либо корчила рожицу, либо провожала длинным ненавидящим взглядом.

Отношения с Агром не то чтобы испортились, но потеряли полную и бесповоротную погружённость друг в друга. Ночи, наполненные безудержной страстью, остались такими же жаркими, а вот в общении вне постели что-то незримо надломилось. Виновник, а точнее виновница торжествовала. Несносная девчонка вертелась везде и всегда, отравляя жизнь. Она вмешивалась в их с Агром разговоры, пытаясь залезть даже к ним в кровать под известным предлогом всех хитрых стерв, ставшим уже штампом, мол, мне страшно и холодно спасть одной, я хочу с вами!

Как-то за общей трапезой, Янка, вспомнив о красных квитанциях в почтовом ящике Сашиной квартиры, принялась советоваться с ним по этому поводу:

– Я вытащила сколько смогла, ключика от ящика у меня нет. Не знаю даже, для тебя это вообще важно?

– О, это архиважно! – шутливо изображая манеру дедушки Ленина, заверил Агр. – Мне, по большому счёту, кажется, что люди в нашей стране вообще живут только с одной единственной целью: для того, чтобы оплачивать услуги жэкэха. Но дело даже не в этом. Самое страшное, что очень скоро квартирой заинтересуются разные липкие конторы. Ну, представь себе, что будет, если в портал войдут какие-нибудь служаки или, например, слесарь из ЖЭУ.

– Да эти кровопийцы меня волнуют меньше всего. Ну, позабавятся с ними пограничные магические анчутки. Самое большее − кто-нибудь из них навеки с выпивкой завяжет или заикой останется. Как говорится, читайте Булгакова, господа, там всё чёрным по белому написано.

– Яна, страшнее, если мы потеряем портал. Вот только подумай, вселят туда каких-нибудь гастарбайтеров, и привет! Придётся как-то через чужих людей проходить. Если они там выживут, конечно. Им – плохо, нам – плохо, всем – плохо. Да, такая суета никому не нужна: ни Грани, ни отделу городского жилищно-коммунального хозяйства. Короче, необходимо срочно оплатить задолженность.

Агр стал припоминать, что у отца были крупные накопления и какие-то ценные бумаги, но супруга его, которой тогда была Геля, распоряжалась всем.

– Пароли пластиковых карт, шифр от сейфа всё знала только она. Геля всегда давала мне деньги, сколько бы я ни попросил. Ведь мог же я тогда спросить у неё тот же пароль, но мне это даже в голову не приходило… А теперь она просто ребёнок и не помнит, конечно, ничего… – сокрушался Агр.

«Нет, ну он просто как юродивый!» – вскипела Янка, едва удержавшись от колкостей. Она очень остро воспринимала всё, что касалось взаимоотношений возлюбленного и вредной Гельки, хоть в прошлом её воплощении, хоть в нынешнем. Но вдруг девочка, которая вроде бы увлечённо уплетала блины с вареньем и не прислушивалась к непонятным взрослым разговорам, неожиданно выдала:

– А я, кстати, всё оплатила. Коды все у меня записаны были. Я специально за этим в нашу с тобой, Саша, квартиру и ходила. Спасать наш домашний портал от проблем. Так что, не парьтесь, олды[1]! Всё оки!

Она специально настойчиво продолжала называть горгула Сашей, хотя он каждый раз просил её запомнить его новое имя. В этот раз Агр пропустил своё прежнее человеческое имя мимо ушей и, всплеснув руками, радостно воскликнул:

– Вот это да! Геля, маленькая моя, к тебе возвращается память! Какая ты умничка у нас! Ты нас всех спасла от лишних хлопот!

Агр подошёл к девочке и поцеловал в щёчку, а та, обвив его могучую шею, надолго повисла на нём, прекрасно представляя себе, с какой ревностью наблюдает за этим её действием Янка. Девчонка невероятно бесила, и однажды ей всё-таки удалось вывести из себя обожающего её горгула.

Раньше, до появления Гели, рога в их с Агром маленькой семье, не были запретной темой. Наоборот, шутки типа «забодаю-забодаю» процветали, делая эту страшную неразрешимую проблему чуть легче. Ведь если над бедой можно посмеяться, то она становится чуть меньше и кажется уже не столь безнадёжной. Но с присутствием Гели всё изменилось и начало приобретать другой, какой-то пошлый и обидный смысл. Каждое сказанное ей слово было зерном сомнения или раздора. Как-то утром, когда Янка расчёсывала гребнем длинные светлые пряди горгула и заплетала их в косички, глядя на них в упор, девчонка самым наглым образом ехидно заметила:

– Это что ж такого твоей распутной супружнице удалось вытворить, чтобы этакими чудовищными рожищами тебя наградить. Ты никогда не задумывался? Нет?!

Янка впервые видела горгула в ярости, и зрелище это было поистине ужасающее. Он медленно поворотил голову в сторону девчонки, и его глаза вмиг стали звериными, вспыхнув диким неоновым светом. Сдавленно, как будто сдерживая бурю, клокочущую в горле, он прорычал:

– Пошла вон, мерр-ррзавка!..

Янка никогда не слышала от Агра ничего подобного, от его вида у неё поджилки затряслись от страха, на этот миг родной, добрый, любимый стал чудовищем. Гелька же, ничуть не смутившись, удовлетворённо утопила улыбку в ухмылке, и словно выполнив на отлично школьное задание, гордо вышла из зала.

Больше никто в замке на тему рогов, по соображениям личной безопасности, никогда не шутил.

Девушка твёрдо решила найти подход к Геле, ведь жить в состоянии войны было невозможно, либо кто-то третий должен был исчезнуть навсегда. Собрав всю волю в кулак и вспомнив лекции по педагогике, она как взрослый человек решила сделать шаг навстречу первой. Долго думала, с чего начать беседу, как заинтересовать девочку. Чем вообще интересуются дети в её возрасте? А с другой стороны, какой у неё вообще возраст? На вид, конечно, лет восемь-десять, но как оно обстоит на самом деле[N1] ? Может, она уже давным-давно, вспомнив свою прошлую жизнь, в душе стала взрослой женщиной и крутит бывшим сожителем, как хочет. Янка пыталась вспомнить себя в возрасте десяти лет. Она тогда занималась в театральной студии и каждую свободную минуту рисовала целые графические сериалы с продолжениями: «эльфийская школа», «домик гномов», «семейство инопланетян», и т. д.

Покопавшись в закромах древнего сундука, она нашла прелестную старинную фарфоровую куклу-принцессу в роскошном парчовом платье. Янка, используя этот формальный повод для общения с Гелей, пришла в «детскую» с самыми добрыми намерениями. Девочка сидела на широком подоконнике за портьерой и внимательно читала толстый фолиант. Геля отлично видела, что в комнату вошла Янка, но из вредности не поворачивала головы, надменно не замечая её присутствия. Девушка вздохнула и решилась начать разговор:

– Геля, привет! Смотри, что я тебе принесла, – Янка показала свою замечательную находку.

На что девочка лишь презрительно хмыкнула и вновь погрузилась в чтение книги. Янка предприняла ещё одну несмелую попытку:

– Ну, что я тебе сделала, а? Не смотри на меня так сердито, малыш. Давай лучше поиграем, а?..

Геля подняла голову и независимо, будто ничего и не слышала в свой адрес, отрешённо сообщила пространству перед собой:

– А я-то знаю одно нехорошее выражение.

Неожиданно с обезьяньей ловкостью она подскочила к Янке и, прижавшись щекой, выдохнула ей в ухо леденящую струю холодного воздуха:

– Иди на хуу-уу-у…

Вместе с неприличным словом изо рта девочки вырвалась струя морозного воздуха. Янка совершенно обескураженно отшатнулась, взвыв от боли. Казалось не только её ухо, а и половину головы, включая глаз, объял невероятный холод. Девушка непроизвольно села на пол, поджав ноги. Она тёрла замороженное ухо, тщетно пытаясь отогреть, подвывая от страха и боли.

Видя, что задуманный эффект достигнут, Геля захохотала громко и так злобно, словно закаркала ворона. Когда Янкина голова чуть-чуть оттаяла и боль от внезапной заморозки начала отступать, девчонка подошла к ней, глядя сверху вниз. Затем, не отрывая взгляда, горящего злорадным огнём, она резко топнув, одним ударом раздавила голову фарфоровой игрушки. После весело провернулась на каблуке, вдавив мелкие частички, оставшиеся от приветливого кукольного личика, в каменный пол, а затем как ни в чём не бывало вернулась на своё излюбленное место у окна.

Янка решила ничего не говорить горгулу, жалобы на поведение девочки его только расстраивали, а сделать ничего он по большому счёту не мог. Девушка даже стала подозревать, что Агр отчего-то робеет перед маленькой врединой. «Однако же не стоит недооценивать малявку, – думала Янка, – надо отдать ей должное, она неплохо поднаторела в магии. И ведь никто не учил. Похоже, весьма одарённая маленькая ведьма завелась в нашем доме! Ну что ж, видимо, пора звать подмогу».

Девушка решила поселить в замке верных помощниц – свои воплощения, вместе с которыми одолела синего монстра. Уж те боевые подруги быстро найдут управу на распоясавшуюся мелкую шкоду. Справедливо вечное правило – помочь себе можешь только ты сама. К тому же поиски Лёнчика быстрым успехом не увенчались. Тянуть время, переводя замковые часы, скоро будет невозможно. Настаёт необходимость показаться в реальности, иначе её могут хватиться.

Однако Янка продолжала откладывать свои воинственные планы. То ей казалось, что с девочкой ещё возможно подружиться, то она боялась обидеть Агра.

К решительным действиям подтолкнул вопиющий случай. Однажды девушка, в очередной раз решив во что бы то ни стало наладить отношения с Гелей, зашла к ней в комнату. То, что она там увидела, весьма её озадачило.

Вместо кукол и разных милых девчачьих безделушек: заколок, браслетиков, пушистых игрушек − на столе и по всему полу были разложены ужасающие предметы из ведьминского набора. Все эти вещи прозрачно намекали на то, что девочка увлеклась самой чёрной и запретной из всех разновидностей колдовства – некромагией[2]. На каждой вещи, как на экспонате из фондов музея были прикреплены бирки: «Верёвка повешенного. Санкт-Петербург, 1812 год», «Труба медная детская для отпугивания Гарпий. Древняя Греция, доолимпийский период, примерно четвёртое тысячелетие до нашей эры», «Зубы полковника В. И. Краснова, выбитые табуретом при первичном допросе в НКВД. Москва, 1937 год». Посреди комнаты высился небольшой курган из металлических цепей, кастетов с подозрительными засохшими бурыми пятнами, наручников, ножей и заточек, тут же валялись повидавшие виды бейсбольные биты и много чего ещё. Янка ахнула и, позабыв весь заготовленный текст, удивлённо обратилась к девочке:

– Геля, это что? Что за странные у тебя игрушки?

Девочка сидела рядом с кучей, вытаскивая по одному предмету и, внимательно его разглядывая, записывала что-то в своём розовом блокноте, будто вела учёт или инвентаризацию на складе. Общаться с надоедливой тёткой в её планы, видимо, не входило, поэтому она даже ухом не повела. Девушка решила не отставать и вывести Гелю на разговор:

– Геля, я с тобой разговариваю? Ответь мне, пожалуйста!

Девочка демонстративно продолжала своё занятие, не обращая внимания на клокочущую от возмущения Янку. Тогда она подскочила к девочке и, схватив её за руку, громко потребовала:

– Я тебя спрашиваю, зачем ты притащила в дом все эти страшные железяки?

На этот раз Геля, видимо, решив, что от надоеды так просто не отделаться, встала, повернулась к ней и, демонстрируя жуткие инструменты, принялась терпеливо комментировать:

– Вот это щипцы для вытягивания кишок, с борта знаменитой пиратской шхуны «Возмездие» под началом капитана Чёрноборода. А это, – она потрясла в воздухе каким-то капканом с длинными иглообразными зубьями, – это коленодробилка из личного арсенала инквизитора Торквемады[3], – девочка остановилась и выжидательно посмотрела на собеседницу, как бы прикидывая, собирается ли та убираться восвояси.

Но убедившись, что зануда продолжает напрягать её своим присутствием, скептически и одновременно сдержанно вздохнула. Отыскав в куче жуткого барахла [N2] блестящие, странного вида ножницы, явно хирургического назначения, с загнутыми под прямым углом лезвиями, с вызовом глянув на Янку, неожиданно громко гаркнула:

– А это вот для чего! – с этими словами Геля воткнула острые лезвия ножниц больше похожие на иглы сразу в два своих глаза.

Брызнула кровь и красные ручьи потекли по щекам, обагряя белое детское платьице. Янка, словно ошпаренная, отскочила и заорала благим матом, закрывая ладонями лицо, чтобы не видеть ужасающей картины. Однако, не утерпев, в надежде, что это очередной розыгрыш, заставила себя поглядеть на раненую.

Окровавленная Геля, с торчащими из невидящих глаз ножницами, рычала хриплым нечеловеческим клокотанием. Чуть помешкав, она вдруг, растопырив красные от крови руки, медленно пошла прямо на Янку. У той ноги подкосились и отказывались слушаться, ставшие вмиг ватными. Девушка отползала от страшилища не помня себя и лишь тихо поскуливала. Геля подобно Гоголевской панночке из фильма «Вий»[4] слепо шарила по воздуху руками, ища её, наверняка, для того чтобы задушить или сгрызть заживо. Янка ожидала для себя теперь только самого ужасного исхода.

Маленькая безглазая ведьма дошла до лежащей, беспомощной от шока девушки, и, нашарив её обмякшее тело ногой, потянулась к ней. Та не могла оторвать взгляда от надвигающейся на неё беды. Наконец, маленькие холодные руки, испачканные кровью, нашли Янкино лицо. Перед тем как лишиться чувств, девушка услышала уже знакомый переливистый детский смех, топот ног, цокот копыт о каменный пол, охи-ахи, громкие и тихие голоса…

Откачать Янку от глубокого обморока удалось не сразу. Аминта брызгала ей в лицо водой, но та не приходила в себя. Когда страдалица очнулась в кровати, Агр был рядом. Как выяснилось, Геля подсунула ей своего двойника, чтобы как следует напугать ненавистную тётку, которая отняла у неё единственного любимого мужчину. Она давно планировала эту инсценировку и только ждала удобного момента. Сама же мерзавка наблюдала происходящее из-за портьеры тут же, в детской комнате, и ухахатывалась. Именно так она напрямую без обиняков заявила прибежавшим на шум домочадцам. Сатирам пришлось отпаивать Янку успокоительным отваром. Немного придя в себя, Янка заметила:

– Согласись, не каждая малышка сможет сделать своего двойника и напугать до полусмерти меня, большую тётю, которая уже много чего на своём веку повидала.

На что Агр примирительно сообщил, что Геля непременно будет наказана за свои проделки. Убедившись, что с Янкой всё в порядке, он поспешно вышел из спальни, словно сбежав от неприятного разговора. Янка с тоской и раздражением проводила возлюбленного печальным взглядом. Теперь она утвердилась в своём решении: «Так. Ну, что ж, пришло время лететь во Дворец Подсознания и пробудить все мои воплощения. Дольше ждать – смысла нет. Гелечка наглеет день ото дня, входит в силу и становится неуправляемой».

Мы, осколки матриархата, Жмём из слабого мира сок. Джоны, Джеки, Али, Фархаты – На ступнях золотой песок.

Лоб – тамтам и виски – тамтамы. Осторожно! Поберегись! Неолита крутые мамы В каждой женщине, донне, мисс.

Чёрный Хаос хватай за космы! Бьёмся с тьмою, впадая в раж. Ежедневно спасаем Космос. Наш порядок! Порядок наш!

Янка давно не тревожила своих помощниц и успела соскучиться: по боевой подруге Крепкой Орешке, по лощёной хитрой Диве, но особенно, конечно, по малышке. А вот, пожалуй, разухабистую пьяницу видеть ей не слишком хотелось. Надо заметить, что и раньше, когда Янка только познакомилась со своими воплощениями, она не могла смириться с присутствием развязной матерящейся особы, что пребывала в перманентном состоянии – под мухой. Признать, что эта противная хабалка живёт где-то внутри её собственного характера, Янка не могла. Если стреляющей из базуки воительницей или актрисой на съёмках ванильного сериала девушка ещё могла себя представить, то бомжихой, собирающей объедки, банки из-под пива и окурки, она себя видеть категорически не желала.

Но, так или иначе, Его Величество Подсознание выдало Янке в помощницы только такие «версии себя»: вечный внутренний ребёнок, боевая бесстрашная женщина-воин, холёная светская львица и эта опустившаяся алкоголичка. Конечно, черты характеров всех этих воплощений были обострены подсознанием до крайней степени. Вряд ли девушка могла в жизни стать одной из них, пожалуй, кроме десятилетней девочки, которой она была когда-то. Но если подсознание предоставило ей именно такие образы, значит, их черты присутствовали в Янкином характере, хотя бы в зачаточном состоянии.

Она летела, раскинув руки, из озорства пробивая облачную пену и оставляя в ней сквозные дыры. Впереди из-под сиреневого облака струились стрелами вниз золотистые закатные лучи. Закаты и рассветы на Грани были не такими ярками, как в обычной реальности, но сегодняшний вид был невероятно красив. Лучи щедро позолотили поля и рощицы, а ленту реки ещё и обсыпали мириадами сверкающих блёсток. Внизу под ней в сторону дворца Подсознания летела огромная стая неизвестных птиц. По окрасу и размаху крыльев они напоминали чаек. Куда это они так массово мигрируют? Интересно, а вообще чайки разве летают стаями? Да и море далеко отсюда. Глядя на галдящую стаю, Янка задавалась вопросами, ответов на которые [N3] не знала.

Получая удовольствие от полёта и забыв о птицах, девушка спустилась чуть ниже и помчалась над яркими цветочными полянами. Внутри неё словно прыгали и кувыркались весёлые пузырьки, наполненные счастьем. Этот полёт стал долгожданным отдыхом от семейных проблем.

Гора, на которой находился Дворец Подсознания, омывалась рекой Забвения с её вечным плотным молочным туманом. Со всей скорости девушка влетела в прохладную белую взвесь. Густо-зелёные воды морщила мелкая рябь. Будто живые, ползли, клубились над тёмной рекой прохладные облачные сгустки, то проясняя прибрежный пейзаж с плакучими ивами и стайками узких листиков на поверхности воды, то пряча берега, словно занавешивая полупрозрачными шторами. Летя в густой пелене, которую можно было разгонять руками, Янка вспомнила отчего-то бабушкины слова, будто эта река, пересекая Межмирье, становится быстрой и полноводной, падает множеством водопадов и огибает пределы ада.

Туман плыл, танцевал, махал нечётко очерченными ивовыми ветками с берегов, клубился и сворачивался в дымные узоры, приветствуя гостью. Сверху дворец Подсознания виднелся ровным чёрным квадратом. Подлетев ближе, можно было рассмотреть его удивительную форму, напоминающую головной убор выпускника американского колледжа, только кисточки не хватает. Дом стояла на горе, словно академическая шапочка, надетая на лысую голову. Выглядел дворец, как мавзолей из чёрного шлифованного камня, строение не имело ни окон, ни дверей. Квадратный вход зиял тёмной неизвестностью, каждый раз возбуждая мысли о бессмертном творении Малевича[5].

Вся в атласе, вся в пурпуре, Вся под стать пурге и буре, Я спешу на пир. Не давай своих советов. Мне сугубо фиолетов Твой жестокий мир.

Дивным пологом, сломя голову. Впопыхах. Оком-мороком по-над городом. В облаках. Пока! Пока!..

Янка приземлилась около устрашающего входа, который всегда был открыт, но каждый раз готовил входящему либо новую тайну, либо сюрприз с предсказанием. И вдруг увидела, что стая птиц, о которой она только что размышляла, образовала на фоне сумеречного сиреневого неба женское лицо. Портрет, словно нарисованный тёмными точками, был вполне узнаваем – на портрете была она сама. Рот на лице менял свои очертания, будто портрет что-то очень ей хотел сказать. Янка повторила за небесным ликом движение губ и у неё получилось: «Пока-пока!..»

Чтобы не перепугаться больше и не дать задний ход, девушка помотала головой, словно стряхивая наведённый морок. Не давая себе времени на раздумья, зашла в таинственную прохладу мавзолея. За ней с железным лязгом закрылись выдвижные, как в лифте, двойные двери. Оказавшись в кромешной темноте, девушка не испугалась, она уже знала, что будет дальше. Вдоль длинного тёмного коридора по очереди включались огромные голубоватые экраны, на которых начался одновременный кинопоказ.

Янка без труда на ближайшем экране отыскала пухленькую девочку в красном коротком пальто в клетку. Вспомнила, что тогда, в десять лет, она сама себе казалась взрослой и модной. Но теперь-то видно – глупая и нос на кнопку похож.

Второй была найдена «Крутая Орешка», с её экрана неслись выстрелы и крики, стрекотали вертолёты, беспрестанно что-то взрывалось. Янка с маленькой девочкой даже не успели подойти, как мускулистая воительница с экстремально короткой стрижкой, в военном комбинезоне и с автоматом в татуированных руках [N4] выпрыгнула из экрана, не дожидаясь приглашения.

На следующем ярком экране была обнаружена Гламурная Дива, что отдыхала от светских раутов на веранде своей помпезной виллы с видом на океан. Она, видите ли, была не накрашена, и поэтому всем пришлось ждать, пока томная дама выйдет во всём блеске и великолепии.

Затем все вчетвером они бегали от экрана к экрану, но нигде не могли найти последнее воплощение – одутловатую вечно поддатую бомжиху. Наконец, был обнаружен тускло мерцающий экран, который периодически пробивала рябь. На нём с большим трудом просматривалась группа убогих люмпенов, что клянчили милостыню у церковных ворот. Да, это был именно тот антураж, в котором существовало четвёртое Янкино воплощение. Девушка в раздражении спросила у болезных прямо через экран, где их подруга Яна Геннадьевна Стрельцова. В ответ полетело:

– А чё спрашиваешь? Мы чё, в отделении? Пошла на … шалава полицайская!

Пришлось Орешке пригрозить хамоватым выпивохам оружием, но это мало помогло. Каждый участник компании выдвигал свою версию: померла, загребли на кичу, пырнули ножом в коллекторе, а ещё: нашла себе мужика и живёт теперь у него, а с нами знаться не желает. Было ясно, что все они привычно врут, сочиняя на ходу. Но особенно поразила Янку сообщение запитой женщины в грязном розовом пуховике с фингалами под обоими глазами-щёлками. Та по большому секрету рассказала, что Яся, видимо, именно так в данной компании именовали пропавшую, превратилась в большую и красивую птицу и улетела в небо. А главное, что всё это, мол, произошло буквально несколько минут назад.

– А птица какая была? – вдруг спросила Янка, – На чайку похожа?

– Да-да, – последовал незамедлительный ответ, – именно на чайку! А я ещё думаю, на чё она похожа, а она на чайку, да…

– Да кого вы слушаете? Это ж Глюка с Сулимы, она вам ещё не такое расскажет. Вчера в неё ваще чёрт влюбился, а в еённом кармане зелёные человечки живут. Не верьте вы ей, у неё давно башню сорвало, – тут же отрекомендовали подругу сотоварищи.

Экран зарябил, силуэты расплылись, голоса слились, и ничего уже невозможно было разобрать. Наконец, что-то в экране щёлкнуло, и он безвозвратно погас. Янка поняла, что отныне алкогольная зависимость, ей, видимо, больше не грозит и бедняжка Яся навсегда покинула подсознание. А портрет, что сделали для неё в небе неизвестные красивые птицы – прощальный привет от самого неудачного её воплощения. Ничего не оставалось, как отправляться домой – в замок − без забубённой Яси.

Но как только они повернули к выходу, в конце длиннющего коридора открылся ещё один экран. Это было небольшое окошко размером примерно в мужскую ладонь. К экрану была прикреплена большая линза, заполненная водой, для увеличения изображения. Это был телевизор КВН образца послевоенной моды. Янка подбежала к нему в надежде, что подсознание готово показать ей что-то важное о будущем.

Но на экране шли какие-то старинные чёрно-белые мультики. Свирепый минотавр яростно бился в закрытую дверь. Та отчаянно скрипела, чуть ли не рассыпалась под ударами бычьих рогов, но оставалась непокорённой. Минотавр бился изо всех сил, но никак не мог одолеть преграду. Сколько бы Янка ни стояла перед допотопным телевизором, ничего не менялось. Мультфильмом заинтересовалась маленькая Яночка. Подойдя к экрану, она с затаённым страхом спросила:

– А что будет, если страшилище выбьет дверь?

– Ты думаешь, выбьет? – обеспокоенно спросила Янка.

– Конечно! Посмотри, после каждого его удара всё больше и больше гвоздики выглядывают.

Действительно, ребёнок заметил то, что ускользнуло от взрослых. После каждого удара с дверьми происходили едва заметные глазу изменения: между ними и каменной стеной совсем на чуть-чуть, но неуклонно увеличивались щели, из дверных косяков вылезали гвозди, расползались трещины.

_________________________________________________________________________________________

[1] Олды (ударение на «о») – это сленговое заимствование от англ. слова old – старый. Оно используется подростками для обозначения 1) лиц старшего поколения или 2) старых, вышедших из моды вещей

[2] Некромагия, некротика, некромантика – магия смерти, направленная на применение энергии смерти, уничтожение жизненных связей. В некромагии и некротике акцент делается на смерти как на стихии, работа идёт с энергией смерти, некротелами и некрослоем. Некромантия – это предсказательная практика, при помощи умерших и мёртвых (вскрытие покойников, сжигание и бросание костей, вызывание душ умерших и т.д.), основана на общении с миром мёртвых

[3] Томас де Торквемада (исп. Tomаs de Torquemada, или Торкемда; 1420 – 16 сентября 1498 гг.) – основатель испанской инквизиции. Наиболее известен как первый великий инквизитор Испании

[4] «Вий» – художественный фильм, снятый в 1967 году в СССР по одноимённой повести Н. В. Гоголя. Один из лидеров советского кинопроката 1968 года. В 1970-х годах фильм был закуплен для зарубежного проката в США, Аргентине, Финляндии и Франции. Идея экранизации «Вия» принадлежала директору киностудии «Мосфильм» Ивану Пырьеву. Лишь по причине острой нехватки времени он предложил снять картину двум учащимся Высших режиссёрских курсов Союза кинематографистов СССР Константину Ершову и Георгию Кропачёву

[5] Чёрный супрематический квадрат – концептуальная живописная работа Казимира Малевича, созданная в 1915 году, одна из самых обсуждаемых и самых известных картин в мировом искусстве. «Чёрный квадрат» входит в цикл супрематических работ Казимира Малевича, в которых художник исследовал базовые возможности цвета и композиции; является, по замыслу, частью триптиха, в составе которого также присутствуют «Чёрный круг» и «Чёрный крест»

Глава 16 Большой секрет, или Бедный-бедный Лёнчик!

Стайка мальков – суетятся дети. Аквариум их двора. Хочешь, скажу, где зарыт «секретик»? Только не выдавай!

Только вот вдруг, постарев случайно, Плачет душа, кричит! Знаешь, иметь настоящие тайны – Тяжесть, опасность, стыд…

В замок прибыли уже за полночь, Агр встретил весь Янкин отряд с восторгом:

– О! Я уже начал волноваться, а тут такой приятный сюрприз! Всегда мечтал иметь гарем! Спокойно, не разбегаемся, это шутка.

Реакция Гели была не столь радужной. Девочка выглянула из свой комнаты, увидев в коридоре столько неизвестных особ, сначала не могла взять в толк, почему все они так похожи, но в тоже время совсем разные. Янка решила познакомить Гелю с новыми квартирантками замка:

– Познакомься, Геля, всех этих дам зовут Яна. Но для удобства мы договорились так: Это Орешка, это Дива, а это твоя ровесница Яночка.

– Это что, твои неудавшиеся клоны, что ли? Да это ж ваще легкотня – выдуть двойника, и он будет точной копией носителя. Меня прям бомбит! Даже ребёнок может научиться!

– То-то ты нам уже продемонстрировала! О книгах по «Практической магии» можешь забыть! – вскипел Агр, припомнив её последнюю кровавую шутку с участием клона.

Но Янка тихо тронула Агра за локоть, что означало «не кипятись», она решила не ссориться на ночь глядя. К тому же у неё были большие планы на Гелю и обострения отношений нужно было избегать. Со всей теплотой, на которую только была способна в отношении несносной девчонки, Янка принялась объяснять:

– Понимаешь, между примитивным клоном и настоящим воплощением разница такая же гигантская как, например, между допотопными деревянными счётами и новейшим компьютером. Клон способен делать набор простых действий. А воплощения, как бы тебе объяснить, это некие «версии тебя». Они знают всё, что знаешь ты, но у них развиты черты, которые ты могла бы развить, если пошла бы в определённом направлении. Они живут внутри тебя в твоём подсознании.

– Правда? Тупа, я с вас ору[1], а по-моему, они теперь почему-то живут вовсе не в подсознании, а в нашем с Сашей замке! – Геля ехидно хмыкнула и, не дослушав Янкины объяснения, удалилась восвояси, нарочито громко хлопнув дверью.

– Геля остаётся Гелей, – заметила она своим подругам, те лишь понимающе кивнули.

Орешка поселилась в сторожевой башне и решила нести бессменную боевую вахту, охраняя покой обитателей. Дива обошла почти все жилые комнаты замка и остановилась на самых шикарных апартаментах недалеко от купальни. Ей импонировала кровать с балдахином и огромные портреты каких-то королей в высоких париках, оформленные в массивные золочёные рамы. Яночку поселили в маленькой уютной комнатке по-соседству с Гелей.

Все три Янкиных воплощения очень быстро адаптировались к новым условиям. Орешка сопровождала хозяйку в дневных поисках Лёнчика, а в ночь выходила с той же целью с Агром. Дива полностью погрузилась в хозяйственные дела и называла это «вести дом». Ведение дома в основном подразумевало под собой составление меню и корректировку действий клона-бабушки на кухне. Все трапезы теперь по настоянию прелестницы обязательно были совместными. Всё остальное время она посвящала тщательному уходу за собой, физическим упражнением и обновлению замкового декора. Больше всех от неё, конечно, доставалось бедняжкам сатирам, которые постоянно перестилали и стирали постели, перевешивали портьеры, двигали мебель, разбивали клумбы и всё под чутким руководством придирчивой Дивы.

Однако же главная миссия возлагалась не на боевую подругу или прекрасную леди, а на малышку Яночку. Да, пожалуй, это была изощрённая хитрость, использовать десятилетнюю девчушку как двойного агента. Но выхода не было, Янка подозревала, что в ситуации с Лёнчиком виновна именно Геля, и никто иной. Давить на озлобленную девчонку было бесполезно. Ну, не пытать же злючку, в конце концов, обожаемыми ею игрушками, типа щипцов для вытягивания кишок с борта какой-то там пиратской шхуны.

На удивление, план сработал. Хоть маленькая Яночка и была похожа на своё взрослое воплощение, но истосковавшаяся по общению со сверстниками Геля пошла на контакт и теперь день и ночь не расставалась с новой подругой. Одногодка понимала её и, конечно, была ближе и милее, чем все эти непонятные взрослые.

Началось с того, что Геля подарила девочке игрушечную медную трубу, и теперь они гоняли по многочисленным коридорам и закоулкам замка. В их игре «Прятки с трубой» вадящему нужно было не только найти спрятавшегося, а незаметно подкрасться и громко дунуть в трубу, желательно прямо в ухо. Высшим пилотажем считалось именно [N1] напугать громким звуком ничего не подозревающего игрока. И хоть шалуньи производили много шума, но Янка нарадоваться не могла. Геля оставила их с Агром в покое, и это было прекрасно.

Янка провела в замке две недели, в реальности прошло два дня: суббота и воскресенье. Выходные заканчивались. Дальше растягивать время было уже нельзя. Необходимо было показаться в училище. Янке оставалось погостить в замке горгула всего сутки.

До появления Яночки, совместные прогулки с Агром и Гелей были совершенно невыносимы из-за её демонстративного поведения. Она перебивала, не давала Янке говорить с горулом, изо всех сил борясь за внимание обожаемого Саши. Девчонка висла на нём и заставляла бесконечно играть только с ней, вызывая в Янке бессильную злобу и ревность.

Как только Янка пыталась заговорить с Агром, сзади на него напрыгивала Геля, обычно, скорчив персонально для Янки отвратительную рожу, и дразнила, высунув язык. Агр, конечно, этого не видел и, забавлял свою милую малышку. Особенно девочке нравилось, когда горгул брал её на руки и взмывал в небо на своих сильных крыльях.

Теперь их прогулки проходили совершенно по-другому. Девчонки, Геля и Яночка, прятались от всех и предпочитали играть только друг с другом. Лишь иногда вдвоём они шутливо нападали на горгула, а он догонял их, кружил, дурачился, веселясь и смеясь, как мальчик-акселерат. С появлением Яночки жизнь в замке становилась сносной даже в присутствии Гели.

Особенно Янка была рада за Агра. До его инициации оставалось не так много времени, а после обряда вход в замок, где живут люди, ему будет закрыт. Девушка узнала это совсем недавно, и теперь сердце её плакало не только из-за Лёнчика, но и из-за того, что придётся проститься с Агром на неопределённое время. Она наблюдала, как настороженно и даже агрессивно относятся к нему окружающие, и это убивало веру в лучшее.

Однажды на поиски Лёнчика они отправились втроём: Янка, Агр и Орешка. Дело было ночью. Дорога завела их на один из круглосуточных тёмных базаров, на котором они ещё не бывали. Янка показывала торговцам и покупателям магического товара фотографию брата. Они рассматривали, некоторые хотели помочь, но никто ничего определённого сказать не мог.

На оживлённом ночном рынке торговали не только маги, коих можно было отнести к человеческому виду, но и зеленокожие горбоносые ведьмы, словно взятые со съёмок голливудских сказок. Шустрые сатиры и фавны, в основном в качестве прислуги, тащили тюки и тележки за своими зажиточными господами. В отделе морских деликатесов торговлю вели две полногрудые русалки, сидя в больших дубовых бочках и поедая мороженое с запахом кильки.

В киоске с вывеской «Вкусные сумерки» статная вампирша торговала кровью, словно соком. В огромных колбах в виде перевёрнутых конусов с маленькими кранами внизу, по торговой моде советского образца плескались не томатный, яблочный и берёзовый соки, а кровь разных групп. Какая-то драгоценная, особо-редкая кровушка стояла на прилавке отдельно в стеклянном графинчике. Увидев горгула, белокожая продавщица весьма оживилась: «Подходи, милый! Первая отрицательная есть. Свежая! Только сейчас завезли!» Янка с подозрением вопросительно посмотрела на Агра. Он отмахнулся: «Потом расскажу».

Но когда они зашли в элитные ряды, где торговали дорогим магическим товаром, отношение к её возлюбленному резко изменилось. Янка просто кожей почувствовала это. Один горбатый колдун, усыпанный разнокалиберными бородавками, что предлагал учебники магии по сниженным ценам, увидев Агра, просто взбеленился. Не скрывая брезгливости, он громко гаркнул:

– Глаза в землю, горгул!!!

Янку поразило, с какой уверенностью в собственной правоте это было сказано. Орешка уже хотела было наставить на противного старикашку верный калаш[2], но Агр остановил её.

По дороге домой горгулу наконец-то пришлось объясниться. Из его сумбурной и сбивчивой речи удалось выяснить, что после инициации он обречён влиться в стаю себе подобных, которые даже в магическом мире считаются особо опасными и непредсказуемыми существами. Поэтому окрик горбуна был правомерным, это всё равно что вести в толпе собаку бойцовской породы без намордника. Дед просто не знал, что Агр ещё не прошёл инициацию. Да и действительно, смотреть другим в глаза горгулу нельзя, это провоцирует в его породе вспышки неконтролируемой агрессии. После обряда это именно так и будет. Поэтому его виду покидать горгулью колонию не приветствуется, за это можно схлопотать наказание: несколько суток заключения в Тёмной башне.

Да и сама инициация, как оказалось, процедура весьма неоднозначная. После этого «обряда перехода» Агр потеряет личность и станет настоящим горгулом уже не только внешне, но внутренне. Агру предстояла так называемая «Перевоплощающая трапеза», при которой необходимо вкусить плоть врага. На этот случай в «леднике» – продуктовом погребе − хранилось несколько освежёванных туш неких враждебных чудовищ, с коими хозяин замка разобрался ещё будучи человеком, в старые добрые догоргульские времена. Но от того, как пройдёт инициация, зависело будущее горгула. Он мог остаться на самой низкой ступени иерархии, если просто в ночь Большой Луны в тот момент, когда час быка переходит в час волка, вкусит вот такой заранее заготовленный «деликатес».

Но если горгул отведает живой плоти и крови врага в ходе сражения, то он уже будет считаться высшей кастой. Тогда ему будет позволено на какое-то непродолжительное время периодически жить у себя в родовом поместье, в своей семье. А удаляться в горгулью пещеру и жить там придётся лишь два раза в год, пережидая опасные периоды «обострения бешенства», когда, не ровен час, в порыве звериной страсти может не справиться с собой и нанести увечья родным и близким.

Существовала ещё одна, пожалуй, самая редкая и счастливая кастовая ступень горгулов. Это те, кто не только принял бой с врагом и вкусил его плоти, но и одолел высшее магическое существо – служителя адского жерла. Тогда счастливчик становился свободным. Такой обретал власть не только над своей звериной половиной сущности, но и вся колония одноплеменников переходила к нему в беспрекословное подчинение. Однако же все знают, что служители Ада практически неуязвимы и бессмертны. Поэтому за последние тысячелетия свободных горгулов, этаких баловней судьбы, не наблюдалось и в ближайшем будущем их появления ожидать не приходилось.

Для церемонии инициации в качестве Перевоплощающей трапезы на священной горгульей горе уже был заполнен загон с разного рода злобными мистическими существами. На вид многие из них были действительно ужасающи, но имелись и те, одолеть которых было вполне по силам молодым горгулам. Хотя, конечно, увечья, переломы конечностей, крыльев, рогов были на таких мероприятиях не такой уж редкостью. Всё это было рассказано Агром в темноте перед воротами замка. Входя в дом, Янка уже надеялась, что известие о предстоящей Агру опасной битве невесть с кем будет последней неприятностью на сегодня. Но не тут-то было.

Стоило лишь Янке, Агру и Оршеке зайти в прихожую, как к ним навстречу с криком выбежала маленькая Яночка, которая, по-видимому, уже долго ждала их возвращения:

– Я знаю, знаю, где Лёнчик!!!

Тёмный замок отозвалась эхом, повторяя детским голоском: «Лёнчик, Лёнчик». По стенам с небольшой задержкой одновременно вспыхнули факелы, осветив удивлённые вытянутые лица вошедших. Повисла напряжённая пауза.

Прихожая была оформлена в восточном стиле, где напротив друг друга сидели в позе лотоса многорукие индуистские богини из чёрного камня. Над арочным проёмом в тёмно-фиолетовом бархатном футляре за пуленепробиваемым стеклом поблёскивало фамильное Разящее копьё. Широкая лестница с перилами из красного дерева вела на второй этаж. На верхней площадке лестницы белело сразу два маленьких силуэта в длинных ночных рубашках. Яночка кинулась к вошедшим, быстро перебирая ногами массивные ступени.

– Предательница! – словно холодный камень кинула в спину подружке Геля.

– Он в холодильнике для воплощающей трапезы! Это она так сказала, – не обращая внимания на обидное слово, сообщила малышка.

Взрослая Янка с удивлением заметила, что лицо у Агра просто перекосило, такого ужасного выражения она ещё никогда не видела. Кровь отхлынула от лица, и оно стало серым. Он сжал кулаки, взгляд его стал страшен – на миг в его глазах промелькнуло что-то звериное: «Я, кажется, догадываюсь теперь, где Лёнчик. Но если это так…»

– Пойдёмте, пойдёмте быстрей! – схватив горгула за край плаща, Яночка настойчиво потянула его на кухню.

Клон бабушки, сидя на маленьком стульчике, мирно дремал у печки. Они прошли мимо, не разбудив кухарку. Спускаясь по винтовой лестнице Янке с каждой ступенькой, становилось страшнее: «Что там? Жив ли Лёнчик?» Впереди с факелом в руке бесстрашно шёл Агр. Наконец, они оказались в холодном помещении, в котором стояли большие и маленькие ящики с овощами, присыпанные песком, на страшных крюках висели ободранные мясные туши. Деревянные настилы были заставлены рядами из брусков напиленного льда, а в воздухе на высоте примерно полутора метров парили точно такие же льдины. Парящий лёд, однако, слегка светился в темноте и был окутан голубоватым сиянием. Лёнчика нигде не было.

Яночка забеспокоилась и, дёргая горгула за плащ, поинтересовалось срывающимся на писк голосом:

– Здесь должна быть ещё комната. Геля говорила про комнату с огромным зеркалом!

Ничего не ответив, Агр порывисто направился к большой кованой двери в глубине подвала. Янка и Орешка еле поспевали за ним, отталкивая от себя противные холодные мясные туши, что качались на крюках, норовя задеть лицо.

За металлической дверью находилась небольшая комнатка с полностью зеркальной стеной. Четверым вошедшим было тесновато находиться в ней. Никого, кроме них, в крохотном помещении не было. Ну что ж, очередные дикие фантазии и жестокие шутки сумасбродной Гельки. Немного потолкавшись, оглядев все углы и разочарованно вздохнув, они повернули назад не солоно хлебавши.

В моём доме последнем, под сводами чёрных коряг Занавески из тины взмывает подводным теченьем. Золотою икринкой пульсирует сквозь полумрак Негасимой любви моей вечноживое свеченье…

Лишь Яночка демонстративно уселась на маленький пуфик, составлявший единственный предмет мебели этой комнаты. Девочка ни в какую не собиралась покидать ледник. Обхватив себя руками, она ощутимо дрожала то ли от холода, то ли от нервного возбуждения. Янка и Орешка уже стояли в дверях. Горгул подошёл к малышке, собираясь попытаться уговорить капризницу.

– Понимаешь, люди иногда обманывают. А Гелю я обязательно накажу. Пойдём!

– Нет! Она точно говорила, по секрету! Про подвал, про летающий голубой лёд, про комнату с огромным зеркалом! – упорствовала девочка.

Вдруг дрожащее пламя факела в руке Агра осветило тёмное зеркало, почти коснувшись его. В верхнем углу зеркального стекла отражалось то, чего не было в комнате. Голубой ледяной блок парил в воздухе почти под самым потолком. Однако этот лёд существовал лишь внутри зеркального пространства.

Внутри льда Янка увидело нечто такое, что заставило её закричать каким-то дурным чужим голосом, от которого, кажется, струхнула даже бесстрашная Крепкая Орешка. Не помня себя от отчаяния и горя, Янка подошла к зеркалу, указывая на плавающий в зазеркалье лёд. Внутри ледяного бруска был впаян свернувшийся в позе зародыша Лёнчик. Он был похож на крохотного жалкого комарика, что навеки завяз в доисторической смоле, со временем превратившейся в янтарь.

Реакцией на увиденное стала тяжёлая растянутая пауза, которую нарушил выкрик маленькой Яночки:

– Я же говорила, а вы мне не верили!

Предваряя все вопросы и слёзы, Агр первым делом решил успокоить Янку:

– Подожди, Яна, не истери! Ещё не всё потеряно, – с этими словами, Агр протянул руку, которая вошла прямо в зеркало, как сквозь ртутное желе.

От его руки пошли по всей зеркальной поверхности круги, словно от брошенного в воду камня. Найдя торчащую изо льда невидимую верёвочку, горгул потянул за неё и прямо из зеркала в тесное помещение комнатки вплыл прозрачный сияющий голубым ледяной брусок с бледным мальчиком внутри. Его беззащитное худенькое беспомощное тельце не подавало признаков жизни. Несмотря на заверения Агра, Янка не смогла сдержать эмоций, она подвывала, как плакальщица перед гробом покойного, и хотела обнять брусок, чтобы вероятно растопить его теплом своего тела.

– Не смей! – одёрнул её Агр. – Это лёд озера Коцит[3] девятого адского круга. Ты можешь моментально замёрзнуть и впасть в анабиоз от одного прикосновения, а тогда нам придётся размораживать вас двоих, а это, поверь, совсем не простое занятие.

Потом они все вместе летели к бабушке на её островок. Легко, по воздуху плыл брусок с драгоценной «начинкой», горгул тянул его за верёвочку, как малыши возят за собой игрушечные машинки. Маленький страдалец, впаянный внутрь голубого светящегося льда, тихо плыл по небу навстречу своему спасению.

Удивительно, но бабушка не спала: «Будто ночью толкнул кто-то». Зажгла керосиновую лампу и чего-то ждала, сидя у окошка. Увидев внука закованного внутрь ледяной глыбы, старушка, всплеснув руками, тихо запричитала:

– Да, родимый ты мой пикунёнок! Да кто ж это тебя так?!

Затем, словно опомнившись, побежала хлопотать да топить баньку. Уродливые изменения в Саше бабушка словно вовсе не заметила и обняла его, как родного сына. Агр пошёл помогать ей: носить воду в бак, колоть дрова, расщеплять лучины, чтобы огонь в печи занялся быстрее.

Вся обстановка бани была сохранена такой же, какой была при жизни бабушки. На бревенчатой стене висела стиральная доска и три берёзовых веника. На банный полок бабушка поставила жестяную ванночку. В такой, видимо, она купала ещё Янкиного папу, когда тот был маленьким. Светящийся брусок с мальчиком опустили в ёмкость и залили тёплой водой.

– Ой! Это ж лёд-то – непростой! С самого адского донышка взят. Туда только самые-самые отпетые могут попасть. Ох, чую ктой-то тут совсем страшный замешан, – бабушка раздувала огонь в печи и рассказывала, словно сказку. – Ведь самый страшный адский круг – это не пекло вовсе, а вечный холод – Долина предателей. Вот они скрюченные там все в лёд-то и законопачены. А посреди вмёрз сам Повелитель зла о трёх головах. Он, значить, как в полусне, лишь гонит по миру три смертоносных ветра большущими своими крыльями нетопырьими.

– Какими?

– Нетопырьими, ну это значит, как у летучей мыши… только вот размеры его огромны, выше он всех самых высоченных домов, громадней самой высокой горы.

Вошедший с охапкой дров горгул процитировал на память отрывок «Божественной комедии», где великий Данте описывал увиденного им на самом дне преисподней «Мучительной державы властелина», вмёрзшего в лёд по пояс:

Как должно птице, столь великой в мире[4];

Таких ветрил и мачта не несла.

Без перьев, вид у них был нетопырий;

Он ими веял, движа рамена[5],

И гнал три ветра вдоль по темной шири,

Струи Коцита леденя до дна…

Бабушка ушла в дом и велела Янке следить за процессом оттаивания. Но сколько бы девушка ни подливала в ванночку тёплой воды, адский голубой лёд не поддавался, подтаяв лишь совсем немного снизу. Девушка, нетерпеливо суетилась и уже начала волноваться.

Наконец, в баню зашла бабуля, держа в руке обычный самошитый мешочек из простой холщовой ткани. В нём оказалась сушёная трава, попадались лепестки мелких голубых и красненьких цветов. Она с какими-то заговорами принялась сыпать сухие растения в ванночку и лёд стал буквально на глазах потихоньку сдаваться. Его таяние представляло собой странное зрелище: с поверхности воды собирались голубые переливающиеся перламутром пузырьки, похожие на мыльные и улетали прочь через открытую дверь бани в предрассветное небо. Процесс, видимо, обещал быть нескорым, и за ним взялась следить Крутая Орешка. Янка вышла на крыльцо и присела рядом с горгулом.

В отличие от девушек, которые были полны надежды, он выглядел просто убитым. Янка прислонилась к плечу любимого:

– Ты чем-то расстроен? Ты такой ровно с того момента, как мы Лёнчика нашли. Ты что, не рад, что ли?

– Не говори глупости. Я просто не знаю, как расценивать поведение Гели.

– Ой, брось! Да она всегда была мерзавкой. И ты прекрасно об этом знаешь. Но как, как она сумела протащить на Грань живого человека, это под силу лишь настоящему магу и то не всегда получится… Слушай, а может, ей помогал кто-то?

– Меня другое волнует. Сам подлый план её. Понимаешь, я бы просто не простил себе… и она прекрасно понимала, что делала. Ей мало моего унижения. Недостаточно того, что я ношу эти огромные рога, перестал быть самим собой и скоро я, возможно, потеряю свою природу. Геля решила навсегда сделать врагами именно нас, тебя и меня. Этот план, похищение мальчика – это гадостная ревность, чтобы ты возненавидела меня бесповоротно. Горгулы периодически впадают в бешенство и в такой момент не помнят себя от ярости, вкусив живой плоти, они обновляют кровь и успокаиваются.

– Да, я знаю, как психи в период сезонных обострений. Считай, что я уже почти такой же горгул. Знаешь, моей маме доктор сказал, что я шизофреник.

– Нет, это не про тебя. Горгулы, скорее [N2] всего, похожи на маньяков. Я решил сопротивляться своему расчеловечиванию, но никому из моих нынешних рогатых сотоварищей это ещё ни разу не удавалось. Удержаться в этом состоянии от зова живой крови невозможно. Я думаю, нет, я даже почти уверен, она хотела подсунуть мне в такой момент твоего брата. И от этой мысли у меня просто сердце останавливается. Я представил себе эту картину. Думаю, она бы все сделала, чтобы я загрыз мальчика. Не зря он хранился вместе с обрядовыми тушами. Скоро настанет моя инициация, мой первый раз. Я слишком люблю тебя, чтобы подвергать такой опасности. Я всё решил. После инициации мы больше не будем вместе.

– Нет! Значит я тоже стану горгулом… или горгульей.

– Прекрати дурковать. Тебе придётся смириться.

– Никогда!

Они сидели на крылечке бабушкиной бани. Агр обнял Янку не только рукой, но и накрыл сильным тёплым крылом. В светлеющее небо улетали целые стаи голубых мерцающих пузырей, получившиеся из странного льда. Сибирская кошка Мома предприняла несколько неудачных попыток сцапать пузыри ловкой когтистой лапой, но те резко шарахались от неё, не желая быть пойманными, словно обладали разумом.

Наконец, на пороге показалась Орешка, держа на руках порозовевшего спящего Лёнчика, завёрнутого в тёплое стёганное бабушкино одеяло. Янка вскочила вне себя от радости, ей хотелось прыгать и петь во всё горло, хотелось поскорее растормошить мальчика, увидеть его здоровым:

– Сколько он проспит? – спросила Янка у бабушки, которая обтирала батистовым платочком лицо внука.

– В тепле сутки, может, даже больше. Неси его домой, пока глаза не открыл.

В эту секунду Лёнчик приоткрыл веки: «Бабуля…» Он блаженно улыбнулся и снова погрузился в глубокий сладкий сон выздоравливающего ребёнка. В эту минуту он показался Янке совсем маленьким, каким был годика в три-четыре.

Когда бывало особенно туго, Янка в мыслях частенько успокаивала себя тем, что всё происходящее на Грани – не правда, а только устойчивая иллюзия. Но история с Лёнчиком послужила конкретным доказательством того, что Грань порой реальнее и разумней, чем ей представлялось. Бабушка, наставляла:

– Вот прям сейчас и возвращайтесь. У тебя ж ещё учёба, не забывай. Ты ж у меня не пустошница какая-нибудь. Бери Лёнчика и бегите скоренько. А то вдруг здесь проснётся, испугаться может.

Янка наскоро попрощалась и осторожно взяла брата с рук Орешки. Перстень без труда перенёс их с Лёнчиком в кладовку родной квартиры. Видимо, порталы пришли в норму, и Грань возвратила их туда же, откуда и отправляла. По возвращении в реальность, [N3] девушке стало гораздо тяжелее держать на руках десятилетнего мальчика. Не без усилий, но ей удалось перенести его в комнату, не разбудив. Янка осторожно уложила Лёнчика в кровать и поцеловала спящего ребёнка в обе румяные щёчки.

После происшествия горгул долго не мог уснуть и одиноко бродил по притихшему замку, гулко повторяющему его шаги. Дива блаженно спала, ничего не зная о случившемся. Орешка ушла в свою сторожевую башню нести бессменную службу. Сатиры уже проснулись и хлопотали по хозяйству. Только Гели больше не было ни в детской, ни в столовой, ни в зале, ни в библиотеке, ни в купальне. Её не было нигде, вместе с девочкой из шкафа в кабинете горгула вновь пропал первый том «Практической магии», а из прихожей исчезло золотое Разящее копьё...

_____________________________________________________________________________________

[1] Тупа, я с вас ору (молодёжн. сленг) – Тупая, я смеюсь над вами

[2] Калаш (здесь) – 7,62-мм автомат Калашникова (АК), принятый на вооружение в СССР в 1949 году. Был сконструирован в 1947 году Михаилом Тимофеевичем Калашниковым. АК и его модификации являются самым распространённым стрелковым оружием в мире. АК состоят на вооружении 50 иностранных армий. Общее количество всех разновидностей автомата Калашникова на хранении и вооружении ВС РФ на 2013 год составляло 17 000 000 единиц

[3] Ледяное озеро Коцит – согласно «Божественное комедии» Данте, расположено в 9-м круге ада, где караются предатели, в том числе величайшие из них: Иуда, Брут, Кассий. Вмёрзший в льдину Люцифер грызёт их тремя своими пастями. Девятый круг состоит из 4-х поясов. Предатели и изменники, томящиеся в этих поясах, вмёрзли в лёд

[4] Данте «Божественная комедия». Часть I «Ад». Песнь № 34. Круг девятый. Четвертый пояс (Джудекка). Ледяное озеро Коцит. Всего в 9-м круге, где томятся «обманувшие доверившихся», 4-е пояса: в поясе Каина заключены предатели родных, в поясе Антенора – предателей родины и единомышленников, в поясе Толомея – томятся предатели друзей, а в самом страшном поясе Джудекка заключены предатели благодетелей, а так же величества Божеского и человеческого

Глава 17 Скульптурка

Вещал эстет жеманный, белокурый, Сверкая свежим пирсингом в губе, Что гады мужики, что бабы – дуры, А счастье только в творческом труде.

В дыму, истерике, безделье, алкоголе Катился век безумный под уклон. А где-то есть непаханое поле! А где-то неразгруженный вагон!..

В своём художественном творчестве по предмету «Композиция» Янка после средневековых замков резко ударилась в изображение античности. Отныне на её картинах парили пухлые путти, извивались нереиды, выплясывали бесстыжие вакханки, а вдали от всех, на самой кромке обрыва, наигрывая на свирели, сидел одинокий белокурый горгул…

Магическое обучение тоже продвигалось. Оказывается, всемогущая Грань влияла и на земную реальность. Тётя Роза прислала Янке по WhatsApp ссылку на аккаунт некого мага Уграэля, как оказалось, его видеоролики по начертанию сигилл[1] вполне годились к применению. Покопавшись на youtube-канале этого совсем молоденького на вид блогера, удалось обнаружить несложные упражнения из начального курса «Практической магии». Его уроки по активации пентаграмм и возвращению порчи были весьма неплохого уровня. Жаль только, что подписчиков у парня было в разы меньше, чем у кучи невежественных аферистов, промышляющих ведовством в сети. Прав был Гапон, скептически заявляя, что Интернет – большая помойка. Действительно, всё аутентичное, ценное и по-настоящему подлинное отчего-то не входит в предмет любопытства массового пользователя. Янка каждую свободную минутку искала в смартфоне любимый контент и училась у юного мага Уграэля, который, похоже, знал толк в настоящем чародействе.

Она даже подписалась на его страничку ВКонтакте. Этот парень явно был «в теме», однако кто ему позволил выкладывать на всеобщее обозрение сакральные знания? «Надо бы познакомиться с господином Уграэлем поближе», – частенько думала Янка, но не решалась первой написать ему. Да и в самом деле, что она может сказать: ты, мол, пошто, сорванец, запретные заклинания разбазариваешь? А если он наглый и хамоватый, как большинство тех героев, что прячутся под никами, и ответит в стиле Цесарского: «Я твой антен труба качал!» Тогда разговор окончен, больше его на чистую воду не вывести.

Дома всё было – слава Богу. Лёнчик из своих мистических приключений ничего не помнил. Пришлось только в его гимназию и в музыкалку объяснительные записки написать, якобы от родительницы: болел, мол, ребёнок. Открыть правду о том, что ученик проспал недельку закованным внутри ледяной глыбы со дна Ада, было бы честно, но весьма неосмотрительно и глупо. Мальчик вернулся к своей интенсивной учёбе, и его жизнь потекла по привычному руслу. С мамой Ирой отношения оставались странными.

Как-то раз по дороге из училища домой [N1] Янка рассказала Оксане один не очень приятный эпизод из своей жизни. Считая эту добрую и мудрую не по годам девушку своей лучшей подругой, Янка иногда подкидывала ей «на разбор» реально неоднозначные моменты своей биографии. Маме Ире ничего подобного поведать было просто немыслимо. Всё закончилось бы истерикой и внеплановой госпитализацией дочери в психиатричку. После разговора с подругой становилось легче на душе, как после исповеди. Оксана могла разложить по полочкам любую проблему и всему старалась давать объективную оценку. В тот раз Янка рассказала о том, как летом перед зачислением в училище она чуть не стала жертвой изнасилования. Мысли об этом моменте часто тревожили её, не давая уснуть. Воспоминания не растворились в небытие до конца, оставив неистребимый омерзительный осадок. После бабушки и тёти Розы Большая Мать была единственным доверенным лицом. Выслушав внимательно, подруга наставляла:

– Яночка, полагаю, что если ты шаришься чёрт-те где[N2] , по каким-то тёмным улицам, садишься в машины к незнакомым мужикам, то риск быть избитой, ограбленной и изнасилованной в разы возрастает. Ну, а если ты, например, сидишь спокойно дома и пьёшь чай с родной любимой мамочкой, то этот риск неизменно стремится к нулю.

– Да ты что, Ксюша, с ума, что ль, сошла? Ты, наверное, просто плохо знаешь мою любимую мамочку. Поверь, в моём-то случае, всё как раз совершенно наоборот!

Оксана только рассмеялась в ответ. Янка понимала, что подруга клонит к тому, что во многих своих бедах она виновата только сама. Хотя нынче на маму Иру было грех жаловаться. Тигра (как частенько называл её за глаза папа), присмирела и домочадцев доставала по минимуму. После выписки из больницы она заметно изменилась, стала приторно-слащавой, слегка пришибленной, рассыпалась в любезностях, ластилась, словно пытаясь заслужить прощение.

Но для Янки это было сравнительно с тем, как бы о ногу тёрлась матёрая тигрица, прося ласки. Больше страшно, чем умилительно. Но ещё у неё проснулось новое незнакомое чувство – жалость к матери, которое особо обострялось в разлуке. Например, пока маман лежала в больничке, Янка старалась ходить к ней как можно чаще, постоянно думала о ней. Может, потому что чувствовала себя виноватой перед матерью. Ведь в больницу бедная женщина загремела отчасти и по вине дочери-ведьмы, живущей сразу в двух мирах.

Ну вот, вроде бы всё должно быть хорошо, жизнь налаживается: брат дома, мама мурлычет, Саша (пусть и в экзотическом виде) но, по большому счёту, он с ней. Порой Янку даже охватывало острое чувство счастья. Однако, как только мама Ира вернулась домой, девушка поняла, что любовь к ней возможна лишь на расстоянии, а находясь рядом, та безумно раздражает. Казалось, будто женщина заполняет собой всё пространство квартиры, как эгоистичный кукушонок, выпихивая из гнезда других птенцов. Янке буквально не хватало воздуха. Приходилось изо всех сил сдерживаться, как только они оказывались с мамой в одной комнате. После очередной стычки по поводу неправильно повешенной на крючок поварёшки, которая, по мнению мамы Иры, должна висеть только на своём крючке, а не на каком другом, Янка твёрдо решила вернуться на съёмную квартиру.

Из уютного гнёздышка, которое они снимали вместе со Зденкой, девушке пришлось съехать. Теперь квартиру заняла первая в их группе семейная пара – чета Хромцовых. Зденка из-за беременности вынуждена была уйти из училища в академ. Скоро ожидалось рождение наследника великого живописца. Нежная его супруга из рода эльфов теперь почти всё время находилась по их прежнему с Янкой адресу. Без Зденки в группе стало грустно и как-то менее романтично, что ли.

Если бы старый портал был в порядке, то Янка спокойно могла поселиться в Сашиной квартире. Она дважды уже успела наведаться туда. Но портал по-прежнему не пускал её, чем заставлял метаться в догадках и подозрениях. Единственный вывод, который приходил Янке на ум: скорее всего, это проделки вредоносной Гельки.

Среда считалась у студентов-художников днём выброшенным из жизни. Это следовало из учебного расписания. Занятия по средам проходили в корпусе номер два. На самом деле, этим самым вторым корпусом была общага, но не вся, а только несколько кабинетов, плюс здание напротив – обшарпанная скульптурная мастерская с пристроенным к ней гаражом. С утра у жэпэошников[2] числилось две пары скульптуры, а после обеда одна пара физры. В сентябре ещё стояли сухие тёплые деньки, и обычно спортивные занятия у студентов проходили на прилегающем к общежитию стадионе.

Скульптурка, видимо, раньше тоже была частью неотапливаемого гаража, поэтому в ней всегда было холодно и неуютно. В больших грязных ваннах под обляпанным целлофаном хранилась глина для лепки. Периодически её поливали водой, не допуская высыхания, от этого на ощупь она становилась похожей на нечто мёртвое и осклизлое.

Сегодня по плану было завершение скульптурного мужского портрета, который студенты окрестили «башка на подставке». Однокурсники, нацеленные в недалёком будущем на штурм живописного отделения столичной академии художеств, к урокам скульптуры, мягко говоря, не тяготели.

Студенты уже освоили изготовление копий розеток и капителей, выпуклых масок античных богинь, которые все как на подбор обладали носом Храмцова. Теперь им предстояло вылепить объёмный портрет человека, сделав его максимально похожим. В качестве модели посреди мастерской на возвышении сидел суровый лысый дед с густыми сердито сдвинутыми бровями. Позади остались трудоёмкие стадии работы: накручивание проволочного каркаса на деревяшки, набивание болванки, поиск больших форм, оставалось покопаться в деталях. Но именно они-то в конечном итоге и выявляли, правильно ли построил работу начинающий ваятель, а главное, похож ли будет портрет.

Практически у всех ребят скульптурный портрет удался. Есть такие выигрышные для художественного воплощения натурщики с ярко выраженными крупными чертами, которые получаются всегда узнаваемыми.

Учителя скульптуры и анатомии мало радовали его служебные обязанности. Поэтому появлялся он в скульптурке крайне редко, за исключением последнего этапа работы, когда необходимо было выставить оценки, а впоследствии представить коллегам итог обучения «олухов». И это было крайне неприятным обстоятельством, испортившим день с самого утра. Преподаватель Мурат Закирович происходил из славной династии скульпторов, известных по всему миру. Любил работать уединённо в своей уютной мастерской в центре города.

Студентов, а в особенности студенток считал существами низшего порядка, высасывающими из него жизненные соки. Хотя этих самых соков в румяном полнокровном кудрявом великане было с лихвой. Характером Мурат Закирович обладал сложным и неуживчивым. Не ужился он даже с собственными обожающими его родителями. Однако ж нужно было весьма постараться, чтобы к середине жизни оказаться не в столичном модном вернисаже рядом с легендарным папой – главой династии скульпторов-монументалистов, а в заштатном городишке. Да ещё ко всему, прозябать на копеечной должности преподавателя всеми презираемой, как ему казалось, скульптуры и откровенно ненавидимой анатомии. На самом деле, конечно, всё было не так ужасно, как ему виделось. Но в те моменты, когда мнительность и обида на весь мир грызли и терзали его особенно злобно, Мурат Закирович уходил в длительный «творческий отпуск», что неизменно завершался лишь вызовом на дом доктора с капельницей.

В периоды, предшествующие туманному забытью, когда ежедневные выпивки ещё позволяли являться на работу, особо досаждало ему общение с женской частью мирового сообщества, а в особенности вверенной ему студенческой группы. В такие дни потомственный скульптор ясно осознавал только одно: все эти противные, тупые, ехидные девицы плевать хотели на скульптуру, на анатомию, а главное на все его старания и на него самого. Ведь знания и практические умения, которые он в них с таким трудом вкладывал, будут тут же забыты и похерены сразу же по окончании курса. И надо отдать должное проницательности учителя, отчасти он был прав.

С каким упоением мастер лепил бы сейчас или высекал из камня смешного доверчивого медвежонка, а, может, пару озорных мишек-братишек, или огромного медведя, нет всё-таки лучше всего – маму-медведицу с медвежатами. В конце концов, пластическое изображение любого представителя медвежьего семейства, которое ему всегда так великолепно удавалось. Он и сам напоминал большого неуклюжего косолапого шатуна, который ещё не до конца проснулся от зимней спячки.

Но вместо надёжного укрытия от жестокого непонятного мира в родимой берлоге-мастерской ему приходилось тащиться с больной похмельной головой в корпус номер два. Там слоняясь, будто гризли в клетке зоопарка, пережидать бесконечно растянутые академические часы под прицелами насмешливых взглядов беспощадных малолеток.

Гульнур из-за конфликта с возлюбленным Дедом пропустила занятия в среду на прошлой неделе, когда шла основная работа. «Да, а что?! Просто не пришла и всё, а пусть поволнуется. А то ишь, разбаловался!» – беззаботно решила миниатюрная гордячка. Однако ей самой пришлось горько пожалеть о своём легкомыслии. Несуразный огромный шар из глины отличался от почти завершённых работ однокурсников и никак не хотел поддаваться маленьким, почти детским ручкам Гульнур.

Можно было пойти привычным путём, обратиться к Тарасу, тем более они буквально вчера очень бурно и жарко помирились. Оставался всего час до сдачи работы! Но на помощь Деда рассчитывать не приходилось, потому как неотёсанный увалень и известный грубиян – «Мура Закилдырович» − неотлучно тёрся неподалёку. Обиднее всего то, что в другие дни он мог вообще не показываться в мастерской, а тут как на зло [N3] торчит, словно кость в горле.

С каждой минутой Гульнур расстраивалась всё больше. В её огромных детских карих глазах за круглыми очками предательски блестели слёзы. Она прекрасно видела, как невыгодно отличается сделанный ею портрет от скульптур одногруппников. Да и портретом его можно было назвать лишь с большой натяжкой. На работе девушки были лишь едва намечены глазницы. Глыба лба – чрезмерно выпукла, словно опухоль, что на потеху публике не преминул прокомментировать Цесарский: «Так вот ты какой, патриотизм головного мозга!» Да ещё и эти несуразные уши, прилепленные двумя толстыми варениками к раздутому глиняному черепу-уродцу. У всех ребят скульптурные головы в точности повторяли размеры головы натурщика, а у Гульнур глиняная башка получилась несоразмерно огромной и устрашающей.

Мурат Закирович с понурой неприкаянностью слонялся от одного рабочего станка к другому, с нескрываемой тоской взирая на глиняных клонов сердитой мужской головы. Наконец, не выдержав пытки учебным процессом, мастер ваяния и зодчества ретировался. В ту же минуту Тарас Григорьевич подскочил на выручку к возлюбленной Гульнур. Он, конечно, как мог, старался исправить ситуацию, но увы, время стремительно истекало, а портрет старика был ещё совсем сырым.

Измучившись с неподдающимся глиняным комом, девушка в крайней степени раздражения выместила всю свою нервозность на ненавистной болванке, наметив большим стеком лишь основные формы. Прочтение закостенелого сюжета получилось весьма авангардным, так как теперь скульптура состояла в основном из углов и плоскостей. В результате портрет представлял собой устрашающего вида оторванную голову инопланетного существа, в два раза превышающую привычные человеческие размеры. Лик его был поистине ужасен! Пришелец явно имел милитаристические цели в отношении обречённых землян, это можно было прочесть по его злобно изогнутым бровям, безгубому рту, искривлённому в презрительной усмешке, и носу формы клюва гигантского орла.

Безжалостный Цес втихаря подписал тонким стеком сзади на подставке со скульптурным портретом неопознанного инопланетного захватчика фамилию скульптора, якобы изваявшего сей шедевр, и название самой работы. Гордая подпись гласила: «Гульнур Церетелли “Портрет мальчика, вонзающего себе занозу, чтобы не идти на физкультуру”».

Пришло время оценки трудов. Ребята расставили по периметру мастерской свои столы-станки с глиняными головами. Перед началом просмотра работы оценил сам натурщик. Неприветливый критик с придирчивым вниманием осматривал частокол серых мужских голов. Портрет, выполненный Храмцовым, привёл сдержанного на вид старика в полный восторг: «Эх, вот бы мне на могилку такой памятник. Красота!» Зато подойдя к авангардной работе Гульнур, дедок скорчил брезгливую гримасу: «Эт что ж за страсть такая?! Квазиморда! Ужас!» Под конец тирады дед смачно плюнул, поставив жирную точку на карьере скульптора-неумехи. Бедняжка Гульнур, услышав столь безапелляционный приговор, совсем упала духом. Она вжалась в угол, сняв вмиг запотевшие очки, отчего её раздетые детские глаза придали лицу душераздирающую незащищённость.

Наконец, с задержкой на двадцать минут, в мастерскую вернулся Мурат Закирович. Он успел поправить здоровье, а заодно и настроение чекушкой беленькой. Взгляд его заметно потеплел, а в движениях появилась вальяжная расслабленность. Всем, не глядя, он сходу вкатил по трояку, всё равно эти бездари большего не заслужили. От столь молниеносно и эффектно произведённой акции мщения, видя расстроенные вытянутые лица учеников, его настроение улучшилось до уровня «Мурат Всемогущий».

Он уже хотел было покинуть каторгу и обитель зла, как называл сие место, но вдруг узрел нечто совершенно невероятное. Подойдя к работе Гульнур, преподаватель впал в долгий ступор. Тут его, по-видимому, хорошенько торкнуло на старые дрожжи. Одновременно с облегчением похмельного недуга на него снизошло озарение и вселенское человеколюбие. Осоловевший взгляд мастера выхватил из расплывающейся реальности несомненный шедевр, смело интерпретирующий образ. Только по-настоящему творчески одарённый художник мог увидеть в простом бесхитростном дедульке – персону масштабную и поистине героическую. Скульптор на какое-то время онемел от нахлынувшего на него чувства высшего эстетического экстаза:

– Вот оно! Во-от!!! Настоящее художественно прочтение! Не тупо копировать модель, а суметь разглядеть внутреннюю суть человеческой души, скрытую от всех – вот в чём сила настоящего таланта!!! Чьё?!

– Моё, – еле слышно мяукнула ошарашенная Гульнур и в ужасе спряталась за Тараса.

– Высший балл! Пять! С плюсом!!! – гаркнул Мурат Закирович и поспешно ретировался, пряча слёзы поверженного учителя, которого превзошёл его собственный ученик, точнее, что ещё невероятнее, – ученица.

Ребята ещё немного постояли, пожимая плечами и переглядываясь, как бы вопрошая: а что это вообще было? Хотелось верить, что после этого урока, угрюмый скульптор-женоненавистник изменит своё мнение о бесполезности студенток в освоении великого искусства скульптурного портрета. Затем в том же недоумении, словно покоряясь судьбе и стоически терпя её удары, отправились на физру, где их ожидали не меньшие испытания…

_________________________________________________________________

[1] Сигилла (от лат. Sigillum – печать) – символ или комбинация нескольких конкретных символов или геометрических фигур, обладающий определенной магической силой

[2] ЖПО – аббревиатура названия живописно-педагогического отделения художественного училища

Глава 18 Лыжню!

Человеческие стайки на трамвайных остановках Зябко жмутся и, конечно, жалки в дарвиновском смысле. Называть себя творцами – очень ловкая уловка, Мы – всего лишь обезьянки, научившиеся мыслить…

На самом деле прозрение Мурата Закировича произошло вовсе не из-за выпивки, а благодаря Янке. Ей просто стало жаль бедняжку Гульнур. Поэтому в тот момент, когда скульптор подошёл к её недоделанной работе, Янка решила просканировать мастера в лучах второго зрения. Вихревой поток в районе красной чакры у Мурата Закировича был залеплен тёмной негативной субстанцией. Янка просто направила на него золотой луч и очистила крошечный красный торнадо в районе копчика мужчины.

Энергетический вихрь, избавившись от мерзких пут, в благодарность, сию секунду завертелся с нормальной для здорового человека скоростью. Это совпало с великим прозрением мастера. У преподавателя сразу улучшилось не только настроение, но мировосприятие вдруг прояснилось. Негативные нашлёпки мнительности, злобы, неприязни исчезли, и он вдруг увидел, что мир прекрасен во всём его разнообразии. «Может и пить теперь бросит, – подумала Янка, – и, дай Бог, женится, наконец».

Студенты нехотя брели под начало учителя физкультуры Егора Николаевича, что представлял из себя ещё большего чудака, чем скульптор, недаром их связывала нежная и крепкая дружба. Однако вместо бега трусцой вокруг футбольного поля, учитель нагрузил студентов более важным и полезным заданием. Нужно было прибраться в недавно отремонтированном хранилище спортинвентаря. Заветный схрон физрука располагался на первом этаже общаги, рядом с входной дверью. Студентам предстояло расставить за перекладину у стены лыжи, что были свалены во дворе как дрова. Их необходимо было протереть, рассортировать по размерам, подобрав к ним соответствующие лыжные палки и ботинки. Внутри кладовой девочки Нюся и Гульнур занимались сортировкой предметов более разнообразных: мячей, спортивных гранат, обручей, скакалок, и др.

Сам тренер, постоял полчасика, с деятельным раздражением приглядывая за никчёмными художниками, у которых при полной спортивной бесперспективности, вдобавок оказалось, что ещё и руки растут не из положенного места. Лыжи падали, ботинки подолгу не могли обрести пару, а лыжными палками Цесарский с Арменом фехтовали за углом общежития, затеяв мушкетёрский турнир. Некоторое время физрук пытался руководить, направить, так сказать, процесс в деятельное русло. Он беззлобно покрикивал то на одного, то на другого бездаря. Показывал куда и как нужно расставлять спортивный инвентарь. Но не выдержав удручающего зрелища того, как криворукие эстеты, безуспешно пытаются закрепить ботинки в лыжные крепления, Егор Николаевич, в сердцах сплюнув, отправился в скульптурку навестить Мурата. Тот с утра жаждал подлечиться, а эта цель всегда их здорово сближала.

Занятие спортом, а точнее возня со спортивным скарбом, происходила перед общагой. Студенты постоянно сновали со двора в кладовую, потому входные двери в общежитие были открыты и зафиксированы кирпичом. Юные живописцы сидели, скрючившись, протирая ботинки тряпицами и закрепляя их на лыжах. В этот момент они напоминали колонию шимпанзе, что разбрелась по поляне, полакомиться дикими ягодами.

Увидев, что физрук скрылся в скульптурке, Цесарский и Армен оставили фехтование, так как без угрозы быть пойманными суровым наставником, это занятие лишалось романтической остроты. Мушкетёры решили присоединиться к основному боевому отряду, занятому сортировкой снаряжения. Как на беду, на пути охальника Цеса попался низкорослый и худенький Перепёлкин. Его вид сзади был столь соблазнительно миниатюрным и беспомощным, что Мишка не смог устоять от искушения. При взгляде на товарища ему пришла в голову идея новой каверзы.

Цесарский подошёл сзади к сидящему на корточках Перепёлкину, что тщетно пытался застегнуть лыжные ботинки, которые априори не подходили к выбранным креплениям. Прильнув к спине товарища и обхватив его, сцепил длинные руки у того под коленями. «С задней стороны бедра» уточнил бы Мурат Закирович, что слыл бездушным тираном не только в обучении ваянию, но и по предмету «Анатомия человека». Хулиган Цес сжал и без того низкорослого парня как пружину, превратив в какого-то карлика. Подняв его прямо перед собой, ступнями вперёд, Цесарский обездвижил бедного субтильного сокурсника, выставляя его полностью зависимым от недоброй воли оккупанта. Но и этого хохмачу показалось мало. Не унимаясь, он потащил живой груз по коридору общаги, бесцеремонно вламываясь в двери каждой жилой комнаты на этаже с наигранно наивным вопросом:

– Скажите, пожалуйста, а где здесь лыжи выдают?

Ошарашенные такой наглостью братаны, только хлопали глазами, ведь формально пинал дверь ногами не Цес, а закованный в его подлые железные объятия, бессильный что-либо изменить Перепёлкин. В свою очередь узник коварного захвата сначала пытался вырваться, потом громко орал и матерился, угрожая смертной карой. Однако, когда дело дошло до вышибания дверей женской половины, Перепёлкин вошёл во вкус. Он только обречённо похохатывал и упорно твердил: «Это не я, чессослово!» Застав перепуганных первокурсниц за обеденной трапезой Перепёлкин даже решил как-то оправдаться за свой нелепый вид, но от волнения перепутал буквы в словах и выпалил: «А у вас сар или сохоль есть?»

Со стороны могло показаться, будто долговязый немного придурковатый, но тем не менее, заботливый брат несёт младшего братишку, потому как ребёнку срочно приспичило сходить «по-большому». Вот и мечутся бедолаги, тыкаясь во все двери, в тщетном поиске туалета. Только вот из-за суматохи или по неопытности, братья забыли спустить младшему штанишки. Однако, если бы они всё-таки не забыли про эту деталь, то страшно даже представить реакцию невинных первокурсниц на столь ошеломительное вторжение.

Эксцентрический дуэт вдоволь потешился над аборигенами общаги. Под конец шоу Перепёлкин даже решил не мстить вероломному захватчику, ведь они славно повеселились. Когда жилых комнат на первом этаже больше не осталось, клоунская пара решила передохнуть и присоединился дальнейшему разбору спортинвентаря.

Цесарскому, как натуре деятельной и предприимчивой, спокойно на месте никогда не сиделось. Поэтому, примерив лыжи и взяв в руки палки, он несколько раз пробежал в таком виде по коридору первого этажа. Лыжи громко шлёпали по деревянным половицам. Один раз у Мишки даже получилось удачно, оттолкнувшись палками, проехать небольшое расстояние, скользя по старому полу. При этом лыжник, видимо, самоотверженно рвался к финишу, истошно горланя на всю общагу дурным голосом: «Лыжню! Лыжню!!!» Ответом чемпиону были только сердито захлопывающиеся двери комнат, да нелестные замечания по поводу его умственных способностей. Бедные жители первого этажа уже не чаяли, когда же, наконец, у этой беспокойной группы будущих преподавателей живописи закончится урок физической культуры.

Работа близилась к концу. Лишь изредка Цесарский набрасывался на кого-нибудь из одногруппниц сзади, и уверяя, что, мол, у нас длинные руки, бессовестно щекотал. Особенно ему понравилось забавляться этим с Гульнур. Девушка не выносила щекотки, она кричала, вырывалась и хохотала, пока не начала громко икать. По этому поводу ни преминул высказаться сегодняшний напарник Цеса по трюкам Женёк-Вулкан-Перепёлкин. Не просто студент, а ещё и фронтмэн группы «Зубы врозь», которая, надо заметить, в последнее время сильно тяготела к рэпу.

Мои внуки на Чукотке[1],

Моржей щекочут до икотки!

Вид ре-е-едкий, вымирающий,

– Этот морж икающий!

Удивлённо заметив, как вдруг раскатисто рассмеялся его вечно серьёзный и неулыбчивый друг Гапон, который раньше к беготне и хохмам в группе относился со сдержанным презрением, Перепёлкин тут же выдал:

И тут у изотэрика

Случилася истэрика…

Музыкант, после феерической проходки по этажу в виде живого придатка к Цесу, был явно в творческом ударе и, не задумываясь, выдавал на-гора тексты новых хитов. Забава пришлась по вкусу всем, кроме Деда и, конечно, икающей Гульнур. Решив вступиться за возлюбленную, Дед прекрасно понимал, что словесная перепалка с Перепёлкиным или, тем более, с Цесарским окончится не в его пользу. Тарас Григорьевич действовал спонтанно и использовал то, что первое подвернулось под руку. В последние полчаса Дед занимался комплектацией хоккейной амуниции, поэтому подойдя к Цесу он ловко натянул ему на голову хоккейный шлем и тут же ударил по нему клюшкой. Шлем потешно повис на Мишкиных розовых ушах.

Так как головной убор, встретил неожиданную преграду в виде лопоухих ушей Цесарского, то наделся на голову не до конца. По этой причине звук получился, словно ударили по пустой кастрюле. Ребята дружно покатились со смеху. Посыпались предположения: там что совсем пусто (?), мы так и знали, и т.д. В этом была доля злорадства, потому как обижен и высмеян Цесарским был практически каждый в группе, а некоторые неоднократно и систематически. Самому же ему редко перепадало становиться мишенью для насмешек.

Однако этот выпад со стороны Деда, показался Цесарскому неоправданно грубым, поэтому в отместку он подбежал к кучке обмундирования, которым занимался Тарас Григорьевич и, ухватив связанные между собой хоккейные коньки, забросил их на ветку тополя. В этот момент из-за угла скульптурки показались друзья-преподы. Мурат Закирович о чём-то оживленно беседовал с физруком. Было понятно, что сейчас к группе вернётся Егор Николаевич. Времени для отмщения злобному Цесарскому у Деда не оставалось. Поэтому, не теряя ни секунды, отважный Тарас Григорьевич полез на дерево вызволять вверенные ему хоккейные коньки. От страха и волнения Дед мастерски совсем по-молодецки одолел высоту и даже дотянулся до коньков, но вот слезть не успел.

В этом дурацком положении – на дереве с коньками на шее пожилой староста группы был замечен преподавателем. Бывший тренер по лёгкой атлетике Егор Николаевич был весьма впечатлён увиденным. Во-первых, физрук даже не подозревал, что седой студент Бондаренко столь ловок, силён и не так безнадёжен, как он думал. А во-вторых, за каким чёртом тому понадобилось лезть на дерево, да ещё с таким утяжелением как коньки? Однако ж к любой инициативе в двигательной активности среди этих малоподвижных изнеженных увальней Егор Николаевич относился с одобрением.

Перепёлкин, раскочегарившись сегодня не на шутку, решил, что никто не объяснит ситуацию лучше, чем он. Поэтому пояснил происходящее так:

Любовь пришла… и всё тако-о-ое[2]... Наш Диду лезет на секвойю!

Тарас Григорьевич степенно, не роняя достоинства, слез с тополя, и унося в кладовку последние вещи, наглядно показал Цесарскому его дальнейшую участь, зловеще резанув себя по шее ребром ладони. Бесстрашный Цесарский нарочито театрально изображая смертельный испуг, судорожно схватился за горло обеими руками и сдавленно прохрипел: «И вырвал грешный мой кадык!..»[3]

Просто лета песня спета. Не воротишь в горло звук. Тёмный парк до света где-то Заплетает ветви рук.

Стих тихонько затухает, Как на сердце маята. Убывает. Убивает. Глаз бездонных пустота.

Под дождём, под старой аркой Ночь за пазухой согрей. Подождём с тобой подарков От других календарей…

Пока Янка была занята своими магическими путешествиями по иным мирам, жениха у неё уводили прямо-таки из-под носа. Игорь Гвоздев решил, что раз Янка его бессовестно динамит, то он волен задружить с Большой Матерью. Та же в свою очередь, желая наказать любвеобильного Армена, участливо откликалась на Гвоздевские ухаживания. Их объединяла дружеская забота о душевном здоровье Янки. Как-то увидев Игоря во дворе училища, Оксана после дежурных приветствий, спросила:

– Слышал у Янчика, мама в той же самой жуткой больнице лежала?

– Так, значит у них это семейное, – вынес приговор Игорь, – чуть и меня не втянула в свою дурь!

– А ты можешь быть жестоким, – с грустью, отметила Большая Мать.

Дни опустели, кроны деревьев постепенно становились прозрачнее. Дворы наполнило неповторимое осеннее благоухание: запах прелой листвы перемешивался с дымом. Теперь Игорь снова по вечерам ошивался в училищном дворике с той лишь разницей, что ожидал он теперь не столько Янку, а главным образом Большую Мать. Парень не прятался, наоборот, он пытался попасть на глаза бывшей возлюбленной, видя в этом особый смысл. По его мнению, он пытался выдернуть девушку из мира иллюзий и вернуть в реальность. Однако в самой глубине души, ему, конечно, нравилось вызывать ревность у дурочки, зацикленной на своих глупых выдумках.

Янка всё видела и понимала, но без признания Игорем существования Грани, всё их общение теряло всякий смысл. Тем более теперь, когда у неё снова есть Саша пусть и в виде горгула. «Да пусть хоть в каком виде! Он всё равно навсегда будет любимым и единственным для меня!» – заключила Янка. Назрел момент решительного объяснения.

Когда возвращаясь из второго корпуса, девушка заметила на лавочке знакомый силуэт, она подошла, чтобы расставить все точки над «i».

– Игорь, я понимаю тебя. Ты просто не созрел чтобы принять мою версию реальности. Я тоже не сразу приняла. Дело в том, что если ты продолжаешь отрицать то, что был на Грани, отрицать то, что ты видел наших кураторов в Башне Светлых, я вынуждена буду с тобой расстаться. Надеюсь, эти разногласия не помешают нам остаться в нормальных, на сколько это возможно, отношениях. Можешь ухаживать за Оксаной, можешь делать всё, что пожелаешь. Но только больше не считай меня, пожалуйста, своей девушкой. Это было лишь твоим заблуждением, и я снимаю с тебя эту обузу. Но если ты готов признать увиденное тобой на Грани как реальное, то, пожалуйста, не стесняйся и, не теряя времени, сообщи мне об этом. И тогда, уверяю тебя, твоя жизнь круто изменится.

Игорь смотрел на Янку, как на чумную, явно осознавая, что та несёт полный бред. Он даже струхнул чуток, вдруг, она возьмёт и укусит его за нос. А что ей будет? У неё и справка, поди, на все случаи жизни имеется. И что вы, мол, хотите? У пациентки острый приступ шизофрении. Так что оставайся парень без носа, а мы её немножко подлечим и снова отпустим, чтоб она на улице всех подряд перекусала. Вслух, однако произнёс другое:

– Долго ты эту тираду заучивала? Не созрел! Версия реальности! Лишь твоим заблуждением! Раньше ты проще выражалась, – с плохо скрываемой обидой заметил Игорь.

Словно не замечая его досаду, неожиданно, Янка заговорила совсем о другом:

– Игорь, я тебя хочу попросить. Можешь, ты сделать для меня одно дело? Ну, хоть в последний-препоследний раз. Я ведь целый день в училище. А тут просто очень-очень надо в ЖЭУ зайти. Узнать нужно по поводу Сашиной квартиры. Там большая задолженность по коммуналке накопилась. Разузнай, пожалуйста, что там да как. Может они уже в суд подали? Пыталась звонить им вчера, а они мне сказали, что по телефону мы таких справок не даём. Ты скажи, что ты Агранович Александр Серафимович, просто паспорт забыл. Вдруг выйдет? Или, например, хочу, мол, эту квартиру купить, пришёл узнать, нет ли за ней долгов. Хорошо? Я просто не знаю, как это всё делается и обратиться мне больше не к кому…

– Ладно уж, схожу завтра на перерыве. Адрес: улица Светлова, дом пятьдесят один «А», квартира номер семь. Помню ещё. Отзвонюсь короч.

Игорь повернулся и пошёл, не дожидаясь Большой Матери. Быстрый и резкий уход парня больше напоминал бегство. По его быстрому торопливому шагу и вдруг ссутулившейся спине, Янка поняла, что ему больно. Сердце её сжалось от сострадания и жалости, но ничего исправить она уже не могла.

В этот вечер Янка и Оксана с другими братанами, как обычно ехали одним автобусом. В салоне состоялся привычный аттракцион с Цесарским в главной роли. Цес вновь истошно орал на весь салон чтобы Большая Мать никого не подпущала к драгоценным грудям. Когда ему удалось занять сидение, резко прикинулся спящим, с храпом и бульканьем. Проходящему мимо Тарасу Григорьевичу он нарочито громко, как глухой глухому объяснил: «Диду, я тоже ветеран Куликовской битвы, так что на ножках постой. Хрена с два я тебе место своё законное уступлю! Понял?!» После этой яростной тирады – вновь впал в слишком громкий сон.

Вместе со студентами этим же автобусом возвращался с работы их старый знакомец, излишне раскрепощённый натурщик Эдуард. За время своего недолгого служения искусству, он успел поменять нескольких пассий из числа юных художниц, а нынче же удачно пристроился под бочок к одинокой скучающей преподавательнице дизайна, имеющей шикарную жилплощадь. Стал бывший стриптизёр основательным, деловитым и подумывал над открытием собственного бизнеса. Разведённая дизайнерша замотивировала молодого любовника тем, что обещала купить тому новенький Лексус. По этой причине мечты и чаяния Эдика в последнее время были посвящены именно автомобильной теме.

Озабоченный натурщик рассказал возмутительную с его точки зрения историю, которая должна была вскрыть социальные язвы в столь коррумпированной сфере, что связана с получением водительских удостоверений. Пройдя все мученические круги обучения, заплатив в загребущие гибэдэдэшные лапы немыслимые для скудного бюджета провинциального альфонса деньги, он наконец-то получил вожделенный документ. Каково же было разочарование, когда парень увидел в своей фамилии досадную ошибку, допущенную малограмотными служаками. Вместо «Вигандт» простые парни из службы дорожной безопасности написали, не слишком заморачиваясь, просто «Вигант» без всяких там «дт» на конце.

Но дальнейшая история из трагедии превращалась в фарс. Клокоча в праведном гневе, Эдик нервозно жаловался и возмущался одновременно:

– Ну, я психанул, конечно. Пришлось пошуметь в начальственных кабинетах. Не без этого. Говорю, что, мол, олухи ваши тупоголовые понаписали! Вы посмотрите, фамилию правильно не могут списать. Я, видите ли, ВиганДТ, а в моё удостоверение какой-то незнакомый мне господин вписан! Нет, и что вы думаете?! С таким-то скандалом, кое-как заставил их переделывать. Вчера прихожу за новым водительским, а там, знаете, что красуется?! Вот сами читайте! – натурщик выхватил из нагрудного кармана куртки документ, и продемонстрировал его с тем яростным остервенением, с коим, наверное, разгневанный спортивный арбитр суёт под нос красную карточку зарвавшемуся футбольному хулигану. На пластиковом удостоверении заглавными буквами было впечатано: «ВИГАНДТ ЭДУАРДТ».

Все, кто прочёл новую интерпретацию имени обиженного натурщика не могли удержаться от улыбки. Некоторые силились изобразить сочувствие, а то и возмущение от столь явной несправедливости, но чуть погодя, всё равно прыскали от вырывающегося на волю смеха. Пострадавший, честно говоря, и не ожидал получить искреннего сочувствия от такого мутного народца, как художники. Он просто выпускал пар:

– Нет, вы представляете, это ведь они мне на зло! Уверен, именно, на зло сделали! Хайпанули дебилы…

Автобус следовал по неизменному наезженному маршруту. Шум в салоне потихоньку стихал, братаны выходили на своих остановках. Вскоре забылась и эта леденящая душу история и вся подоплёка с ошибками в документе. К предприимчивому училищному жиголо, что переходил от одной дамы к другой, крепко прилепилось вычурное прозвище – Эдуардт и редко кто из аксакалов мог потом вспомнить почему собственно, кличут его именно так.

Натурщик, надо отдать ему должное, сделал неплохую карьеру, но отнюдь не в бизнесе, как ему мнилось когда-то, а в области совершенно иной. Одна из многочисленных дам его большого сердца, выбилась в тренды и стала известной на Западе галеристкой, куда и выписала себе нашего красавца на полный пансион. На этом великий натурщик не остановился и вскоре попал на содержание к весьма обеспеченной миссис, правда, бесконечно далёкой от области изобразительного искусства.

А пока, казалось, время в маленьком непритязательном городке словно остановилось. Ничего не менялось, даже пыль, кажется, лежала нетронутой годами, а вечная лужа на пешеходном переходе центрального проспекта не пересыхала никогда. Ветшали и осыпались фасады некогда добротных завидных домов. Аллеи постепенно редели, теряя листву, газоны кое-где были уже подёрнуты ржавчиной, а по утрам землю скромно припудривала стыдливая изморозь. Где-то незримо, в длинных сумерках, в первых утренних заморозках дышала беспощадная, мучительно долгая, неминуемая зима. Всё вокруг стремительно старело и умирало вместе с природой.

Улицы заметно опустели, а в некогда оживлённых дворах и на детских площадках лишь темнели сгорбленные сиротливые силуэты. Казалось город заполонили убогие больные старцы, призывающие смерть как избавление. Но ни одинокие горести стариков, ни их внезапные кончины на фоне стремительно нищающей и ожесточённой жизни не могли тронуть съёжившиеся сердца горожан, которые не привыкли ждать от судьбы праздников и уже смирились с неизбежным угасанием.

Вечером следующего дня Янка неторопливо вырисовывала клён, что каждый день наблюдала из окна собственной комнаты. Дерево было уже изображено на десятках набросков и домашних этюдах, успев порядком поднадоесть, но, чтобы справиться с ожиданием нырка на Грань, нужно было срочно чем-то занять руки. К тому же мама Ира никогда не лезла к дочери с изматывающими бытовыми поручениями, если та была увлечена «художеством», а это Янка считала большим плюсом. Поэтому завершив одну зарисовку знакомого с детства клёна, решила взяться за новую. Неожиданно позвонил Игорь Гвоздев:

– Ну, слушай, ходил я туда. Хорошо эта контора от универа недалеко. Так тётки на меня там наорали сначала, что, мол, столько времени за квартиру не платили, что даже электричества там уже третий месяц как отключено. Хозяйка ваша, говорят, вернулась из заграницы, все долги погасила. Я от неожиданности спрашиваю, какая, мол, хозяйка? Одна тётя мне с квитанции читает: Агранович Ангелина Георгиевна.

– Ангелина! – удовлетворённо повторила Янка, – Ангелина значит.

В этот момент у Янки в голове что-то зашумело, а в висках случился столь болезненный спазм, словно в мозг вонзилось сразу несколько острых игл. Едва не закричав, она моментально нажала на телефоне «отбой» даже не успев поблагодарить парня за оказанную услугу. Дойдя до дивана, судорожно обхватила голову руками. Боль отпустила, но шум остался. Девушка долго не могла его идентифицировать. Теперь это было не давление, не боль, не спазм, а нечто другое. Наконец, она поняла, что этот глухой стук, словно кто-то огромный страшный с разбегу бьётся всей тушей в дверь. В самый момент удара в её голове что-то сотрясалось, а едва успокоившись, вновь подвергалось нападкам невидимого врага, что пытался вторгнуться в её черепную коробку.

Янка давно не принимала лекарств, выписанных лечащим психиатром. Испугавшись, она выпила двойную дозу. Через некоторое время шум стих. Теперь это стало похоже на то, будто в голове у неё раздувают кузнечные меха, или кто-то пытается играть на дырявой гармони. Отчётливого звука не было, только волны приглушённого шума, словно воздух с силой выходит, сотрясая что-то внутри головы.

___________________________________________________________________

[1] «Мои внуки на Чукотке…» – стихотворение Игоря Проскурякова

[2] Весна пришла! И всё тако-о-ое... Влез Ломоносов На Секвойю…– стихотворение Игоря Проскурякова

[3]И вырвал грешный мой язык – строка из стихотворения А. С. Пушкина «Пророк» («Духовной жаждою томим…»)

Глава 19 Подвиг и безумие

Я сгусток энергии, верный одной лишь надежде. Из небытия всё кричу вам надрывно, как альт, Что время придёт, и мы снова схлестнёмся, как прежде, Когда я вернусь, прорасту − как трава сквозь асфальт…

Геша так и не смог изжить привычки мерить время земными категориями: минутами, часами, сутками. Этот временной отсчётон чувствовал где-то там у себя глубоко внутри и ещё не утратил его, как большинство его нынешних соседей по Аду. Несмотря на то, что здесь не было ни Солнца, ни Луны, только серая туманная хмарь. По Гешиным предположениям прошло почти шесть дней. В его тревожном сознании затеплилась надежда на то, что страшный синий монстр не вернётся вовсе. Но он ошибся. На исходе шестого дня Геша заметил неясное синеватое пятно, поднимающееся к жерлу остывшего вулкана. Мерцающая клякса то появлялась на тропинке внизу, то исчезала, скрываясь за скальными глыбами.

Притаившись за каменным выступом, Геша с нарастающим страхом следил за приближением ужасного существа. На этот раз монстр явился не с пустыми руками. Он тащил с собой устрашающий трезубец, о назначении которого невозможно было подумать без содрогания. Именно такие орудия рисуют в назидание пастве на иконах и фресках, изображающих наказание бесами грешников. Крюки, трезубцы и топоры на длинных рукоятях сделаны из чёрного, неизвестного земной науке сплава. Адские инструменты никогда не лежат без дела. Ими бесконечно цепляют, рубят, протыкают и загоняют в котлы с кипящей смолой обезумевших узников, обречённых на вечные страдания и боль. Гешу пробирал нервный озноб, руки его задрожали.

Меж тем монстр деловито, будто опытный дорожный работяга, подошёл к крышке, закрывающей жерло, и стал подкапывать её трезубцем. Он работал им столь яростно, что из-под острых зубьев то и дело вылетали мелкие камешки. Проделав небольшое отверстие между крышкой и твёрдой каменистой почвой, монстр вставил в него рукоять трезубца. Затем навалившись на инструмент всей тушей, принялся, как рычагом, приподнимать тяжёлый груз.

Геша ясно осознал, что в этот раз монстр, вооружённый адским трезубцем, непременно одолеет преграду. Тогда может случиться непоправимая трагедия с Янкой. Ведь даже сейчас в пылу борьбы с тяжёлой крышкой чудовище неустанно повторяло имя его дочери с лютой ненавистью и кипящей пеной, капающей из пасти.

Увидев, что монстр вот-вот справится и сдвинет плиту, Геша не помня себя выскочил из укрытия и, прыгнув с возвышения на синюю лохматую спину, стал бить монстра острым камнем по голове. Тот без труда отбросил Гешу, словно шутя, как кошка сбрасывает со спины расшалившегося котёнка. Монстр презрительно глянул на безумца и, разинув клыкастую пасть, зашёлся диким утробным гоготом, что с гулким эхом распространился по всей горной гряде.

Просмеявшись, он, недолго думая, размахнулся и с возгласом: «Да будет боль!!!» вонзил в Гешу беспощадный трезубец. Все три пики насквозь пронзили несчастного, пригвоздив того к каменистой породе. Свет померк в его глазах от дикой, невыносимой боли. Геша не ожидал, что он, оказывается, ещё может так остро чувствовать. Монстр, потешаясь, высоко поднял Гешу, словно копёшку сена на вилах. Затем с выражением крайнего отвращения отбросил подальше, как ненужную ветошь.

Не опасаясь рецидива со стороны сбрендившего жителя Лимба, чудовище вернулось к прежнему занятию. Ведь ни одному здравомыслящему демону даже на ум не могло прийти, что какая-то мелкая пустяшная душонка из разнеженных земель кромки Адаспособна на повторное нападение, да ещё после показательного удара. Здесь, на периферии, местных бесы даже пальцем не трогают. Вот они, видать, и обнаглели от вседозволенности, решил Ражье. Но, несмотря на страшный урок, Геша повторил свой отчаянный прыжок. Вцепившись в холку врага, он вновь, с ещё большей одичалой силой, колотил камнем его могучий бесчувственный череп.

Геша никогда бы не поверил, что он, маленький скромный человек, который всю жизнь до дрожи боялся собственной жены, может вот так сутками бороться со свирепым чудовищем. Тот уже и протыкал его трезубцем, рассекал его голову камнем, срывал с него лохмотьями кожу и отрывал его слабые конечности. Каждый раз, крича и рыдая, под безжалостными когтями и зубами осатанелого зверя, Геша думал, что он больше не выдержит пытки. Но как только синий палач отбрасывал его прочь, как безжизненную тряпичную куклу, по неписаным законам Ада его слабая плоть вновь срасталась, раны затягивались, и Геша снова и снова шёл на монстра.

Искромсанный, неоднократно убитый и неизменно возрождающийся страдалец вновь заставлял себя встать, поднять камень и воевать с врагом, в тысячи раз превосходящим его по силе. Наконец, монстр всерьёз озверел от жалких потуг назойливого коротышки, который никак не давал ему заниматься важным насущным делом. Ражье был одержим большими захватническими планами, а тут надо же было прицепиться этому надоедливому шибздику. С налитыми синей кровью глазищами зверь раздражённо отбросил трезубец, решив разобраться с дерзким чудиком окончательно и бесповоротно.

Синий монстр терзал и грыз Гешу, пока не разорвал на десятки кусков, многие из которых проглотил, дабы не допустить скорейшего возрождения сумасшедшего дохляка. Оставшиеся фрагменты Гешиной сущности он с остервенением разбросал по разным сторонам подножия горы. Теперь можно было с уверенностью сказать, что назойливый безумец больше не помешает ему проникнуть в жерло потухшего вулкана.

Янка из-за интенсивной учёбы могла посещать замок Агра только в выходные. Каждый раз при должном упорстве можно было растягивать время на Грани до двух недель. Если в один и тот же час с долей погрешности до минуты отводить длинную стрелку магических часов на двадцать четыре оборота назад. Фамильный замок Аграновичей располагался в срединной территории чуть ближе к Тёмной стороне Грани. Поэтому там почти всегда было туманно, чернильно-чёрная ночь наступала рано, а вот полноценного дня почти не было. На небосклоне Межмирья бессменно царили сразу две гигантских Луны. Точнее, дальняя из них была планета Земля, а на её фоне мерцала вечная печальная спутница. Казалось, будто это бледное лунное лицо в широкополой голубой шляпе наблюдает за суетливой жизнью перекрёстка всех миров. Примерно в четвёртом часу пополудни в земном исчислении на жителей предместья уже накатывала дрёма. Бабушкин же летающий островок с беленьким домиком парил на Светлой стороне, там, наоборот, большую часть суток царствовал день, а ночь была скоротечной и не такой непроглядной.

Гостя у Агра, Янка каждое утро, когда света было хоть немного больше, делала домашние зарисовки и писала этюды. Сюжеты её работ вызывали удивление, а у некоторых однокурсников даже раздражение. «Нет, ну где, где ты видела такие статуи? Это что у тебя дома имеется столь вычурный антикварный: подсвечник, стул, подстаканник, письменный прибор?» – сыпались на её голову многочисленные вопросы. Неожиданный вывод однажды сделала Лора: «Да она, эт-самое, чисто списывает с репродукций старых мастеров, вот и всё!» Эта версия полностью устроила как одногруппников, так и саму Янку.

Когда в дальнейшем у неё на графической или живописной работе появлялся старинный предмет или мотив из интерьера замка, она признавалась, что будто скопировала с картины неизвестного мастера Западной Европы. Валентин Валентинович, призывал работать с реальной натурой и не слишком увлекаться копиями: «Посмотри, как прекрасна и разнообразна наша действительность! Найди и покажи красоту сегодняшнего дня!» По причине растягивания суток в Межмирье на выполнение домашнего задания у Янки было гораздо больше времени, чем у остальных ребят. По этому поводу мастер группы не переставал удивляться работоспособности студентки Стрельцовой и всегда хвалил её за это на просмотрах, а она, устыдившись, опускала глаза.

Приближались выходные, Янка предвкушала встречу с любимым. Квартиру она не успела снять, да и средств у неё на это пока не накопилось. Поэтому она сказала маме Ире, что уедет к девочкам в общагу, мол, они скинулись со стипешки на натурщицу и собираются писать домашние этюды. «Телефон отключу!» – предупредила Янка, но её, кажется, и так никто не собирался искать. «Всё равно мама Ира не бросится проверять. Ведь по большому счёту, ей совершенно безразлично, что там с дочкой творится. Для неё всегда важен и любим был только один ребёнок – Лёнчик, её опора и надежда. И в этом ему можно было только посочувствовать, потому как внимание мамы Иры было гораздо невыносимее, чем её безразличие!» – размышляла Янка. Вспомнив о брате, она поставила на него максимальную магическую защиту, прежде чем отправиться на межмирские каникулы.

Шум в её бедной голове не прекращался ни на минуту. Иногда Янке даже казалось, будто она слышит слабые стоны и плачь. «Главное, чтобы голоса не начались!» – девушка хорошо помнила, как убеждённо твердили её сокамерники по психиатрической больнице: «Ежели голоса начнутся, то всё, считай – капец! Голоса – неизлечимы!» − и вот теперь к своему ужасу понимала, что болезнь реальна, она не дремлет, а лишь набирает обороты.

Голоса и шум в голове окончательно выбили Янку из колеи, в последнее время она не могла думать ни о чём, кроме этого. Не слишком ожидая получить вразумительные ответы, девушка решила задать вопросы о состоянии своего здоровья магической записной книжке. Письменный диалог выглядел так:

Янка: Откуда этот голос в моей голове?

Записная книжка: Дальняя окраина Лимба, практически граница Ада и Межмирья, точнее − жерло вулкана Каменный дракон.

Янка: Чей голос я слышу сейчас в своей голове?

Записная книжка: Голос принадлежит узнику Ада, место приписки сущности – третий уступ Верхнего Лимба. В прошлом – мужчина, Стрельцов Геннадий Евгеньевич (далее, как в анкете, шли подробные сведения о месте и обстоятельствах смерти, которые дополнялись объёмным приложением со списком добрых прижизненных дел, совершённых данной персоной, и проступков ).

Янка: Почему он кричит?

Записная книжка: Сущность периодически подвергается побоям и нанесению увечий со стороны демона второго разряда Ражье по прозвищу Индиго – одного из младших помощников Плутоса, стража четвёртого круга Ада.

«Плутос, Плутос…» – повторила Янка, припоминая первую часть «Божественной комедии»[1], которая теперь стала её настольной книгой. Подробные описания Данте Алигьери, путешественника по загробному миру, находили своё подтверждение на Грани, жаль только, что написано всё было сложным витиеватым старинным слогом. «Кажется, в четвёртом круге наказывают жадин, – усмехнулась девушка. – Там вечный спор ведут скупцы и расточители: скупые собирают камни, а расточители их разбрасывают. Взбешённые этой взаимоисключающей страстью, узники Плутоса периодически воюют стенка на стенку (скряги против транжир), кидая друг в друга камни, как школьники снежки. Так вот, оказывается, откуда ты родом, мой давний синий враг. И чином-то бедолага не шибко вышел. Теперь понятно, почему ты так из кожи вон лезешь. Неприятно, наверное, вечность ходить в младших помощниках, Ражье? Да ещё с твоими-то раздутыми амбициями! Спасибо, дорогой друг Данте, и что только бы мы – межмирские скитальцы − без тебя делали?! Отличный путеводитель написал!»

Единственный пропускающий её в Межмирье портал функционировал только рядом – в кладовой собственной квартиры, а для этого нужно было как-то замылить недремлющий родительский глаз. Но Янке повезло, ждать пришлось недолго. В пятницу вечером мама Ира ушла к соседке, дабы в очередной раз за бокалом-другим вина обсудить её несчастную, загубленную, всю без остатка отданную детям и мужу-алкашу жизнь.

_______________________________________________________________________________________

[1] «Божественная комедия» (итал. La Commedia, позже La Divina Commedia) – поэма, написанная Данте Алигьери в период приблизительно с 1308 по 1321 год. Настоящая средневековая энциклопедия научных, политических, философских, моральных, богословских знаний. Текст нагружен множеством символов, смыслов, мистических толкований. Признаётся величайшим памятником итальянской и мировой культуры. Поэма делится на три части: «Ад», «Чистилище» и «Рай», – каждая из которых состоит из 33 песен. «Божественная комедия» – плод всей второй половины жизни и творчества Данте; это его последнее и самое зрелое произведение. Согласно трактовке, загробный мир состоит из ада, куда попадают навеки осуждённые грешники, чистилища – местопребывания искупающих свои грехи грешников и рая – обители блаженных, святых и праведников. Данте детализирует это представление и описывает устройство загробного мира, с графической определённостью фиксируя все детали. События комедии излагаются автором от первого лица. Во вводной песни поэт рассказывает, как он, достигнув середины жизненного пути, однажды заблудился в дремучем лесу и как его любимый древнегреческий поэт Вергилий, явился к нему на помощь по просьбе умершей возлюбленной Данте – Беатриче. Избавив Данте от диких зверей, преграждавших ему путь, проводник Вергилий предложил совершить странствие по загробному миру, дабы избавить Данте от душевных страданий по погибшей возлюбленной. Вергилий сопровождал Данте по девяти кругам Ада и по уступам горы Чистилище, у ворот Земного Рая (на вершине горы Чистилище) Данте ожидала Беатриче, которая показала ему все десять небес Рая. В произведении автор подробно описывает якобы увиденное им

Глава 20 Проделки таинственного шутника

Я хочу, чтоб приснилось тебе, будто я умерла, Надо мною сомкнулись холодные тёмные воды. Руки слабо взметнулись, как два утомлённых крыла, Как речные растения в предвосхищенье свободы.

Чтобы ты ощутил всю бездонность случайных потерь, И глаза цвета ночи взглянули из вечных пределов, Но совсем не ценил, то, что стало бесценным теперь, И чего никогда уже заново не переделать…

Обычно Грань переносила Янку на дорожку, ведущую к замку, но нынче что-то капитально сбилось в запредельном компьютере. С недавних пор прямо из старого шкафа девушка попадала на поляну рядом с густыми кущами – владениями Большого Бема – вожака немногочисленной колонии йети. Седой и подозрительный ко всем людям Бем пока не привык к регулярным появлениям на его территории посторонней самки человека. Поэтому тяжело вздыхая, словно исполняя утомительную обязанность, он показал Янке из густого орешника огромную дубину. Несмотря на то что потрясал он ею очень уверенно, девушка знала, что йети на неё не нападут, ведь она тут своя, а дубина – это так, для острастки, чтоб не забывали, кто в лесу главный. На убелённой длинными седыми прядями голове вожака по-прежнему сверкала драгоценная корона, которую он, очевидно, с лёгкостью отобрал у какого-то наследного монарха или очередного эстрадного псевдо-короля.

Когда Янка подлетала к замку, то увидела, что Агр ждёт её перед воротами. Девушка в прямом смысле слова упала с неба в его жаркие объятия.

– А ты как узнал, что я к тебе тороплюсь?

– Сердце подсказало.

– Не, ну скажи, правда, как?

– Да тебя наша Крутышка-Орешка ещё на подлёте в подзорную трубу заприметила.

Янка рассмеялась от души, конечно, она и забыла, что в этих хоромах живут три её воплощения. Однако с первых минут пребывания она поняла, что произошли радостные перемены – у ворот были разбиты благоухающие клумбы, а вдоль замковой стены тянулся цветущий розарий. Судя по изменениям в обстановке помещений, присутствие трёх Ян и пары слуг пошло их общему дому на пользу. Внутри неприступного каменного замка стало не только вполне современно, но местами даже уютно. Янка охала и ахала от восхищения и, конечно, догадалась, что все замечательные метаморфозы произошли благодаря стараниям Дивы.

Теперь в комнатах и коридорах средневековые стены были облагорожены множеством современных вещей, которые гармонично вписывались в интерьер с изысканным вкусом и выдумкой. В арочные проёмы, что раньше навевали скуку своей серостью, теперь были встроены аквариумы с разноцветными рыбками. Появились постеры, часы, многочисленные семейства маленьких подушек, современная мебель и другие милые безделушки.

К тому же слуги-сатиры регулярно протапливали камины. В залах больше не было сырости, что всегда придавала суровым чертогам прохладную неприветливость. Янка заметила, что Агра не радуют преобразования в отчем доме. Он стал мрачным и неразговорчивым. С каждым днём это его состояние только усугублялось. Он подолгу тренировался, поднимал тяжести, стрелял из лука, боксировал, нещадно избивая подвешенный на кухне мешок с песком.

Однако Янку беспокоило не только плохое настроение возлюбленного. Она стала замечать, что кто-то, может, не нарочно, делает ей мелкие пакости. Соль в чае вместо сахара, слишком холодная вода в бассейне, перепеченный ужин, да всего не перечесть. Сначала девушка отчитывала за это служанку. Но добрая и трогательная Аминта со слезами на глазах уверяла, что ничего подобного не подстраивала любимой хозяйке. У Янки не было сомнений в том, что и сатиресса, и её супруг абсолютно искренне и с обожанием относятся ко всем обитателям замка. Знала она это, конечно, не со слов сатиров, что славятся лукавством и склонностью к аферам, а потому что неоднократно сканировала их вторым зрением и задавала вопросы магическому блокноту.

Записная книжка давала исчерпывающие ответы на любой вопрос, даже если он касался совсем тёмных сфер. Но тут вдруг почему-то на некоторые, в общем-то, совершенно пустяковые вопросы: «Кто насыпал в чай соль вместо сахара или подпилил ножки Янкиного стула?» − магические листы предпочитали не отвечать или, что ещё подозрительнее, давали расплывчатые уклончивые формулировки, типа: «Такова жизнь… Судьба и на печке найдёт… Фортуна тебе сегодня не благоволит, детка… Это тяжёлый рок (не музыка, увы!), и т. д.»

Агр только неопределённо пожимал плечами, да и вообще его мало сейчас волновали всякие бытовые мелочи. Надвигалась страшная дата инициации, от которой так много зависело. Всё чаще улетая в самый непроглядный ночной час, он посещал своих новых сородичей по племени. Неожиданно сошёлся там с одним молодым горгулом Бёрдом, которому предстояло пройти тот же обряд. В одну из таких ночей, когда Агр пошёл размять крылья, Янке долго не спалось. Чтобы не лежать в кромешной тьме, она выпустила из магического перстня микроскопическую голубую искру, которой хватило, чтобы зажечь все свечи в спальне.

Намереваясь понежиться в их огромной с Сашей кровати, девушка решила что-нибудь почитать перед сном. Иногда, по старой привычке, она за глаза или в своих мыслях продолжала называть любимого Сашей, хотя ему было больно слышать своё прежнее имя.

Янка взяла с полки тяжёлый альбом, где историки-искусствоведы Грани (представляете, такие, оказывается, и здесь тоже наличествуют!) толковали о том, что многие сюжеты картин, известных в Янкиной реальности, написаны художниками-путешественниками по разным мирам. Но если в человеческом социуме эти полотна считаются фантасмагорическими, то авторы исследования утверждали, доказывая на конкретных примерах, что произведения были созданы именно с натуры.

Как один из таких пилигримов был представлен живописец Иерон ван Акен[1], прославившийся в XV веке и одновременно активно в те годы, посещавший иные пределы. До сих пор знатоки и любители искусства не перестают недоумевать и удивляться тому, как посреди эпохи Возрождения вдруг возник родоначальник сюрреализма. На самом деле, доказывали сразу несколько межмирских учёных, этот художник ещё в четырнадцатилетнем возрасте получил мультипропуск на Грань в обмен на бессмертную душу. Одна дерзкая фурия с манией величия из первого пояса Флегетона (первый уступ седьмого адского круга) метила продвинуться по карьерной лестнице, решив, что сама может стать «ловцом человеков». Однажды охочий до всего, что щекочет нервы, юный ван Акен нарисовал по глупости на стене увиденную во сне фурию, чем и открыл проход адской твари в свой мир. Вот и повадилась та наведываться в семейную мастерскую к безусому подмастерью.

Всё шло замечательно, контракт был подписан и скреплён кровью. Но извечная фаустианская[2] история повторилась. Юный Иерон мотался по Межмирью, летал и наслаждался тем, что простым людям неведомо, пока не занесла его нелёгкая в Срединный Ад. Легкомысленная фурия, ослеплённая амбициями, не учла главного, парнишка, которого она уже считала лёгкой добычей, был художником, и к тому же очень одарённым. Весьма впечатлившись страданиями грешников и зверствами бесов, он стал писать без остановки, выплёскивая на полотна свои внеземные впечатления. Его картины потрясли современников, хотя многие считали его безумцем. Впрочем, это участь практически всех гениев.

Картины Адских мук на его полотнах выглядели столь ужасающими, что многих, кто видел их, привели к вере. В конце жизни художник стал очень набожным, забросил магию и нелегальные путешествия. Стал много самоотверженно работать, писал алтарные триптихи, которые его соотечественники называли зримыми нравоучительными притчами. В результате живописец-мудрец стольких людей вдохновил уверовать в справедливость Небес, что в час последнего исхода Ангелы Верховного чина отбили его душу у лукавой, но невезучей фурии.

Далее после текста шли красочные факсимильные репродукции картин мастера. Особо привлекла составленная художником «Энциклопедия монстров Огненного пояса в картинках». Девушка с интересом рассматривала, как в адских тварях причудливо соединялась живая и неживая натура. В едином организме срастались части животного, человеческого тела и предметов, например: андрогин-барабан-черепаха, мужчина-удав-саксофон, женщина-свинья-сумка, и др. К каждой картинке шли комментарии учёных-монстрологов, как в любой научной энциклопедии или учебнике по биологии: как называется данный экземпляр, ареал обитания, функции, способ размножения и т. д.

Разглядывая чудовищ, место которым только в голливудских ужастиках, Янка удивлялась: неужели художник и вправду их видел, тут немудрено с ума сойти. Вдруг она услышала тихое стрекотание, будто где-то в углу запел сверчок. Однако этот необъяснимый звук, что умеют издавать лишь насекомые, становился громче и приобрёл низкие зловещие ноты. Янка почувствовала волны угрожающей вибрации, словно началось небольшое землетрясение. В ногах на полу за кроватью шевельнулась тьма, точно там ожил, заворочался крупный зверь.

Янка поджала оголённые ноги и закуталась в одеяло. У неё ещё оставалась надежда на то, что это, видимо, местные насекомые горазды стрекотать намного громче обычных земных. Но тут девушку встряхнуло от явно ощутимого толчка, словно кто-то боднул кровать или на неё наехал маленьких детский автомобильчик, на коих любят рассекать мальчишки со своими папами в парковых аттракционах.

Томительный, тянущий душу звук, на секунду прервавшись, разбежался щекочущими змейками по углам комнаты и возобновился, многократно усилившись, словно на помощь к одному сверчку примчался десяток таких же неугомонных вестников надвигающегося кошмара. Янка с ужасом ожидала, что сейчас из-под кровати вылезут растревоженные её интересом адские создания, типа: мужчины-удава-саксофона или женщины-свиньи-сумки. Девушка смотрела прямо перед собой, боясь шевельнуться.

Над задней стенкой широкой кровати показались две живые антенны, они то шевелились, то вдруг замирали, словно прислушиваясь. Вслед за антеннами-усами с тем же зловещим стрекотанием показалась чёрная голова размером с ванночку для малышей. Янка не стала ждать, пока покажется всё остальное, судорожно придерживая правую руку, чтобы та не слишком дрожала, она прошептала татуированной трясогузке на своём запястье: «Лети в большую сторожевую башню к Орешке. Скажи ей, чтобы быстро бежала сюда и пусть оружие не забудет прихватить!» Нарисованная птичка без труда отделилась от кожи, покачав изящным хвостиком, вспорхнула и исчезла в замочной скважине.

Тем временем чудовище решило не мешкать и показаться во всей красе. Темнота заклубилась, ожила, выпуская из себя жуткое нечто. Тёмная живая гора росла, росла, росла, заслоняя собой свет свечей. Их пламенные язычки качнулись, словно в ужасе отшатнувшись от увиденного, и разом потухли. В живых остался лишь самый дальний огонёк, что уцелел в подсвечнике у самой двери. В тусклом свете одинокого огарка выросло чудовищных размеров насекомое. Это был поистине царь всех тараканов, куда там попали ручные Мадагаскарские или Корней Чуковский со своим «Тараканищем». Если взять во внимание, что Янка с детства страдала необъяснимой фобией относительно насекомых, то ужас кратно усиливался с каждым мгновением.

Она, невольно приоткрыв рот, смотрела на продолжающийся рост чудовища. Его длинные как шпаги усы уже достигли потолка спальни. Если бы монстр решил отдохнуть на их раздольной царственной кровати, то полностью на неё он бы вряд ли поместился. Но, видимо, именно эта крамольная идея и пришла в его тараканью голову. Словно только теперь разглядев Янку, он полез на неё, шаря впереди себя усами, как слепые ощупывают путь белыми тросточками. Девушка заорала, будто её режут.

Её громкий крик на какую-то секунду или две остановил гигантского прусака. Но немного подумав и пошарив в воздухе усами, жук продолжил наступление. Одновременно до Янки дошло, что не нужно дожидаться подмоги, необходимо спасаться самостоятельно. Страх сковывал движения, но она повалилась набок в сторону левой кроватной панели и скатилась на пол. В тот же миг жирная чешуйчатая туша грузно рухнула на постель, прямо на шикарные розовые шёлковые простыни, что с любовью стелила в их с Агром любовный альков нежная Дива.

Янка не сразу заметила, что плюхнулась на осколки стекла, которые почему-то были, как специально щедро рассыпаны по полу. Рука от локтя до запястья и левое бедро были посечены острыми гранями и кровоточили. Разум застилал ужас, и она не чувствовала боли. В дверь остервенено стучали. Перепуганная Орешка, видимо, билась уже давно, потому как колотила ногами. Янка снова удивилась, ведь она точно помнила, что дверь на ночь не запирала, а теперь путь к спасительнице преграждал огромный средневековый кованый засов. Девушка ринулась отворять подруге дверь, не замечая, что ступает босыми ногами по режущим осколкам. Пробегая мимо кровати, где, довольно урча, возлежала чудовищная туша, она почувствовала до судорог отвратительное прикосновение колючих лап насекомого, что оставили на её правой ноге несколько болезненных царапин.

Однако подлетев на стук, и уже намереваясь отодвинуть тяжёлую задвижку, она увидела, что теперь на том месте, где была дверь, висит огромное зеркало. В растерянности девушка, не веря своим глазам, даже ощупала его. В магическом зеркале отражалась она – Янка, но выглядела так, будто ей стукнуло лет, примерно, сто двадцать. Из зеркала выглядывала безобразная старуха без зубов со всклокоченными остатками реденьких волос на жёлтом черепе. Морщины, избороздившие лицо, напоминали трещины иссушенной в долгую засуху земли. Мутные блёклые глаза, потерявшие цвет, слезились. На красном отвисшем носу красовалась волосатая бородавка размером с недозрелую вишню.

Неприятнее всего показались оголённые дряхлые руки. Кожа на них свисала, будто измятая ткань слишком широких рукавов. Янка отошла от зеркала и осмотрела свои руки, к ужасу, они стали именно такими же, как и в отражении. Она зарыдала и стала бить кулаками в зеркальную гладь, ведь за ней должна прятаться спасительная дверь. Зеркало пошло трещинами, стало осыпаться, но двери за ним не оказалось. Янка явственно слышала за стеной призывные крики Орешки, которая истошно пыталась напомнить ей о перстне. Действительно из-за дикой паники и внезапной неразберихи Янка вовсе забыла, что она тоже не лыком шита.

Так, ничего, нужно только собраться с мыслями. Девушка повернулась лицом к чудищу. Направив перстень камнем в сторону гигантского таракана, она крепко зажмурилась, видеть его было слишком омерзительно. Тот, словно почувствовав угрозу, приподнялся на всех шести лапах и начал медленно пятясь, разворачиваться на Янку.

Спасительная искра у неё никак не получалась, отказываясь выскакивать из голубого камня. Тараканище, закончив свой разворот, попёр вперёд, шипя, как змея. Но Янка не опустила руку, хотя ноги подкашивались от страха, и на миг открыла глаза. Сделала она это не зря, потому как насекомое расправляло крылья и готовилось к решающему прыжку. «Мамочки, у него ещё и крылья, оказывается, есть! Медлить нельзя!» – девушка попыталась перенаправить магическую энергию на врага.

Искра вышла слабенькая и на таракана большого впечатления не произвела. Он продолжал наступать, видимо, намеревался для начала проткнуть добычу острыми усами-пиками. Однако этой полуживой искорки хватило на то, чтобы снять заклятие с двери. Поблёскивающие осколки зеркала подтаивали, словно ледышки. На месте каменной стены частично проявлялась дверь, причём незапертая, каковой она и была изначально. После того как чародейское зеркало окончательно исчезло, Орешка ворвалась в спальню и наставила дуло автомата на чудовищную тварь.

Янка, почувствовав надёжную поддержку за спиной, пульнула в монстра такой задорной боевой искрой, что тот, не дожидаясь, когда в него вдобавок полоснут из автомата, просто растворился в воздухе чёрным клубистым дымком.

– Что это? – заикаясь, спросила Янка у боевой подруги.

– Обычное наваждение. Колдуны проказят, – сдержанно отозвалась та.

– А п-почему? Что я им сделала-то?!

– Ну, может, обычный межмирский апартеид, дискриминация горгулов и их семейств, – предположила подруга.

На шум прибежали перепуганные супруги сатиры, громко цокая копытцами по каменным плитам коридора. Выплыла из темноты заспанная Дива в белопенном пеньюаре и увела Янку в свои покои, перевязывать кровоточащие раны и отпаивать бедняжку успокоительным отваром. Перед тем как отправиться с Дивой, Янка подбежала к туалетному столику и некоторое время внимательно вглядывалась в своё отражение. К счастью от безобразной старухи ничего не осталось.

Сидя в опочивальне самой прекрасной из своих воплощений и осушив бутылку красного вина, Янка, немного поуспокоившись, спросила у Дивы:

– Слушай, как ты думаешь, а мог бы, например, Саша прятать в замке Гельку? Или это у меня уже просто нервы расшатались? Вот после сегодняшнего нападения тараканища, я прямо-таки подозреваю.

– Нет, вряд ли. Хотя, судя по замашкам, столь убогие наваждения похожи на её почерк. А ещё, – Дива подвинулась чуть ближе и понизила голос до доверительного бархата, – ещё все эти дешёвые фокусы взяты именно из первого тома «Практической магии».

– А вот интересно, если бы проклятый жук сожрал меня, а?! Вот если бы меня не стало, я, к примеру, умерла. Как ты думаешь, Саша стал бы жалеть, ну не знаю, там, плакать, например… а?!

– О! Да ты, матушка, уже что-то осоловела от волнений. Пойдём-ка, милая, спасть!

– Нет, я вот всё-таки хочу. Пусть ему приснится, будто я умерла. Вот кого он тогда выберет: меня или эту гадюку Гельку, а?!

– Ну, конечно, тебя. Только тебя…

_________________________________________________________________________

[1] Иерон ван Акен (здесь) – за прообраз взят Ерун Антонисон ван А́кен (нидерл. Jeroen Anthoniszoon van Aken), более известный под псевдонимом Иероним Босх (нидерл. Jheronimus Bosch, лат. Hieronymus Bosch; около 1450-1516 гг.) – нидерландский потомственный художник, один из крупнейших мастеров Северного Возрождения. Считается одним изсамых загадочных живописцев в истории западного искусства. Искусство Босха всегда обладало громадной притягательной силой. Прежде считалось, что чертовщина на картинах Босха призвана всего лишь забавлять зрителей, щекотать им нервы. Современные учёные пришли к выводу, что в творчестве Босха заключён куда более глубокий смысл, и предприняли множество попыток объяснить его значение, найти истоки. Одни считают Босха кем-то вроде сюрреалиста XV века, извлекавшего свои невиданные образы из глубин подсознания. Другие полагают, что искусство Босха отражает средневековые «эзотерические дисциплины» – алхимию, астрологию, чёрную магию. Отзывы о Босхе в литературе XVI века довольно немногочисленны, авторы обращают внимание прежде всего на присутствие в его картинах разнообразных чудовищ и демонов, на невероятное соединение частей человеческого тела, растений, животных и неодушевлённых предметов, названных одним венецианцем «нечистью». Доминик Лампсоний в 1572 году подчеркнул демонологический характер образов Босха: «С таким мастерством твоя правая рука раскрывает Всё, что содержится в таинственных недрах Ада, Что я верю, что глубины жадного Плутона открылись тебе, И далёкие области Ада были тебе показаны…»

[2] Фаустианская история (здесь) – «Фауст, трагедия» (нем. Faust. Eine Tragödie), чаще просто «Фауст» – философская драма, которая считается главным трудом Иоганна Вольфганга Гёте. Содержит наиболее известный вариант легенды о докторе Фаусте. Гёте работал над произведением о Фаусте на протяжении 60 лет своей жизни. Заключительная часть «Фауста» увидела свет уже после его смерти, в 1832 году. Сюжет трагедии опирается на народную легенду об алхимике, продавшем душу дьяволу, однако весьма отличается от традиционного толкования. Бродя по городу со своим учеником Вагнером, Фауст встречает чёрного пуделя, которого приводит за собой в дом, где он принимает образ Мефистофеля. Злой дух убеждает старого отшельника вновь изведать радости опостылевшей ему жизни. Скрепив контракт кровью, они оговаривают условие, как только Фауст произносит фразу «Остановись мгновенье, ты – прекрасно!», − душа доктора переходит во владение Мефистофеля и должна попасть в ад. Однако пари, заключённое между Мефистофелем и Богом, о том, сможет ли Фауст спастись, Господь разрешает в пользу спасения души Фауста, поскольку тот до последнего дня своей жизни трудился на благо человечества. Таким образом, в отличие от традиционных версий легенды, согласно которым Фауст попадает в ад, в версии Гёте, несмотря на выполнение условий соглашения (сакраментальная фраза была произнесена Фаустом в последний миг земной жизни) и на то, что Мефистофель действовал с разрешения Бога, ангелы всё же спасают доктора, забирают душу Фауста у Мефистофеля и уносят её в рай

Глава 21 Прощание

Значит, бывает любовь до смерти,

Словно душа в первый раз разделась,

И милосердствует, и многотерпит,

И всепрощает, на всё надеясь…

Агр становился мрачнее день ото дня. Иногда ему, измученному тревожным ожиданием, казалось, что неминуемая разлука со всем, что связывает его с прошлой человеческой жизнью, станет долгожданным облегчением. Обычно он сидел в своём кабинете, листая магические книги и делая какие-то записи. Янка неотлучно находилась рядом, смотрела на огонь в камине, но чаще зарисовывала предметы, фрагменты обстановки или самого хозяина замка. «Сделаю композицию к сказке «Красавица и чудовище», всё равно никто не поверит, что возможно такую экзотическую модель с натуры рисовать», – размышляла девушка.

Когда разговор заходил о Геле, то чаще всего он заканчивался размолвкой. Янка, показывая свежие раны, в красках рассказала любимому о страшной ночи с наваждениями.

– А всё она, твоя ненаглядная деточка. Признайся мне, ты случайно не укрываешь здесь Гельку? – полушутя допытывалась она у Агра. – Это ведь явно её проделки, мелочные и подлые. Это не Ангелина, а Дьяволина! Как ты не можешь понять, она – вредоносный вирус в твоей жизни!

– Не выдумывай!

– Что именно не выдумывать? То, что ты её здесь прячешь, или что она вредоносный вирус?

При одном лишь упоминании о своенравной девчонке у Янки усиливалась боль и необъяснимые странные звуки в голове. Девушка наивно надеялась, что с переходом на Грань шум и голоса внутри её мозга утихнут, ведь здесь она всегда наполнялась светлой энергией и чувствовала себя сильнее. Но не тут-то было, наоборот, неприятные симптомы усилились. Иной раз кто-то большой и сильный бился в её черепе так, что казалось, сотрясается не только её бедная голова, но и весь видимый окружающий мир. К тому же она стала различать два голоса. Один из них принадлежал Ражье, это был низкий утробный рык, словно свирепо скалился большой рассерженный зверь. Второй голос был знакомый – отцовский, чаще всего он кричал, как от невыносимой боли, и эти крики разрывали ей сердце.

Бабушкины снадобья и ароматные отвары Дивы больше не помогали, и во время одного из сильных приступов Янка от безысходности послала свою верную трясогузку за Амиром. Араб прибыл быстро, словно только и ждал момента, когда его позовут. Янка знала, что тот обладает даром ясновидца и врачевателя, и верила в его силы, но ей неудобно было тревожить куратора лишний раз. Амир усадил девушку в кресло и долго держал ладони над её головой. При процедуре присутствовали: горгул, Дива и маленькая Яночка, которой стало любопытно посмотреть, как будет лечить гость из высших сфер. Но после долгого молчания и ловких пасов внимательных рук, Амир попросил всех удалиться и оставить его наедине с пациенткой. Сев напротив, он немного помолчал, как бы собираясь с мыслями. Его чёрные глаза полнились печалью.

Вердикт врачевателя был пугающе абсурдным. Первое, что он сказал, − чтобы девушка не боялась шума и голосов в своей голове, Амир был уверен – они совершенно не связаны с психическими заболеваниями. Это монстр Ражье действительно бьётся наружу, а живущий в Янкином сердце парный артефакт «Глаза Ночи» наградил носительницу гиперчувствительностью к надвигающемуся несчастью. Именно поэтому она слышит того, кто угрожает её жизни, и пока слышит – находится в безопасности. Однако же настоящая беда может произойти тогда, когда шум и голоса умолкнут. Наступившая тишина будет означать одно – враг сломал преграду, что уберегала её, и приближается.

– Слушай внимательно! Как только это случится, не теряя ни секунды, посылай ко мне свою почтовую птицу. Сама, не мешкая, собирай свои воплощения. Летите к бездонному колодцу в Фиолетовой горе. Там мы встретимся и загоним назад наглого монстра. Нельзя дать ему выйти, ты же знаешь, что он может менять личины. – Сделав небольшую паузу, араб продолжил, понизив голос: – И настраивайся, пожалуйста, на то, что Агра не будет в твоей команде.

– Как? Почему? Я не смогу без него…

– Я принёс ему вызов на ритуал, инициация состоится сегодня после полуночи.

Только теперь Янка увидела, что араб прилетел, прихватив с собой маленький фиолетовый конверт, который напоминал легкомысленную поздравительную открытку, такими в её реальности одаривали в праздники, положив туда деньги. В группе студенты обычно сбрасывались и дарили имениннику на день рождения, сопровождая словами: «Вот дарим тебе очень неожиданный, но самый приятный подарок!» Так повторялось каждый раз, и Янка сама прошлой зимой получила подобный «неожиданный и приятный» сюрприз. Но на этот раз конверт, лежавший на письменном столе, не сулил ничего хорошего. Она развернула конверт и прочла на нем только одну короткую фразу: «В полночь».

– Извини, но я должен сам ему вручить, – тихо сказал араб и забрал письмо из дрожащих рук девушки. – Сядь, я облегчу твои страдания.

– Это вряд ли, – вздохнула Янка и вернулась в кресло. Чтобы совсем не расстроиться и не разреветься, девушка резко поменяла тему разговора: – Знаешь, а я по-прежнему убеждена, что это Гелькны проделки. Знал бы ты только, как она меня ненавидит. Это она Ражье вызвала, вот увидишь!

– Мала она ещё слишком для такой магии, – Араб искренне сомневался, что девочка может разрушить саркофаг, – для этого нужны силы, знания, и магический дар. Чтобы открыть проход в Ад, необходимо сотворить сложный тайный обряд с жертвой и длинным заклинанием. Вряд ли это ей под силу, либо ей кто-то хорошо помогает.

Амир стал вдруг разматывать свой широкий матерчатый пояс, что стягивал его длинную почти до пола арабскую национальную рубашку – джалабию. Это заняло несколько минут, так как широкий кушак, что опоясывал стройный стан араба, оказался длиною более трёх метров. Амир снял с себя светлую феску, которую носил постоянно и надел на Янку. Феска, к слову сказать, была весьма изысканным головным убором, светло-бежевая, как и всё одеяние араба, и расшита шёлком такого же цвета, но чуть светлее оттенком. Янка очень удивилась:

– А как же ты? Я тебя ни разу не видела без этой шапочки.

– Ничего, у меня есть куфия[1] и эгаль[2]. Иногда нужно менять стиль, – Амир приветливо, но вместе с тем хитро улыбнулся, – и, к тому же, я тебе не навсегда даю, а на время, поносить.

– Ты думаешь, скоро всё решится? – с опаской поинтересовалась девушка.

В ответ араб только загадочно улыбнулся и, пожав плечами, принялся наматывать тюрбан из своего пояса вокруг шапочки на Янкиной голове.

Девушка задумалась, долго не решаясь спросить. Но как только тюрбан был готов, она заставила себя заговорить:

– Я могу присутствовать на инициации?

– Нет, даже не думай об этом.

– А я как-нибудь смогу понять, когда наступит новолуние? Тут, на Грани, вечный туман и обе луны всегда полные. Я хочу молить Высшую Силу за Агра. Вдруг это как-нибудь поможет в самый жуткий его час.

– Поверь, ты обязательно поймёшь. До наступления решающего момента осталось времени – примерно часов шесть в земных временных категориях. Потом горизонт погаснет. В ночь инициации тучи плотно укутывают оба ночных светила. Не догадываешься, отчего твои серьги-артефакты получили такое название «Глаза Ночи»? Они изготовлены в межмирской магической мастерской и помогают видеть незримое. Вместе с началом обряда наступит не только кромешная тьма, но и сосущая душу тоска. Ты обязательно почувствуешь.

В тюрбане Янка стала похожа на индианку. Новый образ невероятно красил её. И она, любуясь собой в зеркале, не сразу поняла главное. Назойливые нервирующие звуки почти исчезли, теперь она слышала лишь далёкий успокаивающий шум моря. Это было долгожданным облегчением для измученной девушки. Она с благодарностью обняла араба, а тот, не привыкший к искренним проявлениям чувств, немного даже растерялся.

Но наступал ответственный момент, араб взял фиолетовый конверт и удалился. Ему предстояло вручить горгулу приглашение на инициацию лично в руки и никак иначе. Янка понимала, что сегодня возлюбленный, ставший таким родным, уйдёт в свою другую новую жизнь, может быть, навсегда.

День не шёл, не бежал, а пролетел, как одно мгновение. Почти всё время до глубокого вечера они просидели, обнявшись на белой лохматой медвежьей шкуре вдвоём.

– А что будет, если ты опоздаешь или вовсе не придёшь на эту проклятую инициацию?

– Да, собственно, ничего особенного не случится, просто меня развоплотят. И я исчезну, здесь меня уже долго не будет, примерно – вечность. Собственно, хоть так, хоть эдак, но прежним я уже не буду. Никогда…

– Но если ты пройдёшь инициацию, всё равно ты будешь рядом, останется надежда…

– Поверь, очень маленькая… Давай надеяться на лучшее, а готовиться к худшему.

Они смотрели на бешеную пляску огненных языков в камине и молчали… молчали…

Со всеми домочадцами Агр простился у дверей замка. Трогательная сатиресса Аминта заплакала, и козлоногий супруг обнял её за плечи, мол, не кисни, я всегда буду рядом. Дива слишком надушилась изысканными духами, что говорило о чрезмерном её волнении. Но она крепилась, хотя в глазах стояли слёзы. Орешка по-мужски пожала Агру крепкую ладонь:

– Ну, смотри там, если что. Всегда помогу, только скажи. Я за тебя…

Но неожиданно расчувствовавшись, она стушевалась и умолкла, пряча глаза. Красноречие явно не было её коньком. Дива, кутаясь в вязаную шаль с длинными кистями, прижалась к Орешке, словно ища защиты от холода.

Лишь маленькая Яночка, не осознавая торжественности и трагичности момента, прыгала вокруг, радуясь тому, что в кои веки они вышли погулять все вместе: «Ну, и что ж за беда такая, что дядя Агрик улетает куда-то. Он и раньше часто исчезал, но потом ведь всегда возвращался». Она подбежала к горгулу порывисто обняла, и незаметно положила свою любимую дудочку в его холщёвую дорожную сумку. Красное пальтишко девочки ярким пятном оживляло унылый почти монохромный пейзаж.

Малышка била тонким прутиком по облетающему большому кусту хризантем на самом краю оврага, вспугивая стайки полупрозрачных элементариев. Они смешивались с белыми лепестками цветов и, подхваченные ветром, улетали в сияющую бездну. Это невероятно веселило её. Лепестки, которым повезло меньше, завершали свою недолгую жизнь, просыпавшись рядом на почву, из которой они и выросли. Небольшое пространство под кустом было усеяно маленькими белыми продолговатыми лепестками, отчего земля казалась пёстрой, словно озарённая солнечными бликами.

Янка вызвалась проводить Агра по тропинке, ведущей из замка. Давно она уже не ходила этой странной дорогой. Только тому, кто идёт по этому пути впервые, может показаться, будто он проходит сквозь заросли кустарника. Но это лишь иллюзия. По обе стороны мощёной узкой тропинки – глубокие пропасти, а корявые ветки с редкой листвой по сторонам – верхушки деревьев, растущих глубоко на дне. Вороны настроили множество гнёзд и забеспокоились, завидя гостей. Нечасто их тревожили редкие[N1] путники. От жуткого гортанного карканья Янке стала страшно. Она подняла с земли камень и бросила в самую сердцевину живой вороньей тучи. Та вздыбилась, поднялась на крыло и, облетев стрельчатые силуэты башенок замка, вернулась к насиженным местам.

Хмурая гризайль неба насупилась, нагоняя тьму, будто у кого-то огромного и незримого быстро портилось и без того невесёлое настроение. Они держали друг друга за руку и с каждым шагом сжимали их всё крепче. Но настал момент отпустить любимую ладошку, пусть такую чёрную и когтистую, но самую любимую и дорогую. Они остановились, и Янка почувствовала, что вот это она и есть − точка невозврата, и сейчас она потеряет Его навсегда. Она неотрывно смотрела в его глаза, понимая, что в них сосредоточился весь её маленький мир, и не видеть их, означает – не жить.

В горле стоял твёрдый болезненный комок, который никак невозможно было проглотить. Горючие слёзы назрели и душили теперь, не давая нормально дышать. Она больше не могла быть сильной, она больше не могла терпеть и не плакать, чтобы не огорчать Агра. Что-то взорвалось у неё внутри. Она повисла у него на плече и разрыдалась. Горгул не знал, что делать, он гладил девушку по голове как маленькую, приговаривая:

– Ну, хватит, хватит. Представь, что я просто уехал по делам и скоро вернусь.

– Ты же сам не знаешь, как оно там всё обернётся. Я не могу ничего представить и каждую минуточку, каждую секунду я буду тебя ждать… и любить… ты всегда останешься для меня тем самым парнем с волшебными жёлтыми глазами из того нашего заснеженного дворика «Под аркой»…

Их прощальный поцелуй отличался от всех прежних – он был печальным, в нём не нашлось места их диковатой страсти, но чувствовалась такая болезненно острая нежность и обречённая преданность, о каких могут знать только те влюблённые, кого судьба заставила расстаться навсегда. Поцелуй растаял, но его тёплый след остался у обоих на губах, как невидимая печать, скрепившая на века. Осталось ощущение тепла и синхронного дыхания, будто на минуту они стали единым существом, которое было гораздо сильнее и бесстрашнее, чем каждый из них раздельно.

– Давай попрощаемся сегодня совсем ненадолго…

– Да, ненадолго… всего лишь на одну короткую вечность…

_______________________________________________________________________

[1] Куфия, так же арафатка (просторечн.) – мужской головной платок, популярный в арабских странах, часто куфия носится с обручем чёрного цвета придерживающим платок на голове

[2] Эгаль, или икаль – черный двойной шерстяной шнур, которым удерживается на голове куфия. Традиция ношения возникла от погонщиков верблюдов, которые на остановках каравана клали вожжи себе на голову, чтобы не потерять их