Шико. Второй клинок»

Пролог

ШИКО. ВТОРОЙ КЛИНОК

Книга первая.

Шут короля

Пролог

Павел Корнеев любил ранние утра на подмосковном озере. В такие часы вода казалась почти неподвижной, над поверхностью держался лёгкий туман, а сосны по берегам темнели сквозь белёсую дымку. Противоположный берег едва угадывался вдали. Солнце только начинало пробиваться между деревьями, где-то хлопнула дверь, залаяла собака, но эти редкие звуки не нарушали тишины, а лишь подчёркивали её.

Павел стоял у воды с кружкой кофе и думал о том, что лет двадцать назад уже давно был бы в озере. В молодости он обязательно засёк бы время, определил дистанцию, подсчитал темп, а потом нашёл бы причину остаться недовольным собой даже после отличного результата. Спорт приучил его относиться к любому движению как к задаче, которую можно выполнить чуть лучше, чем вчера. С возрастом эта привычка ослабла, но никуда не исчезла. Теперь он хотя бы иногда позволял себе просто стоять у воды и не соревноваться ни с секундомером, ни с самим собой.

Тело, впрочем, относилось к возрасту менее философски. Правое плечо напоминало о старой травме, колено — о неудачной тренировке, запястье хранило память о десятках тысяч часов с оружием в руке. Спорт давно перестал быть профессией Павла, но так и не перестал быть частью его жизни. Он по-прежнему бегал, плавал, поддерживал силу и выносливость тренировками и несколько раз в неделю обязательно брал в руки шпагу.

Молодые фехтовальщики относились к нему с тем особенным почтением, за которым почти всегда скрывалось желание проверить легенду лично. Они были быстрее его, и Павел признавал это без обиды. В двадцать лет ноги действительно двигаются быстрее, реакция острее, а после тяжёлой тренировки достаточно выспаться, чтобы утром снова чувствовать себя человеком. Павел давно не обладал прежней скоростью, зато теперь замечал то, чего в молодости не видел. Соперник мог ещё не начать атаку, но уже выдавал её движением плеча, взглядом, едва заметным изменением стойки или слишком сильным напряжением кисти. Молодые пытались победить его скоростью, а он заставлял их проигрывать ещё до того, как они понимали, что начали ошибаться.

Виктор Андреевич Мельников заметил эту способность в Павле задолго до того, как сам Павел понял, о чём идёт речь. Первый тренер вообще обладал редким талантом сообщать важнейшие вещи таким тоном, словно ругал ученика за плохо вытертый стол.

— Корнеев, куда смотришь?

— На противника.

— Нет, на шпагу.

Павел тогда не понял, к чему он клонит, и возразил, что шпага находится у противника в руке.

— Это я и без тебя вижу, — сухо ответил Мельников. — Ты на человека смотри. Шпага без человека вообще довольно мирный предмет. Видеть её должен, а смотреть — не должен.

Тогда Павел рассмеялся. Виктор Андреевич, разумеется, нет. Смысл его слов дошёл значительно позже, как обычно и бывает с хорошими тренерскими советами.

Мельников вообще был скуп на похвалу. Однажды после особенно тяжёлой тренировки он сказал: «Неплохо», и Павел потом несколько часов ходил довольный. Для Виктора Андреевича «неплохо» означало примерно то же самое, что для другого тренера «великолепно». Лишь позже выяснилось, что Мельников имел в виду вовсе не Павла, а новый настил на фехтовальной дорожке, который наконец перестал скользить. Павел тогда страшно обиделся, а через много лет вспоминал этот случай со смехом.

В доме висела фотография, сделанная после Олимпиады. Молодой Павел в спортивном костюме стоял рядом с уже седым Мельниковым, который смотрел в объектив с таким выражением, словно был недоволен фотографом, освещением, погодой и общим направлением развития человечества. Неподалёку лежала медаль. Когда-то Павлу казалось, что она должна изменить всю его жизнь. После победы действительно были интервью, поздравления, банкеты, незнакомые люди хлопали его по плечу, а половина страны на несколько дней превратилась в знатоков фехтования. Особенно хорошо разбирались в нём те, кто смотрел соревнования с двумя бутылками пива. Потом шум закончился, а жизнь продолжилась.

Из открытого окна дома донёсся голос:

— Ты купаться сегодня собираешься или решил постоять до обеда?

Павел посмотрел в сторону дома.

— Я уже занимаюсь подготовкой.

— Ты десять минут пьёшь кофе.

— Именно. Организм сопротивляется.

— Вода холодная.

— Тем более полезно.

— Потом только не жалуйся.

Павел хотел ответить, что никогда не жалуется, но из окна донеслось такое выразительное молчание, что он решил не спорить. Допив кофе, он поставил кружку на деревянный настил и вошёл в воду.

Озеро действительно оказалось холодным. Первые несколько шагов тело довольно убедительно доказывало, что утреннее плавание сильно переоценено человечеством, но Павел привык не обсуждать с ним подобные вопросы. Он вошёл глубже, нырнул и сделал несколько сильных гребков. Через минуту холод перестал мешать, дыхание выровнялось, и появилось знакомое ощущение свободы, за которое он любил воду почти так же, как когда-то любил фехтовальную дорожку.

Вода была честным противником. Она не умела блефовать, нервничать или пытаться запутать. Ошибся с дыханием — почувствовал сразу, неправильно распределил силы — расплатился через несколько минут, а если расслабился раньше времени, потерял темп. Павлу нравилась эта простота.

Он собирался развернуться возле небольшого выступа берега, но утро было слишком хорошим, поэтому проплыл дальше. Крик он услышал не сразу и сначала даже решил, что над водой прокричала птица. Потом голос повторился, и теперь сомнений не осталось.

— Помогите!

Павел остановился и увидел метрах в пятидесяти от себя руку, которая на мгновение появилась над поверхностью и снова исчезла. Он развернулся мгновенно. В такие минуты размышления только мешают: остаются расстояние, собственные силы и человек, которому надо успеть помочь.

Утопающим оказался мальчишка лет одиннадцати или двенадцати. Когда Павел подплыл ближе, тот уже почти не кричал, а только судорожно бил руками по воде и захлёбывался. Павел попытался подойти сзади, но мальчик заметил его, развернулся и тут же вцепился обеими руками в шею.

Они сразу ушли под воду, однако Павел не стал бороться с испуганным ребёнком. Он нырнул глубже, заставив мальчишку ослабить хватку, вывернулся, оказался за его спиной и перехватил так, чтобы тот больше не смог добраться до шеи. Через несколько секунд они снова показались над поверхностью.

— Я утону? — выдохнул мальчик, кашляя и плача.

— Нет.

— Точно?

— Абсолютно. Но только если ты перестанешь мне помогать. У тебя это получается ужасно.

Мальчишка судорожно хватал ртом воздух, всхлипывал и всё ещё пытался дёргаться. Павел крепче удержал его и приказал не двигаться, после чего начал грести к берегу одной рукой.

Там уже заметили происходящее. Несколько человек бежали вдоль воды, кто-то кричал, а один мужчина вошёл в озеро и поплыл навстречу. Павел оценил расстояние и немного успокоился. Теперь главное было продержаться ещё несколько минут.

Именно тогда в груди появилась тяжесть. Сначала она была почти незаметной. Павел автоматически уменьшил темп, но давление не исчезло, а через несколько секунд превратилось в глубокую, неприятную боль, совсем не похожую на усталость мышц. Потом боль отдала в левую руку, и Павел понял всё сразу, хотя признавать это не хотел.

Мальчишка снова начал дёргаться.

— Спокойно, — сказал Павел.

— Мне страшно.

— Мне тоже.

Мальчик повернул к нему мокрое лицо.

— Правда?

— Нет. Но тебе так должно быть легче.

Пловец с берега приближался. Павел сосредоточился только на нём, стараясь не думать ни о боли, ни о том, сколько осталось до суши. Когда-то Виктор Андреевич учил его тому же самому перед тяжёлыми боями: не пытайся выиграть весь поединок сразу, сначала выиграй следующую дистанцию, следующий темп, следующее движение.

Когда мужчина наконец оказался рядом, Павел передал ему мальчика и успел объяснить, как лучше держать его под подбородок.

— А вы? — спросил тот.

— Нормально.

Ложь была настолько очевидной, что Павел сам едва не улыбнулся, однако мальчика уже уводили к берегу, и это было главное.

Он попытался плыть следом. Правая рука ещё слушалась, левая почти перестала работать. Боль усилилась настолько, что каждый вдох требовал усилия. Берег находился совсем недалеко, и именно это казалось особенно обидным. В спортивном зале такое расстояние вообще нельзя было считать расстоянием.

Павел сделал ещё один гребок, затем второй, но тело больше не подчинялось. Вода поднялась к подбородку, потом к губам. В памяти почему-то появилась фотография Мельникова, затем олимпийский финал, а потом мальчишка, которого уже тянули к берегу. Он был жив, а значит, Павел всё-таки успел сделать главное.

Последней ясной мыслью оказалось сожаление о недопитом кофе. Потом Павел подумал, что для человека, всю жизнь учившегося контролировать дистанцию, он выбрал довольно глупое место для смерти.

Вода закрыла лицо, и всё исчезло.

Сознание возвращалось тяжело и неприятно. Кто-то переворачивал его, кто-то бил ладонью между лопаток, а из груди рвался такой кашель, будто лёгкие решили вывернуться наружу. Павел попытался вдохнуть, снова захлебнулся водой и услышал рядом женский голос, сорванный страхом:

— Антуан! Господи, он дышит! Осторожнее, не поднимайте его так!

Он открыл глаза не сразу. Первое время всё внимание уходило на дыхание, и лишь постепенно Павел почувствовал под ладонью холодную неровную поверхность. Это был камень, и именно эта простая деталь первой показалась неправильной. У их озера возле воды лежал деревянный настил, дальше начинались песок и трава. Никакой каменной набережной там не было.

Когда зрение наконец прояснилось, Павел увидел склонившуюся над ним женщину. Ей было около тридцати пяти, может быть, немного больше. Тёмные волосы выбились из-под небольшого чепца и прилипли к вискам, подол тёмно-зелёного платья был мокрым и испачканным, белые манжеты тоже промокли, но хозяйку, судя по всему, состояние одежды совершенно не волновало. Она смотрела на Павла так, как смотрят на человека, которого несколько минут назад уже считали мёртвым.

— Антуан, ты меня слышишь?

Павел хотел спросить, какого именно Антуана она имеет в виду, но снова закашлялся. Потом, с трудом восстановив дыхание, ответил:

— Слышу.

Только после этого он понял, что сказал это по-французски.

Павел знал французский на том уровне, которого когда-то хватало в поездках и который позволял понять общий смысл разговора, но никогда в жизни не говорил на нём свободно. Сейчас же никакого перевода в голове не происходило. Женщина говорила, и смысл её слов появлялся сразу, словно французский всегда был для него родным.

Первым рациональным объяснением стала гипоксия. Он едва не утонул, мозг пережил кислородное голодание, а теперь мог выдавать самые неожиданные картины. К этому вполне могла добавиться травма головы. Галлюцинации после подобного состояния казались Павлу значительно более вероятными, чем любое сверхъестественное объяснение.

Эта мысль немного успокоила его.

Павел всю жизнь относился к миру просто. Он вырос в Советском Союзе, был материалистом и не верил ни в души, ни в переселения, ни в мистические чудеса. Если человеку казалось, что с ним разговаривает покойная прабабушка или архангел, следовало искать хорошего врача, а не толкователя знамений. У любого события существовала причина, даже если ты пока её не понимаешь.

Значит, и здесь должна была существовать причина.

— Антуан, — повторила женщина уже тише. — Посмотри на меня. Ты меня узнаёшь?

Этот вопрос оказался значительно хуже предыдущего, потому что Павел её совершенно не узнавал.

Он попытался сесть. Женщина сразу поддержала его под плечо, и только теперь он смог осмотреться по-настоящему.

Вместо знакомого подмосковного озера перед ним текла широкая мутная река. У каменной набережной покачивались лодки, неподалёку стояла телега с огромными деревянными колёсами, запряжённая лошадью, а за ней теснились высокие дома, верхние этажи которых нависали над узкой улицей. Вокруг собирались люди, и именно они делали картину особенно убедительной и одновременно особенно невозможной.

Одежда могла бы показаться костюмами, если бы люди не носили её настолько естественно. Грузчик в грубой рубахе и потёртом кожаном переднике не изображал человека из старинной эпохи; он просто был занят своим делом и раздражался из-за того, что толпа мешает ему работать. Женщина с корзиной придерживала длинную юбку, стараясь не запачкать её в уличной грязи. Босой мальчишка протискивался между взрослыми, а монаху освобождали дорогу заметно охотнее, чем простому работнику. Чуть в стороне стоял мужчина в хорошем тёмном камзоле, и окружающие словно сами признавали за ним право на большее пространство.

Павел заставил себя смотреть внимательнее. Если это галлюцинация, она была удивительно подробной. Он ощущал запах сырой реки, рыбы, дыма, кожи, навоза и человеческого пота. Где-то неподалёку пекли хлеб. Почти одновременно ветер донёс запах сточной канавы, и Павел невольно поморщился. Если всё это действительно создавал его собственный мозг, то чувство юмора у него оказалось довольно своеобразным.

Потом Павел опустил глаза и увидел собственную руку, и вот это оказалось значительно хуже запахов и старинной одежды. Рука была не его. Она была тоньше, жилистее, с длинными пальцами и несколькими старыми шрамами. На ладони и пальцах виднелись характерные мозоли, которые Павел узнал мгновенно: эта рука много лет держала оружие.

Он медленно согнул пальцы, затем разогнул их и ущипнул себя за предплечье.

Было больно.

— Что ты делаешь? — спросила женщина.

— Проверяю кое-что.

— Что именно?

Павел посмотрел на красный след, оставшийся на коже.

— Пока не знаю.

Она нахмурилась ещё сильнее.

Павел закрыл глаза, медленно досчитал до пяти и снова открыл их. Телега никуда не исчезла, как и лошадь, которая именно в этот момент подняла хвост и внесла в общую картину такую степень бытовой достоверности, какую Павел вряд ли стал бы специально создавать в собственном бреду.

Женщина тоже оставалась перед ним.

— Антуан, что с тобой?

— Где я?

На её лице сразу появилось новое выражение.

— Что?

Павел уже понял, что вопрос прозвучал плохо, но остановиться не смог.

— Где мы?

Женщина некоторое время смотрела на него, потом осторожно коснулась его головы. При прикосновении к затылку Павел почувствовал резкую боль. Он поднял руку, провёл пальцами по волосам и увидел кровь.

— Здесь рана, — сказала женщина, заметно побледнев. — Я знала, что ты не просто захлебнулся. Кто-нибудь, позовите лекаря!

Она повернулась к окружающим и начала распоряжаться, а Павел тем временем заставил себя последовательно восстановить последние минуты перед потерей сознания. Он ясно помнил подмосковное озеро, мальчишку, которого успел передать другому пловцу, затем нарастающую боль в груди и воду, сомкнувшуюся над головой. После этого память обрывалась. Никакой каменной набережной, никакой реки, этой женщины и этих людей в его воспоминаниях не было.

Значит, рассуждал Павел, вариантов оставалось не так уж много. Он либо лежал сейчас где-нибудь в реанимации без сознания и видел чрезвычайно подробный сон, либо повреждение мозга оказалось серьёзнее, чем хотелось бы. Оба объяснения были неприятными, зато не нарушали законов природы, а Павел всегда предпочитал неприятное объяснение невозможному.

Женщина снова повернулась к нему.

— Как тебя зовут?

— Пав...

Он не успел договорить.

Внутри головы словно что-то рванулось. Это было настолько неожиданно, что Павел вздрогнул всем телом. Правая рука вдруг сжалась в кулак без всякого его намерения, пальцы впились в ладонь, а одновременно его захлестнуло сильное и совершенно чужое чувство. Кто-то другой испытывал такой животный страх и такую ярость, что Павел на мгновение сам перестал понимать, где заканчиваются его собственные ощущения и начинаются чужие.

Пока он пытался осмыслить это, внутри прозвучал мужской голос:

— Только попробуй.

Павел застыл. Голос был хрипловатым, злым и настолько ясным, что его невозможно было спутать с обычным внутренним монологом.

Первой мыслью было, что к прочим последствиям утопления добавились слуховые галлюцинации. Гипоксия, травма головы, возможный сердечный приступ, а теперь ещё и голос в голове. Если он действительно лежал где-нибудь в больнице, врачам предстояло немало работы.

«Тебя нет», — подумал Павел.

Ответ пришёл мгновенно:

— Убирайся.

Павел нахмурился.

«Интересно».

— Убирайся из меня!

На этот раз вместе со словами пришла такая волна ярости и ужаса, что Павел невольно напрягся. Правая рука снова дёрнулась. Он совершенно точно не собирался ею двигать, однако пальцы начали складываться в незнакомый жест. Через секунду Павел понял, что рука пытается перекреститься.

Он не стал препятствовать, и почти одновременно в голове прозвучали слова молитвы.

«Ты молишься?» — спросил Павел.

— Молчи, нечистый.

На несколько секунд Павел даже забыл о женщине рядом.

«Кого ты называешь нечистым?»

— Не произноси слов в моей голове! Не смей!

Теперь страх другого человека ощущался почти физически. Павел чувствовал, как тот пытается сопротивляться, словно изнутри хотел вытолкнуть его из собственного тела.

«Ты считаешь меня бесом?»

Ответ пришёл почти с отчаянием:

— А кем мне тебя считать? Я захлёбывался в воде, получил удар по голове, а теперь кто-то другой смотрит моими глазами, двигает моими руками и говорит моим ртом. Если ты не бес, кто же ты?

Павел хотел ответить, что понятия не имеет, но в этот момент его губы неожиданно произнесли:

— Не подходи.

Он этого не говорил.

Женщина остановилась, и на её лице появилось настоящее испуганное выражение.

— Антуан?

Павел почувствовал вспышку чужой ярости.

«Это ты?»

— Она моя жена.

«И поэтому ты её пугаешь?»

— Я защищаю её от тебя.

«От меня? Я сам не понимаю, что происходит!»

— Лжёшь.

«Зачем мне лгать самому себе?»

Голос замолчал на несколько секунд.

Павел воспользовался паузой и снова попытался мыслить рационально. Галлюцинации вполне могли отвечать человеку, ведь мозг способен создавать самостоятельные образы, особенно после серьёзной травмы. Люди с некоторыми психическими заболеваниями слышат голоса и совершенно искренне уверены, что те принадлежат другим существам. Ничего сверхъестественного в самом факте разговора пока не было.

Он почти убедил себя.

«Хорошо, — мысленно сказал Павел. — Если ты существуешь отдельно от меня, скажи что-нибудь, чего я не могу знать».

— Ты сидишь возле набережной Сен-Поль.

Павел промолчал.

— Женщину перед тобой зовут Рене.

«Это я уже слышал».

— Она моя жена.

Вот это Павлу не понравилось.

Он снова посмотрел на женщину.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она.

Павел отвёл взгляд.

«Допустим, мой мозг услышал её имя раньше, а я этого не заметил».

— Я её имя сегодня ещё не произносил.

Павел почувствовал раздражение.

«Замолчи».

— С удовольствием. Только сначала убирайся из моего тела.

Несмотря на ситуацию, Павел едва не усмехнулся.

«Поверь, если бы я знал как, уже стоял бы в очереди на выход».

— Ты смеёшься?

«Я вообще стараюсь не впадать в панику».

— А я стараюсь не позволить бесу украсть мою душу!

Слово «бес» вызвало у Павла почти автоматическую внутреннюю реакцию. Всю жизнь подобные объяснения казались ему пережитком эпохи, когда вместо медицины существовали молитвы, а вместо психиатрии — экзорцисты.

И именно эта мысль заставила его снова посмотреть вокруг: на каменные дома, одежду, лошадей, оружие у поясов мужчин и женщину в старинном платье. С каждой минутой происходящее становилось всё менее смешным.

Рене присела перед ним.

— Антуан, посмотри на меня.

Он послушался.

Она взяла его лицо ладонями и долго смотрела в глаза.

— Ты меня узнаёшь?

Павел не ответил. Он не хотел лгать ей, но и правду сформулировать не мог.

«Скажи, что узнаёшь», — неожиданно потребовал голос.

«Только что ты хотел, чтобы я убирался».

— Хочу и сейчас. Но пока ты почему-то продолжаешь сидеть в моей голове, не пугай мою жену.

«Как её зовут?»

Голос отозвался с яростью:

— Рене.

«Полностью».

Ответ последовал мгновенно, но вместе с ним на Павла обрушился поток чужих воспоминаний, которые он даже не успел разобрать. На мгновение перед внутренним взглядом возникли дом, комната, смеющаяся женщина, какая-то ссора, запах духов и прикосновение тёплой руки.

Павел дёрнулся.

Это были не его воспоминания, и именно они впервые по-настоящему его испугали.

До этого всему ещё можно было подобрать рациональное объяснение. Галлюцинация могла говорить, сон мог быть подробным, а травмированный мозг способен создавать самые фантастические картины. Но чужая память ощущалась совершенно иначе.

На несколько мгновений Павел словно действительно помнил женщину перед собой. Помнил, как она смеётся, запрокинув голову, как сердится, когда он приходит поздно, и как однажды запустила в него подушкой, промахнулась, а потом почему-то объявила виноватой саму подушку.

Затем воспоминание исчезло.

Павел тяжело вдохнул.

— Что с тобой? — спросила Рене.

— Ничего.

— Ты побледнел.

— Я почти утонул. Это даёт определённые преимущества при объяснении внешнего вида.

Она не улыбнулась.

— Кто ты?

Вопрос прозвучал тихо.

Павел посмотрел на неё.

— Что?

— Я спросила, кто ты.

В голове тот, кого Рене считала Антуаном, испуганно замолчал. Павел почувствовал эту тишину мгновенно.

— Рене...

Имя само пришло на язык.

Она вздрогнула.

— Значит, имя ты всё-таки помнишь.

Павел понял, что попал в ловушку.

— Что-то вспоминается.

Рене ещё несколько секунд смотрела на него, потом сказала:

— Тогда будем надеяться, что вспомнится остальное.

Однако в её голосе надежды было значительно меньше, чем подозрения.

Двое мужчин помогли Павлу подняться. Один из них поддержал его под локоть и почтительно произнёс:

— Осторожнее, месье Шико.

Это имя заставило Павла остановиться, потому что оказалось знакомым уже не из чужой памяти, а из собственной жизни. Он вспоминал Дюма, Францию, Генриха III и Генриха Наваррского, а вместе с ними королевского шута Шико, который в книгах вовсе не был безобидным придворным дурачком.

Павел почувствовал, как внутри становится холодно.

«Как тебя зовут полностью?»

Голос не ответил.

«Я спрашиваю серьёзно».

— Антуан д’Англере.

«И тебя называют Шико?»

— Да.

Павел несколько секунд молчал, пытаясь решить, хочет ли вообще задавать следующий вопрос.

«Какой сейчас год?»

— Зачем тебе это?

«Какой год?»

Шико ответил не сразу.

— Тысяча пятьсот восемьдесят девятый.

Павел закрыл глаза и медленно досчитал до десяти. Когда открыл их снова, река осталась на месте, Рене никуда не исчезла, лошадь у телеги раздражённо мотнула головой, торговец неподалёку продолжал ругаться с покупателем, а монах всё так же пробирался сквозь толпу.

Павел попытался найти ошибку. Ему отчаянно хотелось обнаружить хотя бы одну современную деталь: электрический провод, пластиковую пуговицу, автомобильный звук, самолёт в небе или часы на чьём-нибудь запястье. Что угодно, что вернуло бы происходящее в нормальные рамки.

Он не увидел ничего.

Окружающий мир продолжал жить своей жизнью и совершенно не интересовался тем, верит в него Павел или нет. Именно это оказалось страшнее всего.

Павел вырос в мире, где человеку объясняли, что чудес не существует, и сам всю жизнь считал это очевидным. Богов, бесов, переселения душ и волшебство он оставлял литературе, религии и людям, которые предпочитали простые ответы сложным вопросам.

Теперь вместе с ним в одном теле находился человек XVI века, убеждённый, что в него вселился бес, тогда как сам Павел был почти уверен, что получил тяжёлую травму мозга. Однако с каждой минутой оба привычных объяснения становились всё менее убедительными.

«Ты меня слышишь?» — спросил Павел.

— К несчастью.

«Я не бес».

— Именно это, по-моему, и сказал бы хороший бес.

Павел невольно улыбнулся.

«Логично».

— Не смей соглашаться со мной.

Рене заметила улыбку.

— Ты опять разговариваешь сам с собой?

Павел посмотрел на неё.

— Похоже на то.

— И давно?

— Мне трудно оценить. Утро получилось насыщенное.

В уголке её рта на секунду появилось движение, будто она собиралась улыбнуться, но передумала.

— Мы идём домой.

Павел чуть не спросил, где находится дом, но успел остановиться. Рене всё равно заметила.

— Ты хотел спросить, куда идти?

— Нет.

— Хотел.

— У меня повреждена голова.

— Не сомневаюсь.

— Тогда прошу относиться к моим географическим познаниям с некоторым снисхождением.

— Географическим?

Павел понял, что снова сказал не совсем то.

Шико внутри тяжело отозвался:

— Если ты действительно бес, то очень неопытный.

«Я польщён».

— Это не была похвала.

Рене повернулась и пошла вдоль набережной. Павел двинулся следом, пытаясь привыкнуть к чужому телу. Оно было легче его собственного, суше, жилистее и совсем иначе держало равновесие. Ноги сами выбирали длину шага, а в движениях чувствовалась привычка человека, который много ходил, ездил верхом и постоянно носил оружие.

Первоначальный шок постепенно уступал место привычке наблюдать. Это было единственное, что Павел действительно умел делать в любой непонятной ситуации. Когда-то на фехтовальной дорожке он учился замечать расстояние, положение ног противника, направление взгляда и свободное пространство за его спиной. Теперь приходилось читать целый город.

Особенно много рассказывала одежда. Павел ещё не знал названий большинства вещей, но различия видел сразу. У грузчика была грубая шерстяная одежда, потёртые башмаки и аккуратно залатанный рукав. Чуть дальше шёл состоятельный горожанин в хорошем, но неброском камзоле; его жена носила платье из ткани заметно лучшего качества, чем женщины у торговых рядов. Молодой человек со шпагой на боку был одет значительно богаче: чистые чулки, хороший плащ, аккуратный воротник, дорогие перчатки. Даже походка у него была иной, потому что толпа сама освобождала дорогу.

«Дворянин?» — спросил Павел.

Шико некоторое время молчал, словно решал, стоит ли вообще отвечать существу, которое он всё ещё подозревал в бесовском происхождении.

— Да.

«А тот?»

— Буржуа.

«Почему?»

— Потому что дворянин потратил бы столько же денег гораздо глупее.

Павел усмехнулся.

«Кажется, ты немного успокоился».

— Я не успокоился. Я собираюсь найти священника.

«Прекрасно. А я хотел бы найти невролога».

— Кого?

«Вот именно».

Несмотря на собственный страх, Павел впервые почувствовал, что новое положение может оказаться не только ужасным, но временами ещё и чрезвычайно утомительным.

Париж между тем жил своей жизнью. Колёса телег грохотали по камню, торговцы перекрикивались, из распахнутых дверей мастерских доносился стук молотков, а от домов тянуло дымом и приготовленной пищей. Город был тесным, грязным, шумным и совершенно непохожим на Париж, который Павел помнил по своей жизни. Здесь не существовало широких бульваров, витрин и привычного современному человеку городского пространства. Дома нависали над улицами, прохожие постоянно сталкивались плечами, а оружие у пояса мужчин выглядело такой же обычной частью одежды, как ремень или плащ.

Павел опустил глаза и увидел у собственного бедра рапиру.

«Твоя?»

— Моя.

«Тогда почему она висит на мне?»

— Потому что всё остальное моё тоже почему-то сейчас носишь ты.

«Справедливо».

— Не соглашайся со мной!

Павел уже хотел ответить, когда почувствовал на себе чужой взгляд.

Это ощущение было знакомым. На соревнованиях он иногда понимал, что соперник наблюдает за ним, ещё до того, как поворачивался. Теперь произошло то же самое.

Он не стал смотреть сразу. Прошёл ещё несколько шагов, остановился возле торговца медной посудой и взглянул в начищенное блюдо. На противоположной стороне улицы стоял мужчина в сером плаще. В нём не было ничего особенно примечательного: средний рост, тёмная шляпа, обычное лицо, каких Павел за последние несколько минут видел уже десятки. Однако мужчина не торговался, не разговаривал и никуда не спешил. Он наблюдал именно за Павлом.

Внутри сразу стало непривычно тихо, и Павел понял, что страх Шико изменился. До этого тот боялся его самого, а теперь испугался человека на противоположной стороне улицы.

«Ты его знаешь?»

Ответа не последовало.

«Антуан».

— Иди за Рене.

«Кто он?»

— Иди.

Павел ещё раз посмотрел в отражение. Мужчина в сером уже отворачивался.

«Он имеет отношение к ране у тебя на голове?»

Шико долго молчал.

— Возможно.

Это «возможно» Павлу совсем не понравилось.

Он догнал Рене. Она совершенно естественно взяла его под руку, и по этому движению Павел понял, что делала так сотни раз. Он невольно напрягся, и Рене сразу это почувствовала.

Она подняла на него глаза.

— Опять что-то не так?

— Нет.

— Ты плохо лжёшь.

В голове Шико немедленно возмутился:

— Неправда. Я превосходно лгу.

Павел едва удержался от смеха.

«Она говорит обо мне».

— Это ещё хуже.

Рене продолжала смотреть на него, и Павел понял, что столкнулся сразу с двумя совершенно разными опасностями. Где-то в Париже, возможно, находился человек, который совсем недавно пытался убить Антуана д’Англере и теперь уже мог знать, что тот остался жив. Однако рядом с Павлом шла женщина, которая знала Антуана лучше любого врага и уже начинала замечать, что с человеком, которого вытащили из воды, произошло нечто гораздо более странное, чем простой удар по голове.

Сам Антуан всё ещё считал Павла бесом и всерьёз собирался искать священника, тогда как Павел продолжал надеяться, что вот-вот очнётся в реанимации и услышит от врача какое-нибудь длинное, сложное и совершенно материальное объяснение всему случившемуся.

С каждой минутой эта надежда становилась всё слабее.

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Чужой дом

Первые несколько сотен шагов Павел шёл молча, и вовсе не потому, что ему нечего было спросить. Напротив, вопросов накопилось столько, что любой нормальный человек на его месте, вероятно, начал бы задавать их подряд: где он находится, как сюда попал, почему живёт в чужом теле, кто такой человек в сером плаще, кто ударил Шико по голове, почему тот оказался в воде и, наконец, каким образом в одном черепе теперь помещаются сразу два человека, один из которых считает другого бесом.

Но задавать эти вопросы вслух было опасно: Рене и без того поглядывала на мужа слишком внимательно. Поэтому Павел выбрал единственное, что умел делать в сложной ситуации, — наблюдать.

Они свернули с набережной в узкую улицу, где идти рядом уже было трудно. Посередине тянулась грязная колея, заполненная мутной водой, по краям оставалось пространство для пешеходов, но и его постоянно приходилось делить с торговцами, слугами, носильщиками, всадниками и телегами. Верхние этажи домов выступали над нижними так далеко, что небо превратилось в неровную голубую полосу между крышами.

Из окна второго этажа женщина вытряхнула какую-то тряпку прямо над улицей, и Павел успел вовремя отступить.

— Молодец, — неожиданно сказал Шико.

«Спасибо».

— Я не тебя хвалил. Рефлексы мои.

«Не будь мелочным».

— Ты украл моё тело.

«Я его не крал».

— Разумеется. Просто проходил мимо и случайно поселился внутри.

Павел не ответил. Спорить с человеком, существование которого ты сам пока отказывался признавать, было занятием несколько странным даже по меркам этого утра.

Он прислушался к собственному состоянию. Головная боль никуда не исчезла, но стала тупой и терпимой, грудь всё ещё неприятно саднила после воды, а сердце работало ровно, хотя Павел несколько раз специально проверил пульс пальцами на запястье. Пульс был слишком быстрым, но после утопления, удара по голове и разговора с человеком XVI века внутри собственного черепа это трудно было считать неожиданным.

Хуже было другое: тело действительно не принадлежало ему, и при каждом шаге это ощущалось всё отчётливее. Павел всю жизнь знал собственное тело до мелочей. Для фехтовальщика оно было инструментом, и инструментом исключительно сложным. Он знал, насколько может повернуться плечо, не потеряв скорости, с какого положения левая нога начинает мешать выпаду, сколько времени требуется, чтобы восстановить дыхание после серии атак.

Теперь все привычные параметры изменились. Рост был другим, центр тяжести находился чуть ниже, чем Павел привык, плечи были уже, руки — длиннее относительно корпуса, а вес тела значительно меньше. Зато ноги оказались превосходными.

Павел невольно увеличил шаг, и тело отозвалось мгновенно. Оно было не молодым — Шико, судя по лицу Рене и голосу, явно не был двадцатилетним, — но хорошо тренированным. Особенно Павел отметил сильные икры, подвижные бёдра и превосходный баланс.

«Ты тренировался?» — спросил Павел.

— Что?

«С оружием».

Шико помолчал.

— Нет. Рапиру мне дали для украшения.

«Я серьёзно».

— И я. Конечно, тренировался.

«Сколько лет?»

— Бес умеет считать?

«Антуан».

— Что?

«Если мы собираемся существовать в одной голове хотя бы до обеда, нам придётся как-то договариваться».

— Я собираюсь изгнать тебя значительно раньше.

«Как?»

— Священник...

«Да, я помню».

Павел почувствовал знакомую волну раздражения, которая принадлежала не ему.

«А если не получится?»

Шико не ответил, и Павел понял, что этот вопрос, по всей видимости, беспокоил его самого.

Впереди Рене остановилась возле небольшой процессии. Дорогу перекрыли четверо вооружённых людей, сопровождавших богато одетого господина верхом, и прохожие прижимались к стенам, освобождая им путь.

Павел автоматически оценил всадника, охрану и расстояние между ними. Один держался слишком близко к лошади хозяина и в случае нападения помешал бы остальным. Второй постоянно смотрел назад, но почти не следил за окнами. Третий был левшой — рукоять оружия висела непривычно. Четвёртый выглядел опаснее остальных: он не вертел головой, не разглядывал прохожих, а словно замечал всё сразу.

Павел поймал себя на том, что уже представляет, куда сделал бы первый шаг, если бы пришлось прорываться через эту четвёрку, и мысленно выругался. Ещё несколько часов назад он собирался всего лишь искупаться.

— Ты всегда так смотришь? — спросила Рене.

Павел повернул голову.

— Как?

— Будто выбираешь, кого убить первым.

В голове Шико тихо хмыкнул.

— Хорошая женщина.

Павел посмотрел на Рене внимательнее.

— А раньше я смотрел иначе?

— Раньше ты хотя бы старался делать вид, что тебя интересует что-нибудь кроме оружия, неприятностей и чужих секретов.

— Получалось?

— Нет.

На этот раз она всё-таки улыбнулась.

Улыбка совершенно изменила её лицо. Оно перестало быть настороженным и усталым, и на несколько мгновений Павел увидел ту женщину из чужого воспоминания — смеющуюся, живую, запрокидывающую голову.

Внутри болезненно шевельнулось чужое чувство, настолько сильное, что Павел на мгновение даже потерял нить собственных мыслей. Шико ничего не сказал, но слова здесь были и не нужны. Павел вдруг с полной ясностью понял, что тот любит Рене — не просто считает её своей женой, которую обязан защищать от непонятного существа, поселившегося в его теле, а действительно любит, глубоко и давно, со всей сложной смесью нежности, привычки, тревоги и той особенной привязанности, которая возникает между людьми после многих прожитых вместе лет.

Павел поспешно отвёл взгляд, словно таким образом мог отгородиться от нахлынувшего на него чувства. До сих пор голос Шико ещё удавалось объяснять последствиями кислородного голодания, травмой головы или какой-нибудь совершенно неизвестной ему особенностью работы повреждённого мозга. Но чужое чувство оказалось куда убедительнее голоса. Оно не звучало словами и ничего ему не доказывало — Павел просто на несколько мгновений почувствовал к Рене то, чего сам чувствовать не мог, потому что видел эту женщину впервые в жизни.

Именно это встревожило его сильнее всего. С голосом ещё можно было спорить, объявлять его галлюцинацией и искать медицинское объяснение. Гораздо труднее было объяснить, откуда в нём взялась любовь человека, которого, если верить здравому смыслу, вообще не должно было существовать.

Процессия наконец проехала. Один из сопровождавших бросил раздражённый взгляд на людей, слишком медленно освобождавших дорогу, и какой-то старик поспешно снял шапку. Павел заметил, что Рене этого делать не стала; более того, всадник, увидев её и Шико, едва заметно наклонил голову.

«Кто это?»

Шико ответил не сразу:

— Не сейчас.

«Почему?»

— Потому что ты стоишь посреди улицы с таким лицом, будто впервые видишь дворянина.

«Я впервые вижу дворянина».

— Вот поэтому и молчи.

Это был разумный совет, и они пошли дальше.

Чем внимательнее Павел смотрел на город, тем меньше происходящее напоминало декорацию. Если это действительно был сон, мозг зачем-то создавал совершенно ненужные подробности. У сапожной мастерской сидел мальчишка и смазывал кожу каким-то жиром, рядом подмастерье ругался с заказчиком из-за плохо подогнанного сапога. Женщина продавала яйца прямо из корзины и одновременно торговалась за пучок зелени у соседнего прилавка. Двое рабочих несли длинную балку, заставляя всю улицу прижиматься к стенам, а откуда-то сверху лилась вода, и прохожие обходили образовавшуюся лужу, даже не поднимая головы.

Бедность тоже выглядела иначе, чем привык видеть Павел, потому что здесь она не скрывалась и существовала рядом с богатством почти без всякой перегородки. Человек в разорванной одежде мог сидеть буквально в двух шагах от богато одетого господина. У стены женщина кормила грудью ребёнка, рядом второй, чуть постарше, ковырял что-то палкой в грязи. Мимо прошёл молодой дворянин в великолепном плаще; за ним слуга нёс свёртки. Ни дворянин не замечал женщину, ни женщина не ожидала, что тот её заметит.

Это был не просто другой город, а другой порядок жизни, и Павел вдруг совершенно отчётливо понял простую вещь: если происходящее реально, большинство привычных ему правил здесь не работает. Здесь не было ни полиции в привычном ему понимании, ни скорой помощи, ни паспорта, ни телефона, ни возможности позвонить человеку, который знает больше тебя.

Он машинально провёл рукой по боку, словно искал карман, но кармана не оказалось.

«Отлично».

— Что?

«У вас даже карманов нормальных нет».

Шико некоторое время молчал.

— Это самое страшное из всего, что с тобой сегодня произошло?

«Я постепенно составляю список».

Рене вновь посмотрела на него.

— Ты опять улыбаешься.

— Вспомнил кое-что.

— Что?

Павел задумался.

— Пока не уверен.

Она задержала на нём взгляд, но спрашивать дальше не стала.

Дом оказался совсем не таким, каким Павел почему-то его представлял. Он ожидал увидеть особняк, дворец или хотя бы нечто соответствующее знаменитому королевскому шуту из романов Дюма, но вместо этого Рене остановилась перед трёхэтажным каменным домом, тесно зажатым между соседними зданиями. Первый этаж выглядел почти глухим: тяжёлая дверь, несколько небольших окон, одно из которых защищала металлическая решётка. Выше окна становились шире.

Рене трижды постучала в дверь, выждала короткую паузу, затем ударила ещё два раза и после новой паузы — один.

Павел заметил последовательность.

«Это условный стук?»

Шико мгновенно насторожился.

— Откуда ты знаешь?

«Потому что люди обычно просто стучат в дверь».

Ответить тот не успел. Внутри задвинулся засов, дверь приоткрылась, и Павел впервые увидел человека, который совершенно определённо его знал.

Мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с тяжёлым лицом и седыми усами, сначала посмотрел на Рене, затем на Павла, и выражение его лица изменилось мгновенно.

— Месье!

Он распахнул дверь.

— Что случилось?

— Потом, Мартен, — сказала Рене. — Позови мэтра Лорана. Быстро.

— Он ранен?

— В голову. И едва не утонул.

Мартен посмотрел на Павла ещё раз.

— Опять?

Павел поднял брови.

Шико внутри пробормотал:

— Не обращай внимания.

«Слово "опять" мне очень не нравится».

— Мартен, — резко сказала Рене.

— Уже иду, мадам.

Он исчез.

Павел проводил его взглядом.

— Часто со мной такое случается?

Рене закрыла дверь и сама опустила тяжёлый засов.

— Тонешь?

— Вообще возвращаюсь домой с повреждённой головой.

Она задумалась.

— Именно с повреждённой головой — не слишком часто.

— Утешает.

— Зато с повреждёнными руками, рёбрами, плечом и однажды с прокушенной ногой.

Павел остановился.

— Прокушенной?

В голове Шико виновато заметил:

— Там была собака.

«Это я понял».

— Большая собака.

«А вот это меняет дело».

Рене медленно повернулась к мужу.

— С кем ты разговариваешь?

Павел понял, что последние слова едва не произнёс вслух.

— Пытаюсь вспомнить.

— Собаку?

— В том числе.

Она подошла ближе.

— Антуан, посмотри на меня.

Павел подчинился.

— Ты действительно ничего не помнишь?

Вопрос был задан спокойно, но слишком спокойно.

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»?

Павел искал ответ. Лгать человеку, который знал Шико много лет, было бессмысленно. Но рассказать правду — или то, что могло оказаться правдой, — означало сообщить женщине XVI века, что внутри её мужа находится сознание советского олимпийского чемпиона, умершего через четыреста лет после её рождения.

Павел представил реакцию и подумал, что священник действительно мог появиться значительно раньше врача.

— Воспоминания приходят кусками, — сказал он наконец.

Это было почти правдой.

— Какими кусками?

— Люди. Места. Иногда ощущения.

— Я?

Павел выдержал её взгляд.

— Да.

Рене ничего не сказала.

— Я тебя помню, — неожиданно произнёс Шико внутри.

Павел вздрогнул.

«Не мешай».

— Скажи ей.

«Я не буду присваивать твои воспоминания».

— Она моя жена.

«Именно поэтому».

На несколько секунд между ними возникло странное молчание — невозможный разговор двух мужчин, запертых в одном теле и одинаково не желающих причинять боль одной женщине.

Рене первой отвела взгляд.

— Поднимемся наверх.

Лестница оказалась узкой и крутой. Павел дважды машинально взялся рукой за стену, хотя тело Шико явно привыкло к этим ступеням и могло подняться по ним едва ли не вслепую.

На втором этаже находилась большая комната с камином, тяжёлым столом, несколькими стульями и шкафом. На стене висело оружие, и Павел невольно остановился, насчитав шесть клинков: две рапиры, короткий меч, кинжал, ещё один длинный клинок незнакомой формы и оружие, которое он сначала принял за декоративное.

Он сделал шаг ближе.

«Твоё?»

— Не трогай.

«Почему?»

— Потому что ты уже забрал мои руки. Оружие хотя бы оставь в покое.

Павел почти улыбнулся. Фехтовальщик в нём всё равно уже проснулся.

Он смотрел на оружие профессионально, почти жадно. Баланс, длина, гарда, форма рукояти — всё хотелось проверить руками. Современная спортивная шпага рядом с этими клинками показалась бы игрушкой, хотя Павел прекрасно знал, насколько обманчиво такое впечатление: здесь оружием не набирали очки, им убивали. Это понимание немного остудило любопытство.

— Антуан.

Рене уже стояла у другой двери.

— Иду.

Спальня оказалась неожиданно уютной. Большая кровать с тяжёлыми занавесями, сундук, небольшой стол, кувшин с водой, таз, несколько свечей. На стене висело распятие.

Павел задержал на нём взгляд.

Шико немедленно произнёс:

— Боишься?

«Нет».

— Потому что бес.

«Потому что атеист».

Шико замолчал, а через секунду осторожно спросил:

— Что это?

«Человек, который не верит в Бога».

Тишина внутри стала такой абсолютной, что Павел едва не рассмеялся.

— Ты не веришь в Бога?

«Нет».

— Совсем?

«Совсем».

— Тогда кто создал мир?

«Если мы сейчас начнём этот разговор, твоя жена точно решит, что удар по голове был смертельным».

— Ты сумасшедший.

«Это одна из рабочих версий».

Рене поставила таз на стол.

— Садись.

Она помогла снять мокрый плащ, затем камзол.

Павел невольно посмотрел на собственное — чужое — тело. Шико был сухим и жилистым. Никакой массивной мускулатуры, к которой привык современный человек, но мышцы были плотными и длинными. На груди виднелся старый шрам, ещё один шёл вдоль левого плеча, а на правом боку остался след какой-то давней раны.

«Тебя часто пытались убить?»

— Достаточно.

«За что?»

— За характер.

Павел провёл пальцем возле старого рубца.

«Судя по количеству, характер у тебя выдающийся».

— Я начинаю понимать, почему меня раздражают бесы.

В дверь постучали.

Мартен вернулся с невысоким худым мужчиной лет шестидесяти. Тот принёс кожаную сумку и пах чем-то настолько резким, что Павел сразу вспомнил медицинские кабинеты, хотя запах был совершенно другим.

— Мэтр Лоран, — представила его Рене.

Мужчина поклонился.

— Месье Шико. Вы снова решили добавить мне работы?

— Сегодня не по собственной воле.

Лоран подошёл ближе.

— Это уже хороший признак. Обычно вы утверждаете, что всё именно так и задумали.

Рене бросила на Павла выразительный взгляд, и тот мысленно отметил ещё один кусочек биографии своего нового тела.

Лоран осмотрел рану на затылке. Прикосновение вызвало резкую боль.

— Хороший удар.

— Насколько хороший?

— Достаточно, чтобы вы перестали задавать глупые вопросы.

— Тогда повреждение серьёзное. Раньше мне это никогда не мешало.

Лоран неожиданно посмотрел на него внимательнее.

Рене тоже.

Внутри Шико произнёс:

— Это было неплохо.

«Спасибо».

— Не привыкай.

Лоран раздвинул волосы вокруг раны, промыл её вином и наложил повязку. Павел стиснул зубы. Жжение оказалось таким, что на мгновение пропал всякий интерес к исторической медицине.

— Тошнило? — спросил Лоран.

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет.

— Сознание теряли?

Павел хотел ответить: «Как посмотреть», но удержался.

— Вероятно.

— Он ничего не помнит, — сказала Рене.

Лоран поднял голову.

— Совсем?

— Частично, — быстро уточнил Павел.

Лекарь посмотрел ему в глаза, заставил следить за движением пальца, ощупал череп и затем неожиданно спросил:

— Как зовут вашу жену?

— Рене.

— Меня?

Павел замолчал.

— Лоран, — шепнул Шико.

— Мэтр Лоран.

— Где вы живёте?

На этот раз Шико ответил ему уже без просьбы, и Павел повторил.

Лекарь задал ещё несколько вопросов. На одни Павел отвечал сам, на другие — с помощью Шико. Несколько раз ответы сопровождались короткими вспышками чужой памяти: он видел дом и лошадей, коридор Лувра и человека в чёрном, чей-то смех, кровь на белой рубашке, какую-то таверну, сердито стоящую возле двери Рене и мужчину с узким лицом и тяжёлым взглядом. Каждое воспоминание исчезало прежде, чем Павел успевал рассмотреть его, и именно эта невозможность удержать увиденное пугала сильнее всего.

Лоран закончил осмотр и выпрямился.

— Череп, насколько могу судить, цел. Рана неприятная, но не смертельная. После такого удара память может путаться. Ему нужен покой.

Павел едва удержался от вопроса о сотрясении мозга.

— И никаких приключений хотя бы несколько дней, — добавил Лоран.

Рене сухо усмехнулась.

— Тогда, мэтр, вам придётся привязать его к кровати.

— Я могу выписать верёвку.

— Мне уже лучше, — сказал Павел.

— Все мужчины говорят это через пять минут после того, как перестают умирать.

Лекарь собрал инструменты.

— Если начнётся рвота, жар или он станет терять сознание — пошлите за мной немедленно.

Павел проводил его взглядом. В словах лекаря не было ничего мистического: удар по голове, потеря памяти, изменение поведения. Врач XVI века видел ровно то, что должен был видеть, и это давало Павлу ещё одну возможность держаться за рациональное объяснение.

Мозг, убеждал он себя, способен создать всё это — дом, Рене, лекаря, Шико и даже ощущение чужого тела. Это могла быть кома, сон или последствия повреждения мозга. Павел мысленно повторял эти слова почти как формулу, стараясь удержаться за привычную картину мира, хотя одно обстоятельство продолжало мешать: человек в коме обычно не спорит с владельцем тела, в котором находится.

Когда дверь за лекарем закрылась, Рене подошла к столу и налила в кубок воды.

— Пей.

Павел выпил почти залпом.

— Ещё?

— Да.

Она налила снова, после чего села напротив и ничего не сказала. Павел тоже молчал, ожидая, что будет дальше, и почти минуту они просто смотрели друг на друга.

— Что? — не выдержал он.

— Жду.

— Чего?

— Когда ты начнёшь рассказывать.

— Что именно?

— Например, почему утром ты ушёл один.

Шико внутри мгновенно напрягся, и Павел это почувствовал.

«Что случилось?»

Ответа не было.

— Антуан обычно не молчит так долго, — сказала Рене.

— Возможно, удар всё-таки пошёл мне на пользу.

— Не надейся.

Она поставила локти на стол.

— Вчера ты сказал, что утром встретишься с человеком возле Сен-Поль. Имя назвать отказался. Сказал только, что если вернёшься к завтраку, значит всё прошло хорошо.

Павел посмотрел на неё.

— А если не вернусь?

— Ты именно это и сказал: «Если не вернусь, не ищи меня до полудня».

Шико хранил молчание.

«Ты помнишь встречу?»

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

«Лжёшь».

— Не тебе меня учить.

«Человек в сером?»

Тишина.

Павел почувствовал, как внутри снова поднимается тревога, а Рене тем временем продолжала внимательно наблюдать за лицом мужа.

— Сейчас ты опять делаешь это.

— Что?

— Слушаешь кого-то.

Павел замер.

— С чего ты взяла?

— Я двадцать лет знаю твоё лицо.

Вот это было опасно.

— Когда ты врёшь мне, — продолжила она, — у тебя становится совершенно невинный взгляд. Когда придумываешь очередную глупость — чуть приподнимается левая бровь. Когда злишься — сжимаешь челюсть. А сейчас ты иногда замолкаешь посреди разговора и смотришь так, словно кто-то говорит тебе на ухо.

Шико тихо сказал:

— Я предупреждал. Она умная.

«Теперь предупреждаешь?»

— Раньше ты был занят тем, что захватывал моё тело.

Рене протянула руку и коснулась пальцами его лица.

— Кто с тобой разговаривает, Антуан?

Павел медленно вдохнул.

— Я сам.

— Нет.

Одно короткое слово прозвучало без истерики и без страха — просто с уверенностью женщины, которая слишком хорошо знала мужа.

Павел понял, что дальше двигаться по прямой нельзя.

— После удара в голове словно... звучат мысли.

Рене не отвела глаз.

— Чьи?

— Не знаю.

Это уже была ложь, и она, конечно же, поняла это, но спорить не стала.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Пока.

Она поднялась.

— Ты будешь лежать.

— Рене...

— Лежать.

В голосе появилось то выражение, с которым, вероятно, спорить не рисковал даже Шико.

— Не спорь, — посоветовал тот.

«Ты боишься собственной жены?»

— Я её уважаю.

«Конечно».

— И немного боюсь.

Павел лёг.

Рене задвинула занавес с одной стороны кровати, прикрывая яркий свет, затем вышла, предварительно приказав Мартену никого не впускать.

Несколько минут Павел действительно лежал неподвижно, но вскоре сел.

— Я же говорил, — немедленно произнёс Шико.

«Что?»

— Она велела лежать.

«Мне нужно зеркало».

— Зачем?

«Я до сих пор не знаю, как выгляжу».

Шико ничего не ответил.

Павел встал. Тело немного качнулось, но быстро восстановило равновесие. В углу комнаты стоял небольшой металлический предмет — не современное зеркало, конечно, но полированная поверхность достаточно хорошо отражала лицо.

Павел подошёл и несколько секунд просто смотрел на незнакомого мужчину, глядевшего на него из тусклой полированной поверхности. Лицо было худым, подвижным, с резкими скулами и тёмными глазами. Возраст определить было сложно — явно старше сорока, возможно около пятидесяти. В волосах уже появилась седина, нос был длинноват, а рот казался насмешливым даже сейчас, когда человек совершенно не собирался улыбаться. На затылке белела свежая повязка.

Павел поднял правую руку, и человек в отражении сделал то же самое. Он коснулся щеки, наблюдая, как отражение повторяет движение, и долго смотрел в собственные — чужие — глаза. Только теперь ему стало по-настоящему страшно. Не Париж, не одежда, не лошади и даже не голос в голове окончательно разрушали привычную картину мира, а это незнакомое лицо, повторявшее каждое его движение. Собственное отражение уже невозможно было так легко объяснить декорацией или странностью сна.

— Это я, — тихо произнёс Шико.

Павел не ответил.

— Ты видишь меня.

«Да».

— Тогда уходи.

В голосе уже не было прежней ярости, осталась только усталость.

Павел опустил руку.

«Если бы я мог».

— Я тебе не верю.

«Я знаю».

— Что стало с твоим телом?

Вопрос ударил неожиданно, и Павел снова увидел озеро, мальчишку, боль в груди, мужчину, которому он передал ребёнка, и воду, сомкнувшуюся над лицом.

«Думаю, я умер».

Шико долго молчал.

— Утонул?

«Сердце. Наверное. А потом утонул».

— И оказался во мне.

«Похоже на то».

— Значит, ты мертвец.

«Если тебе так легче».

— Это не легче.

Павел неожиданно усмехнулся.

«Мне тоже».

Он отошёл от зеркала и снова посмотрел на рапиру, которую заметил ещё раньше возле сундука. Это была не та, которую носил Шико утром, а другая.

Павел взял оружие и сразу почувствовал перемену: рука Шико легла на рукоять так естественно, словно вернулась домой. Вес клинка оказался непривычным, значительно больше, чем у спортивного оружия, баланс был другим, гарда — иной, но рука словно заранее знала, что делать. Кисть чуть повернулась сама, большой палец занял привычное положение, локоть опустился.

Павел медленно принял стойку и сразу понял, насколько сильно отличаются их привычки. Тело предлагало одно, он сам — другое. Шико привык стоять выше, сильнее разворачивать корпус, почти выпрямлять переднюю ногу и иначе держать клинок. Павел изменил положение ног.

— Что ты делаешь?

«Проверяю».

Он немного согнул колени, сместил центр тяжести, сделал короткий шаг вперёд, затем назад и снова вперёд. Тело Шико сопротивлялось не физически, а скорее памятью привычных движений.

Павел попробовал выпад, и клинок ушёл вперёд быстрее, чем он ожидал. Он замер, затем повторил движение несколько раз, постепенно привыкая к тому, как чужое тело отвечает на его команды.

С каждым движением происходило что-то странное: его собственное знание соединялось с навыками Шико. Тот обладал превосходными рефлексами, рука работала быстро, пальцы великолепно чувствовали оружие, но техника была иной — более силовой там, где Павел привык экономить движение, более свободной в кисти и предназначенной не для касания противника кончиком шпаги, а для настоящего боя.

Павел сделал ещё один выпад, затем мгновенно ушёл назад.

Шико замолчал.

«Что?»

— Ты фехтовальщик.

Это прозвучало не вопросом.

«Был».

— Нет.

Павел посмотрел на клинок.

«Что нет?»

— Так не двигается человек, который был фехтовальщиком. Так двигается человек, который им остаётся.

Павел усмехнулся. В этом Шико был прав.

Он сделал короткую комбинацию, которую тысячи раз отрабатывал на тренировках. Дистанция здесь была слишком маленькой, поэтому пришлось остановить клинок, однако тело справилось и оказалось быстрее, чем Павел ожидал.

Он повторил движение, теперь добавив работу кистью, которую словно само предложило ему тело Шико. Получилось необычное соединение современной работы ног, старинной школы руки и совершенно другого оружия.

Павел замер, и внутри тоже стало тихо. Оба одновременно поняли, что по отдельности каждый из них умел обращаться с оружием, но то, что могло получиться вместе, представляло собой нечто совсем другое.

— Ещё раз, — сказал Шико.

Павел повторил комбинацию, теперь уже медленнее: шаг, смена дистанции, ложное движение, выпад, перевод клинка и возврат. В какой-то момент Шико неожиданно вмешался не словами — рука сама чуть изменила угол, и клинок прошёл иначе.

Павел остановился.

«Это ты?»

— Да.

«Повтори».

— Ты приказываешь мне в моём собственном теле?

«Повтори».

После короткой паузы Шико повторил движение, и Павел понял замысел.

«Неплохо».

— Неплохо?

«Очень неплохо».

— Я убил человека этим движением.

«Тогда совсем неплохо».

— Ты невозможный человек.

«Это взаимно».

Павел снова принял стойку и впервые с момента пробуждения на набережной почувствовал не страх, а настоящий, профессиональный, почти мальчишеский интерес. Что получится, если соединить две школы, разделённые четырьмя столетиями? Его знания дистанции, темпа, спортивной физиологии, реакции и современной методики тренировок — с опытом человека, который действительно убивал клинком и знал бой не по дорожке, а по улицам, лестницам, комнатам и тёмным переулкам?

Павел сделал ещё одно движение, и рапира рассекла воздух.

В этот момент дверь открылась.

Рене стояла на пороге и некоторое время молча переводила взгляд с Павла на рапиру, а затем на кровать.

— Я сказала лежать.

Павел опустил оружие.

— Я проверял память.

— Рапирой?

— Способ показался перспективным.

Рене подошла ближе.

— Антуан.

— Да?

— Положи её.

Он положил.

Рене посмотрела на клинок, затем снова на мужа.

— Ты держал её иначе.

Павел почувствовал, как Шико мгновенно насторожился.

— После удара...

— Не надо всё объяснять ударом.

Она подошла почти вплотную.

— Я видела тебя с оружием тысячи раз.

Павел молчал.

— Первые движения были твоими, — сказала Рене. — А потом стали чужими.

По спине прошёл холодок. Эта женщина замечала слишком много.

Рене не стала ждать ответа.

— Мартен поймал мальчишку возле двери.

— Какого мальчишку?

— Того, который пытался оставить это.

Она протянула сложенный лист бумаги.

Павел взял его. Письмо было запечатано небольшим пятном красного воска без герба.

Он посмотрел на Рене.

— Мальчишка что-нибудь сказал?

— Только что ему дали монету.

«Не открывай», — неожиданно произнёс Шико.

«Почему?»

— Не знаю.

Павел перевернул письмо. На внешней стороне было написано всего два слова, и он понял их сразу, не переводя, так же естественно, как если бы они были написаны по-русски.

Месье Шико.

— Ты узнаёшь почерк? — спросила Рене.

Шико молчал.

«Антуан».

— Нет.

«Ты опять лжёшь».

— Да.

Павел почувствовал, как внутри поднимается страх — не паника, а тот особенный холодный страх, который испытывает человек, увидевший давно знакомую опасность.

«Чей почерк?»

— Потом.

Павел сломал печать.

— Я сказал не открывать!

«Ты сказал, что не знаешь почему».

— Я передумал.

Внутри лежал небольшой лист с одной-единственной строкой.

Павел прочитал её дважды.

В следующий раз вода тебя не спасёт.

Рене побледнела.

Павел снова посмотрел на письмо, и теперь вся история утра предстала в совершенно ином свете. Случайность исчезла: Шико не просто упал в реку, его пытались убить, а человек, который это сделал, уже знал, что он остался жив.

— Теперь рассказывай, — тихо сказала Рене.

Павел не ответил. Он смотрел на буквы и думал о человеке в сером плаще.

«Антуан».

Шико молчал.

«Кто хотел тебя убить?»

— Если бы я знал наверняка, — наконец произнёс тот, — утром не полез бы встречаться с ним один.

«Прекрасно».

— Я рад, что тебе нравится.

«И много у тебя врагов?»

Шико задумался.

— Ты хочешь короткий список или полный?

Павел закрыл глаза.

Всю жизнь он считал, что хорошо умеет работать в неблагоприятных условиях. Финал Олимпиады, травма плеча, соперник, превосходящий скоростью, поединок, который нужно вытаскивать на последних секундах, — всё это теперь казалось почти уютным по сравнению с нынешним положением.

Он находился в Париже 1589 года в чужом теле, хозяин которого жил у него в голове и считал его бесом. Жена этого человека уже понимала, что с мужем произошло нечто, чего ударом по голове не объяснить, а сам Павел всё ещё пытался убедить себя, что лежит где-нибудь под капельницей и видит исключительно затянувшийся бред. Ко всему прочему, кто-то пытался убить человека, чьим лицом Павел теперь пользовался.

Он медленно выдохнул. Когда-то Виктор Андреевич говорил, что в сложном бою нельзя пытаться решить всё сразу: сначала нужно разобраться с дистанцией и противником, а затем сделать следующий правильный шаг.

Павел открыл глаза.

— Рене, — сказал он. — Мне придётся задать тебе несколько очень странных вопросов.

Она скрестила руки на груди.

— После сегодняшнего утра тебе будет трудно меня удивить.

— Не уверен.

Внутри Шико подозрительно спросил:

— Что ты собираешься делать?

Павел взял письмо и ещё раз прочитал угрозу.

«Разбираться».

— В чём?

«Во всём».

— Ты ничего не знаешь.

«Поэтому и буду разбираться».

— Это моя жизнь.

Павел посмотрел на чужую руку, державшую письмо.

«Теперь, похоже, наша».

Шико долго молчал, потом тихо выругался, и Павел впервые за всё утро был с ним полностью согласен.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

Город, который помнит Шико

Рене не стала отвечать сразу. Несколько мгновений она смотрела на мужа, словно решала, насколько далеко готова зайти в этом разговоре, а затем молча забрала письмо из его руки, подошла к окну и поднесла лист к свету.

— Бумага хорошая, — сказала она наконец. — Не та, на которой обычно пишут торговцы или подмастерья.

— Я тоже это заметил.

— Нет, не заметил.

Павел поднял брови.

— Почему ты так решила?

— Потому что прежде ты обязательно сказал бы, откуда она могла взяться, кто такой бумагой пользуется и сколько за неё заплатили.

Шико внутри немедленно отозвался:

— Вот видишь.

«Что именно?»

— Я был умнее тебя.

«Пока я вижу только то, что твоя жена знает тебя значительно лучше, чем ты рассчитывал».

— Это временно.

Рене повернулась к нему.

— Ты опять замолчал.

— Думаю.

— Ты всегда думаешь вслух.

— Возможно, удар по голове сделал меня менее разговорчивым.

— Тогда я начинаю находить в нём положительные стороны.

Павел усмехнулся. С каждой минутой ему становилось понятнее, почему Шико так дорожил этой женщиной. Рене не походила на тех литературных красавиц, которые существовали главным образом для того, чтобы ждать героя у окна, попадать в неприятности и восхищаться его подвигами. Она наблюдала, делала выводы и явно привыкла жить рядом с человеком, для которого неприятности были не исключением, а почти профессиональной средой.

Она снова посмотрела на письмо.

— Итак, ты хочешь задавать странные вопросы.

— Для начала скажи, кто я.

Рене медленно опустила лист.

— В каком смысле?

— В самом простом. Чем я занимаюсь, кому служу, с кем враждую и кто может желать моей смерти.

Внутри Шико тихо выругался.

«Что?»

— Ты собираешься расспрашивать мою жену обо мне самом.

«А ты предлагаешь мне выйти на улицу и спрашивать прохожих?»

— Я могу рассказать.

«Ты уже несколько раз солгал».

— У меня были причины.

«Вот поэтому я хочу услышать ещё одну версию».

Рене тем временем внимательно рассматривала Павла.

— Ты действительно ничего этого не помнишь?

— Я помню кусками. Иногда что-то возникает само, иногда мне кажется знакомым человек или место, но полной картины нет.

Это снова было почти правдой и потому звучало достаточно убедительно.

Рене медленно села.

— Хорошо. Ты Антуан д’Англере. Большинство людей знают тебя как Шико.

— Это я уже понял.

— Ты дворянин.

Павел удивился.

— Шут и дворянин?

— Одно другому не мешает.

— Мне пока многое здесь кажется несколько непривычным.

— Это заметно.

Шико внутри недовольно произнёс:

— Ты мог бы хотя бы делать вид, что удивляешься меньше.

«Я стараюсь».

— Плохо.

Рене продолжила:

— При дворе тебя называют шутом, хотя настоящий шут из тебя примерно такой же, как монах из капитана наёмников. Тебе позволено говорить королю вещи, за которые другого человека давно отправили бы в Бастилию, а то и на эшафот. Иногда ты развлекаешь его, иногда передаёшь сведения, а иногда делаешь то, о чём мне предпочитаешь не рассказывать.

— А кому я служу?

Она чуть нахмурилась.

— Ты знаешь ответ.

— Представим, что сегодня мне полезно услышать его ещё раз.

— Генриху.

— Которому?

Рене замерла, и Павел почти сразу понял, что ошибся. Шико внутри отреагировал ещё быстрее.

— Святой Господи...

Рене медленно произнесла:

— Королю Генриху Третьему.

— Конечно.

— Какому ещё Генриху ты мог служить?

Павел пожал плечами.

— Я проверял память.

— Очень странным способом.

— Сегодня все мои способы немного странные.

Она продолжала смотреть на него, и Павел снова почувствовал, насколько опасным собеседником может оказаться человек, двадцать лет знающий привычки того, чьё лицо ты носишь.

— А Генрих Наваррский? — спросил он.

Теперь насторожилась уже Рене.

— Что именно Генрих Наваррский?

— Он друг короля, враг, союзник?

— Теперь союзник. Насколько надолго — одному Господу известно.

Шико негромко добавил:

— Вот это она правильно сказала.

В памяти Павла начали всплывать знакомые имена и события: Генрих Наваррский, будущий Генрих IV, Война трёх Генрихов, Гизы, Католическая лига, герцог Майеннский, убийство герцога де Гиза. Всё это он когда-то читал, но теперь исторические сведения перемешивались со школьными уроками, романами Дюма и давно забытыми датами. Если происходящее вообще было реальностью, доверять таким воспоминаниям следовало с большой осторожностью.

— А король сейчас в Лувре? — спросил Павел.

Рене посмотрела на него так, будто именно этого вопроса и боялась.

— Антуан, короля в Париже нет.

Павел ничего не сказал.

— После баррикад он покинул город. Париж держит Лига. После смерти герцога де Гиза здесь распоряжается Майенн и его люди. Те, кто остался верен королю, либо уехали, либо стараются не привлекать к себе лишнего внимания. Если тебя узнают как человека Генриха не те люди, дружба с Его Величеством тебе здесь не поможет.

Павел некоторое время переваривал услышанное.

«Ты собирался рассказать мне эту маленькую подробность?»

— Со временем.

«Что Париж контролируют враги человека, которому ты служишь?»

— Ты задавал другие вопросы.

«Антуан, если мы когда-нибудь выберемся из этого положения, я составлю список вещей, которые ты считаешь необязательными к упоминанию».

— Он будет длинным.

Павел посмотрел на Рене.

— Значит, я нахожусь в городе, который контролируют враги короля, которому я служу?

— Если сформулировать настолько неприятно — да.

— А можно сформулировать приятно?

Рене подумала.

— Ты дома.

— Значительно лучше.

Шико хмыкнул.

Рене сложила письмо вдвое.

— Теперь о врагах. Здесь всё сложнее.

— Насколько?

— Настолько, что я не знаю, кого перечислять первым.

— Начни с тех, кто способен нанять людей для убийства.

— Это не уменьшает список.

— Тогда с тех, кто знает мои привычки.

Рене уже собиралась ответить, когда снизу раздался тяжёлый стук — сначала один удар, а через несколько секунд ещё два. Почти сразу из коридора донёсся голос Мартена:

— Мадам!

Рене открыла дверь. Старый слуга стоял у лестницы и выглядел обеспокоенным.

— Там молодой человек, месье. Говорит, что принёс вам сообщение. Показал ваш знак.

Шико отреагировал мгновенно:

— Пусть войдёт.

«Какой знак?»

— Потом.

«Я начинаю ненавидеть это слово».

— Привыкай.

Через несколько минут Мартен ввёл молодого человека лет двадцати пяти. Тот был одет заметно лучше большинства людей, которых Павел видел на улице, но без показной роскоши: добротный тёмно-синий камзол, высокий воротник, чистые чулки и мягкие кожаные сапоги. На боку висела рапира.

Посланник поклонился.

— Месье Шико.

— Говори.

Тот на мгновение задержал взгляд на повязке.

— Сегодняшняя встреча в доме возле Сен-Северена отменяется. За домом наблюдают люди Лиги. Вам советуют туда не приближаться. Если у вас есть сведения для людей короля, их следует отправить обычным путём.

Шико внутри выругался.

«Ты собирался сегодня ещё на одну тайную встречу?»

— День был запланирован заранее.

Павел посмотрел на посланника.

— Кто передал?

— Мне велено было сообщить только это.

— Разумно. Чем меньше человек знает, тем труднее заставить его рассказать лишнее.

Молодой человек едва заметно улыбнулся.

— Именно так мне и сказали.

Он поклонился и вышел.

Рене дождалась, пока шаги стихнут на лестнице.

— Теперь ты останешься дома?

Павел не ответил сразу. Утром кто-то заманил Шико на встречу с неизвестным осведомителем, ударил по голове и оставил у воды, а теперь выяснялось, что ещё одна тайная точка, которой должен был воспользоваться Шико, уже находится под наблюдением Лиги. Каждое событие по отдельности могло оказаться случайностью, но вместе они Павлу совершенно не нравились.

«Антуан, кто знает о твоих встречах?»

Шико замолчал.

«Вот именно».

— Я ничего не сказал.

«А я ничего не спрашивал вслух».

Павел снова посмотрел на письмо с угрозой. Если два события были связаны, проблема становилась значительно серьёзнее обычного покушения. Кто-то мог знать не только лицо и привычки Шико, но и элементы его тайной работы. В таком случае вопрос заключался уже не просто в том, кто хотел его убить утром, а в том, насколько глубоко противник проник в сеть людей короля.

— Мне нужно вернуться туда, где всё произошло.

Рене медленно закрыла глаза.

— Конечно.

— Ненадолго.

— Конечно.

— И очень осторожно.

Она открыла глаза.

— Именно эту фразу ты сказал перед тем, как однажды вернулся домой без сапога.

Внутри Шико кашлянул.

«Без сапога?»

— Долгая история.

— И перед тем, как тебя привезли на телеге с вывихнутым плечом, — продолжила Рене.

«Это тоже долгая история?»

— Очень.

— И перед той самой собакой.

Павел посмотрел на неё.

— Кажется, слово «осторожно» я раньше употреблял несколько свободно.

— Наконец-то память возвращается.

Несмотря на раздражение, в голосе Рене слышалось беспокойство.

— Не ходи один.

Павел покачал головой.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я пока не знаю, кому можно доверять. Если кто-то выдаёт мои встречи людям Лиги, то брать с собой человека только потому, что прежде я ему доверял, сейчас не самая хорошая идея.

Рене перестала спорить, и от этого Павлу стало ещё тревожнее.

— Тогда хотя бы не иди туда, куда тебя явно заманивают.

— Вот это я действительно постараюсь выполнить.

Шико неожиданно сказал:

— Возьми плащ без красной подкладки.

«Почему?»

— Потому что половина Парижа знает мой красный плащ.

«Наконец-то полезный совет».

— Я всегда полезен. Просто ты медленно учишься.

Через четверть часа Павел снова оказался на улице. Рене заставила его переодеться, и теперь на нём был простой тёмный камзол и коричневый плащ, достаточно добротные, чтобы не выглядеть бедняком, но не настолько дорогие, чтобы привлекать лишнее внимание. На боку висела боевая рапира Шико.

Именно оружие тревожило Павла больше всего. В комнате, без противника, знакомство с рапирой казалось почти интересным экспериментом, но на улице всё становилось иначе. Его прежний спорт имел правила, судью, дорожку, начало и конец каждого эпизода. Здесь любой конфликт мог завершиться ножом под рёбра, ударом дубинки сзади или клинком человека, которого ты вообще не считал участником драки.

«Куда идти?»

— К набережной.

«Мы только что оттуда пришли».

— Ты хотел узнать, что произошло утром.

«Теперь я хочу узнать немного больше».

Шико не стал спрашивать что именно.

Павел специально заставлял себя следить за маршрутом, запоминая повороты и ориентиры, а заодно начал смотреть не только вперёд, но и на людей позади: кто поворачивает вместе с ним, кто задерживается у лавок, кто появляется второй раз после нескольких кварталов.

Шико некоторое время наблюдал за этой осторожностью.

— Ищешь хвост?

«Учусь».

— Тогда не крути головой так часто.

Павел перестал.

«Как надо?»

— Смотри в отражения. В окна. В воду. Останавливайся там, где человек вынужден либо пройти мимо, либо тоже остановиться.

Павел покосился на тёмное окно лавки.

«Так?»

— Уже лучше.

Это был первый урок Шико, который не пришлось оплачивать кровью.

Париж постепенно переставал казаться Павлу сплошным хаосом. Он начал различать, где торговали продуктами, где работали ремесленники, по каким улицам чаще двигались всадники и где появлялось больше богато одетых людей. На одной улице пахло хлебом и жареным мясом, на следующей — кожей, мочой и дубильными растворами. Возле церкви прохожие снимали головные уборы, а через полсотни шагов двое мужчин дрались возле кабака, пока окружающие с интересом делали ставки.

Павел невольно замедлил шаг.

— Не смотри, — сказал Шико.

«Почему?»

— Потому что один из них сейчас достанет нож.

Через несколько секунд именно это и произошло.

Павел продолжил путь.

«Часто?»

— Достаточно часто, чтобы не останавливаться и не смотреть.

В современном фехтовании огромное значение имели дистанция, момент начала атаки, скорость ног и способность читать движение противника. Здесь всё это оставалось полезным, но к знакомым задачам добавлялись стены, толпа, грязь, ножи, неожиданные участники и необходимость постоянно помнить, что угроза может находиться не перед тобой.

У набережной Шико велел свернуть. Чем ближе они подходили к месту утреннего нападения, тем сильнее становились чужие телесные реакции: напряжение в животе, желание оглянуться, почти незаметное изменение шага. Память Шико словно находилась не только в голове, но и в самом теле.

Павел остановился возле торговца тканями и сделал вид, что рассматривает товар.

«Что ты помнишь?»

— Встречу.

«С кем?»

— Имени не знаю.

«Ты встречаешься с людьми, чьих имён не знаешь?»

— В моей работе это иногда преимущество.

«А иногда тебя бьют по голове».

Шико промолчал.

«Продолжай».

— Вчера вечером мне передали записку. Человек должен был ждать возле воды на рассвете. Он утверждал, что знает, кто из людей Майенна передаёт сведения людям короля.

«И ты пошёл один».

— Да.

«Ты понимал, что это может быть ловушка?»

— Конечно.

«И всё равно пошёл».

— Конечно.

Павел вздохнул.

«Начинаю понимать Рене».

Они дошли до места, где утром Павла вытащили из воды. Днём набережная выглядела совсем иначе: людей стало больше, у берега толкались лодки, грузчики переносили тюки, кто-то ругался из-за цены, и никто не обращал особого внимания на мужчину в коричневом плаще, разглядывавшего стену.

Почти никто.

В отражении металлического блюда на прилавке у торговца рыбой Павел на мгновение заметил высокую фигуру в сером плаще. Мужчина стоял далеко, возле ряда лавок, и разговаривал с продавцом. Что-то в посадке его головы показалось Павлу знакомым, и через мгновение он понял почему. Этот силуэт он уже видел раньше, когда после спасения они с Рене уходили от набережной. Тогда один человек стоял немного в стороне и слишком внимательно провожал их взглядом. Павел не сумел рассмотреть его лица, но запомнил худую фигуру, серый плащ и странную привычку держать голову чуть поданной вперёд. Теперь, увидев ту же манеру держаться, он почувствовал неприятный холодок: если память его не обманывала, человек в сером наблюдал за ними ещё тогда, когда они с Рене возвращались домой.

Павел не повернул головы.

«Серый плащ».

— В Париже их сотни.

«Знаю».

Он продолжил идти.

«Где встреча?»

— Вон там.

Павел прошёл несколько шагов к узкому проходу между строением и каменной стеной.

«Ты вошёл сюда?»

— Да.

«Один?»

— Мы это уже обсуждали.

«Я всё ещё пытаюсь привыкнуть к масштабу твоей осторожности».

Найти следы на земле спустя несколько часов было почти невозможно. По проходу успели пройти десятки людей. Павел уже собирался отказаться от этой затеи, когда заметил на стене тёмный бурый след, и при виде пятна в памяти Шико внезапно вспыхнула короткая, почти болезненно яркая картина: мужчина в капюшоне спрашивает, пришёл ли он один, затем быстро переводит взгляд куда-то за плечо Шико; справа возникает движение, кто-то оказывается за спиной, и вслед за этим приходит удар.

Воспоминание исчезло так же внезапно, как возникло. Павел ухватился рукой за стену, пытаясь удержать ускользающую картину.

«Ты видел нападавшего».

— Не лицо.

«Но видел».

— Мгновение.

«Кто ударил?»

— Второй человек. Сзади.

«Чем?»

— Тяжёлым. Может быть, рукоятью.

«А потом?»

— Не знаю.

Павел повернулся к воде. От прохода до края набережной было недалеко. После сильного удара Шико действительно мог упасть сам, но записка с угрозой — «В следующий раз вода тебя не спасёт» — говорила о том, что нападавшие как минимум знали, где он оказался.

— Месье.

Павел повернулся. У старой лодки стоял седой лодочник с короткой бородой и очень внимательными глазами.

— Вы здесь что-то ищете?

— Возможно.

Старик хмыкнул.

— Утром я вас уже видел.

Павел сразу подошёл ближе.

— До того, как оказался в воде?

— И до того тоже.

Шико немедленно сказал:

— Деньги.

Павел достал монету.

«Эта?»

— Если хочешь купить лодку вместе со стариком.

Павел убрал её и достал меньшую. Лодочник заметно подобрел.

— Теперь память лучше? — спросил Павел.

— В моём возрасте память особенно хорошо работает за деньги.

Пока старик прятал монету, Павел как бы случайно посмотрел мимо его плеча. Высокого мужчины возле рыбных лавок уже не было.

— Продолжай, — сказал Павел.

— Сначала пришёл один человек. Стоял возле прохода, ждал. Потом пришли вы и вошли туда вместе с ним. Через минуту появились ещё двое.

— Они тоже вошли?

— Да.

— А потом?

— Был шум. Я услышал удар, потом ругань. Один из этих двоих выбежал почти сразу.

— А второй?

— Вышел позже.

— Я?

Старик покачал головой.

— Вы обратно не вышли.

— Что говорил тот, который ругался?

Лодочник задумался.

— Точно не вспомню. Что-то вроде: «Надо было проверить» или «Я говорил, надо проверить».

— Куда они ушли?

Старик показал два разных направления.

— Один к рынку. Второй туда, к улице.

— Как выглядели?

— Один высокий. Серый плащ. Худой. И плечо у него странное.

Павел почувствовал, как внимание обострилось.

— Какое?

Старик показал на собственном теле: левое плечо немного ниже правого.

— Будто старая рана. И голову чуть вперёд держит.

Павел вспомнил фигуру, которую только что видел у рыбных лавок.

«Теперь серых плащей стало заметно меньше».

Шико на этот раз не пошутил.

— А второй? — спросил Павел.

— Коренастый. Тёмная борода. Коричневый камзол.

Павел поблагодарил лодочника и отошёл от набережной. Только теперь он позволил себе посмотреть туда, где раньше стоял высокий мужчина.

Место было пусто.

— Он видел, как мы разговаривали со стариком, — сказал Шико.

«Если это тот же человек».

— Если.

«И если он связан с утром, то теперь знает, что Шико начал расспрашивать свидетелей».

— Тоже верно.

Павел направился в сторону рынка, но особых надежд на случайную встречу уже не испытывал. Поэтому, когда через несколько минут высокий мужчина в сером плаще снова появился между торговыми рядами, Павел не ускорил шаг, а, наоборот, остановился.

«Вот теперь слишком хорошо».

Мужчина стоял возле торговца луком и будто бы выбирал товар. Сбоку хорошо было видно, что левое плечо действительно находится немного ниже правого, а голова слегка подана вперёд.

«Похож?»

— Очень.

«Он не мог не заметить нас у реки».

— Скорее всего.

Павел сделал вид, что заинтересовался соседним прилавком. Мужчина в сером купил две луковицы, расплатился и пошёл прочь.

Павел посмотрел ему вслед.

«Две луковицы».

— Что?

«Ничего. Просто впервые вижу человека, который одновременно покупает овощи и ведёт противника в засаду».

— Может быть, он действительно любит лук.

«Очень надеюсь, что ты шутишь».

— Немного.

Павел двинулся следом, но не стал сокращать расстояние. Первый поворот ещё ничего не означал, второй тоже, однако перед третьим мужчина в сером задержался возле лавки, оглядел выставленные ремни и только потом продолжил путь.

Павел остановился.

«Он не проверяет, есть ли хвост».

— Почему?

«Потому что делает всё, чтобы хвост его не потерял».

Шико несколько мгновений молчал.

— Не преследуй его.

«Я уже не преследую».

— Хорошо.

«Теперь я смотрю, куда меня ведут».

Он увеличил расстояние и дважды позволил прохожим пройти между собой и серым плащом. Каждый раз мужчина впереди каким-то образом замедлялся ровно настолько, чтобы снова оказаться на виду. После второго такого совпадения Павел окончательно перестал считать их совпадениями.

Через несколько улиц мужчина в сером свернул в узкий проход. Павел остановился ещё раньше, чем Шико успел что-либо сказать. Прямой переулок выглядел слишком удобным: высокие стены, мало окон, впереди изгиб, за которым невозможно увидеть продолжение, а позади шумная улица, способная заглушить первые крики.

«Рене просила не идти туда, куда меня явно заманивают».

— Очень разумная женщина.

Павел продолжил идти мимо.

Шико удивился:

— Ты куда?

«Не в ловушку».

— А узнать, кто там ждёт?

«Можно попробовать сделать это, не вставляя голову в капкан».

Некоторое время Шико молчал, затем произнёс с явным одобрением:

— Рядом есть другой путь.

«Вот теперь работаем вместе».

Павел прошёл дальше и по подсказкам Шико начал обходить квартал. Он не торопился. Если человек в сером действительно был приманкой, люди в засаде должны были ждать появления Шико с определённой стороны, а обход давал возможность хотя бы на несколько минут поменяться ролями.

За рядом домов находился узкий проулок, почти пустой. Вдоль стен стояли бочки, пахло кухонными отходами и конским навозом.

Шико замедлил его.

— Тише.

Павел остановился. Из-за стены донеслись приглушённые мужские голоса.

— Он должен был уже войти.

Другой ответил:

— Значит, почуял.

Ещё один голос раздражённо произнёс что-то неразборчивое.

Павел прислушался.

«Трое».

— Похоже.

Теперь всё стало ясно. Человек в сером не уходил от слежки, а намеренно привёл Шико сюда, где уже ждали люди, заранее знавшие, кого должны встретить. Павел начал медленно отходить назад.

— Ты куда? — спросил Шико.

«Домой».

— А эти?

«Мы выяснили, что нас заманивали. Зачем мне лезть внутрь и проверять количество людей собственной шкурой?»

Шико некоторое время молчал.

— Это на меня совсем не похоже.

«Надеюсь».

Павел сделал ещё несколько шагов и услышал сзади неторопливые, уверенные шаги.

— Месье Шико.

Он медленно повернулся. В нескольких шагах стояли двое мужчин, и они явно не были случайными прохожими. Один уже держал руку возле эфеса рапиры, у второго под плащом угадывалась короткая дубинка.

Павел посмотрел сначала на них, затем на стену, за которой ждали остальные.

«Пятеро».

— Да.

«Серый был приманкой. Трое ждали в основном проходе. Эти двое страховали обход».

— Именно.

Павел внутренне выругался, но одновременно оценил противника значительно выше. Засада была устроена не на идиота: люди предусмотрели, что опытный Шико может заметить слишком удобный переулок и попробовать обойти его.

Один из мужчин усмехнулся.

— Нам велели передать вам привет, месье Шико.

Павел медленно отступил. Впереди оставались двое, а за стеной находились трое, которые через несколько секунд поймут, что происходит. Если остаться в проулке, обе группы зажмут его между собой.

Шико быстро сказал:

— Слева деревянная дверь.

Павел заметил её.

«Куда?»

— В хозяйственный двор.

«Те трое могут войти туда с другой стороны?»

— Да.

«Прекрасно».

— Зато оба входа узкие.

Павел понял смысл. На улице пятеро могли окружить его, а во дворе им пришлось бы входить через два сравнительно узких проёма, что хотя бы ненадолго уменьшало их численное преимущество.

«Второй выход?»

В памяти Шико что-то шевельнулось.

— Кажется, в дальней стене есть калитка.

«Кажется?»

— Я не составлял план Парижа специально для твоего появления.

«Очень недальновидно».

Двое начали приближаться, и выбирать больше не приходилось. Павел нащупал щеколду и толкнул дверь.

Она открылась.

За ней оказался небольшой хозяйственный двор. Трое мужчин, до этого ожидавших Шико возле противоположного прохода, резко повернулись, явно не рассчитывая увидеть его с этой стороны. План засады уже дал первую трещину.

Павел вошёл внутрь и сразу оценил пространство. У дальней стены лежали бочки и доски, справа начиналась узкая наружная лестница на деревянную галерею, а в противоположном углу действительно находилась небольшая служебная калитка.

Запасной выход существовал, но до него ещё надо было добраться.

Теперь положение хотя бы стало понятным: трое впереди, двое за спиной, два узких входа и калитка в дальней стене. Засада не исчезла, но место боя нападавшие уже выбирали не единолично.

Павел сместился так, чтобы люди с разных сторон мешали друг другу приблизиться одновременно.

— Господа, если вы хотели со мной поговорить, можно было выбрать место с вином и стульями.

Первый мужчина усмехнулся.

— Нам велели передать вам привет.

— Надеюсь, не от тех, кто утром промахнулся.

Улыбка исчезла.

Теперь Павел смог рассмотреть оружие пятерых. Первый вытащил рапиру; на поясе у него висел кинжал. Второй тоже обнажил рапиру. Третий держал короткий широкий нож. Четвёртый пока лишь положил ладонь на эфес рапиры и внимательно наблюдал, а на другом боку у него висел кинжал. Пятый длинного оружия не имел; из-под плаща выглядывала рукоять короткой дубинки.

— Четвёртый опаснее остальных, — сказал Шико.

«Почему?»

— Потому что не торопится.

Павел вынул рапиру.

— Последний раз спрашиваю: кто вас послал?

Первый мужчина атаковал.

Он был быстр, но слишком уверен, что перед ним привычный Шико. Павел заметил начало движения по плечу, ушёл с линии и почти автоматически направил острие не туда, где противник находился сейчас, а туда, куда тот уже начал двигаться.

Укол получился чистым. Рапира Павла вошла в плечо, мужчина вскрикнул, его вооружённая рука дёрнулась, пальцы разжались, и собственная рапира со звоном упала на камни.

И именно тогда Павел совершил ошибку.

Он не принимал сознательного решения остановиться. За десятилетия соревнований тело усвоило определённую последовательность настолько глубоко, что сознание почти не участвовало: атака, результативный укол, остановка. Где-то должен был загореться фонарь, прозвучать голос судьи, после чего противники обязаны были разойтись.

Острие его рапиры опустилось всего на несколько сантиметров, но этого хватило.

— Не стой! — заорал Шико.

Первый мужчина уже вытаскивал кинжал здоровой рукой, а второй в тот же момент резко шагнул сбоку.

Павел заметил движение слишком поздно. Он попытался повернуться, но клинок прошёл под левой рукой, ударился о ребро и скользнул вдоль кости, глубоко распоров бок.

Боль оказалась настолько резкой, что Павел на мгновение перестал дышать. Он отшатнулся, почувствовав, как под одеждой почти сразу становится горячо.

— Живым, болван! — резко крикнул четвёртый. — Нам его живым велели!

Павел услышал слова, но осмыслить их не успел, потому что первый мужчина с пробитым плечом уже снова шёл на него, теперь с кинжалом.

Именно это оказалось страшнее боли.

Павел попал. Он совершенно точно попал, и на фехтовальной дорожке этот эпизод уже закончился бы. Но человек продолжал пытаться его убить.

Понимание пришло не в голову — головой Павел всё это знал и раньше. Теперь оно вошло в него вместе с чужим клинком. Здесь никто не скажет «стой», не загорится лампа, не вмешается судья и не разведёт противников. Даже тяжело раненный человек может успеть сделать ещё один шаг и всадить нож в того, кто слишком рано решил, что победил.

Мужчина бросился вперёд.

На этот раз Павел не остановился после первого действия. Он отвёл кинжал сильной частью своей рапиры, шагнул в сторону и коротко ударил противника навершием рукояти в лицо. Когда тот качнулся, Павел не стал ждать результата, а сразу ударил ногой сбоку в колено.

Мужчина рухнул на одно колено. Павел выбил кинжал и отшвырнул его сапогом в сторону, после чего лишь на мгновение задержал противника под контролем, убеждаясь, что тот не способен немедленно вернуться в бой.

— Вот теперь, — сказал Шико.

«Замолчи».

— С удовольствием, если останешься жив.

Второй противник, тот самый, который ранил Павла, снова пошёл вперёд, но теперь не пытался сразу колоть. Он встретил рапиру Павла своей и начал давить на клинок, уводя острие в сторону.

Павел почти сразу понял замысел.

Третий мужчина именно этого и ждал. С ножом в руке он двинулся вперёд, и теперь ему уже не приходилось преодолевать всю дистанцию длинной рапиры: товарищ удерживал клинок Павла в стороне и открывал ему дорогу внутрь.

— Нож! — крикнул Шико.

Павел отступил, но второй шагнул вместе с ним, продолжая давление клинком, а третий быстро сокращал расстояние.

— Не дави! Убери сопротивление!

Павел понял.

Вместо того чтобы продолжать бороться силой клинка против клинка, он внезапно перестал сопротивляться и одновременно сделал короткий шаг в сторону. Второй мужчина, ожидавший встречного давления, подался вперёд сильнее, чем собирался. Его рапира проскользнула мимо, а сам он плечом ударился о дверной косяк.

Клинок Павла освободился, но человек с ножом уже оказался слишком близко, чтобы использовать преимущество длинного острия.

Павел развернулся и левой рукой перехватил его запястье. В тот же момент рана в боку словно разошлась заново: боль была такой сильной, что на мгновение потемнело в глазах, а под одеждой сразу стало ещё горячее. Позже он поймёт, что именно тогда кровотечение усилилось, но сейчас времени думать об этом не было.

Нож остановился в нескольких дюймах от живота, а мужчина навалился всем весом.

«Очень неудачное время для борьбы».

— Другого никто не предложит.

Павел ударил его коленом в бедро. Когда хватка противника ослабла и между ними появилось немного пространства, он коротко ударил навершием рапиры в висок. Мужчина качнулся, но не упал, и несколько минут назад Павел мог бы решить, что этого достаточно.

Теперь он уже знал цену подобной ошибки.

Продолжая удерживать вооружённую руку, Павел вывернул её наружу и ударил противника ногой под колено. Тот рухнул, нож выпал из пальцев и зазвенел по камням. Павел немедленно отшвырнул оружие сапогом.

Второй противник тем временем оправился от столкновения с косяком и снова поднял рапиру.

— Справа! — предупредил Шико.

Павел развернулся почти на одном инстинкте. Клинок второго пошёл к груди, но Павел успел встретить его своей рапирой, отвёл в сторону и сразу продолжил движение, не позволяя снова связать оружие.

На этот раз он не искал красивой комбинации. Короткий прямой укол вошёл противнику в бедро, и мужчина вскрикнул, отшатнувшись. Павел не остановился: когда тот попытался снова поднять рапиру, Павел жёстко ударил по его клинку своим, выбил оружие из руки и ногой отбросил его подальше.

Раненая нога противника подломилась, он привалился к стене и медленно сполз вниз. Павел ещё несколько секунд держал его под остриём и только после того, как стало ясно, что мужчина физически не сможет быстро приблизиться, позволил себе посмотреть на остальных.

Первый сидел у стены с пробитым плечом и повреждённым коленом, второй прижимал ладонь к раненому бедру, а третий держался за запястье и ногу. На ногах оставались только четвёртый и пятый.

Четвёртый наконец обнажил рапиру.

Он двигался совсем иначе, чем трое предыдущих: не торопился, не делал широких жестов и не смотрел на кровь Павла как на гарантию победы.

«Этот действительно умеет».

— Я предупреждал.

Мужчина приблизился ровно настолько, чтобы начать работать клинком.

— Тебя велели взять живым, — сказал Павел, тяжело дыша. — Сам же только что кричал.

— Велели.

— Тогда зачем вынимаешь рапиру?

— Потому что ты уже ранил троих моих людей.

— И?

— А я не хочу стать четвёртым.

— Очень убедительно.

— Я старался.

Он атаковал.

Первые два обмена были короткими, но Павел почти сразу заметил странность: противник угадывал некоторые движения заранее. Стоило телу Шико начать знакомую комбинацию, как мужчина уже смещал клинок в правильную защиту.

«Он знает тебя».

— Похоже.

«Хорошо».

— Что хорошего?

«Он знает тебя. Не меня».

Павел сделал ложную атаку в своей манере. Мужчина не поверил. Вторую тоже прочитал правильно.

Тогда Павел позволил телу Шико начать знакомое движение.

Противник отреагировал мгновенно, узнав начало комбинации и уходя в привычную защиту. Именно этого Павел и ждал. В последний момент он изменил темп, сделал короткий современный шаг и снова сократил дистанцию раньше, чем противник ожидал. Там, где Шико должен был продолжить одно движение, Павел завершил другое.

Острие рапиры оказалось у горла мужчины.

Однако Павел не расслабился. Несколько минут назад он уже заплатил кровью за уверенность в том, что выигранный момент означает окончание боя, и теперь внимательно следил за руками противника, его ногами и взглядом.

Мужчина понял это.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем тот медленно разжал пальцы, и рапира упала на камни.

Павел не отвёл своего клинка.

— Назад.

Мужчина сделал шаг.

— Ещё.

Он отступил к стене.

— Руки так, чтобы я видел.

Тот поднял ладони. Павел носком сапога отбросил его рапиру подальше и только после этого посмотрел на пояс, где висел кинжал.

— И это.

Мужчина помедлил.

Павел подал острие вперёд.

— Я сегодня уже один раз поверил, что человек после хорошего укола перестаёт представлять опасность. Второй раз проверять эту теорию не собираюсь.

Противник медленно вынул кинжал двумя пальцами и бросил на землю. Павел отшвырнул его в другую сторону.

— Повернись к стене. Ладони на камень.

— Ты стал осторожнее, Шико.

— День располагает.

Мужчина повернулся и положил руки на стену.

— Быстро учишься, — заметил Шико.

«Когда плата за урок — собственная кровь, память почему-то становится лучше».

Пятый мужчина остался единственным полностью боеспособным человеком из всей группы. Дубинка всё ещё висела у него под плащом, и против рапиры на открытой дистанции шансы у него были невелики. Он это понимал, поэтому его взгляд невольно переместился к одной из лежащих на земле рапир.

Павел заметил это сразу.

— Даже не думай.

Пятый посмотрел ему в глаза.

— Один шаг к оружию — и я перестану стараться оставить всех живыми.

— Уже значительно лучше, — одобрил Шико.

Мужчина, стоявший лицом к стене, неожиданно произнёс:

— Уходи.

Пятый замер.

— Что?

— Уходи, идиот.

Это прозвучало не как совет, а как приказ, и Павел сразу отметил эту деталь.

Пятый резко развернулся и бросился к выходу.

— За ним! — крикнул Шико.

Павел даже не двинулся.

«И оставить этого у себя за спиной?»

— Ты его обезоружил.

«Первого я тоже ранил. Напомнить, чем закончилось?»

Шико замолчал.

Павел посмотрел на кровь, продолжавшую пропитывать рубашку.

«Кроме того, если я сейчас побегу, через две улицы меня можно будет преследовать по кровавому следу».

— Это тоже аргумент.

«Запиши где-нибудь. Сегодня исторический день».

Пятый исчез.

Павел снова повернулся к мужчине у стены.

— Теперь мне особенно интересно поговорить именно с тобой.

— Почему со мной?

— Потому что остальные слушались тебя. И потому что ты знаешь, как я дерусь.

На этот раз мужчина посмотрел на него чуть внимательнее, и Павел это заметил.

Со стороны соседнего дома послышался женский голос:

— Что там происходит?

Потом хлопнула ставня.

Времени становилось меньше.

— Кто вас послал? — спросил Павел.

— Не знаю.

— Плохое начало.

— Нам передали деньги и приказ.

— Какой?

— Проучить тебя. Напугать. Если понадобится — избить. Но оставить живым.

Павел посмотрел на собственный окровавленный бок.

— У вас удивительно своеобразное представление о воспитательной беседе.

— Я велел ему не колоть.

— Услышал. Правда, немного поздно.

— Он увидел, что ты остановился, и решил воспользоваться случаем. Я не приказывал.

— А потом ты сам полез на меня с рапирой.

— К тому времени ты уже ранил троих моих людей.

— И поэтому решил нарушить собственный приказ?

— Приказ был оставить тебя живым. В нём ничего не говорилось о том, что я должен умереть вместо тебя.

Павел невольно усмехнулся.

— Наконец-то логичный человек.

С улицы донёсся мужской крик:

— Стражу позовите!

Павел перестал улыбаться.

— У нас мало времени. Утром меня тоже собирались только напугать?

Пауза оказалась чуть длиннее прежних.

— Об утре я ничего не знаю.

— А человека в сером плаще? Высокий, худой, левое плечо ниже правого.

Пленник не изменился в лице.

Шико неожиданно сказал:

— Попробуй имя.

«Какое?»

— Готье.

«Кто это?»

— Никто. Имя достаточно обычное. Посмотрим, что он подумает.

Павел не стал тянуть.

— Значит, Готье тоже тебе незнаком?

Мужчина не вздрогнул и не побледнел. Он лишь на мгновение задумался, словно пытался понять, откуда Шико взял это имя и насколько много ему известно, а затем его взгляд едва заметно скользнул к выходу.

Павел поймал движение.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что начал думать.

— Я ничего не сказал.

— Именно.

Шико довольно хмыкнул.

Крики приближались, и теперь оставаться было действительно опасно.

Павел указал пленнику на угол.

— Сядь.

— Что?

— Сядь на землю. Руки перед собой.

Тот подчинился.

Павел дождался, пока мужчина окажется достаточно далеко от разбросанного оружия, затем быстро оценил остальных. Первый сидел у стены с пробитым плечом и повреждённым коленом, второй прижимал ладонь к раненому бедру, третий держался за запястье и ногу. Никто из них не выглядел способным немедленно броситься в погоню.

Павел вытер клинок о плащ одного из нападавших, убрал рапиру в ножны и направился к служебной калитке. Только тогда он заметил ещё одну важную деталь: высокого человека в сером плаще среди пятерых не было.

Он привёл Шико к засаде, убедился, что тот вошёл в неё, и исчез.

«Антуан».

— Я тоже заметил.

«Это мне совсем не нравится».

— Мне тоже.

Павел открыл калитку и вышел в соседний переулок буквально за несколько мгновений до того, как с другой стороны двора послышались новые голоса.

Домой он сразу не пошёл.

— Не туда, — сказал Шико.

«Почему?»

— Потому что пятый знает, где мы живём. А если не знает, может идти следом.

Павел хотел возразить, но понял, что Шико прав.

Он свернул на первую же оживлённую улицу, прошёл вместе с телегой почти квартал, затем неожиданно остановился возле торговца железными изделиями. В отполированном до блеска медном тазу мир отражался криво, но улицу за спиной было видно достаточно хорошо.

Никого знакомого.

— Ещё рано, — сказал Шико.

Павел двинулся дальше. Через два квартала он свернул в проход, пропустил мимо себя группу носильщиков, вышел на параллельную улицу и снова проверил хвост в окне закрытой лавки.

Никого.

Только после этого напряжение начало отпускать, и вместе с ним пришла слабость. Организм наконец потребовал оплатить всё, что Павел заставил его сделать. Ему пришлось прислониться к стене; руки дрожали, сердце колотилось, а кровь шла сильнее, чем сразу после ранения. Павел вспомнил, как левой рукой удерживал запястье ножевика, и понял, что тогда, вероятно, снова разорвал повреждённые мышцы.

— Теперь понял? — спросил Шико.

Павел прекрасно знал, о чём тот говорит.

«Да».

— Что именно?

Павел осторожно вдохнул, переждал боль и ответил:

«Что у вас после укола судья почему-то не останавливает бой».

Шико рассмеялся.

Павел тоже не удержался, но первый же смешок отозвался в боку такой болью, что пришлось снова прижать руку к ране.

«Ещё одна шутка — и я тебя лично утоплю».

— Ты уже пробовал утонуть сегодня. Не впечатлило.

«Ненавижу тебя».

— Это здоровое чувство. Значит, жить будешь.

Павел оттолкнулся от стены.

«Хвоста нет?»

— Похоже, нет.

«Вот это слово я тоже начинаю ненавидеть».

Домой он пошёл другим маршрутом, и пока шёл, события дня постепенно складывались в куда более неприятную картину. Утреннее нападение не было случайной дракой: Шико заранее заманили на встречу. Человек в сером был связан с тем нападением и несколько часов спустя продолжал наблюдать за ним. Когда Павел начал расспрашивать лодочника, серый намеренно показался и повёл его к новой засаде.

Значит, противник не просто знал, что Шико выжил. Он наблюдал за тем, что Шико делает после спасения.

Пятерым людям дали приказ оставить его живым, поэтому второе нападение имело другую цель, чем утреннее, либо тот, кто отдавал приказ, успел изменить планы. Командир группы хорошо знал привычную манеру боя Шико, а значит, либо сам раньше встречался с ним, либо получал сведения от человека, знавшего Антуана достаточно близко.

Наконец, отменённая встреча возле Сен-Северена означала, что проблемы могли выходить далеко за пределы самого Шико.

Павлу всё меньше нравилось слово «совпадение».

При всём этом главным личным открытием дня оставалась другая вещь. Его спортивная подготовка одновременно спасла ему жизнь и едва его не убила. На фехтовальной дорожке результативный укол заканчивал эпизод; здесь человек с проколотым плечом оставался опасным, пока мог стоять, двигаться или держать нож. В спорте противник был один, а здесь один человек связывал клинок, другой входил с ножом, третий ждал возможности атаковать, четвёртый руководил группой, а пятый перекрывал отступление.

Павел не победил пятерых благодаря какому-то чудесному превосходству. Ему помогли узкие входы во двор, собственная подготовка, память тела Шико, ошибки нападавших и то обстоятельство, что первоначально они вообще не собирались его убивать.

Даже при всём этом он возвращался домой, оставляя за собой редкие пятна крови.

Когда впереди показался дом, Павел ещё раз прошёл мимо него, не замедляя шага.

— Что теперь? — спросил Шико.

«Проверяю».

Он дошёл до перекрёстка, постоял возле продавца яблок, рассматривая улицу в обе стороны, и только убедившись, что никто не повторяет его движения, вернулся.

Рене стояла возле двери.

Увидев мужа, она сначала будто не поняла, что изменилось, а потом заметила руку, прижатую к левому боку, разрезанный камзол и кровь.

Она быстро пошла навстречу.

— Антуан...

Павел попытался улыбнуться.

— Я ненадолго.

Рене посмотрела на кровь.

— Вижу.

— И почти осторожно.

— Убью.

Шико тихо произнёс:

— Я предупреждал.

«Кого она убьёт? Меня или тех пятерых?»

— Я бы сейчас не уточнял.

Павел хотел ответить, но боль резко усилилась. Он качнулся, и Рене мгновенно подхватила его под правую руку.

— Мартен!

Старый слуга появился в дверях и, увидев кровь, побледнел.

— Месье...

— Найди мэтра Лорана. Немедленно.

— Он недавно ушёл.

— Тогда догони.

Мартен исчез с неожиданной для его возраста скоростью.

Рене помогла Павлу войти.

— Я могу сам.

— Можешь.

— Тогда зачем...

— Потому что если ты сейчас упадёшь на мой пол и умрёшь, я тебя никогда не прощу.

Павел задумался.

— В этой фразе есть некоторая логическая проблема.

— Антуан.

— Молчу.

У лестницы Павел остановился.

— Рене.

— Что?

— Кровь не вся моя.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Это должно меня успокоить?

Павел подумал.

— Нет.

— Хорошо, что хотя бы эта часть памяти работает.

Подниматься оказалось тяжелее, чем он ожидал. На улице движение и необходимость проверять возможную слежку ещё поддерживали его, но теперь, за закрытой дверью, слабость становилась всё заметнее.

Рене услышала его тяжёлое дыхание.

— Глубоко?

— Не знаю.

— Кто это сделал?

— Один из пятерых.

Она остановилась.

— Из скольких?

— Пятерых.

— Пятеро человек напали на тебя?

— Если считать точно — да.

Шико немедленно добавил:

— Один почти не участвовал.

Павел не удержался и тихо фыркнул, после чего бок мгновенно отозвался болью.

Рене увидела его выражение лица.

— Ты ещё смеёшься?

— Уже нет.

Она не договорила всё, что думала по этому поводу, только потому, что Павел вдруг почувствовал, как сильно она испугалась. Это был не тот страх, который он видел утром возле реки. В нём чувствовалась привычка — усталая, накопленная за годы жизни рядом с человеком, который слишком часто возвращался домой раненым.

Вместе с этим Павел снова почувствовал эмоцию Шико — любовь, к которой примешивалась вина.

«Ты часто заставлял её так бояться?»

Шико ответил не сразу.

— Чаще, чем следовало.

Павел больше ничего не спросил.

До спальни они добрались медленно. Рене помогла ему сесть и начала осторожно снимать окровавленный камзол.

Когда ткань отлепилась от раны, Павел поморщился и только теперь особенно ясно подумал о том, чем его ранили. Уличная рапира, грязь, пыль, чужая кровь; острие прошло через камзол и рубашку, затянув в рану волокна ткани. Потом Павел хватал руками людей, стены, оружие, а ладонью снова и снова прижимал повреждённое место.

Кровотечение было проблемой, но далеко не единственной.

«Антуан, у вас люди часто умирают через несколько дней после ранения?»

— Бывает.

«Сначала им становится лучше?»

Шико насторожился.

— Иногда.

Павел ничего больше не сказал.

Клинок вошёл под углом под левой рукой, ударился о ребро и скользнул вдоль него, глубоко рассёкши кожу и мышцы. При борьбе рана явно раскрылась сильнее, чем была сразу после удара. Крови было много, но признаков прямого проникновения в грудную клетку Павел не видел. Он осторожно вдохнул: воздух входил нормально, кашля не было, а боль оставалась локальной.

— Кажется, повезло.

Рене посмотрела на него.

— Пятеро человек напали на тебя, тебя ранили клинком, и ты называешь это везением?

— Если острие скользнуло по ребру, а не прошло между ними, то да.

Она нахмурилась.

— Откуда ты знаешь?

Павел понял, что опять сказал лишнее.

— Чувствую.

— Ты раньше чувствовал иначе.

Шико немедленно предупредил:

— Осторожнее.

«Спасибо. Особенно своевременно».

Внизу хлопнула дверь, и через несколько минут в комнату вошёл мэтр Лоран.

Увидев Павла, он остановился.

— Нет.

Павел поднял брови.

— Что именно нет?

— Я отказываюсь.

— От чего?

— Лечить человека, который не способен оставаться целым хотя бы несколько часов подряд.

Рене скрестила руки.

— Я предлагала не выпускать его из дома.

Лоран указал на неё.

— Вот. Разумная женщина.

Павел вздохнул.

— Вы оба ещё успеете получить удовольствие. Сначала посмотрите рану.

Лоран подошёл и протянул руки к окровавленной ткани.

— Стойте.

Лекарь замер.

— Что?

— Руки.

— Что руки?

— Вымойте.

В комнате стало тихо.

Лоран медленно посмотрел на собственные ладони.

— Зачем?

— Потому что они грязные.

— Месье Шико, я лечу людей больше двадцати лет.

— Именно поэтому надеюсь, что мытьё рук вас не убьёт.

Рене отвернулась, пряча улыбку.

Лоран посмотрел на неё.

— Это последствия удара по голове?

— Сегодня я уже ничему не удивляюсь.

Павел продолжил:

— Мыло есть?

— Конечно.

— Тогда горячая вода и мыло. Потом рана.

— Для чего?

— Для моего душевного спокойствия.

Лоран явно считал это бессмысленной причудой пациента, но всё-таки сдался. Павел попросил также вскипятить воду, а затем дать ей остыть.

— Кипятком рану поливать не собираетесь? — подозрительно спросил Лоран.

— Если только вы мне особенно сильно не надоедите.

— Тогда я постараюсь молчать.

— Вот теперь мы становимся друзьями.

Когда вода была готова, Павел попросил чистое льняное полотно и настоял, чтобы его тоже прокипятили.

Лоран посмотрел на него почти с жалостью.

— Вы хотите сварить всё, что находится в доме?

— Только то, что будет касаться моей раны.

— Странная прихоть.

— Сегодня у меня их много.

После мытья рук Лоран осмотрел повреждение внимательнее.

— Вам повезло. Острие ударило в ребро и ушло вдоль него. Мышцы рассечены глубоко, но грудь, похоже, не пробита.

— Я говорил.

Рене посмотрела на Павла.

— Молчи.

Лоран очистил рану остывшей кипячёной водой, затем вином и осторожно осмотрел её глубину. Когда он достал иглу, Павел сразу остановил его.

— Её тоже.

Лоран медленно повернул голову.

— Что?

— В кипяток.

— Иглу?

— И нить.

Мэтр Лоран закрыл глаза.

— Господи, дай мне терпения.

Шико немедленно заметил:

— Кажется, он просит не того святого.

Павел едва удержался от смеха.

После обработки Лоран не стал полностью стягивать всю длинную рану. Несколько швов он наложил там, где края особенно сильно расходились, оставив нижнюю часть менее плотно закрытой, чтобы жидкость могла выходить наружу.

Павел следил за этим с одобрением.

— Так и собирались сделать? — спросил он.

— Конечно.

— Почему?

Лоран пожал плечами.

— Потому что если закрыть грязную глубокую рану слишком плотно, иногда внутри собирается дурная жидкость, начинается жар, и человек умирает.

Павел посмотрел на него внимательнее.

Лоран заметил взгляд.

— Вы удивлены?

— Немного.

— Мы всё-таки лечим людей, месье Шико, а не только молимся над ними.

Шико внутри довольно хмыкнул.

— Получил?

«Получил».

Павлу пришлось признать очевидное: люди XVI века могли не знать бактерий и механизмов заражения, но столетия практического опыта всё равно научили хороших лекарей многому.

Сам процесс наложения швов оказался значительно менее интересным. Павел стискивал зубы и смотрел в потолок, пока Рене держала его за руку.

— Больно?

— Нет. Я всегда так улыбаюсь.

— Ты не улыбаешься.

— Значит, очень больно.

Лоран хмыкнул.

— Вот теперь я узнаю месье Шико.

Когда всё закончилось, лекарь наложил чистую повязку.

— Теперь будете лежать.

— Сколько?

— Первые несколько дней вставать только по необходимости. Никаких упражнений, никакой езды верхом и никаких драк по меньшей мере две недели.

Павел посмотрел на него.

— Две недели?

— Да.

— А через неделю?

Лоран задумался.

— Через неделю можете подраться с подушкой.

Рене рассмеялась.

Шико тоже.

Павел вздохнул.

— Я здесь явно в меньшинстве.

— Если через два дня появится сильный жар, краснота начнёт расползаться от раны, возникнет дурной запах или боль резко усилится, немедленно пошлите за мной, — продолжил Лоран. — Повязку менять ежедневно. Рану держать чистой.

Павел посмотрел на него уже с уважением.

Лекарь заметил.

— Что теперь?

— Ничего. Просто впервые за сегодня услышал несколько вещей, с которыми полностью согласен.

— Запишите дату, — сказала Рене. — Возможно, больше такого не случится.

Когда мэтр Лоран ушёл, Павел остался лежать, глядя в потолок. Теперь события дня уже нельзя было разложить на отдельные неприятности, потому что они слишком хорошо сцеплялись друг с другом. Кто-то заманил Шико на утреннюю встречу и оставил его умирать. Таинственный человек с опущенным левым плечом наблюдал за домом и за тем, как Шико начал расследование. Вторая тайная встреча оказалась раскрыта. После разговора со свидетелем Павла намеренно повели в подготовленную засаду. Пятерым нападавшим приказали оставить его живым, а их старший настолько хорошо знал манеру боя Шико, что несколько раз заранее угадывал его движения.

Имя «Готье» ничего не доказало, но заставило командира задуматься.

Получалось слишком много совпадений для одного дня.

Павел закрыл глаза, но сон не приходил. Его особенно тревожило уже не само нападение, а знание, которым обладали враги. Человек в сером знал, где искать Шико. Кто-то знал о встрече возле Сен-Северена. Засада была подготовлена заранее, а человек, командовавший нападавшими, настолько хорошо знал манеру Шико, что несколько раз начинал защиту ещё до того, как атака завершалась.

«Антуан».

— Что?

«Кто знает, как ты дерёшься? По-настоящему знает».

Шико ответил не сразу.

— Много людей.

«А кто из них знает ещё и о твоих тайных встречах?»

На этот раз молчание продолжалось значительно дольше.

Павел открыл глаза.

Вот теперь ему действительно стало не по себе.

До сегодняшнего дня он боялся врагов Шико.

Теперь впервые подумал о его друзьях.

Глава 3

ГЛАВА 3

Люди Шико

Павел проснулся с неприятным ощущением, что кто-то собирается отрезать ему голову, и несколько секунд лежал совершенно неподвижно, пытаясь понять, насколько серьёзно следует относиться к этой угрозе.

Потом зрение окончательно прояснилось, потолочные балки перестали расплываться, а человек, склонившийся над кроватью с блеснувшим возле его лица металлом, превратился в Рене. В одной руке она держала ножницы, в другой — длинную полосу чистого полотна. На небольшом столике рядом стоял таз с водой, лежали аккуратно сложенные тряпки, а возле них чадила свеча, хотя сквозь щель между ставнями уже пробивался тусклый утренний свет.

Опасность, таким образом, несколько преувеличивалась.

Павел машинально попытался отодвинуться и тут же пожалел об этом. Рана мгновенно напомнила о себе такой резкой болью, будто под повязкой снова повернули вошедший туда вчера клинок. Он замер, пережидая первые особенно неприятные секунды, и лишь когда боль снова уменьшилась до терпимых размеров, осторожно выдохнул.

Вчерашняя драка ему всё-таки не приснилась.

— Лежи спокойно, — сказала Рене.

— С такими ножницами возле шеи это нелегко.

— Я меняю тебе повязку.

— Тогда продолжай. Только предупреди заранее, если решишь перейти к более решительным способам лечения.

Рене задержала на нём взгляд. По выражению её лица Павел понял, что она ещё не решила, имеет ли человек, едва не умерший накануне, право шутить с самого утра, но спорить не стала.

Внутри головы немедленно ожил Шико.

— Ты мог хотя бы пожелать жене доброго утра.

«Я проснулся и увидел женщину с ножницами возле своей шеи».

— Моей шеи.

«Именно поэтому я не стал сопротивляться».

Антуан д’Англере недовольно пробормотал что-то невнятное. За последние дни Павел успел убедиться, что настоящий Шико способен выражать неодобрение даже без слов и иной раз делает это значительно выразительнее, чем вслух.

Рене осторожно поддела край повязки. Верхний слой снялся сравнительно легко, но следующий успел присохнуть к ране, и когда полотно потянуло кожу, Павел невольно напрягся.

— Не дёргайся.

— Я и не дёргаюсь.

Рене посмотрела на него так, что продолжать спор стало бессмысленно.

Павел прикрыл глаза, стараясь не следить за каждым движением её пальцев, и почти сразу оказался мыслями во вчерашнем переулке.

Теперь настоящий бой вспоминался совсем не так, как спортивные поединки, которые он привык разбирать после соревнований. Там память обычно послушно раскладывала всё по порядку: дистанция, начало атаки, запоздалая реакция, ошибка ног, неверно выбранный темп. Вчерашняя схватка не хотела превращаться в аккуратную схему. Она возвращалась через ощущения и отдельные подробности, слишком живые, чтобы спокойно рассматривать их со стороны.

Павел снова чувствовал под подошвой мокрый камень и то неприятное мгновение, когда сапог едва не ушёл в сторону. Слышал тяжёлое дыхание противника, оказавшегося непривычно близко, и видел его лицо с такой отчётливостью, какой на фехтовальной дорожке почти никогда не бывало: там лицо скрывала маска, здесь оно оставалось открытым — потным, напряжённым, злым и одновременно испуганным. Павел помнил, как блеснули глаза человека перед атакой, как клинок встретил короткое сопротивление, входя в живое тело, и как в ту же секунду в голове появилась совершенно привычная мысль: «Есть».

Именно это теперь беспокоило его больше всего.

Укол получился хорошим. Чистым, точным, без лишнего движения — таким, каким и должен был получиться у человека, посвятившего фехтованию почти всю жизнь. Рука сделала то, чему её учили десятилетиями, и сразу после попадания тело начало отходить, автоматически разрывая дистанцию.

Павел не отдавал себе такого приказа. Ему и не требовалось.

За него решили тысячи тренировок и соревнований. Сколько раз за пятьдесят с лишним лет всё происходило именно так, он уже не смог бы подсчитать. Удачное попадание означало окончание эпизода. Следом должен был прозвучать голос судьи, на аппарате загорелся бы сигнал, противники разошлись бы, вернулись на исходные позиции и приготовились продолжить после команды.

Вчера никто не остановил бой.

Павел особенно ясно помнил момент, когда понял это. Противник, которого он уже почти перестал воспринимать как угрозу, отшатнулся от укола, однако не упал. Его лицо исказилось от боли, правая рука всё ещё удерживала оружие, а левая уже тянулась к кинжалу.

А Павел в это время отходил, сам подарив раненому человеку и расстояние, и мгновение для ответной атаки.

Осознание пришло быстро, но всё же недостаточно быстро. Противник рванулся следом, сокращая ту самую дистанцию, которую Павел по многолетней привычке уже считал безопасной, а затем сталь вошла ему в бок.

Теперь, пока Рене снимала последний слой присохшего полотна, связь между той долей секунды и нынешней болью ощущалась почти физически. Его не подвела техника — укол был правильным. Его едва не убило то, что всю прежнюю жизнь происходило после правильного укола.

— Больно? — спросила Рене.

Павел открыл глаза. Несколько мгновений понадобилось, чтобы вместо мокрой мостовой снова увидеть комнату, таз с водой и женщину, склонившуюся над ним.

— Терпимо.

— Ты сейчас был где-то далеко.

— Во вчерашнем дне.

Рене больше ничего не спросила, и именно это нравилось Павлу меньше всего. За несколько дней он уже успел понять, что жена Антуана относится к той опасной породе людей, которые вовсе не считают необходимым немедленно сообщать окружающим обо всём замеченном. Она могла промолчать, запомнить, сопоставить несколько странностей, а потом задать один вопрос — зато именно тот, на который отвечать совершенно не хотелось.

Павел предпочёл бы десяток случайных.

Когда Рене наконец убрала старое полотно, он попытался повернуть голову и посмотреть на рану.

— Подожди.

— Что ещё?

Он уже собирался возразить, но взгляд упал на её пальцы.

— Ты руки мыла?

Рене замерла с чистой повязкой в руках. Несколько секунд в комнате слышались только слабое потрескивание свечи и далёкий грохот колёс с улицы.

— Антуан, вчера ты заставил кипятить воду и полотно, а иглу велел держать над огнём. Лекарь до сих пор уверен, что удар по голове повредил тебе разум.

— Это я уже слышал. Руки?

Она медленно подняла ладони.

— Мыла.

— С мылом?

Рене посмотрела ему в глаза и тяжело вздохнула.

— С мылом.

— Хорошо.

Она выдержала небольшую паузу.

— Могу я теперь закончить перевязку или сначала следует сварить ножницы?

Шико расхохотался так искренне, что Павел невольно посмотрел на ножницы.

— Ножницы пока помилуем.

Свежая ткань неприятно коснулась раны, однако после снятия присохшего полотна это было уже почти облегчением.

Павел не был врачом и прекрасно это понимал. Химическое образование давало определённую базу, большой спорт заставил познакомиться с травмами гораздо ближе, чем хотелось бы, а образование человека двадцатого века обеспечивало знания, которые здесь могли казаться почти чудесными. Но всё это никак не превращало Павла Корнеева в хирурга, способного одним взглядом определить болезнь и тут же назначить правильное лечение.

Он вовсе не собирался лечить всё подряд и тем более делать вид, будто знает ответы там, где на самом деле их не знает. Однако чистые руки, кипячёная вода и чистое полотно не требовали медицинского гения.

Из коридора донёсся детский плач.

Павел прислушался. Плач был негромким и каким-то усталым, словно ребёнку уже не хватало сил даже на полноценный крик.

— Кто это?

— Внук Мари. Его мать принесла утром.

— Кухарки Мари?

— Да.

— Что с ним?

Рене закончила завязывать повязку и лишь потом ответила:

— Болен второй день. Что-то с животом.

— Лекаря звали?

— Уже приходил.

Павлу не понравилось, как она произнесла эти слова.

— И что сказал?

— Что ребёнку нужно пустить кровь.

Павел перестал улыбаться.

— Ребёнку?

— Антуан...

— У него понос?

— Да.

— Жар?

— Кажется.

Он опустил ноги на пол. Каменные плиты оказались холодными, а после нескольких часов в постели от резкого движения слегка закружилась голова. Павел переждал это, опершись ладонью о край кровати.

Шико вмешался немедленно:

— Ты опять собираешься спорить с лекарем?

«Если человеку плохо от потери жидкости, выпускать из него ещё и кровь кажется мне сомнительным способом лечения».

— Иногда кровопускание помогает.

«Иногда люди выздоравливают несмотря на лечение».

— Ты слишком самоуверен для человека, который вчера едва не умер.

Реплика попала значительно точнее, чем хотелось бы. Рана в боку сразу стала слишком ощутимой, а вместе с болью пришло простое понимание: ещё немного глубже, немного в сторону — и сегодняшнего утра вообще могло не быть.

Павел медленно выдохнул.

«Именно поэтому сегодня особенно ценю человеческую жизнь».

На этот раз Шико не ответил сразу.

Рене тем временем встала между Павлом и дверью. Она не повысила голоса и даже не нахмурилась, просто заняла место так, что пройти мимо неё означало сознательно начинать семейное сражение.

— Ты останешься здесь.

— Я только посмотрю на ребёнка.

— Ты ранен.

— Именно поэтому собираюсь только посмотреть.

Рене молчала.

Шико неожиданно заметил:

— Не спорь.

«Почему?»

— Потому что Рене меня слишком хорошо знает.

«Вообще-то сейчас она спорит со мной».

— Именно это меня и беспокоит.

Павел всё равно поднялся, хотя сделать это пришлось медленнее, чем хотелось бы. Бок тянуло, а тело после вчерашней потери крови явно не разделяло его желания заниматься чужими болезнями.

— Если мне станет хуже, я сяду.

— Сядь сейчас.

— Если станет значительно хуже.

Рене прикрыла глаза, и по её лицу Павел предположил, что она либо мысленно считает до десяти, либо выбирает, каким именно предметом обстановки удобнее уложить мужа обратно в постель.

Наконец она отступила.

— Иди. Но если упадёшь, поднимать тебя я не стану.

— Пьер поднимет.

— Пьер ещё не пришёл.

— Значит, придётся не падать.

На кухне было жарко и тесно. После прохладной спальни Павлу сразу ударили в лицо запахи дыма, свежего хлеба, лука и мясного бульона. У очага потрескивали дрова, кто-то двигал котёл, звякала посуда, однако обычная кухонная суета словно обходила стороной угол возле стены.

Там на сложенном одеяле лежал мальчик лет пяти.

У него было бледное лицо, пересохшие губы и настолько усталый взгляд, что Павел невольно задержался в дверях. Молодая женщина сидела рядом, держа его за руку обеими ладонями, а Мари стояла чуть поодаль и выглядела так, будто готова отдать всю кухню, кладовую и половину дома тому, кто пообещает ей, что ребёнок поправится.

Павел осторожно присел рядом. Рана тут же неприятно потянула, и ему пришлось немного изменить положение.

— Как его зовут?

— Этьен, месье, — ответила мать.

— Он пьёт?

— Немного.

— Рвота была?

Женщина кивнула.

Павел начал спрашивать, когда всё началось, насколько часто ребёнок ходит в уборную, удерживается ли вода, насколько сильный жар. Он не изображал врача и не пытался убедить окружающих в том, чего сам не знал. Ему просто хотелось понять, насколько плохо обстоят дела.

Когда он коснулся тыльной стороной ладони лба мальчика, Этьен едва заметно пошевелился. Жар был ощутимым, но Павла гораздо сильнее обеспокоила вялость ребёнка.

И тут ему стало по-настоящему не по себе.

Он слишком хорошо понимал, чего здесь нет: лаборатории, анализа крови, современной больницы и даже возможности быстро определить, что именно происходит. Не было и уверенности в том, что вода, которую дают ребёнку, сама не стала одной из причин болезни.

И в этот момент память неожиданно вытащила откуда-то давно прочитанную статью об истории медицины. Там был детский врач, тяжёлые кишечные заболевания и морковь, которую долго варили, превращали в густой суп и давали заболевшим детям.

Как же его звали?

Моро.

Эрнст Моро.

Фамилию память вернула, а вот точные пропорции исчезли совершенно.

«Только не спрашивай меня, сколько там было граммов».

Шико насторожился.

— Каких ещё граммов?

«Неважно».

— Ты опять вспомнил что-нибудь из своего невероятного времени?

«Да».

— И что же на этот раз?

Павел посмотрел на мальчика.

«Морковный суп».

Шико некоторое время молчал.

— Павел.

«Что?»

— Если ты собираешься лечить ребёнка морковью, я предлагаю снова обсудить версию с бесом.

«Обсудим позже».

Павел повернулся к кухарке.

— Мари, морковь есть?

Выражение её лица стало таким, будто хозяин только что поинтересовался, имеется ли в доме крыша.

— Конечно, месье.

Через минуту перед Павлом лежало несколько корнеплодов. Они были гораздо бледнее ярко-оранжевой моркови, привычной ему с детства, но сомнений в их природе не возникало.

— Очисти, нарежь помельче и вари долго, пока она не станет совсем мягкой. Потом разотри как можно лучше, но воду не выливай. Должен получиться густой суп. Добавь немного соли.

Мари слушала очень внимательно.

— И дать Этьену?

— Понемногу. Не заставляй его съесть много сразу. Воду тоже давайте часто, но небольшими глотками.

Мать подняла на Павла глаза, и в них оказалось столько надежды, что ему стало неуютно.

— Он поправится?

На мгновение появилось желание сказать именно то, чего она ждёт. Успокоить, пообещать, что всё будет хорошо, и хотя бы ненадолго снять с её лица этот страх.

Но Павел посмотрел на бледного ребёнка и не стал.

— Я не знаю. Я не лекарь. Но ему сейчас нужна жидкость, и я точно не стал бы выпускать из него ещё и кровь.

— А лекарь сказал...

— Если лекарь вернётся, скажите, что кровопускание запретил Шико.

Внутри головы мгновенно возмутились:

— Почему опять Шико?!

«Потому что имя Павел Корнеев здесь пока не обладает достаточным весом».

— Зато моё после твоего морковного лечения скоро приобретёт весьма необычный вес.

«Твоя репутация выдержит».

— Ты распоряжаешься ею с удивительной лёгкостью.

«Судя по твоим воспоминаниям, она переживала вещи и похуже».

Шико немного подумал.

— Тут, к сожалению, спорить трудно.

Мари уже собиралась заняться морковью, когда Павел обратил внимание на её руки. Под ногтями темнела земля, на пальцах оставались следы муки, жира и ещё нескольких разновидностей кухонной деятельности, происхождение которых ему совершенно не хотелось выяснять.

— Мари.

— Месье?

— Ты руки моешь?

Кухарка выпрямилась.

— Конечно!

Она была искренне оскорблена.

— Когда?

— Когда они грязные.

Павел на мгновение замолчал. В её системе представлений ответ был совершенно безупречным.

— А перед тем, как готовить?

Теперь уже Мари посмотрела на него с настоящим недоумением.

— Зачем?

За спиной тихо скрипнула дверь. Рене всё-таки пришла следом и теперь стояла на пороге, скрестив руки.

— Антуан, что именно ты собираешься сделать с моей кухней?

— Пока ничего страшного.

Она подняла бровь.

— Эта фраза от тебя никогда меня не успокаивала.

Павел показал на руки кухарки.

— Она собирается готовить для больного ребёнка. Сначала пусть их вымоет.

Мари подняла ладони и внимательно осмотрела.

— Но они чистые.

— Что ты делала перед морковью?

— Разделывала курицу.

— А до курицы?

Мари задумалась.

— Золу выгребала.

Павел ничего не сказал.

Кухарка немедленно добавила:

— Я руки вытерла.

И указала на передник.

Павел прикрыл глаза.

Шико тут же пришёл ей на помощь:

— Ну вот. Она их вытерла.

«Антуан, пожалуйста, хотя бы сейчас не помогай».

— Я просто пытаюсь разобраться в твоей новой вере. Пока в ней есть кипящая вода, морковь и преследование кухарок.

Павел взял кусок мыла возле таза.

— Перед приготовлением пищи руки нужно мыть с мылом.

— Каждый раз? — недоверчиво спросила Мари.

— Каждый.

— Даже если они чистые?

— Особенно если только кажутся чистыми.

Рене всё это время наблюдала за ним.

— Почему?

Павел посмотрел на мыло и задумался, как объяснить людям шестнадцатого века существование микроорганизмов, не произнеся ничего такого, после чего Шико немедленно потребует священника.

— Потому что не вся грязь видна глазами.

Антуан отозвался сразу:

— Вот теперь ты точно говоришь как бес.

«Спасибо».

— Всегда пожалуйста.

Павел попросил поставить возле кухни отдельный таз только для мытья рук и не использовать эту воду ни для овощей, ни для мяса, ни для посуды или тряпок.

Мари посмотрела на Рене с явной надеждой на вмешательство последнего разумного человека в доме.

Рене ответила не сразу. Несколько секунд она смотрела не на таз и не на кусок мыла, а на Павла.

— Делайте, как он говорит.

Мари подчинилась.

Павел взял мыло и неожиданно поймал себя на почти смешной мысли: человек из двадцатого века только что едва не возомнил себя изобретателем вещи, которой эти люди пользовались задолго до его рождения.

Шико почувствовал его настроение мгновенно.

— Что случилось?

«Ничего».

— Ты явно собирался совершить какое-то великое открытие.

«Передумал».

— Какое?

Павел промолчал.

Антуан тоже выдержал паузу, после чего догадался:

— Мыло?

«Замолчи».

Шико рассмеялся с таким искренним удовольствием, что Павел посмотрел на ближайшую стену. Удариться об неё головой было бы простым способом закончить разговор, если бы вчерашняя рана не делала этот способ крайне неразумным.

— Ты явился из будущего, чтобы подарить Франции мыло!

«Я собирался не подарить мыло, а сделать его использование удобнее».

— Разумеется. Именно это ты и собирался.

Павел соскоблил немного мыла ножом в маленькую миску, добавил тёплой воды и размешал. Получился густой мутноватый раствор, весьма далёкий от жидкого мыла его времени, но возле кухни этого было вполне достаточно. Никакой великой революции не произошло; просто теперь не требовалось хватать один и тот же кусок руками, которыми минуту назад трогали сырую курицу или выгребали золу.

Пожалуй, для начала хватало и этого.

— Ты очень изменился, — сказала Рене.

Павел поднял голову.

Веселье Шико исчезло мгновенно. Павел уже научился ощущать подобные перемены и сразу почувствовал внутреннюю настороженность Антуана.

— После удара по голове люди иногда меняются.

— Настолько?

Рене смотрела прямо на него.

— Что именно тебя беспокоит?

Она перевела взгляд с миски с мыльным раствором на приготовленную морковь.

— Раньше кухня интересовала тебя только тогда, когда ты хотел есть.

Шико негромко подтвердил:

— Это правда.

Павел решил, что разговор следует немедленно направить в другую сторону.

— У тебя есть бумага?

Через некоторое время он уже сидел за столом и пытался писать пером. Первые слова получились вполне терпимо, и Павел даже успел решить, что дело не такое уж сложное, когда с пера сорвалась большая капля чернил и расплылась по листу.

Он осторожно продолжил.

Вторая клякса появилась совсем рядом.

Шико терпел довольно долго.

— Моей рукой я писал значительно лучше.

«Не сомневаюсь».

— И фехтовал.

«Это мы ещё проверим».

— И ездил верхом.

Павел остановил перо.

«Вот об этом мы поговорим отдельно».

— Почему?

«Потому что я пока совершенно не уверен, насколько хорошо умею ездить верхом твоим телом».

Шико замолчал, а затем рассмеялся с таким плохо скрываемым удовольствием, что Павлу это совершенно не понравилось. Дорога в Тур явно могла преподнести ещё несколько сюрпризов.

Он всё-таки сделал на бумаге заметки о вещах, которыми следовало заняться, если удастся прожить здесь достаточно долго. В первую очередь его интересовали чистая вода, безопасные повязки, порядок на кухне, расположение уборных относительно колодцев и удаление нечистот — всё то, что в его времени воспринималось настолько естественно, что большинство людей почти никогда об этом не думало.

Список быстро рос.

Павел перечитал его и остановился. Очень легко было представить себя великим преобразователем прошлого. Наверное, ещё немного — и он начнёт мысленно строить паровые машины, прокладывать железные дороги, совершенствовать артиллерию и основывать химические заводы.

Именно тут химическое образование оказалось полезнее фантазии.

Павел слишком хорошо понимал разницу между «знать, что вещь существует» и «уметь её сделать». Он прекрасно представлял себе автомобиль, но построить двигатель внутреннего сгорания в парижской кузнице не сумел бы. Знал названия множества лекарств, однако это не означало, что способен синтезировать их из того, что найдётся у аптекаря. Даже очень хороший химик не мог в одиночку заменить всю промышленность двадцатого века.

Начинать следовало с простого — с того, принцип чего ему действительно понятен и что можно изготовить местными средствами.

Тут Павел вспомнил вчерашнюю поездку по парижской мостовой. Одного воспоминания оказалось достаточно, чтобы рана неприятно отозвалась. Карета вытрясла из него, кажется, всю душу, хотя Шико ещё недавно сомневался в существовании у Павла таковой.

На краю листа он нарисовал несколько изогнутых полос и внимательно посмотрел на результат.

Получилось плохо.

— Что это? — немедленно заинтересовался Шико.

«Рессора».

— Кто?

«Не кто, а что».

Антуан некоторое время рассматривал рисунок.

— Похоже на дохлую рыбу.

Павел прищурился. Если забыть, что изображение должно было представлять техническую конструкцию, определённое сходство действительно имелось.

«Идея важнее рисунка».

Он попытался восстановить устройство листовой рессоры. Несколько стальных полос разной длины, соединённых между собой и работающих на изгиб. На словах всё выглядело просто, но требовалась подходящая сталь — упругая и достаточно однородная, чтобы не сломаться после первых серьёзных ударов. Нужны были правильная ковка, закалка, крепления и, главное, мастер, готовый несколько раз испортить дорогой металл, пытаясь понять, чего вообще хочет от него этот странный дворянин.

Павел ещё раз посмотрел на свою рыбу и перечеркнул рисунок.

— Наконец-то, — одобрил Шико.

«Почему?»

— Рыба больше не страдает.

В дверь постучали: три коротких удара, пауза, ещё два.

Шико изменился мгновенно. Насмешливость никуда не исчезла, но всё его внимание словно собралось в одной точке.

— Свои.

«Кто именно?»

— Сейчас увидишь.

Первым вошёл человек, рядом с которым дверной проём сразу показался слишком узким.

Павлу доводилось видеть тяжелоатлетов, борцов и просто исключительно крупных людей. Мужчина перед ним не уступал большинству из них. Огромные плечи, толстые запястья, массивные кисти, короткая шея и когда-то сломанный нос совершенно не располагали к выяснению отношений голыми руками.

При этом лицо у великана было удивительно добродушное.

Увидев Павла, он расплылся в улыбке.

— Живой!

— Как видишь.

Пьер Аллегро шагнул вперёд и сгреб его в объятия.

Павел успел только вдохнуть. Рана вспыхнула так резко, что перед глазами на мгновение потемнело, и он с неожиданной ясностью подумал, что вчерашние враги, возможно, обращались с ним гуманнее.

— Пьер!

Великан отпустил его немедленно.

— Прости.

На лице появилось такое настоящее раскаяние, что сердиться было трудно.

Павел осторожно вдохнул, потом ещё раз, проверяя, не разошлась ли повязка.

— Ничего. Только пока больше так не делай.

Пьер серьёзно кивнул.

— Пока не заживёт.

— Именно.

И тут Павел почувствовал радость Шико. Она была настолько сильной, что вместе с ней пришли короткие вспышки чужой памяти: Пьер сидит на перевёрнутой бочке возле трактира; Пьер смеётся так громко, что дрожат кружки на соседнем столе; Пьер одним ударом сбивает с ног огромного солдата.

Картины мелькнули и исчезли.

— Мне говорили, что тебя опять вытащили из воды, — сказал Пьер.

Улыбка сошла с его лица, и беспокойство оказалось совершенно неподдельным.

Павел мысленно спросил:

«Он действительно так боится воды?»

— Больше всего на свете.

«Вот этот человек?»

— Я однажды видел, как он один полез на четверых наёмников.

«А плавать не умеет?»

— Пьер считает, что разумный человек вообще не должен заходить туда, где нельзя твёрдо стоять ногами на земле.

Павел невольно улыбнулся.

Пьер сразу насторожился.

— Что?

— Ничего. Рад тебя видеть.

Следом вошёл Жак.

Рядом с Пьером он выглядел почти неприметным: среднего роста, сухой, жилистый, с совершенно обычным лицом. Павлу сразу не понравились только глаза.

Жак не стал смотреть ему в лицо. Сначала взгляд прошёл по рукам, ногам, оружию у стены, расстоянию до мебели и дверному проёму, и лишь потом поднялся к глазам Павла.

Павел слишком долго занимался единоборствами, чтобы не узнать такую привычку. Так смотрели не на собеседника, а на человека, с которым, возможно, через мгновение придётся драться.

— Ты стоишь иначе, — сказал Жак вместо приветствия.

— Меня вчера ранили.

— Не поэтому.

Пьер недовольно повернул голову.

— Жак...

Но тот уже двинулся.

Павел ощутил угрозу раньше, чем понял, что именно происходит. Табурет внезапно поехал ему под ноги. Он ушёл в сторону, избегая столкновения, но Жак уже оказался рядом: предплечье легло поперёк груди, нога зацепила голень, и короткого давления оказалось достаточно, чтобы равновесие почти исчезло.

Павел успел выставить ногу, однако резкое движение немедленно отозвалось болью в боку.

— Жак! — рявкнул Пьер.

Тот отступил, будто ничего особенного не произошло.

Павел медленно выпрямился и увидел Рене возле двери.

В руке она держала тяжёлую деревянную ложку.

— Ты собиралась защищать меня ложкой?

— Нет. Я собиралась ударить Жака.

Тот совершенно серьёзно посмотрел на ложку.

— Хорошая. Тяжёлая.

Рене подняла её немного выше.

— Хочешь убедиться?

Жак оценил расстояние.

— Нет, мадам.

Павел рассмеялся и тут же поморщился от боли.

— Зачем ты это сделал?

— Хотел посмотреть.

— На что?

— На тебя.

— И что увидел?

Жак ответил не сразу.

— Пока не уверен.

Шико внутри напрягся.

— Вчера пятеро пытались взять тебя живым, — продолжил Жак. — Сегодня ты двигаешься немного иначе. Я предпочитаю замечать подобные вещи.

— Откуда ты знаешь про пятерых?

— Это Париж. Здесь тайна обычно доживает до первого трактира, а потом начинает путешествовать самостоятельно.

— Это была не просто драка.

— Поэтому мы и пришли.

Над головой тихо скрипнуло дерево.

Павел поднял взгляд и увидел на одной из потолочных балок маленького худого человека, совершенно спокойно евшего яблоко.

Павел посмотрел на Пьера. Тот не удивился. Жак тоже не проявил никакого интереса к происходящему, а Рене, похоже, считала присутствие человека на потолочной балке вполне обычным явлением.

— Давно ты сидишь?

— Достаточно.

Человек откусил яблоко.

Рене даже не повысила голоса:

— Жан, если ты опять вошёл через кладовую...

— Через кладовую сегодня было неудобно.

— Тогда откуда?

— Из соседнего дома.

Рене закрыла глаза.

— Я даже не стану спрашивать.

Жан Воробей спрыгнул с балки почти бесшумно. Он был небольшого роста, узкоплечий, одет так неприметно, что уже через несколько минут Павлу было бы трудно подробно описать его одежду. Лицо тоже ничем не выделялось; запоминались только быстрые глаза и удивительная лёгкость движений.

Павел посмотрел сначала на дверь, затем на окно.

Шико сразу понял, о чём он думает.

— Да. Это Жан.

«Тот самый?»

— Тот самый.

«Который может пролезть куда угодно?»

— Почти.

Жан неожиданно посмотрел на Павла.

— Если собираешься спросить, пролезу ли я в дымоход, всё зависит от дымохода.

Павел удивился.

— Я ничего не сказал.

— Зато посмотрел.

Шико рассмеялся.

Последним вошёл Капрал.

Настоящее имя этого человека Павлу пришлось буквально вытаскивать из воспоминаний Антуана, потому что никто из собравшихся им почти не пользовался. Капрал когда-то действительно служил, однако где именно и сколько — память Шико сообщала довольно путано. Зато сомнений не оставалось в другом: человек пережил столько войн, осад, драк, трактирных историй и любовных приключений, что любого менее удачливого давно следовало бы либо похоронить, либо женить против его воли.

Ему было около пятидесяти. Седина тронула виски, возле глаз лежали глубокие морщины, но двигался он легко. Рапира висела на боку настолько естественно, будто Капрал всю жизнь не снимал её даже во сне.

От него пахло вином и цветочными духами.

Павел принюхался.

— Ты надушен?

Капрал оскорблённо поднял брови.

— Я был у дамы.

— Утром?

— Особенно утром.

Пьер тяжело вздохнул, Жан улыбнулся, а Жак даже не повернул головы. Очевидно, объяснение никого не удивило.

Капрал подошёл к столу и сразу увидел лист.

Павел попытался накрыть рисунок ладонью, но было поздно.

— Что это?

Капрал повернул бумагу.

— Рыба?

Шико внутри немедленно возликовал.

— Деталь кареты.

— А почему она мёртвая?

— Мы сегодня будем обсуждать другое.

— Жаль. Мне уже стало интересно.

Рене принесла вино, хлеб и сыр, поставила всё на стол и вышла, однако дверь прикрыла не полностью.

Павел посмотрел ей вслед.

«Она останется неподалёку».

— Разумеется.

«Тебя это не беспокоит?»

Шико немного помолчал.

— Рене всё равно узнает. Лучше пусть узнает правильно.

Люди расселись вокруг стола, и Павел некоторое время просто наблюдал за ними.

Пьер устроился так, чтобы никого не стеснять огромными плечами, но при этом оказался ближе всех к выходу. Когда Жан передвинул табурет, великан машинально посмотрел, не перекрыл ли тот проход.

Жак сел боком к столу, откуда одинаково хорошо видел дверь, окно и руки всех присутствующих.

Жан вроде бы находился на месте, однако его взгляд не задерживался нигде надолго.

Капрал успел налить вина, отломить хлеб и при этом заметить, что дверь Рене оставила приоткрытой.

Павлу всё меньше требовались объяснения Антуана, чтобы понять, почему именно эти люди оказались рядом с Шико.

Он взял уголь и нарисовал на бумаге небольшой круг, вокруг которого обозначил вчерашних нападавших.

— Вчера нас ждали.

Жак сразу поправил:

— Тебя.

— Хорошо. Меня.

Павел отдельно отметил человека в сером плаще.

— Этот среди нападавших не был.

Жан кивнул.

— Я искал его.

— Нашёл?

— Пока только след.

— Куда он ведёт?

— Не спеши.

— Терпение никогда не было моей лучшей чертой.

Шико тут же возразил:

— Это неправда.

«Чья тогда?»

— Твоя, видимо. Моя прекрасна.

Павел мысленно пообещал вернуться к этому вопросу позже.

— Важнее другое. Командир тех людей знал, как дерётся Шико. Не просто слышал, что он хорошо владеет рапирой, а рассчитывал на определённые реакции и привычки. Они знали маршрут, место и время. И хотели взять меня живым.

Капрал перестал улыбаться.

— Это хуже.

— Почему?

— Убить человека иногда получается случайно. Чтобы взять живым, обычно нужна причина.

Павел кивнул.

— Вот и я так думаю.

Он провёл на бумаге несколько линий, обозначая возможные пути утечки.

— Значит, кто-то знает встречи, маршруты и людей Шико достаточно хорошо.

Пьер сжал огромный кулак.

— Найдём.

— Обязательно. Но сначала попробуем заставить его показать себя самому.

Капрал наклонился вперёд.

— Каким образом?

Павел объяснил идею. Четырём разным людям следовало передать четыре разных сведения о следующем месте появления Шико: один услышит про ворота Сен-Антуан, другой — про Сен-Мерри, третий — о Кордельерах, а четвёртый — о Кладбище Невинных. Если охотники появятся лишь в одном месте, станет понятно, по какому именно пути ушла информация.

Жак понял первым.

— Значит, каждого кормим своей ложью и смотрим, какая всплывёт.

— Именно.

Капрал медленно улыбнулся.

— Мне нравится. Никого пока не надо подвешивать за ноги, а результат может получиться даже лучше.

Пьер спросил:

— А когда узнаем, кто предатель, тогда уже можно будет поговорить?

Павел посмотрел на его руки.

— Тогда поговорим.

— Хорошо.

Жан уже думал о практической стороне дела.

— Нужны наблюдатели. Я один четыре места не закрою.

Шико начал подсказывать имена людей, которым доверял. Павел повторял их вслух, и на одном из имён Капрал посмотрел на него внимательнее.

— Вспомнил?

— Что-то возвращается понемногу.

Ответ явно удовлетворил его не полностью, но спорить Капрал не стал.

Павел вспомнил ещё кое-что.

— Есть имя, которое мне не нравится. Готье.

Капрал замер всего на мгновение.

Павел всю жизнь замечал малейшие движения противника перед атакой, поэтому такое изменение не могло пройти мимо него. Судя по взгляду Жака, тот тоже всё увидел.

— Что? — спросил Капрал.

— Вот именно это.

— Что именно?

— Ты услышал имя и на мгновение изменился.

Капрал медленно поставил кружку.

— Готье — довольно распространённое имя.

— Поэтому расскажи мне о тех Готье, которых знаешь.

Капрал перечислил нескольких людей. Один когда-то имел отношение к окружению герцога Анжуйского, другой был связан с людьми Лиги, третий умер несколько лет назад.

Последнее Павла заинтересовало сильнее всего.

— Умер?

— Да.

— Тогда его имя особенно удобно.

Пьер нахмурился.

— Почему?

— Потому что мёртвый человек не станет возражать, если кто-нибудь воспользуется его именем.

Капрал улыбнулся.

— Вот теперь ты снова похож на Шико.

Внутри головы немедленно прозвучало возмущённое:

— Что значит «снова»?

Павел решил благоразумно не вмешиваться.

К полудню четыре истории отправились по четырём разным путям. Пьер совершенно случайно обронил при конюшем, что Шико собирается завтра возле ворот Сен-Антуан. Капрал в трактире пожаловался знакомому, что ему придётся тащиться к Кордельерам из-за очередной прихоти «этого проклятого шута». Через писаря ушло сообщение о встрече возле Сен-Мерри, а последнюю историю передали старому связному.

Жан выслушал распределение, кивнул и направился к двери.

Павел отвлёкся всего на несколько секунд, отвечая Капралу. Когда снова посмотрел туда, Жана уже не было.

Дверь оставалась закрытой. Окно тоже никто не открывал.

«Куда он делся?»

— Кто?

«Жан».

— Ушёл.

«Это я уже понял. Как именно?»

Шико словно пожал плечами.

— Откуда мне знать?

«Ты работаешь с ним много лет».

— Именно поэтому давно перестал выяснять. Однажды Жан оказался внутри запертой комнаты раньше человека, который пришёл открывать её ключом. После этого я решил, что остатки душевного спокойствия дороже объяснений.

Павел ещё раз посмотрел на дверь и усмехнулся. Пожалуй, определённая логика в этом действительно имелась.

Ожидание растянулось почти на два часа.

Павел снова занялся записями, подумал о металлах, затем о перегонке спирта и почти сразу отбросил эту мысль. Дистилляцию здесь прекрасно знали без него.

Чем дольше он жил в этом времени, тем нелепее казалось представлять окружающих дикарями, которым оставалось лишь дождаться мудрого пришельца из будущего. Люди здесь умели очень многое. Просто знания были другими, некоторые технологии применялись иначе, а отдельные идеи ещё не успели встретиться друг с другом.

Внизу страницы Павел написал, что сначала надо выжить, а преобразованием мира можно заняться потом.

— Наконец-то разумная мысль, — заметил Шико.

Дверь открылась.

Жан вошёл самым обычным способом — через дверь, и именно поэтому Павлу это почему-то сразу показалось подозрительным.

— Нашёл.

Все подняли головы.

— Где? — спросил Павел.

— Сен-Мерри.

Капрал тихо выругался.

Именно информация о Сен-Мерри прошла через писаря.

Жак уже вставал.

— Сколько людей?

— Троих видел точно. Возможно, есть ещё.

Павел тоже поднялся, и почти одновременно в дверях появилась Рене.

— Нет.

Он повернулся.

— Что значит «нет»?

— Что бы ты сейчас ни собирался делать — нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Поэтому решила не терять время.

— Рене...

— Ты ранен.

— Я не собираюсь драться.

Жак едва заметно кашлянул.

Павел посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

Рене повернулась к Капралу.

— Когда он говорит, что не собирается драться, что это обычно означает?

Капрал задумался с видом человека, которому предложили решить чрезвычайно сложную задачу.

— Что лучше взять бинты.

Павел медленно перевёл на него взгляд.

— Благодарю.

— Лгать женщине, которая всё равно узнает правду, слишком тяжёлая работа даже для меня.

Павел решил сменить тактику.

— Хорошо. Я буду держаться в стороне.

Теперь кашлянул Пьер.

Павел посмотрел на него.

— У вас сегодня что, болезнь какая-то?

Через четверть часа они всё равно вышли.

Рене заставила Павла сменить камзол, ещё раз проверила повязку и сунула ему запасную полосу чистого полотна.

— Если вернёшься с новой дырой, я зашью её сама.

— Ты не умеешь.

— Именно поэтому постарайся не проверять.

Павел пообещал быть осторожным. По лицу Рене было видно, что цену этому обещанию она уже определила и высокой её не считает.

Жан вёл их через Париж так, будто улицы были предназначены исключительно для людей, лишённых воображения. Они проходили внутренними дворами, обходили посты Лиги, а однажды Воробей завёл всю компанию прямо в мастерскую красильщика. Павел успел увидеть пар над чанами, развешанные ткани и удивлённые лица работников, прежде чем через заднюю дверь они вышли уже в совершенно другом переулке.

Поначалу он старался запоминать дорогу, однако довольно скоро стало ясно, что без помощи памяти Шико обратного пути он в одиночку не найдёт.

На одной из улиц проход перекрыли двое вооружённых людей.

Капрал остановил остальных.

— Подождите.

Он подошёл к стражникам один.

Через минуту уже смеялся вместе с одним из них. Ещё немного погодя они вспоминали какой-то трактир, вслед за трактиром появился человек по имени Бертран, и очень скоро разговор окончательно превратился в дружеский.

Через несколько минут вся группа спокойно прошла мимо.

Когда они отошли достаточно далеко, Павел спросил:

— Ты действительно знаешь его кузена Бертрана?

Капрал посмотрел на него.

— Какого Бертрана?

— Того, о котором только что рассказывал.

— Понятия не имею.

— Тогда откуда...

— Один из них сам назвал имя. Я просто сделал вид, что оно мне знакомо.

— И этого оказалось достаточно?

Капрал посмотрел на Павла почти с сожалением.

— Люди любят тех, кто помнит их имена. А ещё сильнее любят тех, кто умеет убедить их, будто помнит.

Жан усмехнулся.

— Он и с виселицей договорится.

— Если понадобится.

Пьер задумался.

— А если виселица не согласится?

Капрал посмотрел на него.

— Тогда познакомлю её с тобой.

Они остановились в тесном дворе неподалёку от Сен-Мерри. Между домами висело бельё, откуда-то тянуло сыростью и типографской краской, за стеной размеренно стучал молоток, а из верхнего окна доносился детский голос. Это был совершенно обычный парижский двор, и именно поэтому происходящее в нём казалось ещё более тревожным.

Жан показал на дом напротив.

— Двое остаются внизу. Третий вошёл в печатную мастерскую сзади.

Павел начал рассматривать окна.

На втором этаже шевельнулась занавеска, и возле стекла появился человек в сером плаще.

Шико внутри словно окаменел.

— Он.

Всего одно слово, но вместе с ним Павел почувствовал чужой страх.

Это была не обычная осторожность и не настороженность разведчика, увидевшего опасного противника. Чувство оказалось гораздо сильнее, настолько, что Павел невольно задержал дыхание.

Он уже видел этого человека раньше. Тот не участвовал во вчерашнем нападении, а наблюдал со стороны, следил, ждал.

И Антуан д’Англере его боялся.

— Берём? — тихо спросил Пьер.

— Нет.

— Почему?

Павел не отводил глаз от окна.

— Пока он считает, что мы его не нашли, может привести нас к другим.

Жак коротко посмотрел на него.

Павел повернулся к Жану.

— Нужно понять, что там внутри и сколько людей.

— Уже понял.

Павел посмотрел туда, где только что стоял Воробей.

Его не было.

— Когда?..

— Не верти головой, — тихо сказал Шико.

«Куда он ушёл?»

— Туда, куда ты собирался его послать.

«Я даже договорить не успел».

— Жан тоже не любит длинных объяснений.

Павел взглянул на остальных. Пьер спокойно следил за домом, Жак смотрел на окна, Капрал лениво разглядывал противоположную стену. Никого исчезновение Жана не удивило.

Павлу становилось всё яснее, что непривычным элементом в этой компании является вовсе не Жан Воробей.

Через несколько минут из мастерской донёсся грохот, затем крик.

Жак мгновенно вытащил короткий клинок.

— Это плохо.

— Почему?

— Жан обычно старается не шуметь.

Второй удар оказался сильнее первого.

Дверь мастерской распахнулась, и наружу вылетел человек. Именно вылетел, а не выбежал: пролетел несколько футов и тяжело рухнул на камни.

Следом появился Жан.

— Теперь можно!

Пьер обрадовался первым.

Из мастерской вышли ещё двое. Один держал шпагу, другой — тяжёлую дубинку, а человек в сером плаще тем временем исчез из окна.

— Постарайтесь взять кого-нибудь живым! — крикнул Павел.

Пьер посмотрел на троих противников.

— Кого именно?

— Хоть одного!

Мужчина с дубинкой выбрал Пьера.

Позже Павел решил, что это было одним из самых неудачных решений, принятых кем-либо за весь сегодняшний день.

Дубинка пошла сверху. Пьер поднял левую руку, и удар пришёлся в предплечье с тяжёлым неприятным звуком. Великан поморщился, посмотрел на противника почти укоризненно, после чего схватил его за одежду на груди.

Мужчина совершенно неожиданно для себя перестал касаться земли.

Пьер развернулся и приложил его спиной к каменной стене с такой силой, что из кладки посыпалась пыль.

Противник обмяк.

— Пьер! Я сказал живым!

Великан посмотрел на человека в своих руках.

— Он живой.

— Ты уверен?

Пьер прислушался.

С земли донёсся стон.

Он удовлетворённо посмотрел на Павла.

— Стонет.

— Тогда пока засчитывается.

В этот момент второй противник двинулся прямо на Павла.

Жак находился достаточно близко, чтобы вмешаться, но не двинулся с места.

Павел заметил это, однако размышлять было некогда.

Вчера в подобную секунду всё его внимание ушло бы на клинок. Сегодня он заставил себя видеть человека целиком: напряжение плеча, положение корпуса, работу ног и то, как вес начал уходить вперёд ещё до того, как шпага действительно пошла в атаку.

И словно совсем рядом прозвучал голос Виктора Андреевича:

«На человека, Корнеев. Не на шпагу».

Павел ушёл на полшага, позволил чужому клинку пройти рядом и ответил.

Рапира вошла противнику в плечо.

В ту же секунду внутри возникло хорошо знакомое ощущение удачного попадания, а вместе с ним тело почти само предложило привычное продолжение: отойти, разорвать дистанцию, закончить эпизод.

На этот раз Павел ждал этого рефлекса.

Он не подчинился ему и остался на месте.

Противник дёрнулся от боли, лицо исказилось, но левая рука уже потянулась к кинжалу. Павел увидел движение, шагнул ближе, ударил гардой по запястью и прижал руку человека к стене.

Кинжал выпал на камни.

Однако мужчина вовсе не счёл себя побеждённым и попытался ударить коленом. Павел развернул корпус, и рана вспыхнула настолько резко, что на краткий миг всё вокруг потеряло чёткость, а внимание словно провалилось в одну точку боли.

Этого едва не хватило противнику.

— Слева! — крикнул Жак.

Павел не успел ничего обдумать, зато тело Антуана успело за него. Короткий жёсткий удар локтем пришёлся в челюсть. Мужчина качнулся, и Павел, не давая ему восстановить равновесие, подсёк ногу и повалил на камни.

Остриё рапиры остановилось возле горла.

На этот раз Павел не выпрямился и не отвёл взгляда. Лежащий перед ним человек всё ещё оставался человеком, у которого были руки, ноги и достаточно причин не желать сдаваться.

Только когда Жак ногой отбросил выпавший кинжал подальше, Павел позволил себе немного ослабить напряжение.

— Уже лучше, — сказал Жак.

Павел тяжело дышал. Бок горел, рубаха прилипла к спине, а сердце стучало так, словно бой продолжался уже много минут.

— Какая щедрая похвала.

— Но всё ещё медленно.

— Я ранен.

Жак посмотрел на него.

— Именно поэтому должен ошибаться реже.

— Ты удивительно умеешь утешать людей.

— За утешением обращайся к Пьеру.

Со стороны донёсся звон клинков.

Павел повернул голову и впервые получил возможность увидеть Капрала в настоящем бою.

Его противник был моложе и быстрее, и это стало заметно почти сразу. Похоже, молодой человек тоже почувствовал своё преимущество и с каждой атакой становился немного увереннее.

Капрал не делал ничего эффектного. Он принимал удары короткими движениями, иногда отступал на полшага, иногда позволял чужому клинку пройти совсем близко. Со стороны могло показаться, что старик понемногу уступает, однако Павел, наблюдавший внимательнее, увидел другое.

Капрал ждал.

Молодой мужчина пошёл в следующую атаку смелее, затем ещё раз попытался достать его и наконец слишком рано поверил, что старик действительно не успевает. Он начал очередное движение чуть дальше, чем следовало, и потянулся за клинком всем корпусом.

Капралу хватило нескольких дюймов.

Он едва сместился с линии, позволил шпаге пройти мимо и коротко ударил противника эфесом в лицо. Молодой мужчина зашатался, а когда сумел снова увидеть стоящего перед ним человека, остриё рапиры Капрала уже упиралось ему в грудь.

— Всё, остановись, — спокойно сказал Капрал.

Противник тяжело дышал. Из разбитой губы текла кровь, оружие в правой руке опустилось, и на одно мгновение Павлу показалось, что тот действительно понял положение.

Капрал тоже дал ему это мгновение.

Молодой человек воспользовался им иначе.

Его левая рука скользнула вниз, к кинжалу.

Дальше всё произошло настолько быстро, что Павел едва успел заметить движение. Рапира Капрала коротко пошла вперёд и вошла в тело прежде, чем кинжал успел выйти из ножен.

Противник вздрогнул. Пальцы разжались, оружие звякнуло о камень, а сам он сначала словно удивился случившемуся, потом тяжело осел на колени и завалился набок.

Капрал несколько секунд смотрел на него, убеждаясь, что тот больше не представляет опасности. Ни удовлетворения, ни злости на его лице не было. Он лишь слегка качнул головой, словно человек напротив только что собственноручно довёл до конца неприятное, но совершенно очевидное дело.

— Ну что ж, сам виноват.

Сказал он это без насмешки и без торжества, просто констатируя факт, после чего выдернул клинок и снова оглядел двор.

Павел задержал взгляд на лежащем молодом человеке.

Шико внутри не отозвался ничем. Для Антуана и его людей подобный конец схватки не был чем-то новым.

Павлу всё ещё приходилось к этому привыкать.

Выстрел ударил по ушам.

Павел даже не сразу понял, откуда стреляли. Щепки брызнули из дверного косяка, и кто-то рядом пригнулся.

— Вниз! — крикнул Жак.

В дверях мастерской стоял человек с колесцовым пистолетом. Дым ещё тянулся от ствола, а стрелок уже лихорадочно пытался достать второе оружие.

Павел мгновенно понял, что не успеет. Жак тоже находился слишком далеко.

Пьер — нет.

Великан посмотрел на стрелка, затем на тяжёлую деревянную скамью возле стены. Павел лишь начал понимать его намерение, когда скамья уже летела через помещение.

Человек с пистолетом увидел приближающийся предмет мебели, и на его лице успело появиться настоящее удивление, после чего он исчез обратно в мастерской вместе со скамьёй.

Внутри что-то тяжело рухнуло.

Павел медленно повернулся к Пьеру.

— Я просил живым.

— Он живой.

— Откуда ты знаешь?

Из мастерской донёсся протяжный стон.

Пьер удовлетворённо показал туда рукой.

— Слышишь?

На пороге появился Жан.

— Серый ушёл.

Веселье исчезло сразу.

— Куда?

— Через задний двор.

— Почему не задержал?

Жан посмотрел на Павла с лёгким удивлением.

— Потому что там было ещё двое, а я один.

Павел кивнул.

— Справедливо.

— Но я кое-что взял.

Воробей достал из-под камзола небольшой свёрток.

На бумаге стояла печать.

Шико узнал её раньше Павла.

Тревога Антуана оказалась настолько сильной, что Павел почувствовал её почти телом, словно вместе с болью от раны внутри появилось что-то холодное.

«Что это?»

Шико ответил не сразу.

— Королевская канцелярия.

Павел перестал улыбаться.

Капрал тоже увидел печать, и лицо его мгновенно изменилось.

— Нам лучше уйти отсюда.

— Сначала пленники.

Пленных осталось двое. Человека, побеждённого Павлом, усадили возле стены, а тот, кого Пьер познакомил с каменной кладкой, начал понемногу приходить в себя. Сначала он застонал, потом открыл глаза, увидел великана и, судя по выражению лица, сразу пожалел о возвращении сознания.

Павел присел перед первым пленником. Бок от этого движения неприятно потянуло, и он подождал, пока боль утихнет.

— Готье.

Мужчина не ответил, однако его глаза изменились совсем немного.

Павлу этого хватило.

— Вот теперь можно поговорить.

— Я не знаю никакого Готье.

— Я ещё ничего не спросил.

Пленный понял ошибку и сжал губы.

— Кто человек в сером?

— Никто.

— Очень занятой Никто. Уже второй день ходит за мной.

Мужчина отвернулся.

Капрал присел рядом.

— Позволь мне.

— Без пыток.

Капрал поднял брови.

— Ты слишком низкого мнения о моих способностях.

Он повернулся к пленнику и заговорил почти дружелюбным тоном:

— Послушай, приятель. Перед тобой сейчас редкая возможность самому выбрать человека, с которым придётся беседовать.

Пленный посмотрел на Капрала.

Потом на Пьера.

Пьер добродушно улыбнулся.

Капрал немного наклонился вперёд.

— На твоём месте я бы выбрал меня.

Разговор занял некоторое время.

Капрал не повышал голоса. Пьер никого не трогал и вообще стоял в стороне.

Почему-то именно это действовало особенно убедительно.

Информации получили немного, но она оказалась важной. Человек в сером называл себя господином де Варенном, хотя имя, скорее всего, было ложным. Приказы приходили через посредников, а «Готье» использовалось не как имя конкретного человека, а как пароль.

Хуже всего оказалось другое.

Сведения о передвижениях Шико действительно поступали из его собственной сети.

Кто именно их передавал, пленный либо не знал, либо очень хорошо умел скрывать. Зато он сообщил, что вечером через того самого писаря должно пройти новое послание для человека, которого называли Мельником.

— Где его искать? — спросил Павел.

Мужчина криво улыбнулся.

— Если бы каждый знал, где искать Мельника, зачем ему такое имя?

Капрал усмехнулся.

— Здесь он, пожалуй, прав.

Домой они вернулись уже после полудня.

Рене ждала у двери и ничего не спросила. Сначала осмотрела Пьера, затем Жана, Жака и Капрала.

Когда подошёл Павел, её взгляд сразу остановился на пятнах крови на камзоле, и на мгновение лицо едва заметно изменилось.

— Твоя?

— Нет.

Она подошла ближе и проверила повязку, осторожно проведя пальцами по полотну.

— Целая.

— Я обещал быть осторожным.

За спиной кто-то кашлянул.

Павел решил не выяснять кто.

— Что?

— Ничего, — невинно сказал Капрал.

На кухне выяснилось, что Этьен проснулся.

Мальчик лежал всё на том же одеяле, но глаза теперь были открыты. Мать придерживала его голову, пока он пил маленькими глотками. Рядом стояла миска.

— Он ел? — спросил Павел.

Мари кивнула.

— Немного супа. И воду пил несколько раз.

— Рвота?

— Пока нет.

Облегчение пришло неожиданно сильное, и Павлу сразу пришлось одёрнуть себя. Было слишком рано делать выводы, но мальчик хотя бы смотрел на окружающих, и этого пока хватало.

— Продолжайте давать понемногу. И не забывайте про воду.

— Кипячёную?

Павел посмотрел на Мари.

— Да.

Шико немедленно вмешался:

— Великий лекарь Морковь одержал первую победу.

«Перестань».

— Что будет следующим? Репа?

«Я могу перестать с тобой разговаривать».

— Не можешь. Я живу у тебя в голове.

«Вот именно поэтому иногда очень хочется попробовать».

Наверху они наконец раскрыли свёрток.

Бумага тихо хрустнула. Под ней лежало письмо.

Шико узнал почерк сразу. Послание было написано не самим королём, а одним из его доверенных людей.

Павел читал медленно. Часть оборотов понимал сам, другие словно раскрывались внутри дополнительным смыслом благодаря памяти Антуана.

Генрих требовал, чтобы Шико как можно скорее покинул Париж и прибыл в Тур. Сведения, которыми располагал Антуан, были нужны ему лично.

Павел дочитал письмо и уже собирался передать его Капралу, когда взгляд остановился на одном имени.

Готье.

Он вернулся к строке и перечитал её, затем прочёл ещё раз.

Королевская сторона тоже столкнулась с этим именем, но не в Париже — при дворе.

Капрал первым нарушил молчание:

— Значит, дело хуже, чем мы думали.

Павел всё ещё смотрел на письмо.

— Намного.

До сих пор можно было предполагать, что кто-то сводит с Шико старые парижские счёты. Теперь нити тянулись гораздо дальше. Где-то существовал источник внутри сети Антуана, человек в сером пользовался посредниками, пароль «Готье» встречался и в Париже, и при дворе, а неизвестный Мельник должен был получить новое сообщение.

Павел провёл пальцем по краю письма.

Одна маленькая печать сделала происходящее значительно серьёзнее.

Жак подошёл к окну.

— Когда выезжаем?

— Лучше ночью, — ответил Жан. — Днём у ворот слишком много глаз.

Пьер спросил:

— А ночью их меньше?

Жан посмотрел на него.

— Глаз столько же. Просто видят хуже.

Капрал налил себе вина.

— Значит, сначала выясним, через какие ворота нас точно не захотят выпускать, а потом решим, стоит ли разговаривать с охраной.

— А если разговор не поможет? — спросил Павел.

Жан пожал плечами.

— Есть другой путь.

Пьер оживился.

— Какой?

Воробей посмотрел на него.

— Для тебя слишком узкий.

Пьер втянул живот — во всяком случае, попытался.

— Я могу.

Жан критически осмотрел результат.

— Не настолько.

Павел рассмеялся, а затем совершенно неожиданно для себя замолчал.

С момента озера почти всё вокруг оставалось чужим: тело, дом, жена человека, чью жизнь он каким-то невозможным образом продолжал, город, язык. Даже собственные руки временами казались одолженными.

Сейчас вокруг стола сидели четверо людей, которые без всяких сомнений считали его Шико и были готовы идти с ним туда, куда большинство предпочло бы не ходить.

Настоящий Шико находился внутри головы. Рене уже почти наверняка понимала, что с мужем произошло нечто куда более странное, чем обычная потеря памяти. Сам Павел не представлял, кем станет через неделю или месяц, если вообще проживёт столько.

Но впервые с момента появления в этом мире одиночество немного отступило.

Он взял чистый лист и написал, что им необходимо выбраться из Парижа, добраться до Тура и постараться при этом остаться живыми.

Жак заглянул через плечо.

— Неплохой план.

— Зато короткий.

— Чем длиннее план, тем больше мест, где ему можно сломаться.

Павел подумал и приписал внизу, что по дороге неплохо было бы найти хорошего кузнеца.

Капрал тоже заглянул.

— Зачем?

— Хочу кое-что попробовать.

— Рыбу?

— Рессору.

Капрал покачал головой.

— Рыба мне нравилась больше.

Рене появилась в дверях и сразу увидела раскрытое письмо.

Её взгляд остановился на печати.

— Тур?

Павел поднял глаза.

Она поняла ответ без слов.

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Хорошо. Тогда я соберу вещи.

Павел кивнул и лишь через секунду понял смысл сказанного.

— Какие вещи?

— Наши.

— Рене, ты остаёшься.

Она медленно повернулась.

В комнате установилась та особенная тишина, которая возникает, когда несколько опытных мужчин одновременно понимают, что сейчас начнётся разговор, в котором разумнее всего не участвовать.

Капрал вдруг чрезвычайно заинтересовался кувшином.

Жан шагнул к двери.

Жак взял Пьера за рукав.

— Пойдём.

— Куда?

— Неважно.

— Но я ещё не допил.

— Возьми кружку.

Пьер взял кружку.

Через несколько секунд Павел и Рене остались одни.

— Я остаюсь? — переспросила она.

— Дорога опасная.

— Поэтому ты поедешь туда раненый?

— Это другое.

— Разумеется.

Внутри Павел почувствовал нечто подозрительно похожее на сочувствие Шико.

«Есть совет?»

— Есть.

«Какой?»

— Не спорь.

«Почему?»

— Потому что я уже пробовал.

Рене продолжила:

— За тобой следят. Вчера тебя пытались взять живым. Сегодня в тебя стреляли.

Павел удивился.

— Откуда ты знаешь про выстрел?

— Капрал сказал одному из слуг.

Павел прикрыл глаза.

Разведывательная сеть шестнадцатого века обладала удивительным свойством: самые тайные сведения иногда проходили через кухню быстрее, чем через специально подготовленных людей.

— Кроме того, — сказала Рене, — если среди твоих людей или рядом с ними есть предатель, почему ты решил, что Париж для меня безопаснее дороги?

Павел посмотрел на неё и не сразу нашёлся с ответом. Хуже всего было то, что возразить ей по существу он не мог: оставлять её в Париже только потому, что дорога казалась опасной, после всего случившегося действительно выглядело довольно сомнительной заботой о безопасности.

«И что мне теперь ей сказать?» — мысленно спросил он.

Шико ответил без малейшего колебания:

— Что она права.

«Очень полезный совет».

— Я много лет женат на этой женщине и потому могу дать тебе ещё более полезный: соглашайся, пока у тебя остаётся возможность сделать это добровольно.

Павел едва удержался от улыбки.

«А если всё-таки попытаться её убедить?»

— Можешь. Я тоже когда-то был молод и полон надежд.

Павел перевёл взгляд на Рене. Она не торопила его, не перечисляла новые доводы и не пыталась превратить разговор в спор. Просто стояла напротив и ждала ответа, прекрасно понимая, что всё необходимое уже сказала.

И именно это окончательно лишало Павла возможности притвориться, будто у него есть убедительные возражения.

«Значит, сдаёмся?»

— Иногда мудрость заключается не в том, чтобы выиграть бой, а в том, чтобы вовремя понять: начинать его было глупостью.

Павел вздохнул.

— Хорошо.

Рене кивнула.

— Хорошо.

— Но в дороге ты будешь...

Она подняла бровь.

Павел благоразумно не закончил.

Шико удовлетворённо заметил:

— Вот видишь. Ты обучаем.

«Замолчи».

— Уже.

Рене улыбнулась, и почему-то эта улыбка встревожила Павла значительно сильнее её раздражения.

Вечером он снова прошёл через кухню.

Возле двери теперь стоял отдельный таз, а рядом с ним лежал кусок мыла — всё точно так, как Павел распорядился утром.

Один из слуг вошёл на кухню и, не обращая на таз никакого внимания, направился было к столу. Мари подняла голову от своей работы и молча посмотрела на него. Она не окликнула мужчину и даже не сделала жеста; одного взгляда оказалось достаточно.

Слуга прошёл ещё пару шагов, почувствовал этот взгляд спиной и остановился. Несколько мгновений он явно надеялся, что кухарка займётся своими делами, но Мари продолжала смотреть. Тогда мужчина обернулся, проследил за её глазами до таза и тяжело вздохнул с выражением человека, которого заставляют участвовать в совершенно бессмысленном новом обычае. Однако спорить не стал: вернулся к двери, засучил рукава и принялся намыливать руки.

Павел невольно задержался на пороге.

Его присутствия никто не заметил. Мари уже снова занималась ужином, в котле негромко булькало, недовольный слуга тёр ладони над тазом, а в дальнем углу спокойно спал Этьен. Всё выглядело настолько буднично, словно этот порядок существовал здесь уже много лет.

Павел вспомнил, как всего несколько часов назад Мари совершенно искренне не могла понять, зачем мыть руки перед тем, как готовить еду, если они и без того кажутся чистыми.

Теперь ему не понадобилось ничего напоминать. Более того, не понадобилось даже находиться на кухне: Мари сама следила, чтобы новое правило выполняли остальные.

Перемена была совсем небольшой. Павел ничего не изобрёл, не построил машину и не открыл неизвестный закон природы. Даже мыло оказалось прекрасно знакомо этому миру.

Но, глядя на ворчащего слугу, он подумал, что большие изменения, возможно, далеко не всегда начинаются с чего-то большого.

Вернувшись в комнату, Павел увидел на столе перечёркнутый рисунок рессоры, рядом с ним королевское письмо, а у стены — рапиру.

В соседней комнате Рене собиралась в дорогу. Где-то в Париже исчез человек в сером плаще. Предатель оставался неизвестен, Мельник тоже, а через несколько часов им предстояло попытаться выбраться из города.

Павел подошёл к рапире и несколько секунд просто смотрел на неё.

Вчера эта вещь едва не стала причиной его смерти не потому, что Павел плохо ею владел, а потому, что слишком хорошо владел другим, спортивным оружием и слишком глубоко усвоил правила другого боя.

Сегодня старый рефлекс появился снова. После удачного укола тело опять захотело отойти, но на этот раз Павел его остановил. Изменение заняло меньше секунды, однако стоило ему гораздо больше усилий, чем мог бы понять человек, никогда не превращавший одно и то же движение в безусловный рефлекс пятью десятилетиями тренировок.

Павел осторожно взял рапиру.

Шико сразу спросил:

— Что делаешь?

«Хочу проверить руку».

— А рана?

«Если не двигаться резко, не мешает».

— Рене запретила.

Павел посмотрел на дверь.

«Рене сейчас в другой комнате».

Шико немного помолчал.

— Ты с пугающей быстротой перенимаешь мои худшие привычки.

Павел встал перед свободной стеной и медленно вытянул вооружённую руку. Он не собирался делать выпадов или проверять скорость; сейчас ему нужно было только понять, как рапира лежит в ладони, где находится её настоящий вес и насколько естественно кисть принимает привычное для Антуана положение.

Он слегка повернул клинок, почти бездумно меняя угол, и вдруг почувствовал, что рука сама довела движение до конца. Не так, как сделал бы он после многолетних спортивных тренировок, а немного иначе — непривычно для Павла и вместе с тем совершенно естественно для этого тела.

Он повторил движение медленнее, теперь уже сознательно следя за каждой мелочью. Чуть изменил положение стопы, перенёс вес и позволил корпусу последовать за рукой. Снова возникло то же странное ощущение: тело отвечало раньше, чем Павел успевал полностью закончить собственное решение. Нога сама находила удобное место, кисть без усилия удерживала клинок, плечо не зажималось, а корпус сохранял равновесие так, словно всё это повторялось не сотни, а тысячи раз.

Павел остановился с рапирой в руке.

Шико ничего ему не подсказывал, и именно это поражало сильнее всего. Антуан молчал, а его тело всё равно знало, что делать.

Павел осторожно повторил ещё несколько движений и постепенно начал различать две школы, существовавшие теперь в одном теле. За его собственным опытом стояло больше пятидесяти лет фехтования: точность, дистанция, скорость реакции, чувство темпа и бесконечное повторение движений, пока они не становились быстрее сознательной мысли. Опыт Антуана складывался совсем иначе — из улиц, комнат, лестниц, грязи под ногами, стен за спиной, кинжалов в чужих руках и противников, которые после хорошего укола не прекращали бой.

Павел медленно опустил клинок.

Шико долго молчал.

— Что? — спросил наконец Антуан.

Павел посмотрел на руку, которая одновременно была его и не его.

«Кажется, нам с тобой действительно есть чему друг у друга поучиться».

Прошло несколько секунд, и Павел уже решил, что Шико ничего не скажет.

— Возможно.

Из коридора донёсся голос Рене:

— Антуан!

Павел мгновенно положил рапиру.

— Что ты там делаешь?

— Ничего!

Шико расхохотался.

— Очень убедительно.

Дверь открылась.

Рене остановилась на пороге, посмотрела сначала на Павла, затем на рапиру и снова перевела взгляд на него.

— Ничего?

— Почти ничего.

Она молча указала на кровать.

Павел посмотрел на неё, затем на кровать и подчинился.

Шико удовлетворённо заметил:

— Наконец-то ты начинаешь слушаться добрых советов.

Павел лёг и накрылся одеялом.

За окном постепенно темнел Париж. По мостовой ещё грохотали телеги, где-то кричал торговец, звонили колокола, ругались возчики и хлопали двери. Город продолжал жить своей обычной жизнью и совершенно не интересовался тем, что в одной из его комнат человек сегодня пытался понять, кому можно доверять, кто передаёт его сведения врагам и почему письмо королевской канцелярии оказалось у человека в сером плаще.

Через несколько часов им предстояло уходить.

Впереди были посты Лиги, ворота, неизвестный Готье, человек по прозвищу Мельник, предатель и дорога в Тур. К этому наверняка следовало добавить ещё множество неприятностей, о существовании которых Павел пока просто не знал.

Он закрыл глаза и почему-то вспомнил Виктора Андреевича.

Перед особенно тяжёлыми соревнованиями тренер любил повторять, что нельзя пытаться выиграть весь поединок одним движением. Сначала надо решить ближайшую задачу, затем следующую и лишь после этого смотреть, что осталось от первоначального плана.

Сейчас ближайшая задача была предельно простой: выбраться из Парижа живыми.

Если получится, потом можно будет разбираться с королевскими интригами, заниматься гигиеной, искать кузнеца и пытаться сделать карету менее похожей на устройство для вытряхивания внутренностей. А после, если судьба позволит, выяснить, насколько сильно один человек способен изменить шестнадцатый век, имея химическое образование, олимпийское прошлое и чрезвычайно язвительного французского шута внутри собственной головы.

Шико немедленно отозвался:

— Я всё слышал.

«Я знаю».

— И я не шут.

Павел улыбнулся, не открывая глаз.

«Вот с этого завтра и начнём».

За стеной послышался тяжёлый скрежет, словно кто-то передвигал сундук.

Потом раздался голос Пьера:

— Жан, поставь его обратно.

— Я его не трогал, — невинно отозвался Воробей.

— Трогал. Он стоял левее.

После небольшой паузы Капрал спросил:

— Ты серьёзно помнишь, где именно стоял этот сундук?

— Конечно.

— А где поставил кружку, из которой пил полчаса назад?

Пьер задумался.

— Не помню.

— Почему меня это совершенно не удивляет?

— Потому что кружка не мешает выходу.

Жан рассмеялся.

Шико негромко сказал:

— Если когда-нибудь загорится дом, держись рядом с Пьером. Он может забыть вино, шляпу и собственную кружку, зато точно вспомнит, где находится каждая дверь.

«А если дверь окажется слишком узкой?»

— Тогда это будет уже несчастье двери.

Павел невольно улыбнулся.

Из соседней комнаты донёсся голос Рене, потребовавшей наконец дать раненому человеку поспать, после чего за стеной сразу стало значительно тише.

Павел ещё некоторое время лежал с закрытыми глазами, слушая далёкий шум ночного Парижа. Предстоящий выход из города обещал оказаться намного сложнее, чем хотелось бы, но теперь, думая о людях в соседней комнате, о Рене, собирающей вещи, и о голосе Антуана внутри собственной головы, Павел с некоторым удивлением обнаружил, что впервые эта мысль его почти не испугала.

Глава 4

ГЛАВА 4

Цена свободы

Павел проснулся оттого, что за стеной кто-то очень старательно пытался не шуметь.

Судя по результату, намерения были самые добрые, а способности — значительно скромнее. По полу протащили что-то тяжёлое, доски жалобно застонали, дерево глухо ударилось о косяк, после чего раздалось сдержанное ругательство и шёпот Пьера Аллегро. Даже шёпотом Пьер разговаривал так, словно собеседник находился не за соседней дверью, а на другом конце двора.

— Не проходит.

— Я сказал тебе это ещё тогда, когда ты его поднял, — отозвался Жан.

— Нет. Ты сказал, что дверь узкая.

— А она, по-твоему, широкая?

Пьер некоторое время обдумывал вопрос, после чего вынес решение:

— Дверь хорошая. Это сундук зря таким большим сделали.

Жак, судя по голосу, наблюдал за борьбой человека с мебелью уже достаточно долго, чтобы окончательно расстаться с остатками утреннего благодушия, если оно у него вообще когда-нибудь бывало.

— Пьер, если ты ещё немного повозишь его по полу, нам не придётся тайно уходить из Парижа. К утренней мессе весь квартал будет знать, что Шико собирается в дорогу.

— Я стараюсь тихо.

Капрал немедленно вмешался:

— Когда Пьер старается тихо, просыпаются три ближайших дома. Если перестанет стараться, священнику придётся начинать службу раньше.

За стеной ненадолго воцарилось молчание.

— Хотите, несите сами, — наконец заявил Пьер.

После этого сундук больше не двигался.

Павел невольно улыбнулся и осторожно приподнялся на локте.

Шико отозвался почти сразу:

— Он часто заканчивает спор именно так.

«Помогает?»

— Почти всегда.

Рана напомнила о себе прежде, чем Павел успел ответить. Вчерашняя острая боль ушла, уступив место тяжёлой, тянущей, однако стоило чуть резче повернуть корпус, как под рёбрами словно провернули тонкий раскалённый клинок. Павел медленно сел на край постели и замер, пережидая внезапную слабость. Комната чуть качнулась, стены поплыли и только через несколько мгновений нехотя вернулись на место.

Шико терпеливо подождал.

— Ну?

«Что?»

— Скажи: мне плохо.

«Мне не плохо».

— Разумеется. Ты просто сидишь и ждёшь, пока стены перестанут ходить вокруг тебя. Видимо, они тоже решили считаться с олимпийским чемпионом.

Павел поморщился.

За годы большого спорта он привык относиться к собственному телу как к инструменту. Его следовало тренировать, правильно кормить, заставлять работать через усталость и боль, а если оно вдруг отказывалось выполнять требуемое, значит, где-то была допущена ошибка, которую нужно найти и исправить.

Тело Антуана д’Англере к подобной философии относилось без должного почтения. За свою жизнь оно успело получить столько ударов, порезов и ран, что считать его идеально настроенным спортивным инструментом было бы излишне самонадеянно. Теперь к старым повреждениям прибавилось ещё одно, и Павел начинал подозревать, что некоторые прежние шрамы имеют собственное мнение о погоде, верховой езде и человеческой глупости.

Дверь открылась.

Рене уже была одета в дорогу. Тёмное платье почти скрывал плотный плащ, волосы она убрала под простой чепец, а на поясе Павел заметил небольшой кинжал. Вчера он почему-то не обратил на него внимания.

— Ты умеешь им пользоваться?

Рене проследила за его взглядом.

— Настолько, чтобы мужчина пожалел, если решит схватить меня без приглашения.

Шико сухо сообщил:

— Проверено.

Павел отвернулся, но поздно.

— Что тебя рассмешило? — спросила Рене.

— Ничего.

— Тогда покажи повязку.

— Мы меняли её вечером.

— Именно поэтому я хочу увидеть, что ты успел сделать с ней за ночь.

— Что я мог сделать во сне?

Она посмотрела на него тем спокойным взглядом, который у жены Антуана д’Англере, по-видимому, давно заменял длинные объяснения.

— С тобой я научилась ничему не удивляться.

Возражать было трудно, и Павел покорно позволил ей снять наружную повязку.

Рене работала осторожно, но без излишней нежности. Её пальцы уверенно раздвигали ткань, проверяли края раны, касались кожи там, где могло начаться воспаление. Павел вдруг подумал, сколько раз ей уже приходилось делать то же самое прежде. Для него эта рана стала потрясением; для неё, похоже, была ещё одной в длинном перечне дурных привычек мужа.

— Пока спокойно, — сказала она наконец.

— Я же говорил.

— Ты ничего не говорил.

— Но думал.

— Вот когда научусь слышать твои мысли, тогда и поговорим.

Шико отозвался мгновенно:

— Не дай бог.

Павел кашлянул, скрывая смешок.

Рене перевела взгляд с повязки на его лицо.

— Опять больно?

— Нет. Просто кое-что вспомнил.

— Что именно?

— Ничего важного.

Это была первая ложь нынешнего утра, и Павел подозревал, что при его новых обстоятельствах далеко не последняя.

Он уже начал застёгивать камзол, когда совершенно неожиданно понял, о чём должен был спросить гораздо раньше.

У Антуана и Рене были дети.

Это было даже не воспоминание, а знание — тяжёлое, несомненное, возникшее раньше, чем память успела подарить ему лица, голоса или имена.

Рука Павла замерла на застёжке.

— А дети?

Рене мгновенно насторожилась.

— Что именно ты вспомнил?

— Пока ничего. Поэтому и спрашиваю.

Она несколько секунд смотрела ему в лицо, словно пыталась понять, чего ещё лишила мужа рана.

— Луи и Катрин не в Париже.

Имена словно открыли две двери.

Луи было семнадцать. За последний год он вытянулся так быстро, что сам ещё не привык к собственному росту. Руки и ноги временами будто жили отдельно, зато юноша отчаянно требовал, чтобы окружающие относились к нему как к взрослому мужчине. Особенно болезненно он переносил материнскую привычку поправлять ему воротник при посторонних, чем Антуан бессовестно пользовался: стоило рядом оказаться симпатичной девушке, как отец обязательно спрашивал, не забыл ли Луи платок.

Катрин было четырнадцать. От Рене ей достались тёмные внимательные глаза, а от обоих родителей — опасное умение замечать именно то, что взрослые предпочли бы оставить незамеченным. Она задавала вопросы спокойным, почти невинным голосом, но выбирала их с такой точностью, что Антуану не раз приходилось спасаться шуткой, срочным поручением или внезапно возникшим государственным делом. Сказать ей правду было нельзя, а соврать так, чтобы она не поняла, удавалось далеко не всегда.

Вместе с этими воспоминаниями Павла накрыло другим чувством — глубоким, почти физическим страхом, совсем не похожим на тревогу за товарища в бою.

Шико умолк.

«Твои дети».

Ответ пришёл после короткой паузы:

— Наши с Рене.

В голосе Антуана не было ни насмешки, ни привычной лёгкости.

Павел впервые понял, насколько беззащитным может быть этот язвительный, осторожный и, судя по всему, весьма опасный человек перед одним только воспоминанием о собственных детях.

— Где они? — спросил Павел.

— Мы отправили их из Парижа ещё зимой, — сказала Рене. — К моей старшей сестре. У неё небольшое имение неподалёку от Вандома.

Шико сразу напрягся.

«Кто знает?»

Рене почти одновременно начала перечислять:

— Мы с тобой, моя сестра, двое людей, которые сопровождали детей, и священник, через которого иногда идут письма.

Из глубины чужой памяти поднялось лицо ещё одного человека в Орлеане.

«Надёжный?» — спросил Павел.

Антуан помолчал.

— Неделю назад я назвал бы надёжными многих.

Этот ответ не понравился Павлу ещё сильнее, чем прямое «нет».

— Если кто-то узнал мои встречи, дороги и людей, он может добраться и до детей.

Рене сильнее сжала ремень дорожной сумки.

— Именно поэтому я еду с тобой.

Первым желанием Павла было возразить. Сказать, что женщине в подобных обстоятельствах следует оставаться там, где её легче защитить, пока мужчины занимаются погоней, заговорами и всем прочим, что мужчины обычно объявляют своим делом, когда хотят, чтобы женщины не вмешивались.

Он уже открыл рот, но вспомнил несколько предыдущих разговоров с Рене и благоразумно закрыл его.

Шико одобрил:

— Способен учиться.

«Не увлекайся».

Павел слишком хорошо знал за собой черту, которую почти всю жизнь предпочитал называть решительностью. Если он приходил к выводу, что решение правильное, чужое несогласие очень быстро превращалось в досадную помеху. На тренировке это было полезно: хороший тренер не обязан каждый раз спрашивать спортсмена, хочется ли тому сделать ещё двадцать выпадов.

Рене, однако, явно не считала себя его ученицей.

— Их можно предупредить?

Шико ответил раньше жены:

— Да.

Вместе с ответом пришли слова, которые Антуан когда-то предусмотрительно придумал заранее. Если сестре Рене передадут, что старый виноградник заболел, она должна немедленно увезти детей из дома.

«Куда?»

— В другое место.

«Какое?»

Пауза затянулась.

— Не скажу.

«Мне?»

— Особенно тебе.

«Почему?»

— Потому что однажды я решил: чем меньше людей знают укрытие, тем дольше оно остаётся укрытием. Теперь в моей голове появился ещё один человек. Значит, старое правило стало ещё разумнее.

Павел почувствовал почти детское возмущение и тут же понял, что возражать нечем.

Он повторил Рене условленные слова.

Она посмотрела внимательнее.

— Значит, кое-что всё-таки возвращается.

— Иногда само.

Это было правдой, просто не всей. Павел велел позвать Жана, и вскоре Воробей появился в комнате, на этот раз воспользовавшись дверью. Павел невольно покосился на окно, и Жан, конечно же, заметил этот взгляд.

— Сегодня решил вести себя прилично.

— Я тронут.

— Не привыкай.

Ему объяснили, что нужно передать.

— До Вандома оно сегодня не дойдёт, — сразу сказал Жан.

— Я не предлагаю тебе бежать туда самому.

— Тогда проще. На улице Сен-Дени есть одна вдова. Она передаст письмо человеку из нашей цепочки. Тот сегодня выйдет из Парижа другим путём, а дальше оно пойдёт через следующие руки.

— Ей можно доверять?

Жан задумался так серьёзно, словно вопрос требовал философского ответа.

— Она жадная.

— Это должно меня успокоить?

— Да. Жадный человек дорожит тем, что приносит ему деньги. Болтливый дорожит собственным языком. У неё первый недостаток.

Шико хмыкнул:

— Жан неплохо знает людей.

— Это касается Луи и Катрин, — сказал Павел.

Улыбка исчезла с лица Воробья.

— Я понял.

Он спрятал письмо без клятв, обещаний и заверений, что умрёт, но выполнит поручение. Именно поэтому Павел поверил ему больше, чем если бы Жан произнёс длинную речь о верности.

Когда Павел вошёл в большую комнату, остальные уже казались готовыми к дороге. Впрочем, это относилось не ко всем: Пьер сидел за столом и с таким спокойствием занимался едой, словно до выхода оставалось не несколько минут, а как минимум полдня. Павел остановился возле стола.

— Мы выходим через несколько минут.

— Знаю.

— Тогда зачем ты сейчас ешь?

Великан поднял глаза с искренним удивлением человека, которому задали вопрос, лишённый всякого смысла.

— Именно поэтому.

Перед ним лежали хлеб, сыр, холодная курица и внушительная часть пирога.

Жак пересчитывал деньги, и с каждой новой монетой выражение его лица становилось всё печальнее.

— Он ел вечером, — сообщил Жак.

— Это было давно, — возразил Пьер.

— Несколько часов назад.

— Для тебя.

Капрал в это время наливал себе вина.

Жак медленно повернул голову.

— А ты?

— Что я?

— Мы через несколько минут уходим.

— Именно поэтому я пью сейчас. Потом будет не до кружки.

Жак посмотрел сначала на него, затем на Пьера.

— Господь специально посадил вас рядом со мной, чтобы испытать моё терпение.

Капрал поднял кружку.

— Если выдержишь, тебе многое простится.

— Если не выдержу, прощение раньше понадобится вам.

Пьер спокойно продолжил есть, очевидно решив не вмешиваться в религиозный спор.

Павел сел к столу.

— Сколько у нас денег?

Жак сразу накрыл ладонью ближайший кошель.

— Достаточно.

— Сколько?

— Зачем тебе знать?

— Чтобы понимать, что мы можем себе позволить.

— Чем меньше знаешь, тем меньше позволишь.

Капрал усмехнулся.

Павел повернулся к нему.

— А у тебя сколько осталось?

Тот проверил оба кармана и выложил на стол несколько мелких монет.

— Вот.

Павел подождал.

— И всё?

— Ещё есть здоровье и прекрасный нрав.

Жак фыркнул.

— Вчера у него было девять ливров.

— День выдался долгий.

— Половину ночи ты провёл у женщины.

— Я именно это и сказал.

— Девять ливров? — переспросил Павел.

Капрал великодушно уточнил:

— Не всё ушло женщине.

— Уже легче.

— Остальное — на вино.

Павел вздохнул.

— Я поспешил.

Пьер оторвался от пирога.

— Если вино было хорошее, он потратил не зря.

Жак повернулся к нему.

— Тебя никто не спрашивал.

— Я хотел помочь.

— С деньгами мне не помогай.

— Хорошо.

Пьер отрезал ещё пирога.

В этот момент вошла Рене и положила на стол тяжёлый кошель.

Павел удивлённо посмотрел на неё.

— Я думал, всё, что у нас есть, уже здесь.

— Не всё.

— Откуда это?

— Из моего сундука. Ты никогда не спрашивал, сколько я откладываю.

В голове Шико наступила подозрительная тишина.

«Ты знал?»

— Что она откладывает — да.

«Сколько?»

— Никогда не спрашивал.

«Почему?»

— Потому что мне дорога жизнь.

Павел едва заметно улыбнулся.

Рене села рядом с Жаком и начала пересчитывать монеты. Жак немедленно освободил ей место и посмотрел на неё с таким уважением, какого Павел до сих пор удостаивался от него только после особенно удачного действия с оружием.

Звон серебра неожиданно потянул за собой воспоминания.

По образованию Павел был инженером-химиком и официально числился на предприятии. Зарплату получал обычную, инженерную, хотя само предприятие видело своего прославленного сотрудника значительно реже, чем спортивный зал. Сборы, тренировки и соревнования следовали одно за другим, однако советский спорт продолжал официально считаться любительским, и люди, которые фактически жили им, числились инженерами, рабочими, студентами или военнослужащими.

После олимпийского золота Павлу действительно досталось больше, чем большинству окружающих. Хорошую квартиру он получил намного быстрее, чем получил бы её обычный молодой инженер, а премия и статус позволили приобрести без привычного многолетнего ожидания «Волгу».

Он прекрасно помнил день, когда впервые приехал на ней к залу. Несколько молодых фехтовальщиков возле входа обернулись, один толкнул другого локтем, и Павел совершенно отчётливо услышал:

— Корнеев приехал.

Он сделал вид, что не заметил, хотя заметил всё — и взгляды, и уважение, и собственное удовольствие от этого.

После Олимпиады его узнавали в спортивных залах, на вокзалах, иногда в поездах и даже на улице. На предприятии люди, с которыми прежде он едва здоровался, вдруг встречали его так, словно десять лет сидели за соседними столами. Молодые спортсмены невольно распрямлялись, когда он входил в зал.

Долгое время Павел называл это удовольствие заслуженной гордостью. Позднее пришлось признать, что тщеславие чувствовало себя рядом с заслуженной гордостью вполне уютно.

После распада Союза обнаружилась другая неприятная особенность его характера: Павел очень плохо умел признавать, что привычный порядок уже исчез. Спортивные общества беднели, тренерская и инженерная зарплата всё меньше соответствовала ценам, а «Волга», ещё недавно казавшаяся почти знаком состоявшейся жизни, старела, требовала бензина, ремонта и запчастей. Олимпийская медаль по-прежнему прекрасно смотрелась дома и решительно отказывалась оплачивать продукты.

Павел держался за прежнюю жизнь дольше, чем следовало. Он вообще тяжело признавал поражение: эта черта помогла ему однажды стать чемпионом и не раз заставляла продолжать уже проигранный спор только потому, что в него было вложено слишком много собственного самолюбия.

Потом знакомый предложил ему работу в частном спортивном зале при охранной фирме. Денег Павел не вкладывал — вкладывать было нечего. Его пригласили за то, чем он действительно располагал: олимпийское имя, опыт и способность учить.

Кроме него там работали другие инструкторы. Один много лет занимался боевым самбо и прикладным рукопашным боем, другой пришёл из военной среды и лучше всего знал нож, короткое оружие и драку на расстоянии вытянутой руки.

Поначалу Павел относился к обоим несколько снисходительно. Олимпийскому чемпиону легко привыкнуть к мысли, что другие могут чему-нибудь у него научиться; намного труднее привыкнуть к обратному.

Первое же занятие с ножом заметно уменьшило количество самоуверенности.

Бывший военный трижды подряд достал Павла резиновым клинком. После третьего раза Павел зло бросил нож на мат.

— Ты каждый раз лезешь дальше после того, как уже получил укол.

Инструктор пожал плечами.

— А ты каждый раз ждёшь, что после укола кто-нибудь остановит драку.

Павел тогда едва не послал его к чёрту.

Теперь, вспоминая парижскую улицу и рану в собственном боку, он вынужден был признать, что урок следовало запомнить значительно лучше.

Постепенно они начали учиться друг у друга. Павел давал остальным то, что знал почти безупречно: дистанцию, работу ног, чувство момента, умение замечать начало атаки по плечу, корпусу, переносу веса. Те, в свою очередь, учили его бороться за вооружённую руку, действовать вплотную, пользоваться стеной, столом, дверью, одеждой и приёмами, за которые на спортивной дорожке бой остановили бы немедленно.

Имя Корнеева привлекало клиентов. Со временем Павлу стали платить не только жалованье, но и часть денег за индивидуальные занятия. Хозяином клуба он не стал, богатым человеком тоже, однако временами зарабатывал заметно лучше, чем прежде.

Тогда и появились ученики, которые платили необыкновенно хорошо. Один приезжал с двумя охранниками и никогда не говорил, чем занимается. Павел прекрасно понимал, что нож нужен ему не ради спортивного интереса, но предпочитал не задавать вопросов. Так было удобнее: можно было объяснить самому себе, что учитель отвечает за урок, а взрослый человек — за то, как распорядится полученным умением.

В те годы это объяснение вполне его устраивало, но теперь, вспоминая тех учеников и собственное удобное нежелание задавать лишние вопросы, Павел смотрел на прежние оправдания уже совсем иначе. Шико, видимо, почувствовал перемену его настроения.

— Что вспомнил?

«Времена, когда мне очень нравилось считать себя лучше, чем я был».

— Полезные воспоминания.

«Почему?»

— Человек, уверенный в собственной безупречности, нередко опаснее негодяя. Негодяй хотя бы знает, кто он.

Павел мысленно усмехнулся.

«От шута слышу».

— От человека, который никогда не пытался изображать святого.

Рене закончила считать.

Денег оказалось немало, но Павел уже смотрел на них иначе. Он видел не сумму, а возможности: лошадь, врача, посыльного, несколько дней молчания нужного человека, сведения, открытые ворота, лишнюю ночь безопасности.

Он посмотрел на Капрала.

— Сколько стоит узнать, кто наблюдает за воротами?

— Смотря у кого спрашивать.

— Допустим, наблюдателей я уже вижу. Мне нужно узнать, кто им платит.

— Дороже.

— А кто отдаёт приказ тому, кто платит?

Капрал чуть улыбнулся.

— Вот за это серебра иногда уже недостаточно.

— Что тогда?

— Услуга. Страх. Старая обида. Иногда золото. А бывает, человек скорее позволит вырвать себе язык, чем назовёт имя.

Жак завязал кошель.

— Поэтому деньги лучше не разбрасывать.

— Ты действительно считаешь каждый су? — спросил Павел.

— Конечно.

— Даже когда денег много?

— Особенно тогда. Когда их мало, считать уже поздно.

Павел кивнул.

Жак насторожился.

— Не нравится мне это.

— Что именно?

— Ты начинаешь со мной соглашаться.

— И почему это плохо?

— Скоро попросишь взаймы.

Пьер поднял голову.

— Я у тебя никогда денег не прошу.

— Потому что ты считаешь всю еду общей.

— Она и есть общая.

— Кто решил?

Пьер подумал.

— Я.

Капрал поднял кружку.

— Удобный порядок. Ты решаешь, что еда общая, а остальные узнают об этом, когда остаются без сыра.

Пьер посмотрел на стол.

— Но сыр ещё есть.

Жак молча придвинул его к себе.

Павел рассмеялся, однако мысль о деньгах уже не отпускала.

— Мне нужен доход, который не зависит от королевского кошелька.

Шико насторожился мгновенно.

— Что ты задумал?

«Пока ничего».

— Только не говори, что собираешься открыть лавку.

«Почему бы и нет?»

Молчание Антуана было настолько оскорблённым, что Павел почти видел выражение его лица.

— Потому что я дворянин.

«И что?»

Шико некоторое время не отвечал, словно решал, с какой стороны объяснить взрослому человеку вещь, настолько очевидную, что она почти не нуждалась в словах.

— Послушай внимательно. Дворянин может быть беден настолько, что зимой у него течёт крыша, а весной нечем засевать землю. Он может заложить серебро, задолжать портному, проиграть за ночь доход с имения и на последние экю содержать женщину, которая обходится ему дороже хорошей лошади. Его могут считать глупцом, мотом, пьяницей или распутником, но дворянином он от этого быть не перестанет.

«Утешительное сословие».

— Не перебивай. Дворянин служит королю, получает жалованье, живёт доходами с земли, может дать деньги купцу взаймы или через посредника получить барыш от дела, которым сам открыто заниматься не станет. Он даже может быть должен половине Парижа. Но если завтра Антуан д’Англере встанет за прилавок, разложит перед собой товар и начнёт спорить с кухаркой из-за двух су, при дворе об этом будут смеяться раньше, чем я успею закрыть лавку.

Павел помолчал.

«То есть проиграть состояние в карты можно, а заработать его торговлей нельзя?»

— Теперь ты начинаешь понимать.

«Это безумие».

— Это Франция.

Павел некоторое время переваривал эту безупречную сословную логику.

«И всё зависит от того, кто стоит за прилавком?»

— Не всё. Но для дворянина — очень многое. Дать деньги купцу, получить обратно больше и не выставлять своё имя возле его лавки — одно. Самому стать торговцем — совсем другое. А если дело станет слишком заметным, даже первый путь может породить вопросы.

«Удивительное сословие».

— Зато наше.

Рене заметила его улыбку.

— Что тебя развеселило?

Павел на мгновение задумался.

— Кажется, кое-какие старые правила всё-таки возвращаются в память. Я только сейчас вспомнил, что дворянину самому заниматься торговлей не слишком пристало.

Она посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Хорошо, что хотя бы это ты не забыл окончательно.

— А если торгует купец?

— Тогда он занимается своим ремеслом.

— А если другой человек дал ему деньги или товар, а потом получает часть барыша?

Рене чуть помедлила.

— Это уже совсем иное дело. Особенно если этот человек достаточно умён, чтобы не сидеть в лавке и не кричать с порога о своём участии.

Павел мысленно обратился к Шико.

«Вот и выход».

— Какой?

«Мы ничего не продаём сами. Найдём купца».

Антуан заметно смягчился.

— Уже приличнее.

«Он торгует. Мы получаем часть».

После небольшой паузы Шико уточнил:

— Большую?

«Вот теперь разговор пошёл».

Рене посмотрела на Павла.

— Ты опять улыбаешься.

— Прикидываю кое-что.

— Что именно?

— Пока сам не знаю.

— Очень обнадёживает.

Жан вернулся вскоре после этого.

— Записка передана. До Вандома ей ещё далеко, но первый человек уйдёт из Парижа сегодня же.

Рене поднялась.

— Если господа закончили считать деньги и делить ещё не заработанное богатство, нам неплохо бы выбраться из города.

Пьер немедленно завернул остатки пирога.

Жак заметил.

— Ты забираешь всё?

— Нет.

— Что оставил?

— Крошки.

— Щедро.

Из дома вышли через задний двор. Жан провёл их через чужой сарай, узкий проход между двумя стенами и низкую калитку на соседнюю улицу.

Пьер нёс две дорожные сумки и большой мешок.

Жак посмотрел на него.

— Там еда?

— Не только.

— Что ещё?

— Рубаха.

— Одна?

— Вторая на мне.

Капрал вмешался:

— Не расспрашивай. Вдруг он туда весь окорок положил.

— Не весь, — спокойно ответил Пьер.

Жак остановился.

— Что значит «не весь»?

— Один оставил.

— Сколько было?

— Два.

Капрал положил руку Жаку на плечо.

— Идём. Тебе ещё пригодятся силы.

Париж перед рассветом жил совсем иной жизнью, чем днём. Возчики уже гремели колёсами, где-то распахивали ставни лавок, из тёмного переулка доносилась пьяная ругань, над крышами поднимался первый дым. Камни мостовой блестели от сырости, вдоль стен тянулись грязные канавы, и Павел быстро учился смотреть под ноги раньше, чем любоваться древним городом.

Из окна второго этажа внезапно вылетела вода вместе с содержимым, происхождение которого Павел предпочёл не выяснять. Он едва успел отскочить.

Шико немедленно заметил:

— Уже быстрее.

«В чём?»

— В прыжках.

«Я был олимпийским фехтовальщиком».

— Значит, наконец нашлось достойное применение.

К бондарной мастерской добрались незадолго до того, как движение у ворот стало плотнее.

Во дворе уже ждали две телеги винного торговца. Бумаги на вывоз пустых бочек были настоящими: бочки действительно следовало отвезти за город, и никому не полагалось знать, что сегодня между ними спрячутся шестеро лишних людей.

Хозяин назвал цену.

Жак посмотрел на него так, будто услышал стоимость графства.

— За что?

— За телеги, лошадей, бумаги и мою шею.

— Бумаги твои.

— Пока.

— Телеги разваливаются.

— Доедут.

— Лошади годятся разве что живодёру.

Хозяин оскорбился.

— До живодёра они вас ещё отвезут.

— Вот именно это я и сказал.

Торг продолжался довольно долго. Через несколько минут из слов Жака выходило, что телеги давно следовало разобрать на дрова, коней выгоднее отдать живодёру, пока тот ещё согласится за них что-нибудь заплатить, а бумаги почти ничего не стоят, поскольку хозяин однажды уже за них заплатил. Более того, винный торговец, по мнению Жака, должен был ещё благодарить судьбу за возможность помочь столь достойным людям.

Хозяин держался мужественно.

Жак сбил цену почти на треть и всё равно выглядел так, будто его ограбили.

Пьер протянул ему хлеб.

— Поешь.

— Зачем?

— Ты злой.

— Я не злой.

— Тогда голодный.

Хозяин рассмеялся.

Жак медленно повернул голову.

— Я ещё могу передумать насчёт последней цены.

Смех мгновенно стих, а Капрал посмотрел на Жака с искренним уважением.

— Если когда-нибудь брошу оружие, возьму тебя торговаться за меня.

— Сначала научись не тратить всё, что я выторгую.

Переодевались прямо в мастерской.

Капрал превратился в приказчика торговца, Жак — в старшего слугу. Рене скрыла лицо под простым дорожным капюшоном. Павлу перебинтовали нижнюю часть лица так, словно цирюльник накануне вскрывал у него тяжёлый нарыв.

С Пьером оказалось сложнее.

Капрал долго его рассматривал.

— Будешь грузчиком.

— Хорошо.

— И поменьше говори.

— Почему?

— Слишком чисто говоришь.

Пьер ответил несколькими фразами на таком говоре, что Павел не понял почти ни слова.

Шико расхохотался.

«Что он сказал?»

— Что у соседа добрая кобыла и дурной хозяин.

«Почему именно это?»

— Никогда не требуй от Пьера объяснять каждую мысль.

Капрал удовлетворённо кивнул.

— Вот так и говори.

— Я могу ещё хуже.

— Не надо. Стража решит, что ты вообще не из Франции.

К воротам Сен-Жак подъехали вместе с первыми утренними повозками. Народу уже скопилось достаточно: возчики, крестьяне, торговцы, несколько монахов, женщины с корзинами. Все ждали, пока стражники проверят бумаги и начнут выпускать людей к предместью и дальше на южную дорогу.

Кроме обычной стражи возле ворот стояли трое мужчин в тёмных плащах. На грузы они почти не смотрели. Их интересовали лица.

Жан появился возле заднего колеса так тихо, что Павел заметил его лишь после первых слов.

— Ждут.

Капрал даже не повернул головы.

— Кого?

— Худого мужчину средних лет, раненого. Может быть с женщиной и человеком ростом с небольшую колокольню.

Пьер услышал.

— Так и сказали?

— Нет. Сказали: очень большой.

Пьер нахмурился.

— «Большой» звучит глупо.

Жак тихо заметил:

— Если выберемся, сам выберешь себе описание.

Возле второй телеги остановился худой мальчишка. Смотрел он не столько на Пьера, сколько на его мешок.

Пьер заметил.

— Голодный?

Ребёнок кивнул.

Жак тут же повернулся:

— Пьер.

— Что?

— Не сейчас.

Великан уже доставал хлеб.

— Почему?

— Потому что мы пытаемся уйти отсюда так, чтобы нас не запомнили.

Пьер посмотрел на мальчика, затем на Жака.

— А он пытается поесть.

Жак раздражённо выдохнул, но спорить не стал.

Пьер дал ребёнку хлеб и кусок сыра.

Мальчик мгновенно спрятал еду под рубаху, однако не убежал.

— За вами спрашивали.

Пьер перестал улыбаться.

— Кто?

Мальчик глазами указал в сторону лавок.

— Человек в серой шапке. Дал монету и велел сказать, куда поедет большой.

Пьер уже собирался снова возмутиться выбором прилагательного, но Жак опередил:

— Потом.

Жан тем временем исчез в толпе.

Когда очередь дошла до телег, сержант взял бумаги и долго изучал печать.

— Пустые бочки?

Капрал вздохнул.

— К сожалению. Полные я сопровождал бы с куда большим удовольствием.

— Кто едет?

Капрал начал перечислять вымышленные имена.

Стражник указал на Павла.

— А этот?

— Брат хозяина.

— Что с лицом?

— Зуб.

— Размотать.

Павел почувствовал, как Рене рядом едва заметно сместила руку под плащом.

Капрал, напротив, выглядел так, будто больше всего на свете его сейчас беспокоила погода.

— Можно. Только предупреждаю: цирюльник вчера вскрывал нарыв. После этого даже лошадь отказалась стоять рядом.

Сержант поморщился, но всё ещё колебался.

Капрал шагнул ближе и незаметно вложил ему в ладонь серебряную монету.

— Бумаги настоящие, бочки пустые. Если вам непременно хочется посмотреть на гнилую челюсть, я мешать не стану. Но можно пропустить нас и вечером выпить за здоровье вашей жены.

Сержант посмотрел на монету.

— У меня нет жены.

Капрал не задумался ни на мгновение.

— Тогда за женщину, которая когда-нибудь согласится исправить эту беду.

На лице стражника появилась слабая улыбка.

И именно тогда один из мужчин в тёмном плаще увидел Пьера и направился к телеге.

Павел понял, что ещё несколько секунд — и серебряная монета перестанет иметь какое-либо значение.

В толпе внезапно поднялся крик:

— Вор! Держи вора!

Женщина завизжала, корзина с яблоками опрокинулась под ноги прохожим, двое возчиков одновременно схватили человека в серой шапке, а тот принялся яростно доказывать, что никого не обкрадывал.

— Кошелёк! — выкрикнул откуда-то Жан. — У него кошелёк старика!

Толпа мгновенно забыла обо всём прочем.

Человек в тёмном плаще, направлявшийся к Пьеру, обернулся. Второй тоже шагнул к месту скандала, очевидно узнав человека в серой шапке.

Капрал воспользовался мгновением.

— Едем?

Сержант сжал монету.

— Убирайтесь.

Телеги покатились под воротами.

Павел не позволил себе оглянуться, пока Париж не остался достаточно далеко позади.

Только тогда Капрал сказал:

— Можешь дышать.

— Я и дышал.

— Очень бережливо.

С задней телеги немедленно донёсся голос Жака:

— Ты дал ему серебро.

Капрал вздохнул.

— Я знал, что ты заметишь.

— Мелкой монеты хватило бы.

— Возможно.

— Не возможно, а хватило бы.

— Зато теперь ты можешь сердиться на меня следующие два часа и не скучать в дороге.

Пьер вмешался:

— Не ругай его. Он хорошо разговаривает.

Жак ответил:

— Именно поэтому ещё жив.

Жан догнал их примерно через четверть часа.

— Что ты сделал у ворот? — спросил Павел.

Воробей усмехнулся.

— Сказал двум возчикам, что человек в серой шапке полез в кошелёк старому торговцу.

— А он полез?

— Нет.

— И что потом?

— Потом это уже никого не интересовало.

Капрал рассмеялся.

За Аркёем свернули к небольшой усадьбе, где во дворе уже ждали лошади. Возчики повели телеги дальше по прежней дороге, как и было условлено, а Павел с удивлением смотрел на приготовленных коней.

Шико почувствовал это сразу.

— Что?

«Ты всё это приготовил заранее?»

— Не всё. Только то, что однажды могло понадобиться.

«Часто убегал из Парижа?»

— Я предпочитаю выражение «вовремя уезжал».

Павел подошёл к своему коню и несколько секунд рассматривал седло.

Шико понял причину заминки.

— Не умеешь?

«Когда-то ездил. Но не настолько, чтобы сейчас выглядеть уверенно».

— Тогда не мешай телу.

Павел взялся за переднюю луку. Нога почти сама нашла стремя, корпус поднялся легче, чем он ожидал, и через мгновение он уже сидел верхом.

— Не зажимай колени, — подсказал Шико.

Павел немного расслабился, и лошадь словно сразу перестала спорить с ним.

«Спасибо».

В голове стало тихо.

«Что?»

— Запоминаю этот день.

«Почему?»

— Ты меня поблагодарил.

«Я делал это раньше».

— Не так искренне.

Для Пьера вывели самую крепкую кобылу из тех, что имелись.

Животное увидело будущего всадника и отступило на шаг.

Пьер остановился.

— Что?

Кобыла ещё раз внимательно его осмотрела.

Капрал сказал:

— Она размышляет.

— О чём?

— Стоит ли сегодня работать.

— Я не толстый.

Никто не ответил.

Пьер обвёл друзей взглядом.

— Я крупный.

Жак кивнул.

— Очень.

— И сильный.

— Это кобылу не утешает.

Пьер погладил животное по шее.

— Не бойся. Я хороший.

Кобыла, судя по её выражению, решила не торопиться с выводами.

Они двинулись дальше.

Первое время Павел был слишком занят верховой ездой, чтобы думать о чём-либо другом. Тело Антуана действительно помнило больше, чем он сам, однако рана быстро напомнила, что мышечная память не отменяет боли. Каждая глубокая ямка отдавалась под рёбрами, а седло будто специально находило положение, в котором становилось особенно неудобно.

Рене держалась верхом значительно свободнее.

Капрал посмотрел на Павла.

— Если будешь ехать так же, жена к вечеру начнёт тебя ждать.

— Благодарю за участие.

— Всегда рад помочь.

Через некоторое время Пьер подъехал сбоку и протянул Павлу кусок колбасы.

— Хочешь?

— Ты даже верхом ешь?

— А что мешает?

Павел посмотрел на него.

— Начинаю подозревать, что очень мало вещей способны помешать тебе поесть.

Пьер задумался.

— Когда дерусь, неудобно.

Капрал рассмеялся.

— Наконец нашлось занятие важнее ужина.

— Не важнее. Просто обе руки иногда нужны.

Жак, ехавший впереди, даже не обернулся.

— Не предлагайте ему проверить, сможет ли он драться одной рукой. Он решит, что это полезное упражнение.

Пьер задумчиво посмотрел на колбасу.

— Вообще-то...

— Нет, — одновременно сказали Жак и Капрал.

Спор закончился прежде, чем успел начаться.

Ближе к полудню Жан, уходивший вперёд, вернулся. На этот раз улыбки на его лице не было.

— За нами идут.

Капрал сразу перестал шутить.

— Сколько?

— Семеро. Шестеро держатся вместе, седьмой временами отстаёт и исчезает из виду.

Жак посмотрел вперёд.

— До ближайшего селения?

— Около получаса.

— Не пойдём туда.

— Почему? — спросил Павел.

— Потому что там нас увидит полсотни глаз и запомнит полсотни языков. Если начнём драться среди домов, к вечеру вся округа будет знать, сколько нас, на каких конях и куда мы ушли. А если местные полезут в драку, станет только теснее.

Вот это Павел понимал без дополнительных объяснений. Жак не собирался превращать незнакомых крестьян в участников чужой войны и одновременно не желал оставлять за собой деревню, полную свидетелей, слухов и родственников тех, кому могло не повезти оказаться между клинками.

Жан сказал:

— В стороне от дороги есть старая мельница. Каменные стены, узкий двор и два удобных подхода.

Жак мгновенно заинтересовался.

— Ещё выходы?

— Через сарай можно пройти назад. В стене есть пролом, но там тесно.

— Показывай.

К мельнице вёл небольшой каменный мост через тёмный мельничный канал.

Павел первым заметил, что с Пьером что-то произошло.

Великан, ещё недавно обсуждавший колбасу, внезапно замолчал. Спина стала слишком прямой, пальцы стиснули поводья, лицо заметно побледнело. Пьер не умел плавать и боялся воды так, как человек иногда боится единственной вещи, против которой бесполезны сила, храбрость и здравый смысл.

Жан уже открыл рот, но увидел лицо друга и промолчал. Капрал тоже ничего не сказал.

Павел подъехал ближе.

— Пьер.

— Я сам.

— Знаю.

— Тогда зачем подъехал?

Павел пожал плечом и тут же пожалел об этом: рану обожгло.

— Бок опять болит. Если свалюсь, поднимешь.

Пьер посмотрел на него.

Оба прекрасно понимали, кто сейчас кому помогает.

После короткой паузы великан кивнул.

— Хорошо.

На мост они въехали рядом. Пьер смотрел только вперёд. Вода под каменными арками тихо шла к мельничному колесу, почти безобидная, тёмная и холодная. Когда кобыла случайно сместилась ближе к краю, пальцы Пьера так сжали поводья, что побелели костяшки.

Павел заговорил о дороге, затем о лошадях, а потом совершенно серьёзно спросил, неужели Пьер действительно спрятал в мешке половину окорока. Он говорил обо всём, что приходило в голову, лишь бы не о воде.

Когда мост остался позади, Пьер глубоко вдохнул, словно всё это время не позволял себе набрать в лёгкие полный воздух.

Никто не пошутил.

Мельница действительно подходила для засады.

Старое каменное здание стояло между сараем и водой; в воздухе висел запах сырой древесины, старой муки и затхлой пыли. Колесо давно не вращалось, но где-то под стеной всё ещё журчала вода. К главному входу вёл узкий проход, а сзади имелся пролом, через который одновременно мог пройти только один человек.

Жак сразу начал осматривать двор.

Пьер делал почти то же самое, только словно между делом.

Через минуту он сказал:

— Через сарай можно уйти к мосту. Дальняя дверь перекошена, но открывается. Внизу большое окно. Если придётся уходить, лучше через левый проход.

Павел посмотрел на него.

— Когда успел?

— Пока ты слезал с коня.

Жак коротко кивнул. Для него это было почти похвалой.

Слева обнаружилась ещё одна низкая дверь. Створка перекосилась, снизу её почти прижимало к земле, и Жак, проверив вход, решил, что со стороны двора серьёзной опасности он не представляет.

Павел повернулся к Рене.

— Если начнут стрелять, мне будет спокойнее, если ты останешься за каменной стеной. Выбери место сама и держи кинжал под рукой.

Она чуть приподняла бровь.

— Вот теперь ты просишь, а не распоряжаешься.

— Очень стараюсь.

Шико сказал:

— Я почти горжусь.

«Не надо».

— Почему?

«Испортишь мне характер».

— Поздно.

Ждать пришлось недолго. Вскоре на дороге показались преследователи, и, когда всадники подошли ближе, сомнений не осталось: Жан не ошибся, их действительно было семеро.

Всадник впереди остальных не стал размахивать оружием издалека. Он подъехал достаточно близко, придержал коня и только тогда потянулся к седельной кобуре.

Капрал заметил движение ещё до того, как в руке противника появился колесцовый пистолет, и уже отходил к каменному углу.

— Где Шико? — потребовал всадник.

Капрал продолжал пятиться.

— Добрый день.

— Где он?

— Вы сразу спрашиваете о мужчинах. Начало знакомства меня тревожит.

Противник поднял пистолет, однако Капрал исчез за углом раньше, чем тот успел закончить движение.

Грохнул выстрел.

Звук ударил между каменных стен, на мгновение заложив уши. В воздухе резко запахло порохом, а пуля выбила белую крошку из камня там, где Капрал стоял мгновением раньше.

— Нет! — донёсся его голос из-за стены. — Дружбы всё-таки не получится!

Жак сухо отозвался:

— Жаль. А я уже надеялся.

Стрелок сунул разряженный пистолет обратно в седельную кобуру и спешился. Вместе с двумя товарищами он направился к главному проходу. Ещё двое стали обходить мельницу справа, шестой двинулся к заднему пролому, а седьмой остался у лошадей, удерживая поводья и следя за дорогой.

Жак ушёл вправо, Пьер занял пролом, Капрал встал у низкой каменной ограды. Жан исчез из двора, собираясь наблюдать за человеком у коней, а Павел остался у главного входа.

Тишина после выстрела длилась всего несколько секунд, но Павел успел услышать собственное дыхание и тихий стук воды за стеной мельницы.

Первый противник вошёл в проход со шпагой в руке. Второй держался почти вплотную за ним, третий ждал возможности проскользнуть мимо обоих.

Павел заставил себя смотреть не на острие, а на человека: плечи, корпус, ступни, едва заметный перенос веса. Старый тренер Мельников вдалбливал это сотни раз — оружие начинает двигаться позже человека, и тот, кто смотрит только на клинок, всегда будет опаздывать.

Первый противник был опытен. Он заметил повязку, осторожность Павла и быстро понял, что человек перед ним ранен. Несколько коротких движений позволили ему измерить расстояние, после чего последовал быстрый выпад.

Павел отвёл клинок и ответил, но мужчина успел закрыться.

Он был хорош, и от этого Павлу стало почти спокойнее. Хороший противник хотя бы действовал понятно.

Второй уже пытался пройти сбоку, но первый мешал ему. Павел отступил, втягивая обоих в узкий проход, позволил первому атаковать ещё раз и на этот раз не ответил привычным уколом. Он отвёл шпагу, шагнул ближе и ударил гардой в лицо.

Раздался глухой хруст, мужчина отшатнулся прямо на второго, и на короткое мгновение они сами перекрыли друг другу дорогу.

Павел испытал знакомое удовлетворение от правильно решённой задачи — и именно поэтому тут же допустил ошибку. Ему показалось, что бой уже начал подчиняться его расчёту.

Второй противник грубо оттолкнул первого и рванулся вперёд. Он был моложе, быстрее и, в отличие от Павла, совершенно не ранен. Первые две атаки Павел встретил спокойно, но третья заставила его отступить и слишком резко повернуть корпус.

Под рёбрами мгновенно вспыхнула боль, из лёгких вышибло воздух, и на долю секунды Павлу пришлось бороться не столько с противником, сколько с собственным телом.

Молодой человек это заметил. На его лице мелькнула короткая улыбка, и одного этого оказалось достаточно, чтобы в Павле поднялась старая, слишком хорошо знакомая злость. Он с юности терпеть не мог, когда соперник замечал его слабость. На фехтовальной дорожке это чувство иногда помогало собраться; здесь же оно могло заставить его сделать именно ту ошибку, которой противник и ждал.

Тот уже шёл вперёд, рассчитывая воспользоваться болью. Павел встретил его клинок, шагнул внутрь удобной для длинной шпаги дистанции, схватил свободной рукой край плаща и резко потянул. Ткань натянулась, мужчина потерял равновесие, и Павел, не давая ему восстановиться, подсёк ногу и толкнул плечом в дверной косяк.

Противник рухнул, однако шпагу не выпустил, а первый мужчина к этому времени уже пришёл в себя и снова бросился в атаку. Павел заметил движение плеча раньше, чем пошёл клинок, ушёл с линии и ответил уколом в вооружённую руку. Сталь вошла глубоко, пальцы разжались, и шпага со звоном ударилась о камень.

На фехтовальной дорожке на этом всё закончилось бы, но Павел уже слишком хорошо знал цену старому рефлексу и продолжал следить за противником. И правильно сделал: здоровая рука мужчины уже тянулась к кинжалу.

Павел шагнул ближе, ударил локтем в лицо и толкнул человека к стене. Тот рухнул, ударившись затылком о камень, и больше не пытался дотянуться до оружия.

Пока Павел окончательно лишал первого противника возможности продолжать бой, второй уже успел подняться. Справа звенела сталь — Жак был занят своим человеком и помочь не мог, да Павел и не ждал помощи. Именно в этот момент, стоя в нескольких шагах от противника, который собирался снова его атаковать, он поймал себя на совершенно неуместной мысли: ему хотелось доказать Жаку, что тот зря продолжает видеть в нём ученика.

Шико отозвался мгновенно:

— Ты решил состязаться с Жаком посреди настоящей драки?

«Не мешай».

— Я? Тебе сейчас мешает твоя гордость.

Павел разозлился ещё сильнее — теперь уже и на Шико.

Второй бросился вперёд.

Павел отступил внутрь мельницы. Старая дверь висела на одной крепкой петле, вторая держалась скорее по привычке. Он позволил противнику войти глубже, а затем резко толкнул створку.

Тяжёлое дерево ударило мужчину в плечо и прижало к каменному косяку. Тот выругался, попытался освободиться, и Павел ударил дверью ещё раз.

Шпага выпала.

Он уже собирался отбросить противника и вернуться к проходу, когда услышал голос Рене:

— Антуан!

В этом крике было что-то, от чего тело среагировало раньше мысли.

Третий человек, до сих пор державшийся за спинами первых двух, успел отойти, обогнуть угол и воспользоваться той самой низкой боковой дверью, которую они сочли почти бесполезной.

Через неё он уже успел пробраться внутрь мельницы. Рене стояла у дальней стены, и, едва мужчина увидел её, он сразу направился к ней, держа короткий клинок низко у бедра.

Павел понял расстояние мгновенно: слишком далеко. Если он потеряет хотя бы секунду, человек доберётся до Рене раньше него.

Времени на красивое решение не было. Нельзя было искать безопасный укол, выбирать руку или пытаться обезоружить человека, который уже сделал два шага к твоей жене с ножом.

Павел рванулся вперёд, и на несколько мгновений боль в боку словно перестала существовать. Всё сузилось до расстояния между ним и человеком, который шёл на Рене с клинком в руке. Он не успел ни выбрать красивый удар, ни подумать о том, куда именно целится: шпага сама легла на линию, остриё вошло под рёбра, и Павел впервые так отчётливо почувствовал, что значит ударить не по защитной куртке и не по спортивной мишени. Ткань на мгновение задержала клинок, затем под рукой возникло вязкое сопротивление живого тела — и сталь прошла глубже.

Мужчина будто наткнулся на невидимую стену. На его лице появилось почти детское удивление, пальцы разжались, и короткий клинок со звоном покатился по каменному полу. Он ещё успел перевести взгляд на Рене, словно пытался вспомнить, зачем только что шёл к ней, но ноги уже перестали его держать. Павел выдернул шпагу, и незнакомец тяжело осел на камни.

Только тогда Павел понял, что слышит собственное дыхание — частое, хриплое, слишком громкое в внезапно сузившемся вокруг него мире.

Для Антуана д’Англере, знаменитого бретёра, ничего невозможного не произошло. Это тело уже не раз наносило смертельные удары, а память Шико хранила дуэли, уличные схватки и людей, которые больше не вставали после встречи с его клинком.

Но сегодня решение принял Павел.

Не чужая память и не мышцы Антуана, привыкшие к настоящему бою. Сам Павел выбрал удар и сам почувствовал, как сталь вошла в живого человека.

Шико понял, почему он замер, но не стал задавать бессмысленных вопросов.

— Он шёл к Рене с ножом. Обо всём остальном подумаешь потом. Сейчас смотри вокруг.

Слова подействовали, и Павел повернулся как раз вовремя.

Человек, которого он прижал дверью, уже тянулся к своей шпаге.

Павел ударил ногой по кисти и приставил остриё к его горлу.

— Ещё раз потянешься — останешься здесь.

Противник посмотрел на мёртвого товарища и медленно убрал руку.

У Жака всё происходило совсем иначе.

Его противник был крупнее, пользовался длинным клинком и не позволял приблизиться. Жак отступал так охотно, что со стороны это могло показаться поражением, однако Павел уже успел понять: если Жак слишком охотно уступает место, значит, он выбрал точку, где должен закончиться бой.

Противник поверил в своё преимущество, сделал ещё шаг, затем ещё один и наконец слишком широко выпал.

Жак ушёл с линии, перехватил вооружённую руку, оказался вплотную и коротко ударил кинжалом под мышку, туда, где защита мешала меньше всего. Никакого красивого замаха и никакой второй попытки не понадобилось.

Мужчина обмяк.

Жак придержал падающее тело, чтобы оно не потащило его за собой, выдернул кинжал и сразу поднял глаза, проверяя, не появился ли следующий противник.

Для него человек, пытавшийся его убить, оставался опасностью ровно до той секунды, когда переставал ею быть.

Второй всадник спрыгнул сам, ещё до того, как его лошадь окончательно остановилась, и почти сразу оказался перед Капралом. Он был моложе лет на двадцать и двигался уверенно; по тому, как легко шпага вышла из ножен и как человек сразу освободил себе место, оттеснив коня к краю дороги, было видно, что оружие в его руке находилось не впервые.

Капрал наблюдал за приготовлениями с таким выражением, словно перед ним стоял не вооружённый противник, а назойливый собеседник, который собирался долго рассказывать историю, уже заранее ему неинтересную.

— Уйди с дороги, старик.

Капрал оглянулся через плечо, будто проверяя, не обращаются ли к кому-нибудь другому.

— Вот ведь беда. Только встал.

Молодой человек не оценил шутки и сразу атаковал.

Павел успел заметить несколько быстрых движений клинка, после чего внимание само перешло на то, как ведёт себя Капрал. Тот вовсе не пытался мериться с противником скоростью. Он уступал понемногу, причём не отступал прямо назад, а каждый раз смещался чуть в сторону, заставляя молодого человека менять направление следующей атаки.

Поначалу это действительно выглядело так, будто Капрал постепенно отдаёт ему дорогу.

Противник, похоже, решил именно так и стал наступать смелее.

Капрал пропустил очередной клинок совсем близко от груди, сделал ещё один небольшой шаг в сторону и снова заставил молодого человека пойти за собой. Павел смотрел на это и постепенно начал понимать, что Капрал с самого начала работает не только против шпаги.

Справа находилась старая каменная стена. Слева теснились лошади. Позади молодого бойца нервничал его собственный конь, которому совершенно не нравились крики, звон стали и запах крови. Каждый новый шаг оставлял человеку всё меньше места для свободного движения, однако увлечённый преимуществом противник этого пока не замечал.

Капрал замечал и никуда не торопился.

Молодой мужчина снова пошёл вперёд. Теперь он уже явно считал, что старик лишь защищается и ждёт возможности отступить ещё дальше. Он сделал широкий шаг, потянулся за уходящим противником и оказался почти рядом со своей лошадью.

Та нервно дёрнула головой.

Мужчина на мгновение отвлёкся на движение у самого плеча, и этого оказалось достаточно.

Капрал не стал наносить укол. Он резко сократил расстояние, вошёл почти вплотную, прижал вооружённую руку противника своим предплечьем и всем корпусом толкнул его назад.

Молодой человек налетел на лошадь. Испуганное животное шарахнулось в сторону, мужчина попытался удержаться на ногах, запутался сапогом в болтавшемся стремени и невольно повернул корпус.

Капрал спокойно вывернул шпагу из его пальцев.

Павел даже не сразу понял, что произошло. Ещё мгновение назад двое людей обменивались ударами, а теперь Капрал стоял с двумя шпагами, тогда как его противник, тяжело дыша, пытался одновременно освободить ногу от стремени и осмыслить, каким образом оружие оказалось в чужой руке.

Освободившись, он зло шагнул вперёд.

Капрал слегка поднял обе шпаги.

— Не советую.

Молодой человек остановился.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. В лице противника ещё оставалась злость, но теперь к ней примешивалось понимание того, насколько нелепым будет нападать голыми руками на человека, который держит сразу два клинка.

— Отдай шпагу.

Капрал посмотрел на оружие в левой руке так, словно только сейчас обнаружил его существование.

— Зачем?

— Она моя.

— Была.

Молодой человек сжал кулаки.

— Старый мошенник.

Капрал нисколько не обиделся.

— Вот теперь действительно неприятно. Я столько лет старался стать старым мошенником, а ты говоришь об этом так, будто получилось случайно.

Где-то рядом расхохотался Пьер.

Противник повернул голову на звук и впервые, кажется, как следует рассмотрел великана. Потом снова посмотрел на Капрала, на обе шпаги в его руках и наконец медленно поднял пустые ладони.

— Вот так гораздо разумнее, — одобрил Капрал. — Теперь садись возле стены и постарайся до конца этой драки не принимать никаких важных решений. Сегодня у тебя с ними не очень хорошо получается.

Мужчина мрачно посмотрел на него, но подчинился.

Капрал дождался, пока тот действительно опустится на землю, отбросил его шпагу подальше и лишь после этого повернулся к остальным.

Павел невольно задержал на нём взгляд.

В этой схватке не было красивого завершающего укола, бешеной скорости или движения, которое хотелось бы повторять на тренировке. Капрал просто заранее увидел то, чего не видел более молодой противник: стену, лошадь за его спиной, постепенно исчезающее пространство и растущую уверенность человека, которому начало казаться, что победа уже почти у него в руках.

И воспользовался всем этим раньше, чем противник понял, что его вообще куда-то ведут.

Шико тихо заметил:

— Вот поэтому он и дожил до седых волос.

На этот раз Павел спорить не стал.

У заднего пролома Пьер встретил шестого нападавшего.

Тот атаковал шпагой, очевидно рассчитывая, что огромному человеку не хватит быстроты.

Расчёт оказался плохим.

Пьер неожиданно легко сместился в сторону, пропустил острие мимо себя, прижал вооружённое запястье противника к каменной стене предплечьем и навалился всей массой. Свободная рука мужчины дёрнулась к кинжалу, но Пьер ударил его лбом в лицо.

Раздался хруст.

Противник обмяк, и Пьер подхватил его прежде, чем тот разбил голову о камень, после чего аккуратно уложил на землю.

Мужчина застонал.

— Лежи, — сказал Пьер. — Я всё равно тяжелее.

Тот, кажется, не нашёл убедительного возражения.

Седьмой преследователь, оставшийся у лошадей, видел достаточно и решил не испытывать судьбу. Он вскочил в седло.

Жан выскочил из-за сарая и попытался схватить поводья, но всадник ударил его рукоятью запасного пистолета. Воробей отшатнулся, успев, однако, метнуть нож. Клинок задел беглеца в плечо; тот дёрнулся, но удержался в седле, пригнулся к шее коня и ушёл галопом.

Капрал выбежал к дороге.

— Догонять?

Жан сплюнул кровь.

— Уже поздно. Он слишком далеко ушёл вперёд, а бросаться за ним по незнакомой дороге и растягивать людей ещё глупее.

Жак посмотрел вслед.

— Пусть идёт.

Павел повернулся к нему.

— Пусть?

— Если у Мельника есть глаза, он всё равно узнает, что здесь произошло. А этот ещё расскажет, что семерых оказалось мало.

— Это нам выгодно?

Жак взглянул на него.

— Я не говорил, что всё на свете обязано быть нам выгодно.

Только теперь Павел почувствовал, что бой действительно закончился.

Шпага вдруг стала тяжёлой, рука заметно дрожала, во рту пересохло, а под рёбрами горело так, будто в рану насыпали раскалённого песка.

Рене подошла и первым делом посмотрела на его одежду.

— Кровь твоя?

Павел опустил глаза. По камзолу медленно расползалось тёмное пятно.

— Часть.

— Сядь.

— Сейчас.

— Сейчас — это сейчас.

Он хотел возразить, но увидел её лицо и сел.

Мимо проходил Жак.

— Я старался не открыть рану, — сказал Павел.

— Видел.

— И?

— Не получилось.

Раздражение вспыхнуло мгновенно.

— Ты вообще умеешь сказать человеку, что он сделал что-нибудь правильно?

— Конечно.

— Когда?

— Когда сделает.

Павел почувствовал, как сжимает челюсти.

— Через мой проход шли трое.

— Именно.

— Я удержал их.

— Почти.

— Что значит «почти»?

Жак остановился.

— Ты так увлёкся вторым, что не заметил третьего. Если бы Рене не крикнула, он добрался бы до неё раньше тебя.

Павел ответил резче, чем собирался:

— Зато после боя ты особенно хорошо видишь, кто что сделал неправильно.

На несколько секунд вокруг стало тихо.

Павел сразу понял, что сказал лишнее, но отступить мешало всё то же самолюбие, которое минутами раньше заставляло его состязаться с Жаком посреди настоящей драки.

Жак даже не повысил голоса.

— Когда перестанешь сердиться на человека за то, что он заметил твою ошибку, тогда поговорим.

Он ушёл к пленным.

Шико сказал:

— Глупо.

«Знаю».

— Тогда зачем?

«Он меня раздражает».

— Без сомнения, достойная причина рисковать шеей.

Павел ничего не ответил.

Рене снимала пропитавшуюся кровью повязку, а он снова увидел человека возле двери, которого убил сам. Тот лежал на боку. Один башмак съехал с пятки, словно смерть застала его в слишком обыденном движении. Рядом на камнях лежал короткий клинок.

Для остальных ничего необычного не произошло. Шико убил врага, угрожавшего его жене. Никому здесь не пришло бы в голову удивляться или спрашивать Антуана, первый ли это убитый им человек.

Только Павел знал, почему ему трудно отвести взгляд.

Он не считал мёртвого невинной жертвой и не собирался клясться, что никогда больше не отнимет жизнь. В мире, куда его занесло, такая клятва могла стоить жизни не только ему самому.

Однако знать это разумом было одним, а почувствовать собственными пальцами, как клинок входит в человеческое тело, — совсем другим.

Шико молчал.

И Павел был ему за это благодарен.

Жак и Капрал первым делом пересчитали людей.

Двое нападавших были мертвы. Один из противников Павла получил глубокую рану руки и сильный удар в лицо, второй был оглушён дверью, человек Пьера пришёл в себя с разбитым носом, а молодой противник Капрала сидел у стены без оружия и с весьма мрачным выражением лица. Всех четверых связали.

Седьмой успел уйти.

Жан отправился к дороге и вскоре вернулся уже с куда более приятной новостью.

— Шесть коней.

Жак мгновенно оживился.

— Все целы?

— Один слегка хромает. Остальные на ногах.

Капрал улыбнулся.

— Вот теперь Жак наконец увидел в этой драке хорошую сторону.

— Хороший конь стоит денег.

— А человек?

— Смотря какой человек.

Павел последовал за ними.

Кони у нападавших оказались приличными, седла — добротными, хотя и не роскошными. В поклаже нашлись запасные рубахи, дорожная еда, немного денег, кремень, трут, фляги, пороховницы, пули и несколько писем без подписей. У стрелявшего был дорогой колесцовый пистолет; в другой седельной кобуре обнаружился второй.

Жак заставил Жана проверить каждую сумку.

— Не спеши. Бумага иногда стоит больше лошади.

— А лошадь? — спросил Пьер.

— Хорошая — тоже немало.

Пьер уже не слушал.

Он заметил крупного тёмно-гнедого мерина с широкой грудью, мощной шеей и крепкими ногами. Конь принадлежал, судя по седлу, самому тяжёлому из нападавших. При виде Пьера он не отступил, как утренняя кобыла, а лишь настороженно повёл ушами.

Пьер подошёл не сразу. Он протянул раскрытую ладонь и терпеливо дождался, пока конь её обнюхает.

— Ну что, приятель? Похоже, нам с тобой придётся договариваться.

Потом полез в свой неизменный мешок.

Жак заметил первым.

— Только не говори, что ты опять кого-то кормишь.

— Он будет меня возить.

— Это лошадь.

Пьер посмотрел на него.

— Я вижу.

Он отломил кусок хлеба и протянул мерину. Конь осторожно взял хлеб мягкими губами, прожевал и потянулся за вторым.

Пьер довольно улыбнулся.

— Умный.

Капрал спросил:

— Потому что ест твой хлеб?

— Потому что понял, с кем лучше дружить.

Жак посмотрел на исчезающий хлеб.

— С этой стороны ты способен подружиться со всей Францией.

Пьер ещё раз погладил мерина по шее, провёл ладонью вдоль плеча, проверил подпругу и только потом взялся за луку седла.

Конь переступил с ноги на ногу, повёл ушами, словно прикидывая вес нового всадника, но не попятился и не попытался уйти.

Пьер устроился в седле, чуть подался вперёд и похлопал мерина по шее.

— Ну вот. Договорились.

Капрал обошёл их сбоку.

— Действительно подходите друг другу. Я даже не сразу понял, кто из вас больше.

— Он, — уверенно сказал Пьер.

— Откуда знаешь?

— У него четыре ноги.

Жак тем временем подвёл прежнюю кобылу.

— Эту навьючим.

Пьер посмотрел на неё.

— Только не слишком много.

— Почему?

— Она мне ничего плохого не сделала.

Жак перевёл взгляд с него на кобылу.

— Мешки всё-таки легче тебя.

Пьер подумал и согласился:

— Тогда можно.

Оставшиеся трофейные кони тоже пошли в дело. На четырёх посадили связанных пленников, ещё одного навьючили частью поклажи, а крупного тёмно-гнедого мерина забрал Пьер. Всё, что не понадобится, можно будет позже продать через надёжного человека, но Жак категорически отказался вести дорогих животных на первый попавшийся рынок.

— Если нас ищут, продавать в ближайшей деревне коней людей, которых мы только что убили, может только человек, которому очень хочется познакомиться со стражей.

Капрал сказал:

— Я знал, что в тебе есть осторожность.

— Во мне есть здравый смысл.

— Я именно это и имел в виду.

Павел осмотрел оружие и неожиданно понял, что для него бой ещё не закончился. Он уже знал, где ошибся, а значит, если просто уехать, в следующий раз вполне может сделать то же самое.

В спорте после каждого серьёзного боя он разбирал выступление — иногда с тренером, иногда один. Они вспоминали каждый пропущенный укол, неверное движение, секунду, когда Павел слишком рано решил, что понял соперника. После поражения такой разговор был мучительным, после победы — ещё важнее, потому что победа слишком легко убеждает человека, будто он всё сделал правильно.

Павел посмотрел на Жака.

— Сегодня вечером поговорим о мельнице.

— О чём именно?

— О том, кто что сделал не так.

Жак прищурился.

— Мы победили.

— Поэтому и поговорим.

— Не понимаю.

Павел уже собирался сказать привычное «работа над ошибками», но вовремя остановился.

— Тот, кто лежит там мёртвым, уже ничего исправить не сможет. Мы можем.

Жак несколько секунд смотрел на него, потом кивнул.

— Вот это уже похоже на разумную мысль.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Перед отъездом Жан обыскал пленных и мёртвых ещё раз.

У одного нашли небольшой деревянный жетон с вырезанным мельничным колесом.

Капрал повертел его пальцами.

— Мельник?

— Может быть, — сказал Павел.

Жак посмотрел на кусок дерева.

— А может, именно это мы и должны подумать.

— Считаешь ложным следом?

— Считаю, что человек, который после одного куска дерева уже всё понял, обычно очень быстро узнаёт, что ошибся.

У другого обнаружили короткую записку с указанием наблюдать дороги к югу от Парижа и не упускать женщину, сопровождающую Шико.

Пьер заглянул через плечо Жана.

— Про меня нет?

— Тебе мало ворот?

— Просто интересно.

Капрал пообещал:

— В следующем приказе сам напишу: «Пьер Аллегро. Огромен. Хорошо заметен. Кормить часто».

Пьер подумал.

— Очень часто.

— Я знал, что договоримся.

Допрашивать решили пленного, который выглядел старше остальных и лучше держал себя после боя.

Прежде чем посадить его у стены, Капрал отвёл Жака достаточно далеко, чтобы связанный человек не мог разобрать их слов.

— Я буду убеждать его, что нам выгодно оставить его живым.

Жак посмотрел на пленника.

— А я?

— А ты будешь считать иначе.

— Я и так считаю иначе.

Капрал улыбнулся.

— Поэтому тебя и выбрал.

— Что мне говорить?

— Лучше ничего.

Жак даже слегка оскорбился.

— Значит, всё моё участие — стоять и молчать?

— И смотреть на него.

Жак перевёл взгляд на пленного.

— Это я могу.

Капрал проследил за этим взглядом.

— Вот именно.

Они вернулись.

Капрал сел напротив связанного человека, а Жак остался у стены.

— Кто вас послал?

Пленный молчал.

— Мельник?

Лицо человека почти не изменилось, но Пьер, стоявший немного сбоку, сказал:

— Испугался.

Капрал не обернулся.

— Я тоже заметил.

Он снова посмотрел на пленного.

— Послушай меня внимательно. Мне ты живым полезнее, чем мёртвым. Я хочу узнать, кто вас послал, откуда пришёл приказ и кому ты должен был донести, что мы здесь.

Человек молчал.

Капрал вздохнул.

— Беда в том, что не все мои товарищи разделяют моё терпение.

На Жака Капрал даже не посмотрел — в этом не было нужды. Тот стоял у стены и неторопливо вытирал кинжал куском ткани, словно происходящее его совершенно не касалось. Пленный сам не выдержал и покосился в его сторону. Жак на мгновение поднял глаза, спокойно встретил его взгляд и, ничего не сказав, снова занялся клинком.

Капрал продолжил почти доброжелательно:

— Пока я могу объяснить ему, зачем тебя кормить, охранять и тащить дальше. Помоги мне не исчерпать доводы.

Пленный снова посмотрел на Жака, который всё так же спокойно вытирал клинок.

— Кто вас послал? — повторил Капрал.

На этот раз человек ответил.

Говорил осторожно.

Приказы приходили через нескольких посредников. Самого Мельника никто из их группы не видел. Им велели взять Шико, если получится, а женщину по возможности оставить живой.

— Зачем? — спросила Рене.

Пленный слишком долго молчал.

Капрал едва заметно улыбнулся.

— Вот здесь ты задумался.

Мужчина отвёл взгляд.

— Сказали, семья может пригодиться.

Павел почувствовал, как внутри Шико всё мгновенно стало холодным и собранным.

— Что вы знаете о моих детях?

— Ничего.

— Имена?

— Нет.

— Где они?

— Не знаю.

— Кто ищет?

Пленный снова замолчал.

Капрал спокойно сказал:

— Если бы действительно ничего не знал, ответил бы сразу.

Человек понял это тоже.

— Их ищут несколько дней.

Рене побледнела.

— Нашли?

— Не знаю.

Жак произнёс:

— Скорее всего, нет.

Рене резко повернулась к нему.

— Почему?

— Если бы нашли, приказ этому человеку был бы другим. Сейчас они ищут и нас, и детей. Значит, точного места пока нет.

Довод был неприятен именно потому, что звучал разумно.

— Мы едем к ним, — сказала Рене.

Первым желанием Павла было согласиться и немедленно повернуть к Вандому. Шико хотел того же, и Павел чувствовал желание Антуана почти как своё.

Именно поэтому заставил себя подумать ещё раз.

За ними уже шли люди Мельника. Один ушёл живым. Если теперь вся группа двинется прямо к детям, врагу останется только следовать по их следу.

— Нет.

Рене посмотрела на него так, что Павел сразу понял: одного слова недостаточно.

— Если за нами продолжают следить, мы сами приведём их к Луи и Катрин. Первое предупреждение уже ушло. Отправим второе другим путём. Если твоя сестра получит условленные слова, она увезёт детей.

— А если не получит?

Павел хотел ответить уверенно, но не смог.

— Тогда будем искать другой путь к ним. Но не поведём за собой людей Мельника.

Рене долго молчала. Ей не нравилось сказанное, но ещё меньше нравилось то, что она понимала его правоту.

— Хорошо. Но если узнаем, что они добрались до детей, я поеду туда. С тобой или без тебя.

Первым желанием Павла было сказать, что одна она никуда не поедет, но он успел остановиться.

— Тогда поедем вместе.

Рене посмотрела на него.

— Вот так лучше.

Шико сухо заметил:

— Медленно, но всё-таки учишься.

«Замолчи».

— Вот теперь снова похож на себя.

Пленных нельзя было тащить до Тура, но и отпускать возле мельницы не имело смысла.

Капрал вспомнил бывшего сержанта королевской роты, старого знакомого Шико, который держал небольшую конюшню в нескольких милях от дороги и уже прежде помогал людям короля. При нём жили двое бывших солдат и взрослый сын, помогавший по хозяйству.

— Ему можно доверять? — спросил Павел.

Капрал помедлил.

— Шико он дважды выручал и королю пока не изменял.

— «Пока» мне не нравится.

— Мне тоже. Поэтому сначала подъедем мы с Жаком. Если возле дома появились чужие люди или старик вдруг стал слишком приветливым, пленников ему не покажем.

Жак кивнул.

— Так лучше.

Убитых оттащили к стене мельницы. Оружие, бумаги и всё, что могло пригодиться, забрали. Оставаться ради погребения означало дождаться людей, которых мог привести беглец; мёртвых позже найдут хозяева мельницы или жители ближайшего прихода.

Павлу это не нравилось, но всё чаще ему приходилось выбирать не между хорошим и плохим, а между опасным и ещё более опасным.

Старый сержант действительно оказался на месте.

Капрал и Жак сначала подъехали к дому вдвоём, поговорили с ним, осмотрели двор и лишь потом дали знак остальным.

Пленных оставили под его охраной, заплатив за корм и молчание. Старшего велели держать отдельно: если из Тура понадобится задать ему новые вопросы, Шико найдёт способ передать их через своих людей.

Три из шести трофейных лошадей оставили у сержанта, в том числе хромавшего коня, чтобы дать ему отдых и понять, серьёзна ли травма. Жак договорился, что старик не станет сразу продавать остальных. Поклажу переложили на прежнюю кобылу Пьера. Мерина великан оставил себе, ещё двух хороших коней повели как запасных.

Когда Жак отдавал деньги, лицо его выражало почти физическое страдание.

Дальнейшая дорога лишь усилила это состояние. Пришлось купить лекарства для Павла, пополнить припасы, заменить повреждённый ремень у одного седла и разузнать, через кого утром можно отправить ещё одно предупреждение к Вандому другим путём.

Каждый раз, когда открывался кошель, Жак становился чуть мрачнее.

Павел наконец спросил:

— Тебе действительно настолько тяжело расставаться с каждым су?

— Да.

— Почему?

Жак завязал кошель.

— Пока монета у тебя, ты сам решаешь, куда её положить. Как только отдал, решает уже другой.

Павел некоторое время смотрел на него.

— Понимаю.

Жак насторожился.

— Вот это меня и тревожит.

— Опять боишься, что попрошу в долг?

— Теперь ещё сильнее.

Под вечер они нашли небольшой постоялый двор в стороне от главной дороги.

Жан осмотрел окрестности и не заметил хвоста.

Пьер воспринял эту новость как разрешение наконец заняться действительно важным делом.

Хозяйка поставила на стол хлеб, похлёбку, жареного цыплёнка и сыр.

Пьер внимательно изучил ужин.

— И всё?

Жак медленно поднял голову.

— Что значит «всё»?

— Я спросил.

Хозяйка осторожно сказала:

— Есть ещё кролик.

— Несите.

— Не несите, — одновременно сказал Жак.

Пьер повернулся.

— Почему?

— Потому что мы уже заплатили за ужин.

— За этот.

— Другого не нужно.

Пьер посмотрел на цыплёнка.

— Он маленький.

Капрал поддержал:

— Очень.

Жак перевёл взгляд на него.

— У тебя осталось три су. Ты не участвуешь в разговорах о расходах.

Капрал проверил карман.

— Два.

Жак сразу насторожился.

— Где третий?

— Дал мальчишке на конюшне.

— За что?

— Хорошо принял мою лошадь.

— Это его дело.

— Теперь завтра особенно хорошо её оседлает.

Жак посмотрел на Павла.

— Вот поэтому с ними невозможно сохранить деньги.

Пьер уже повернулся к хозяйке.

— Несите кролика.

Жак хотел возразить, но махнул рукой.

— Несите.

Пьер отломил хлеб и протянул ему.

— Возьми.

— Зачем?

— Ты опять сердишься.

Жак взял хлеб.

— Я не сержусь.

Капрал заметил:

— Конечно. Это твоё счастливое лицо.

После ужина Павел не позволил им разойтись.

Рене уже собиралась подняться наверх, когда он попросил всех остаться ещё ненадолго.

Жак насторожился.

— Что случилось?

— Мельница.

— Она осталась позади.

— Вот поэтому сейчас самое время о ней поговорить.

Капрал посмотрел на кувшин.

— Вино можно?

— Можно.

— Тогда я согласен на всё.

Пьер тоже сел удобнее.

— Кролика можно?

Жак закрыл глаза.

Павел попросил у Рене дорожный футляр с бумагой, пером и чернильницей.

Жак посмотрел на лист.

— Ты собираешься записывать наши драки?

— Не имена, не дороги и не то, что нельзя оставлять на бумаге. Только то, что мы сделали неправильно и что надо помнить в следующий раз.

— Бумага тоже умеет предавать.

— Никаких имён и дорог. Только план места, цифры и наши условные знаки. Если лист попадёт в чужие руки, его смысл должен остаться только у нас.

Это Жака несколько успокоило.

Павел нарисовал грубый план мельницы.

— Начну с себя.

Жак усмехнулся.

— Уже интересно.

— Я слишком рано решил, что понял противника. Потом разозлился, когда молодой заметил мою рану. После этого начал доказывать ему и заодно тебе, что я лучше, чем вы думаете.

— Мне?

— Тебе.

— Во время драки?

— Да.

Жак посмотрел на него почти с сожалением.

— Глупо.

— Очень.

Капрал поднял кружку.

— Люблю разговоры, в которых люди сами всё за меня говорят.

Павел поставил на схеме отметку.

— Из-за этого я упустил третьего. Смотрел на двух перед собой и не заметил, как он ушёл в сторону. Рене увидела его раньше меня.

— Он появился из боковой двери, — сказала Рене. — Ты не мог смотреть сразу в три стороны.

— Мог не смотреть, если бы мы заранее закрыли этот вход. Мы осмотрели мельницу и не поставили человека у боковой двери.

Жак нахмурился.

— Свободного человека у нас не оставалось.

— Значит, в следующий раз надо заранее решить, кто не ввязывается в первую драку и следит за остальными подходами.

Капрал задумался.

— Один остаётся вне схватки, пока не станет понятно, где он нужен.

— Именно.

Жак посмотрел на схему и медленно кивнул.

— Это разумно.

Павел перевёл взгляд на него.

— Теперь ты.

— Я?

— Ты увёл своего человека вправо слишком далеко. Когда третий ушёл в сторону, ты уже не видел двор.

Жак прищурился.

— Зато мой не вернулся.

— Я не спорю. Но если бы у боковой двери появился ещё один человек, ты бы о нём не узнал.

Жак помолчал.

— Отметь.

Павел поставил ещё один знак.

Капрал сказал:

— Теперь, видимо, я.

— Ты поверил поднятой руке.

— Не поверил. Просто дал ему мгновение.

— Этого хватило, чтобы он достал кинжал.

Капрал потёр подбородок.

— Справедливо.

— В следующий раз, пока оружие не отброшено достаточно далеко и обе руки не видны, человек не сдался.

Капрал кивнул.

— Это я и без бумаги запомню.

— Всё равно отмечу.

Пьер наблюдал за ними с большим интересом.

Павел посмотрел на него.

— Ты хорошо удержал свой пролом.

Пьер улыбнулся.

— Значит, у меня всё правильно.

— Почти.

Улыбка исчезла.

— Что?

— Ты положил противника и сразу решил, что он больше не опасен.

— Он лежал.

— У него оставался кинжал.

Пьер подумал.

— Я видел.

— Но не забрал сразу.

— Мог забрать.

— Мог. В следующий раз забери.

Пьер кивнул без обиды.

— Хорошо.

Жак посмотрел на Павла.

— Вот почему с ним легче, чем с тобой.

— Почему?

— Он не сердится, когда ему говорят, что он ошибся.

Павел посмотрел на него.

— Это тоже отметить?

Капрал рассмеялся.

Жан сидел на краю стола.

Павел повернулся к нему.

— Ты позволил уйти седьмому.

— Я следил за человеком, который остался при семи конях, и одновременно смотрел, куда пошли остальные.

— Я не обвиняю. Хочу понять, можно ли было иначе.

Жан подумал.

— Если бы я раньше перерезал подпругу его седла или увёл коня, ушёл бы не так быстро.

Жак спросил:

— Почему не сделал?

— Смотрел, куда пойдут остальные. Решил, что конь никуда не денется.

Павел поставил на схеме ещё один знак.

— Значит, в следующий раз, если человек остаётся возле лошадей, сначала лишаем его возможности быстро уйти.

Жан ухмыльнулся.

— Это мне нравится.

— Что именно?

— Следующий человек ещё не знает, что мы уже придумали, как ему испортить день.

Шико неожиданно сказал:

— Теперь я понимаю, почему ты стал чемпионом.

«Потому что записывал?»

— Потому что после победы первым делом ищешь, где был дураком.

Это был один из самых приятных комплиментов, которые Павел слышал от Антуана, поэтому он благоразумно промолчал.

Рене посмотрела на исписанный лист.

— Ты собираешься делать это после каждой схватки?

— После каждой, где нам есть чему научиться.

Шико заметил:

— Тогда бумаги понадобится много.

Павел улыбнулся.

Жак сразу увидел.

— Что?

— Просто подумал, что со временем понадобится человек, который умеет писать быстрее меня.

— Только не доверяй ему тайны.

— Боевые заметки — можно. Тайны — никогда.

Павел сложил лист и убрал отдельно от писем Шико.

С этого вечера он решил завести правило: после каждой серьёзной схватки, когда появится безопасная возможность, они будут разбирать бой. Не ради похвалы и не затем, чтобы найти виноватого, а чтобы однажды допущенная ошибка не становилась привычкой.

В прежней жизни это называлось работой над ошибками.

Здесь название не имело значения. Главное, чтобы следующий противник не получил преимущества из-за ошибки, которую они уже однажды совершили.

Когда остальные наконец разошлись, Рене осталась в общей комнате.

Она достала из дорожной сумки небольшой стеклянный флакон, смочила ткань пахучей жидкостью и протёрла лицо.

Павел заинтересовался.

— Что это?

— Розмариновая вода.

Он попросил флакон.

Стекло было толстым и слегка неровным, пробка обёрнута тканью и перевязана нитью. От жидкости пахло зеленью, чем-то свежим и горьковатым.

Мыло здесь уже существовало. Душистые воды тоже. Масла, настои и ароматические смеси не требовалось изобретать заново. Аптекари умели смешивать десятки составов, стекольщики делали сосуды, печатники могли изготовить красивый знак.

Павел повертел флакон в пальцах.

Значит, не обязательно каждый раз создавать вещь, которой никто никогда не видел. Иногда достаточно взять уже известное и соединить иначе.

Он вспомнил, как обычное мыло действует на волосы, подумал об ароматической воде Рене, о небольшом дорожном наборе, о сосуде, который богатая женщина не станет прятать в сундук, и о купце, способном заниматься тем, чем дворянину заниматься не полагалось.

Шико сразу насторожился.

— Я узнаю этот взгляд.

«Какой?»

— Ты опять хочешь что-нибудь переделать.

«Я просто думаю».

— Именно с этого обычно всё и начинается.

Павел улыбнулся.

Частный зал в прежней жизни научил его ещё одной полезной вещи. Он никогда не был его хозяином, зато быстро понял: человек не обязан уметь всё сам, если способен найти тех, кто делает нужное лучше него. Самбо преподавал один специалист, нож — другой, Павел отвечал за свою область, а владелец соединял всё в одно дело.

Здесь можно было поступить сходным образом: аптекарь займётся составами, стекольщик — сосудами, купец — продажей. Павлу вовсе не требовалось самому варить всё на кухне, дуть стекло и зазывать покупателей в лавку.

Он поймал себя на том, что уже мысленно считает расходы.

Рене заметила.

— Что задумал?

— Пока только способ потратить ещё больше денег.

— Тогда не рассказывай Жаку перед сном.

— Почему?

— Он и так плохо спит после больших расходов.

Павел рассмеялся.

В этот момент открылась дверь.

Жан вошёл быстрее обычного. На щеке была свежая царапина.

Жак сразу встал.

— Что?

Воробей положил на стол небольшой кожаный мешок и запечатанный лист.

— Возле конюшни сидел человек. Слишком долго смотрел на наши окна.

— Взял? — спросил Павел.

Жан поморщился.

— Нет.

Капрал заинтересовался.

— От тебя ушёл?

— Не радуйся.

— Я не радуюсь. Я поражён.

Жан потрогал царапину.

— Он заметил меня раньше, чем должен был. За сараем пришлось поговорить руками. Я срезал сумку, а он успел добраться до заранее осёдланной лошади.

Жак спросил:

— Догнать не смог?

Жан посмотрел на него.

— Могу сходить ещё раз и попросить его подождать.

Капрал усмехнулся.

— Вот теперь узнаю Воробья.

Павел взял бумагу.

— Это было в сумке?

— Да. Запечатано. Значит, он не просто смотрел на окна. Нёс кому-то приказ или получил его для передачи.

Шико помог разобрать несколько сокращений.

Приказ был коротким. Следовало продолжать наблюдение за южными дорогами, женщину по возможности брать живой и особенно следить за человеком огромного роста.

Пьер заглянул через плечо.

— Вот так лучше.

Жак спросил:

— Что именно?

— «Огромного роста».

— Я рад, что хотя бы эта часть тебя устроила.

Последняя строка заставила всех замолчать.

«Птенцы, вероятно, близ Вандома. Проверить дороги и дома вокруг города.»

Рене побледнела.

Пьер медленно положил на тарелку оставшийся кусок кролика.

На этот раз даже Жак не посмотрел на еду.

— Они не знают точно, — сказал он.

Рене резко повернулась.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что иначе не написали бы «вероятно». Им велят проверить. Значит, пока только подозревают.

Капрал кивнул.

— Это лучше, чем если бы уже знали.

— Лучше?

Он спокойно выдержал её взгляд.

— Да. Не хорошо. Лучше.

Она ничего не ответила.

Павел посмотрел на Жана.

— Второе сообщение можно отправить утром?

— Можно. Есть человек, который идёт на запад. Он передаст дальше.

— Сделай.

— Хорошо.

Рене повернулась к Павлу.

— Я знаю, что мы уже решили не вести их за собой к детям. Но теперь они назвали Вандом, Антуан.

Павел молчал.

Ему хотелось согласиться. Шико хотел того же.

Именно поэтому Павел заставил себя думать.

Если они сейчас повернут к Вандому, а за ними идёт ещё хотя бы один человек Мельника, они сами покажут врагу дорогу.

— Нет.

Рене резко подняла голову.

Павел продолжил прежде, чем она успела заговорить:

— Мы пойдём дальше к Туру.

— А Луи и Катрин?

— Если первое письмо дошло до следующего человека, предупреждение уже идёт. Утром отправим второе другим путём. А если нас ведут, пусть идут за нами на юг.

— А потом?

Жак уже развернул на столе дорожную карту.

Павел посмотрел на линии дорог, на названия городов, которые для него пока были почти только словами.

— Потом найдём путь к детям, по которому за нами никто не пройдёт.

Жак изучал карту. Капрал задумался. Жан перестал трогать царапину, а Пьер смотрел на Рене.

Она долго молчала.

Павел видел, чего ей стоит согласиться.

— Хорошо. Но если получим хоть один знак, что они нашли детей, я поеду туда. С тобой или без тебя.

Первой реакцией Павла было сказать, что одна она никуда не поедет, но он успел остановиться.

— Тогда поедем вместе.

Рене посмотрела на него.

— Так лучше.

Шико сухо произнёс:

— Медленно, но всё-таки учишься.

«Замолчи».

— Вот теперь опять похож на себя.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Пьер посмотрел на остывшего кролика.

— Можно теперь доесть?

Капрал рассмеялся первым, за ним Жан, а затем улыбнулась даже Рене.

Жак махнул рукой.

— Ешь.

Пьер немедленно взялся за кролика.

— Я знал, что всё решится.

— Ничего не решилось, — сказал Жак.

— Но ужин остался.

Позже, когда остальные начали расходиться, Павел задержался у окна.

Ночь за ставнями была тёмной и чужой.

Где-то впереди лежал Тур, где король ждал Шико. В другой стороне находились Луи и Катрин. Люди Мельника пока не знали точно, где они, но уже произнесли слово «Вандом».

Этого было достаточно.

За спиной Павла тихо потрескивал огонь. На столе лежала сложенная карта, в боку ныло, а в памяти снова возник мёртвый человек возле двери мельницы. Почти сразу рядом с ним появились другое лицо — Луи, раздражённый материнской заботой, — и внимательные глаза Катрин.

Шико сказал:

— Ты опять слишком много думаешь.

«Это запрещено?»

— Нет. Просто после этого у нас обычно появляются новые неприятности.

Павел усмехнулся.

Из соседней комнаты донёсся голос Пьера:

— Жак, это твой сыр?

Наступило молчание.

Потом Жак ответил:

— После сегодняшнего дня я боюсь говорить тебе, что принадлежит мне.

— Я только спросил.

— Тогда ответ — да.

— Хорошо.

Прошло несколько секунд.

— А маленький кусок?

Ответ Жака стены не позволили разобрать, зато смех Капрала был слышен прекрасно.

Павел закрыл ставни.

Из Парижа они выбрались, но свободы не получили. Просто стены города сменились дорогой, а люди, охотившиеся за Шико, протянули руки туда, куда Павел ещё вчера даже не знал, что способен бояться их пустить.

Теперь мало было отбиваться. Нужно было понять Мельника раньше, чем Мельник поймёт их, и заставить его ошибиться первым.

Глава 5

ГЛАВА 5

Чужая печать

Утро началось с того, что Жак обнаружил нового врага — хозяина постоялого двора. Точнее, его цены.

Когда Павел спустился в общую комнату, спор уже успел выйти далеко за пределы стоимости овса и приблизился к вопросам справедливости, человеческой совести и разумного устройства Франции. Хозяин, широкоплечий мужчина с красным лицом, стоял за столом, упираясь обеими ладонями в доски, а Жак держал перед ним два пальца с таким выражением, будто собирался доказать нечто настолько очевидное, что возражать мог только человек, сознательно выбравший невежество.

— Две меры овса, — повторил хозяин.

— Я слышал.

— Тогда за что споришь?

— За цену.

— Овёс стоит столько, сколько я сказал.

— В твоём дворе — возможно. В остальной Франции его пока не делают из серебра.

Хозяин шумно втянул воздух.

— Вчера вы приехали поздно, заняли три комнаты, поставили девять лошадей, съели цыплёнка, похлёбку, сыр, хлеб и кролика…

— Кролика съел Пьер.

— А кто за него платит?

Жак медленно повернулся.

Пьер сидел возле очага и завтракал с таким спокойствием, словно происходящее относилось к государственной казне, испанскому королю или погоде в Нормандии — словом, к вещам, за которые он лично ответственности не нёс.

— Пьер.

Великан поднял голову.

— Что?

— Ты вчера съел кролика.

— Да.

— Хозяин считает, что за него надо платить.

Пьер перестал жевать и посмотрел на трактирщика с искренним удивлением.

— Мы же уже заплатили.

— За ужин! — почти выкрикнул хозяин.

— Кролик был за ужином.

Капрал, сидевший рядом, медленно поднял кружку.

— Безупречно.

Жак прикрыл глаза.

— Иногда мне кажется, Господь дал тебе эту силу в возмещение того, что не дал тебе желания понимать деньги.

Пьер пожал плечами.

— Деньги нельзя есть.

Жак снова открыл глаза.

— Именно поэтому они у тебя и не задерживаются.

Павел остановился у лестницы и впервые за утро улыбнулся.

Ночь прошла плохо. Стоило ему заснуть, как возвращалась мельница, причём память не давала увидеть случившееся целиком, а упрямо вытаскивала отдельные подробности: каменный пол, перекошенную дверь, короткий клинок, выскользнувший из пальцев убитого им человека, и почти детское удивление, которое успело появиться на чужом лице прежде, чем погас взгляд.

Иногда вместо этого лица возникали тёмные глаза Катрин, и тогда Павел просыпался ещё раньше, чем успевал понять, каким образом одно воспоминание превратилось в другое.

Рана тоже не давала забыться. После вчерашней схватки края снова разошлись, и теперь каждый глубокий вдох отзывался под рёбрами тупой, тянущей болью.

Шико всё это время не вмешивался, что само по себе казалось почти подозрительным.

«Ты вообще спишь?» — спросил Павел, осторожно спускаясь по последним ступеням.

— Когда ты не разговариваешь.

«Очень смешно».

— Мне нравится.

Рене сидела у окна. В руке она держала сложенный листок, снятый вчера Жаном с наблюдателя возле конюшни, но при посторонних даже не пыталась его раскрывать. Увидев мужа, она убрала бумагу.

— Как рана?

— Лучше.

Рене посмотрела на него.

Павел выдержал этот взгляд несколько мгновений.

— Хорошо. Не лучше.

— Уже ближе к правде.

— Но и не хуже.

— Это я решу после того, как посмотрю.

Шико заметил:

— Зря сопротивляешься. Всё равно победит.

«Ты мог предупредить меня об этом раньше».

— Я был женат на ней задолго до твоего появления. Думаешь, не пытался?

Павел сел за стол.

Рене уже собиралась подняться за перевязочным футляром, когда дверь открылась и в комнату вошёл Жан.

По сапогам и нижнему краю плаща было видно, что он успел провести на дороге немало времени. По лицу — почти ничего.

Павел уже начал понимать: если Воробей возвращался слишком весёлым, значит, дело прошло хорошо; если ругался, оно, возможно, прошло ещё лучше. Сейчас в комнате находился хозяин постоялого двора, поэтому Жан, словно вернувшись с обычной утренней прогулки, снял перчатки, налил себе воды и сел.

Никто его ни о чём не спросил.

Жак тем временем завершал войну за овёс. Он отсчитал несколько монет с таким видом, будто каждую приходилось отрывать от семейного наследства.

— Две меры. И если там окажется больше соломы, чем зерна, я вернусь.

Хозяин сгреб деньги.

— Через час вас здесь уже не будет.

— Именно поэтому угроза особенно серьёзная. Мне придётся вернуться специально.

Трактирщик что-то пробормотал, убрал монеты и ушёл во двор.

Даже после этого никто не заговорил.

Они спокойно закончили завтрак. Первым наверх поднялся Павел, немного погодя — Рене. Капрал ушёл якобы проверить седло, Жак ещё несколько минут ворчал на служанку из-за стоимости сыра, а Пьер прихватил остаток хлеба. Жан появился последним.

Только когда дверь комнаты закрылась и шаги в коридоре стихли, он сказал:

— Передал.

Рене мгновенно повернулась к нему.

— Кому?

— Человеку, который идёт через Шатодён. Он знает следующего. Дальше письмо пойдёт уже через другие руки.

— Ему можно доверять?

Жан задумался.

— Настолько, насколько вообще можно говорить о надёжности человека, который торгует крадеными лошадьми.

Рене нахмурилась.

— Жан.

— Зато он очень не любит Лигу. Они дважды отобрали у него товар.

Жак бросил:

— Чужой товар.

— Для него это несущественная подробность.

Уголок рта Капрала дёрнулся.

Павел спросил:

— Он знает, что в письме?

— Нет.

— Кому оно предназначено?

— Тоже нет. Получил кошель, имя следующего человека и слова, которые должен передать вместе с письмом.

Павел кивнул.

Ему это нравилось не потому, что такая цепочка была неуязвима — неуязвимых цепочек не существовало ни в шестнадцатом веке, ни в двадцатом, — а потому, что каждый человек в ней знал ровно столько, сколько требовалось для его маленького куска дороги.

Шико тихо заметил:

— Я не совсем бесполезен.

«Это твоя цепочка?»

— Часть.

«Почему я каждый раз узнаю о ней только тогда, когда она уже понадобилась?»

— Потому что если я сразу вывалю тебе в голову всех людей, тайники, долги, любовниц, условленные слова, запасные имена и дороги, ты попросишь вернуть тебя обратно в озеро.

Павел вынужден был признать, что определённый смысл в этом был.

Жан допил воду.

— Есть ещё кое-что. На южной дороге сегодня спрашивали о нас.

Шутливое настроение исчезло так быстро, словно его и не было.

— Кто? — спросил Жак.

— Мужчина на сером коне. Хорошая одежда, оружие приличное. Представляется человеком короля.

Капрал поставил кружку.

— Имя?

— Николя де Бернье.

Шико отозвался раньше, чем Павел успел сформулировать вопрос:

— Знаю.

«Кто?»

— Курьер. Иногда работает на людей из королевской канцелярии. Не близкий человек, но лицо мне знакомо.

— Он тебя видел? — спросил Павел.

— Нет.

— Что спрашивал?

— Не Шико по имени. Худой раненый дворянин, женщина, человек примерно размером с Пьера и ещё трое спутников.

Пьер нахмурился.

— Опять размер.

На этот раз даже Капрал не улыбнулся.

Жан продолжил:

— Говорил, что везёт срочное распоряжение из Тура.

Рене медленно сложила руки.

— Настоящее?

— Письма я не видел.

Капрал посмотрел на Павла.

— Если он действительно королевский человек, рано или поздно найдёт.

— А если нет?

— Тогда будет искать особенно старательно.

Несколько мгновений все молчали.

Потом Пьер спросил:

— А еду в дорогу брать?

Жак повернулся к нему.

— Ты сейчас серьёзно?

— Мы уезжаем.

Капрал положил руку великану на плечо.

— Бери. Если за нами едет королевский гонец, будет крайне неудобно встречать его голодными.

Пьер удовлетворённо кивнул.

Перед отъездом Рене снова перевязала Павла.

По краям раны засохла кровь, но явных признаков нагноения пока не было. Павел настоял, чтобы полосы льна сначала прокипятили. Рене уже почти перестала спорить с этой его странностью, зато служанка, которой пришлось ставить на огонь отдельный горшок ради нескольких тряпок, поглядывала на них обоих как на людей, располагающих излишними деньгами и слишком большим количеством свободного времени.

— Края опять разошлись, — сказала Рене.

— Я заметил.

— Каким образом?

— Болело.

Она подняла глаза.

— Великолепный способ наблюдения.

Рене затянула повязку.

Павел поморщился.

— Потише.

— Вчера ты дрался с тремя людьми.

— Они не затягивали мне повязку.

— Жаль. Возможно, тогда ты относился бы к ним строже.

Шико хмыкнул.

«Она всегда такая?»

— Нет.

«А когда не такая?»

— Когда действительно сердится. Тогда почти не говорит.

Павел посмотрел на жену.

Рене поймала его взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Снова?

— Начинаю понимать, насколько удобное это слово.

Она закончила перевязку, но руку убрала не сразу.

— Антуан.

— Что?

— Если сегодня опять начнётся драка, хотя бы постарайся помнить, что ты уже ранен.

Он хотел ответить шуткой, но увидел её глаза и передумал.

— Постараюсь.

— Я именно это и хотела услышать.

Во дворе Пьер уже занимался своим новым мерином.

Он не торопился садиться, а стоял возле коня, держа на раскрытой ладони кусок яблока, и терпеливо ждал. Мерин обнюхал руку, осторожно взял угощение, прожевал и ткнулся мордой Пьеру в плечо.

Великан расплылся в улыбке.

— Видишь? Уже знает меня.

Жак проверял подпруги.

— Он знает яблоко.

— Нет.

— Тогда перестань его кормить и проверь.

Пьер посмотрел сначала на коня, потом на Жака.

— Зачем портить хорошее знакомство?

Капрал кивнул.

— Вот здесь я полностью на его стороне.

Павел подошёл к собственному коню.

Тело Антуана уже охотнее принимало седло, чем вчера, однако рана быстро напомнила: мышечная память умеет многое, но договариваться с повреждённой плотью пока не научилась.

Когда все были готовы, Павел сказал:

— Сегодня едем немного иначе.

Жак посмотрел на него.

— Почему я не удивлён?

— Жан идёт впереди, но не настолько далеко, чтобы мы надолго теряли его. Капрал время от времени смотрит назад. На остановках один человек остаётся с лошадьми, даже если вокруг всё спокойно. Если разделяемся, заранее решаем, где встречаемся и сколько ждём.

Капрал улыбнулся.

— Похоже, вчера не зря сидели и вспоминали, где каждый из нас оплошал.

— Для этого и сидели.

Жак ничего не сказал, но едва заметно кивнул.

Павел почему-то оценил этот короткий жест выше, чем прямую похвалу.

— И ещё. Если появится человек с приказом от короля, сначала проверяем человека и приказ. Потом выполняем.

Капрал усмехнулся.

— А раньше было наоборот?

Шико ответил вместо Павла:

— Иногда.

«Спасибо».

— Я не обещал беречь твоё самолюбие.

Утреннее солнце пробивалось между рваными облаками и ложилось на поля неровными светлыми полосами. Чем дальше они уходили от Парижа, тем меньше становилось городской суеты и тем чаще попадались крестьянские повозки с зерном, дровами, клетками с птицей и бочонками дешёвого вина.

На первый взгляд мир был почти мирным, если не считать того, что оружия вокруг становилось подозрительно много.

На перекрёстках висели свежие объявления. Возле некоторых трактиров стояли вооружённые люди. Несколько раз навстречу попадались небольшие отряды, принадлежность которых Павел определять ещё не умел. Кто-то носил королевские цвета, кто-то знаки Лиги, а кто-то, по мнению Шико, с одинаковым достоинством мог служить любой стороне, если заранее договориться о цене.

«Удивительная страна».

— Что именно тебя удивляет?

«Я каждый час вижу людей с оружием и всё ещё не понимаю, кто здесь власть».

Шико усмехнулся.

— Потому что задаёшь слишком простой вопрос.

«А какой правильный?»

— Кто власть именно на этом перекрёстке, именно сегодня и до какого часа?

Павел посмотрел на вооружённых людей, досматривавших впереди купеческую телегу.

«Начинаю понимать».

— Уже опасно.

Примерно через два часа Жан вернулся.

Он некоторое время ехал рядом с Жаком и приблизился к Павлу только там, где дорога уходила между деревьями и вокруг не было посторонних.

— Он впереди.

— Бернье?

— Да. Ждёт возле старого каменного креста.

Шико подтвердил:

— Знаю место.

— Один? — спросил Павел.

— Сейчас один. Но раньше с ним были двое. Отстали примерно на одно лье: один свернул к деревне, второй остался дальше по дороге.

Жак нахмурился.

— Почему?

— Не знаю.

Капрал сказал:

— Очень похоже на одного человека, который старательно хочет выглядеть одним человеком.

Павел посмотрел на Жана.

— Он тебя заметил?

— Возможно. Я близко не подходил.

Рене спросила:

— Что будем делать?

Первым желанием Павла было объехать.

Но если письмо настоящее, он потеряет время и, возможно, нарушит прямой приказ короля. Если ложное — явный объезд покажет противнику, что Шико насторожился.

Он повернулся к Жаку.

— Твоё мнение?

Жак поднял бровь.

— Моё?

— Пользуйся редким случаем.

Тот осмотрел дорогу.

— Подойдём. Только не всей кучей. Пьер с Рене останутся позади. Я уйду вправо, где кусты. Жан — ещё дальше и смотрит дорогу. Ты с Капралом едешь прямо.

— А если стреляет?

Жак посмотрел на Капрала.

— Тогда Капрал опять скажет что-нибудь остроумное.

— Я всегда знал, что моя роль в группе важна.

Павел кивнул.

— Делаем.

Шико заметил:

— Ты и правда спрашиваешь чужого мнения.

«Привыкай».

— Вот этого я и боюсь.

Николя де Бернье ждал возле старого каменного креста.

На вид ему было около сорока. Серый плащ был хорош, но без лишней роскоши, сапоги выдавали человека, привычного к дороге. На боку висела короткая шпага, в седельной кобуре — пистолет.

Само лицо Павлу ничего не говорило, зато память Шико отозвалась почти сразу: дважды виделись в Лувре, ещё раз возле королевских конюшен.

Человек действительно существовал, и именно это делало происходящее опаснее. Перед ними был не безымянный самозванец, которого можно разоблачить первым же вопросом, а настоящий человек, бывавший при королевском дворе.

Бернье узнал Шико издали.

— Господин д’Англере!

Павел придержал коня.

— Не ожидал встретить здесь знакомого.

— А я уже начал думать, что не догоню вас.

Капрал ехал на полкорпуса позади и выглядел человеком, который больше всего на свете сейчас занят размышлениями о погоде.

— Откуда знаете, где меня искать?

Бернье будто удивился вопросу.

— Из Парижа пришла весть. Его Величество ждёт вас.

— Это я знаю.

— Теперь распоряжение изменилось.

Он полез под плащ.

Капрал почти незаметно переместил руку ближе к эфесу.

Бернье достал свёрнутый лист.

— Срочный приказ из Тура.

Павел принял письмо.

На тёмном воске отчётливо лежал королевский герб. Оттиск был аккуратным, рисунок — убедительным. Ещё несколько дней назад Павел, вероятно, уже начал бы читать.

Сегодня он задержал письмо в руке.

Шико словно всматривался вместе с ним.

— Очень похожа на настоящую, — признал он, но после короткой паузы добавил: — Только он не передал слов.

«Каких слов?»

— Для срочного поручения одной бумаги мало. Есть условленные слова, и их время от времени меняют. Сейчас он должен сказать: «Его Величество всё ещё должен вам партию в кости».

Павел едва не улыбнулся.

«Серьёзно?»

— Я шут. Очень удобно прятать серьёзные вещи внутри глупостей.

Павел поднял глаза.

— Что сказал человек, передававший вам письмо?

Бернье нахмурился.

— В каком смысле?

— Что именно велел передать мне вместе с приказом?

Пауза длилась не больше мгновения, но Павел уже начинал понимать цену таким мгновениям.

— Ничего. Сказал найти вас и торопиться.

— Никаких слов?

— Каких ещё слов?

Шико произнёс спокойно:

— Вот теперь мне совсем не нравится.

Павел сломал печать.

Письмо оказалось коротким.

Король якобы приказывал Шико немедленно отказаться от прежнего пути. Появились сведения, что люди Лиги обнаружили убежище его детей неподалёку от Вандома. Следовало как можно скорее добраться туда, забрать Луи и Катрин и вывести их на западную дорогу от города, где Шико должен был встретить королевского человека и получить дальнейшие указания.

Павел перечитал письмо.

Потом ещё раз.

Ловушка была хороша именно своей простотой. Мельнику не требовалось заманивать Шико в подозрительное место или придумывать сложную историю: достаточно было произнести два слова — твои дети. Всё остальное испуганный отец должен был сделать сам, торопясь настолько, что не успеет задуматься, кто и зачем указал ему дорогу.

Рене находилась достаточно далеко, чтобы не видеть текста, но по лицу Павла поняла, что письмо касается её.

«Антуан?»

Шико молчал.

«Что?»

— Думаю.

Бернье сказал:

— Мне велели найти вас любой ценой. У меня дальше по дороге есть сменные лошади. Если выступить сейчас, к вечеру вы будете далеко на западе.

— Когда получили приказ?

— Вчера вечером.

— Где?

— Южнее Этампа.

— От кого?

— От человека господина де Вилькье.

Шико тихо выругался.

Бумага была хорошей, почерк не вызвал у Антуана никаких подозрений, а печать выглядела настолько убедительно, что ещё несколько дней назад Павел, возможно, поверил бы ей без колебаний. И всё же одного не хватало — условленных слов.

Кроме того, содержание письма слишком точно било туда, где человек переставал рассуждать спокойно. Вчера они узнали, что люди Мельника ищут детей возле Вандома, а сегодня сам король якобы приказывал Шико отправиться туда.

Совпадение, конечно, было возможно, но Павел всё меньше любил совпадения, которые приносили врагу слишком много пользы.

Бернье спросил:

— Есть сомнения?

Павел сложил лист.

— Почти всегда.

Капрал едва заметно улыбнулся.

— Вы уверены, что вам не велели передать мне ничего, кроме бумаги?

Бернье раздражённо выдохнул.

— Господин д’Англере, если вы хотите терять время, когда ваши дети могут оказаться в руках врагов, это ваше дело. Я поручение выполнил.

Рене услышала последние слова и подъехала.

— Что с детьми?

Бернье повернулся к ней.

— Госпожа, есть сведения, что их убежище обнаружено.

Павел увидел, как с её лица исчезла кровь, и в тот же миг почувствовал ярость Шико.

— Поедем.

«Нет».

— Ты слышал.

«Слышал».

— Если это правда…

«Именно поэтому надо думать».

— Это мои дети.

«А потому враг и выбрал их».

Шико замолчал.

Павел повернулся к Рене.

— В письме велят идти к Вандому.

— Тогда чего мы ждём?

— Проверки.

— Антуан…

— Вчера люди Мельника уже искали детей там. Сегодня появляется королевский приказ и отправляет нас в то же место.

Бернье вспыхнул.

— Вы обвиняете меня?

— Пока нет.

Капрал тихо сказал:

— Очень удобное слово.

Бернье метнул на него раздражённый взгляд.

— Я разговариваю с господином д’Англере.

— Тогда не отвлекайтесь. Я только восхищаюсь беседой.

Павел спросил:

— Вы поедете с нами?

— До развилки.

— Потом?

— Вернусь.

— С чем?

— Мне нужно передать подтверждение, что приказ получен.

Вот это уже было интересно: Бернье не просто доставлял приказ, но и ждал подтверждения, что Шико ему подчинился.

— Подождёте, пока я отвечу?

Бернье заметно расслабился.

— Разумеется.

Павел спешился.

Капрал сделал то же самое.

Рене отвела мужа немного в сторону.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — начал Павел.

— Нет.

Он замолчал.

Голос у неё был тихий.

— Ты знаешь, что они где-то там. А я знаю, как Луи хмурится, когда сердится. Знаю, как Катрин кусает губу, когда не хочет плакать. Знаю, какое платье она взяла с собой зимой и какие сапоги Луи терпеть не может. Не говори мне, что понимаешь.

Павел не нашёл ответа.

Шико тоже.

Наконец он сказал:

— Тогда скажу иначе. Если приказ настоящий, мы потеряем немного времени. Если он ложный и мы послушаемся, то сделаем ровно то, чего от нас хотят.

— Откуда ты знаешь, что он ложный?

— Не знаю.

Об условленных словах Павел пока промолчал. Бернье находился слишком близко, и объяснять при нём, что именно выдало поддельный приказ, было бы просто глупо.

— Но кое-что не сходится.

Рене долго смотрела на него.

— Хорошо.

Это слово далось ей тяжелее, чем Павлу вчерашняя драка.

— Но если ты ошибёшься…

— Тогда отвечать буду я.

Она резко покачала головой.

— Нет. Тогда отвечать будем все.

И отъехала.

Шико сказал:

— Она права.

«Знаю».

— Почему ты каждый раз понимаешь это после того, как она говорит?

«Потому что я обучаемый».

— Сомнительное заявление.

Павел ответил всего несколькими строками: приказ получен, путь будет изменён, а к ночи он рассчитывает выйти на западную дорогу. Шико подсказал несколько привычных для Антуана оборотов, чтобы даже человек, хорошо знавший его переписку, не почувствовал ничего необычного.

Бернье спрятал ответ.

— Тогда вам следует повернуть на следующей развилке.

— Так и сделаем.

Он поклонился Рене и уехал.

Павел дождался, пока серый конь скроется за поворотом.

— Жан.

Воробей появился из зарослей почти сразу.

— Уже иду.

— Не близко.

— Я знаю.

— Не трогай его.

Жан остановился.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже если будет удобно?

— Особенно если будет удобно.

Жан печально вздохнул.

— С возрастом люди становятся скучнее.

Капрал сказал:

— Ты ещё слишком молод, чтобы понимать удовольствие от хорошо выполненной осторожности.

— Она обычно выглядит как ничего не делать.

— Иногда именно это и спасает шею.

Жан исчез.

После его ухода Павел рассказал остальным об условленных словах.

Капрал выслушал и кивнул.

— Я о таком порядке не знал.

— И не должен был.

— Значит, порядок хороший.

Жак посмотрел вслед Бернье.

— Если он действительно работал на короля, зачем ему поддельное письмо?

— Может, купили.

— Или заставили.

Капрал добавил:

— А может, он совершенно честен. Если приказ передал человек, которого он привык считать королевским, зачем ему сомневаться?

Павел посмотрел на него.

Эта мысль ему не понравилась, и именно поэтому она могла оказаться правильной.

Рене спросила:

— А если настоящий приказ тоже велит идти к детям?

— Тогда будем решать заново. Предупреждение уже ушло другим путём. Главное, что оно не ведёт за собой тех, кто следит за нами.

Она помолчала и кивнула.

На следующей развилке они действительно повернули на запад.

Если Бернье или кто-то другой наблюдал издалека, всё выглядело именно так, как должно было выглядеть после полученного приказа.

Жак выбрал старую дорогу через поля и небольшие рощи. Несколько раз они намеренно останавливались у колодцев и крестьянских домов, а Капрал достаточно громко спрашивал дорогу на Шатодён.

Возле одной фермы он даже несколько минут спорил с хозяином, какой путь короче.

Когда они отъехали, Павел спросил:

— Зачем так долго?

— Чтобы завтра он мог подробно рассказать, куда мы направлялись.

— А если никто не спросит?

— Значит, зря потратил пять минут и узнал, что у него отвратительное вино.

Пьер оживился.

— Ты пробовал?

— Конечно.

Жак посмотрел на Капрала.

— Мы изображаем людей, которые едут на запад, а не проверяем французские погреба.

— Эти занятия иногда удивительно удачно совпадают.

Через два часа они остановились в небольшой роще.

Жан не возвращался.

Павел заметил, что Жак всё чаще поглядывает на дорогу.

— Долго?

— Для Жана — да.

— Что это значит?

— Может, ничего.

— А если не ничего?

Жак пожал плечами.

— Тогда раньше времени мы всё равно ничего не узнаем.

Ответ был настолько здравым, что именно поэтому особенно раздражал.

Пьер спешился, сразу проверил подпругу на своём мерине и достал кусок хлеба.

Жак увидел.

— Если будешь кормить его на каждой остановке, скоро он станет таким же, как ты.

Пьер оглядел себя.

— Сильным?

Капрал кашлянул в кулак.

Жак прикрыл глаза.

— Я сам виноват, что задаю вопросы.

Вдали послышался быстрый топот, и шутки исчезли сами собой.

Пьер убрал хлеб. Капрал оказался возле коня, а Жак уже смотрел между деревьями.

Жан влетел в рощу, осадил лошадь и спрыгнул почти на ходу.

— Нашёл.

— Кого?

— Бернье вернулся примерно на одно лье, свернул к маленькому постоялому двору и встретился там с человеком.

— Опиши.

— Лет сорок пять. Хороший конь. Одежда неброская, но дорогая. Правая рука в перчатке, левая без неё. На левой кольцо с тёмным камнем.

Шико ничего не вспомнил.

— Они разговаривали недолго, — продолжил Жан. — Бернье передал ему твоё письмо.

— Тот вскрыл?

— Нет. Даже печать не тронул. Бернье просто сказал, что Шико принял приказ и повернул к Вандому.

Рене сжала поводья.

— Что ответил второй? — спросил Павел.

— «Хорошо. Значит, первая часть сделана».

В роще стало тихо.

Капрал спросил:

— А вторая?

— Бернье тоже поинтересовался. Ему ответили: «Не твоё дело».

Павел почувствовал холодное удовлетворение, знакомое ещё по фехтовальной дорожке: не радость, а то особое мгновение, когда после долгого прощупывания соперник наконец показывает настоящее намерение.

Впервые Мельник не просто ударил из темноты, а позволил увидеть движение руки, которая наносила удар. Самого противника Павел по-прежнему не видел, но теперь хотя бы понимал, куда тот попытался его направить и зачем.

— Дальше?

— Бернье уехал. Второй остался, дождался мальчишку из конюшни и передал ему записку. Мальчишка спрятал её в сумку и поехал на север.

— Прочитал?

— Конечно.

Жак нахмурился.

— Как?

— Он остановился у колодца напоить коня. Пока возился с ведром и верёвкой, я достал лист, прочёл и положил обратно.

— Не заметил?

Жан посмотрел на него почти оскорблённо.

— Если бы заметил, история была бы длиннее.

Павел спросил:

— Что в записке?

Жан повторил по памяти:

— «Шут принял печать и повернул к Вандому. Первая часть исполнена. Западную дорогу держать до завтрашнего полудня. Настоящий приказ из Тура должен выйти сегодня на рассвете. Наш пришёл первым».

Последние слова словно остались висеть в воздухе.

Наш пришёл первым.

Рене первой поняла главное.

— Они заранее знали, когда выйдет королевский гонец.

Капрал перестал улыбаться.

Жак тихо выругался.

Павел некоторое время ничего не говорил.

До сих пор Мельник казался человеком, который следит за дорогами Шико, знает его людей, находит слабые места и бьёт туда, куда больнее всего. Теперь стало ясно другое: у него был кто-то достаточно близко к тем, кто готовил и отправлял королевские поручения, чтобы заранее узнать, когда из Тура выйдет гонец.

Не обязательно рядом с самим королём. Иногда секрет лучше всего слышит не тот, кто сидит за столом, а тот, кто подаёт чернила и при этом настолько привычен, что на него давно перестали смотреть.

— Куда уехал второй? — спросил Павел.

— На юг.

— Один?

— Да.

Жак сказал:

— Догоним?

Ответ чуть не сорвался с языка.

Павел вспомнил мельницу, собственную злость, желание немедленно победить человека, который оказался перед ним, и вчерашний разговор, во время которого пришлось признать неприятную вещь: иногда стремление действовать немедленно было не решительностью, а просто другой формой нетерпения.

— Нет.

Жак взглянул внимательнее.

— Почему?

— Потому что сейчас он уверен, что всё получилось. Если он исчезнет по дороге, его люди могут понять, что мы вышли на их след.

Капрал медленно улыбнулся.

— А если спокойно приедет?

— Пусть расскажет, что Шико проглотил наживку.

— Значит, до вечера продолжаем на запад? — спросила Рене.

— Да.

Жак понял дальше первым.

— А ночью поворачиваем.

— К Туру.

Шико тихо рассмеялся.

«Что?»

— Наконец-то.

«Что именно?»

— Ты перестал пытаться ударить человека, которого не видишь.

«А что делаю теперь?»

— Позволяешь ему решить, что ударил он.

Павел улыбнулся.

До вечера они продолжали оставлять за собой след, ведущий на запад.

Капрал дважды специально останавливался возле трактиров. В одном выпил кружку вина и сообщил хозяину, что завтра им непременно нужно выйти на дорогу к Шатодёну. В другом Пьер купил хлеб, сыр и копчёное мясо.

Жак наблюдал за расходами с выражением человека, который физически ощущал каждый исчезающий су.

— Зачем столько?

— Ночью будем ехать.

— Это не значит, что ночью надо съесть всё.

Пьер задумался.

— Согласен.

Жак подозрительно посмотрел на него.

— Так просто?

— Я часть оставлю на утро.

Капрал тихо сказал Павлу:

— Иногда лучше не давать ему времени объяснять согласие.

К сумеркам добрались до леса.

Жан проверил обе дороги. Западная была хорошо наезжена, южная заросла по краям, но оставалась проходимой.

— Когда сворачиваем? — спросил Павел.

— После полной темноты, — ответил Жак. — Сначала пройдём по западной ещё около половины лье, потом вернёмся вдоль леса и выйдем на южную.

— Следы?

— Земля твёрдая. Если не полезем в грязь, утром их ещё надо будет найти.

Они переждали темноту в старом охотничьем сарае.

Пьер первым делом снял седло с мерина и растёр ему спину соломой.

Жак проверял кошель.

Капрал достал маленькую флягу.

Жак мгновенно поднял голову.

— Откуда?

— Купил.

— Когда?

— Пока ты торговался за сыр.

— На какие деньги?

— На свои.

— У тебя оставалось два су.

Капрал отпил.

— Теперь не осталось.

Жак посмотрел на него с почти физической болью.

— Ты способен умереть без единой монеты в кармане.

— Зато без долгов.

— У тебя есть долги.

Капрал задумался.

— Тогда даже это не получилось.

Пьер засмеялся.

Павел устроился у стены и осторожно вытянул ноги.

К вечеру бок болел сильнее, и Рене заметила это почти сразу.

Она присела рядом и коснулась повязки через камзол.

— Мокрая.

— Немного.

— Кровь?

— Скорее всего.

— Прекрасно.

— Я даже не дрался.

— Значит, научился открывать рану без посторонней помощи.

Павел собирался возразить и передумал.

Рене удивлённо подняла брови.

— Что случилось?

— Решил не спорить.

— Почему?

— Жак сказал, что иногда это полезно.

— Передай ему мою благодарность.

При свете маленького фонаря она снова сменила повязку. Воду пришлось вскипятить самим в небольшом походном котелке.

Капрал наблюдал.

— Ты теперь каждый раз будешь варить воду?

— Когда возможно.

— Она и так чистая.

Павел посмотрел на прозрачную воду.

— Иногда самая опасная грязь та, которую глаз не замечает.

Капрал усмехнулся.

— Удобная мысль. Невозможно доказать.

— Можно. Если после одной воды и чистых повязок люди реже начинают гнить заживо, значит, есть смысл продолжать.

Жак поднял голову.

— Будешь записывать?

— Да.

Капрал рассмеялся.

— Всё. Мы пропали. Скоро он начнёт считать, сколько раз каждый из нас чихает.

Пьер серьёзно спросил:

— А зачем?

— Не спрашивай, — сказал Жак. — Вдруг ему понравится.

Павел улыбнулся, но мысль уже зацепилась.

В прежней жизни он привык всё измерять: количество выпадов, частоту пульса, время, число ошибок. Здесь люди слишком часто довольствовались словами «обычно», «иногда», «говорят» и «так принято», хотя начать можно было совсем не с машин, новых механизмов или огромных мастерских, а с самого простого — с наблюдения, записи и проверки.

Можно было сравнивать, как заживает рана при разных повязках, после какой воды люди чаще болеют, сколько времени занимает одна и та же дорога и сколько овса действительно съедает лошадь за день.

На последней мысли он посмотрел на Жака.

Тот немедленно насторожился.

— Что?

— Ничего.

— Ты посмотрел на меня так, будто придумал новый способ считать расходы.

— Почти.

— Не надо.

Шико засмеялся.

После полной темноты они вернулись по западной дороге примерно на половину лье, затем Жан нашёл сухой проход через лес, и всадники вышли на южную тропу.

Луна почти не помогала, и под деревьями ночь становилась ещё гуще. Ветви переплетались над головами, низкие сучья цеплялись за плащи, а лошади временами осторожно перебирали ногами, нащупывая в темноте корни и выбоины. Пьер особенно берёг мерина, каждый раз придерживая его перед плохим местом.

Когда лес остался позади, перед ними легла тёмная дорога, уходившая к югу.

Жан ушёл вперёд, Капрал следил за тылом, и Павел неожиданно заметил, что вчерашний разговор после мельницы уже начал менять их всех.

Никто не вводил новые правила торжественно и не произносил речей о дисциплине. Просто Жан возвращался чаще, Капрал не позволял группе слишком растягиваться, а Пьер, прежде чем остановиться поправить подпругу, сначала смотрел, где остальные.

Ошибки вчерашнего дня уже начинали приносить пользу сегодня.

— Не зазнавайся, — заметил Шико.

«Я ничего не сказал».

— Я уже начинаю чувствовать, когда ты доволен собой.

«Это плохо?»

— Очень. Я надеялся сохранить хотя бы одну тайну.

Около полуночи Жан вернулся.

— Впереди костёр. Четыре лошади, трое людей.

Капрал спросил:

— Обходим?

Раньше Павел, возможно, полез бы проверять.

Теперь ответ пришёл почти сразу.

— Обходим.

Жак сказал:

— Вот теперь ты мне нравишься меньше.

— Почему?

— Становишься разумным. Скоро спорить будет не с кем.

Пьер предложил:

— Я могу.

— Нет.

— Почему?

— Ты споришь только о еде.

Пьер задумался.

— Не только.

— Назови вторую тему.

Пьер задумался ещё глубже.

Капрал пожалел его:

— Не торопи. К утру вспомнит.

Перед рассветом они добрались до маленькой деревни, слишком незначительной даже для настоящего постоялого двора. Нашлась вдова, согласившаяся за деньги пустить путников в амбар, поставить лошадей под крышу и сварить горячую кашу.

Жак, разумеется, торговался, и по голосу из-за двери было понятно, что вдова уже начала сожалеть о своём гостеприимстве.

Павел сидел на перевёрнутой бочке и снова возвращался мыслями к словам, которые Жан прочёл в чужом письме:

«Настоящий приказ из Тура должен выйти сегодня на рассвете. Наш пришёл первым».

«Кто мог знать?»

Шико ответил не сразу.

— Многие.

«Назови».

— Человек, который собирался докладывать королю. Секретарь. Слуга, которого отправили за бумагой. Тот, кто готовил печать. Курьер, если его предупредили заранее. Охрана. Человек, который стоял у двери и делал вид, что ничего не слышит.

«Ты знаешь людей при дворе».

— Некоторых.

«Кому доверяешь?»

Антуан засмеялся без веселья.

— После последних дней? Очень неудобный вопрос.

Павел вспомнил советские учреждения, спортивные комитеты, директоров, помощников, секретарей, машинисток и водителей. Сколько раз решение начальника становилось известно задолго до официального объявления не потому, что кто-то взломал сейф, а потому, что один человек услышал фразу, другой увидел приготовленную машину, а третий заметил, кому вызвали билет.

Век менялся, а люди — значительно меньше.

Рене подошла и протянула ему деревянную миску.

— Ешь.

— Не хочется.

— Именно поэтому ешь.

— Это Пьер тебя научил?

— Нет. Здравый смысл.

Каша была горячей, густой и почти безвкусной.

После нескольких ложек Павел спросил:

— Ты всё ещё хочешь повернуть к детям?

Рене долго не отвечала.

— Хочу.

— Я спросил немного иначе.

— Именно поэтому и ответила так.

Она села рядом.

— Я всё ещё хочу туда. Но уже не уверена, что мы должны туда ехать.

Это различие стоило ей дорого, и Павел это понимал.

— Я тоже не уверен, что всё делаем правильно.

Рене посмотрела на него.

— Что?

— Антуан редко говорил «я не знаю».

Шико возмутился:

— Неправда.

Рене добавила:

— Даже когда действительно не знал.

«Вот это уже похоже на правду».

— Я тебя слышу.

«Привыкай».

Рене провела пальцем по краю миски.

— Ты изменился.

Павел напрягся.

— После ранения?

— Не только. Раньше ты тоже выслушивал Жака, Капрала, иногда даже меня.

— Звучит обнадёживающе.

— Только решение обычно принимал ещё до того, как спрашивал.

Павел опустил глаза.

— А теперь?

— Теперь иногда действительно слушаешь.

Шико тихо сказал:

— Это был упрёк мне.

«Я понял».

— Неприятная женщина.

«Ты её любишь».

— Поэтому и неприятно.

Павел улыбнулся.

Рене заметила.

— Опять что-то вспомнил?

— Можно сказать и так.

Она не стала спрашивать.

Именно тогда снаружи послышался быстрый топот копыт.

Жан появился в дверях амбара.

— Один всадник. С юга. Идёт быстро.

Каша была забыта.

Пьер уже поднялся, но Павел остановил его:

— Пока не знаем кто — никто наружу толпой не выходит. Жан наверх. Пьер остаётся возле лошадей. Капрал со мной.

Пьер открыл рот, вспомнил вчерашний разговор и закрыл.

— Хорошо.

Капрал улыбнулся.

— Похоже, вчера и правда не зря вспоминали свои ошибки.

Через несколько минут у дома послышался топот копыт.

Он приближался быстро, но неровно: лошадь явно шла уже на одном упрямстве. Во дворе заскрипела калитка, кто-то резко осадил коня, и почти сразу снаружи раздался мужской голос:

— Господин д’Англере!

Павел этого голоса не знал, зато Шико узнал его сразу.

— Гийом Ларош.

«Кто?»

— Королевский гонец. Из тех, кому дают письмо и не объясняют, почему за него могут перерезать горло.

Павел не спешил выходить.

«Надёжен?»

Антуан помолчал.

— Раньше я ответил бы «да».

«А теперь?»

— Теперь я вообще стараюсь реже произносить это слово.

Капрал подошёл к двери и посмотрел наружу через узкую щель.

— Один. Лет под пятьдесят. Седая борода, хорошее оружие. Конь так устал, что, если его сейчас заставить ещё раз перейти на рысь, он подаст жалобу королю.

Павел невольно усмехнулся и вышел во двор.

Человек возле калитки действительно выглядел так, будто дорога за последние сутки успела вытянуть из него всё лишнее. Пыль лежала на плаще серым налётом, сапоги были забрызганы засохшей грязью, под глазами темнели тени. Лошадь стояла, широко расставив ноги, тяжело раздувая бока, и почти не реагировала на мух.

Увидев Шико, всадник прикрыл глаза и выдохнул с таким облегчением, словно только теперь позволил себе поверить, что долгий путь был не напрасен.

— Слава Богу. Я уже решил, что прошёл мимо вас.

Павел остановился в нескольких шагах.

Вчера другой человек тоже называл его господином д’Англере, тоже привёз королевский приказ, и всё выглядело правильно.

Именно поэтому сегодня Павел не сделал ни шага навстречу.

— Откуда?

На лице гонца мелькнуло удивление.

— Из Тура.

— Что везёте?

— Приказ Его Величества.

Рука Лароша уже скользнула под плащ.

— Не надо.

Гонец остановился.

Павел видел, как Капрал сбоку едва заметно изменил положение ног. Для постороннего этот жест не значил бы ничего, но Павел за последние дни научился смотреть внимательнее.

— Сначала слова, — сказал он.

Несколько мгновений Ларош просто смотрел на него. Потом в усталых глазах появилось понимание, а вслед за ним — улыбка, не широкая и не весёлая, а скорее такая, какая возникает у человека, внезапно убедившегося, что перед ним действительно тот самый Шико, о котором он слышал слишком много историй.

— Его Величество всё ещё должен вам партию в кости.

Шико внутри Павла замер.

Ларош выдержал короткую паузу и добавил уже совсем другим тоном:

— И, судя по настроению государя, возвращать долг он не собирается.

Антуан расхохотался.

Так Павел ещё не слышал его смеющимся. Обычно Шико отзывался короткой усмешкой, язвительным замечанием, смешком человека, который всегда оставлял что-нибудь при себе. Сейчас же смех вырвался почти мальчишеский — с облегчением, узнаванием и внезапной уверенностью, что среди слишком большого количества лжи всё-таки осталось хоть что-то настоящее.

Павел тоже почувствовал, как постепенно отпускает плечи.

Вчера ему принесли прекрасную бумагу, хороший почерк, королевский герб и убедительную печать. Письмо говорило именно то, чего он больше всего боялся услышать, и потому едва не оказалось сильнее здравого смысла.

Сегодня человек, которого Павел видел впервые в жизни, произнёс нелепость о партии в кости.

И этой нелепости Павел поверил больше, чем вчерашнему королевскому воску.

Печать можно было скопировать, подпись — подделать, почерк — изучить, хорошую бумагу — купить, а страх человека, если достаточно долго за ним наблюдать, — угадать. Но несколько нелепых слов, смысл которых знали лишь те, кому полагалось его знать, внезапно оказались надёжнее всех официальных признаков вместе взятых.

Павел протянул руку.

— Теперь письмо.

Ларош достал пакет.

Павел принял его, но вскрывать не стал.

Сначала он достал вчерашний приказ Бернье и положил оба письма рядом. Перед ним лежали два королевских герба, два тёмных восковых оттиска и две почти одинаковые печати, каждая из которых одним своим видом должна была приказывать человеку: верь.

Он медленно сравнил герб, корону, щит и мелкие линии по краю. Всё совпадало настолько хорошо, что вчера он мог бы поклясться: перед ним одна и та же печать.

— Чуть левее, — подсказал Шико.

Павел наклонил настоящий оттиск к свету и наконец увидел у самого края едва заметную неровную черту, тонкую, почти как волос.

«Что это?»

— Царапина на печатке. Появилась недавно.

Павел посмотрел на вчерашнее письмо.

Там край был чистым.

Слишком чистым.

Он вдруг подумал, насколько странно устроена человеческая вера. Вчера его едва не увела за собой безупречная печать, а сегодня правду выдали именно несовершенства: едва заметная царапина на настоящей печатке и смешная фраза о долге за партию в кости. Подделыватель старательно воспроизвёл всё важное — герб, воск, рисунок, хорошую бумагу — и пропустил две мелочи.

Оказалось, что именно в мелочах и жила правда.

Павел сломал печать, и воск негромко хрустнул в тишине.

— Запомни, — сказал Шико.

«Что?»

— Совершенная вещь иногда подозрительнее испорченной.

Павел развернул письмо.

«Это ты сейчас придумал?»

— Конечно.

«Звучит так, будто всю жизнь повторял».

— В этом и состоит половина искусства.

Павел невольно улыбнулся и начал читать.

Настоящий приказ оказался значительно проще ложного. Шико следовало продолжать путь к Туру, без необходимости не входить в крупные города и избегать наиболее очевидных королевских дорог. В конце повторялось старое правило, хорошо знакомое Антуану: если новый приказ принесёт незнакомый гонец или человек, которого для тайных дел обычно не посылают, одной печати недостаточно — он должен назвать условленные слова.

Выходило, что Бернье провалился ещё прежде, чем Павел сломал его печать. Просто сам Павел до сегодняшнего дня не знал правила, которое для Шико когда-то было привычным.

Он поднял глаза.

— Когда выехали из Тура?

— Вчера на рассвете. Письмо подготовили ночью.

— Как нашли нас здесь?

Ларош устало усмехнулся.

— С трудом. На большой дороге вас не было. Потом у брода встретил крестьянина, который ещё затемно гнал скот. Он запомнил шестерых всадников, женщину и человека такого роста, что не заметить его было трудно.

Из амбара немедленно донеслось:

— Опять крупный.

Ларош удивлённо посмотрел в ту сторону.

— Полагаю, описание было точным.

Несколько человек невольно улыбнулись.

Павел спросил:

— Кто знал о приказе до вашего выезда?

Улыбка исчезла.

Гийом задумался.

— Его Величество. Господин де Вилькье. Секретарь Бонне. Я. Возможно, ещё двое людей из кабинета.

Шико тихо произнёс:

— Вот и круг.

— Бернье сейчас работает на короля? — спросил Павел.

Ларош нахмурился.

— Николя?

— Да.

— Иногда возит бумаги.

Павел протянул ему вчерашний приказ.

Ларош прочитал.

Его лицо изменилось.

— Где вы это взяли?

— Привёз Бернье.

— Этого приказа никто не отдавал.

— Теперь мы знаем.

Гийом перевернул лист, внимательно осмотрел печать, потом сравнил с настоящей.

— Чёрт.

— Хорошо сделано?

— Очень.

Павел показал на отсутствующую царапину.

Ларош провёл пальцем возле воска.

— У того, кто это делал, был хороший образец настоящего оттиска.

Капрал сказал:

— Старое письмо?

— Возможно.

— Значит, необязательно держать королевскую печатку в руках.

— Необязательно.

Павел рассказал ему и о записке, которую Жан прочёл, но оставил в сумке посыльного.

На словах о настоящем приказе Ларош побледнел.

— Они знали, когда я выеду.

— По крайней мере, знали, что настоящий гонец должен выйти на рассвете.

— До моего отъезда.

— Да.

Ларош резко выпрямился.

— Я должен вернуться.

— Вернуться придётся, — сказал Павел. — Но не с тревогой и не с расспросами.

Гийом уставился на него.

— Объясните.

— Если вы сейчас ворвётесь в Тур и начнёте выяснять, кто знал об этом письме, человек Мельника поймёт, что мы заметили, откуда уходят сведения.

— А что предлагаете?

— Вернуться обычным порядком. Сказать, что нашли меня и передали приказ.

— А о подделке?

— Только королю.

— Де Вилькье должен знать.

Павел покачал головой.

— Пока нет.

— Вы подозреваете его?

— Я подозреваю путь, по которому ушли сведения. Вы сами только что назвали де Вилькье среди людей, знавших об отправлении. Это ещё не делает его предателем, но рядом с ним могут быть слуги, секретари или люди, которым он доверяет больше, чем следовало бы.

Ларош долго смотрел на Шико.

— Вы начали подозревать всех.

Шико тихо заметил:

— Раньше я бы обиделся.

Павел ответил:

— Я пока просто не знаю, кого имею право исключить.

Ларош медленно кивнул.

— Только королю.

— Лично. Без свидетелей.

— Хорошо.

— И ещё.

Павел поднял ложную печать.

— Не говорите, что мы заметили разницу.

Гийом понял сразу.

— Пусть считают её хорошей.

— Именно.

Капрал улыбнулся.

— Они не знают, что мы знаем.

Жак посмотрел на Павла с новым интересом.

Шико тихо сказал:

— Вот теперь ты действительно начинаешь мне нравиться.

«Не привыкай».

Ларош оглянулся на своего коня.

— До сменной лошади около двух лье. Этого поведу шагом. Если не дать ему отдохнуть, до Тура вернусь один.

Пьер вышел из амбара, осмотрел коня и серьёзно сказал:

— И воды понемногу. Не сразу много.

Ларош удивлённо посмотрел на великана.

Пьер пожал плечами.

— Он устал.

И принёс ведро.

Когда Ларош ушёл, ведя измученного коня в поводу, Рене долго смотрела ему вслед.

— Значит, мы были правы.

— Да.

— В настоящем приказе о детях ничего?

— Ничего.

Отсутствие сведений одновременно успокаивало и тревожило: король не получил подтверждения, что убежище раскрыто, но это ещё ничего не говорило о безопасности Луи и Катрин.

— Предупреждение уже ушло, — сказал Павел. — Когда найдём ещё один надёжный путь, отправим ещё одно.

Рене кивнула, на этот раз без спора.

Жак подошёл ближе.

— Теперь что?

Павел посмотрел на юг.

— К Туру.

— Напрямую?

— Нет.

Жак улыбнулся.

— Вот теперь правильно.

Капрал спросил:

— Сколько?

— Если не случится новых сюрпризов — несколько дней.

Пьер, вернувшийся от лошадей, услышал только последнее.

— В Туре кормят?

Все посмотрели на него.

— Что?

Капрал положил руку ему на плечо.

— Пьер, иногда мне кажется, что ты единственный из нас правильно понимаешь устройство мира.

Жак сказал:

— Не поощряй его.

Пьер всё ещё ждал ответа.

Шико сообщил Павлу:

— В Туре хорошая кухня.

Павел сказал:

— Кормят.

Пьер удовлетворённо кивнул.

— Тогда поехали.

Когда они снова вышли на дорогу, солнце уже поднялось.

Павел ехал рядом с Рене, стараясь меньше двигать корпусом. Впереди Жан исчезал между холмами и снова появлялся. Пьер время от времени что-то говорил своему мерину. Жак держался рядом с вьючной кобылой и двумя запасными конями, а Капрал напевал что-то настолько тихо, чтобы Рене не разобрала слов, но достаточно громко, чтобы раздражать Жака.

По обе стороны дороги тянулись поля, где-то за изгородью лаяла собака, а вдали возчик лениво погонял лошадь, словно самым важным событием этого утра было вовремя добраться до рынка.

Мир снова притворялся мирным.

Где-то западнее люди Мельника продолжали ждать Шико на дороге к Вандому. Ещё дальше находились Луи и Катрин, а впереди был Тур и королевский двор, где кто-то знал о выходе тайного гонца раньше, чем тот успел покинуть город.

Это вовсе не обязательно должен был быть предатель возле самого трона. Гораздо опаснее мог оказаться человек, которого никто не привык замечать: слуга у двери, писец, помощник или тот, кто приносит бумаги и потому слышит разговоры, предназначенные совсем не для него.

Павел положил руку ближе к эфесу.

Шико заметил:

— Опять хочешь кого-нибудь убить?

«Нет».

— Уже достижение.

«Думаю».

— Это иногда опаснее.

Павел улыбнулся.

«Вчера мы знали, что Мельник следит за тобой».

— Да.

«Сегодня знаем больше».

— Что именно?

«У него есть человек рядом с теми, кто готовит или отправляет королевские распоряжения».

Шико больше не шутил.

«И ещё одно».

— Что?

Павел вспомнил письмо Бернье, безупречную печать без царапины и слова: наш пришёл первым.

«Мельник уверен, что способен отдавать нам приказы».

Антуан понял сразу.

— А человек, уверенный, что умеет тобой управлять…

«…рано или поздно попытается сделать это ещё раз».

Шико помолчал.

— И?

«В следующий раз, возможно, ему придётся написать именно тот приказ, который нужен нам».

Несколько мгновений внутри было тихо.

Потом Антуан рассмеялся.

— Теперь я понимаю, почему ты мне достался.

«Я тебе достался?»

— Не порти хороший момент.

Павел посмотрел вперёд.

До сих пор Мельник задавал направление: вынуждал их уходить, прятаться и угадывать, откуда придёт следующий удар. Теперь противник сделал ход, оставил за собой след и был уверен, что Шико поверил чужой печати и послушно отправился туда, куда его направили.

Павел не собирался его разубеждать. Пусть Мельник ещё некоторое время наслаждается удачей: иногда человеку особенно полезно почувствовать себя победителем именно в тот момент, когда он начинает ошибаться.

Top of Form

Bottom of Form

Глава 6

Три дороги

К Туру они добрались утром третьего дня после встречи с Ларошем.

Последние два дня прошли почти обидно спокойно, и Павел с некоторым удивлением обнаружил, что ему это нравится. Ещё недавно день, в котором ничего не случалось, казался потерянным временем. Теперь отсутствие событий само по себе начинало походить на добрый знак.

Жан уходил вперёд, но возвращался чаще и уже не позволял себе исчезать на полдня без вести. Капрал следил за дорогой позади. Жак выбирал путь так, словно лично отвечал за каждую выбоину, лишнее лье и каждую монету, которую придётся отдать за овёс. Пьер кормил своего тёмно-гнедого мерина кусочками хлеба и по-прежнему отказывался признавать, что внезапная любовь коня хотя бы отчасти объясняется этим обстоятельством.

Дважды им попадались вооружённые отряды, но оба раза Жан замечал людей достаточно рано, чтобы не выяснять, кому именно они служат. Однажды пришлось почти час просидеть в зарослях орешника, пока по дороге тянулся обоз под охраной людей с белыми крестами на одежде. В другой раз Жак нашёл объезд через деревню, где местный священник, увидев вооружённых незнакомцев, велел запереть церковную дверь, но без малейшего смущения продал им овёс по цене, заставившей Жака забыть о почтении к духовному сану.

Павел слушал его ворчание и радовался даже этому. Никто не стрелял из-за изгороди, никто не пытался догнать их на дороге и никто не появлялся с очередным безукоризненно запечатанным приказом короля.

Если Мельник и смотрел в их сторону, то пока ничем себя не выдавал.

Рана тоже постепенно успокаивалась. Боль не исчезла, но перестала напоминать о себе при каждом движении. Утром и вечером Рене меняла повязку, а Павел всё так же требовал кипятить воду и брать чистый лён. На второй день она распорядилась сделать всё сама, прежде чем он успел открыть рот.

Павел благоразумно промолчал.

Шико, разумеется, нет.

— Осторожнее. Ещё немного, и она начнёт считать это собственной мыслью.

«Лишь бы работало».

— Ты ещё плохо знаешь Рене, если думаешь, что всё так просто.

«Зато ты её знаешь».

— Именно поэтому и предупреждаю.

Утреннее майское солнце то скрывалось за облаками, то снова вспыхивало на мокрых после ночной росы полях. Дорога постепенно оживлялась. Всё чаще навстречу попадались всадники, телеги, слуги в ливреях, люди с туго набитыми кожаными сумками и гонцы, перед которыми остальные путники поспешно освобождали дорогу.

Потом за невысоким холмом блеснула широкая серебристая полоса.

— Луара, — сказал Шико.

Павел приподнялся в стременах.

На другом берегу, за длинным старым мостом, теснились крыши Тура. Над ними поднимались башни и церковные шпили, между домами висел дым сотен очагов, а к переправе тянулась такая вереница людей, телег и лошадей, что город казался переполненным ещё до того, как они въехали в него.

Пьер увидел реку почти одновременно с Павлом.

Улыбка исчезла с лица великана.

Он ничего не сказал и не замедлил коня, но Павел уже знал, куда смотреть. Плечи чуть поднялись, пальцы сильнее сжали поводья, а взгляд намертво прилип к крупу лошади впереди и ни разу не ушёл в сторону воды.

Жак тоже заметил перемену и впервые за долгое время не нашёл повода для шутки.

На мост пришлось входить плотной группой. Жак взял в повод вьючную кобылу и одного из двух запасных коней, второго повёл Капрал. Девять лошадей среди повозок, пеших людей и встречных всадников требовали внимания даже без Пьерова страха.

Там, где каменная ограда не расширялась карманом, они вытянулись в одну цепь. Павел ехал непосредственно перед великаном, Капрал — сразу позади. Пьер всё время видел одного перед собой и слышал другого за спиной, но они не теснили его и оставляли встречным свободную половину проезда.

— Я здесь, — негромко сказал Павел.

Пьер даже не повернул головы.

— Я умею ездить.

— Знаю.

— И он умеет.

Пьер коротко погладил мерина по шее.

— Это тоже заметно.

Старые каменные арки тянулись через Луару одна за другой. Колёса повозок грохотали, копыта выбивали неровный ритм, возчики перекрикивались, пытаясь разойтись со встречными телегами, а снизу доносился непрерывный гул воды, разбивавшейся о каменные опоры.

Павел не пытался отвлекать Пьера разговором и не говорил, что бояться нечего. Вода была внизу, Пьер её боялся, и никакие разумные слова не могли отменить этого простого факта.

К середине моста лицо великана уже блестело от пота, но он продолжал ехать, не отрывая взгляда от дороги перед собой. Один раз глубоко вдохнул, потом ещё раз и понемногу ослабил пальцы на поводьях.

Когда противоположный берег наконец оказался под копытами, Пьер ещё несколько десятков шагов молчал, словно не хотел слишком рано признавать, что испытание закончилось.

Только потом сказал:

— Ненавижу воду.

— И не обязан её любить.

Пьер повернул голову.

— Но мост хороший.

— Очень.

— И не такой уж узкий.

Позади них возчик придержал повозку, дожидаясь кармана в каменной ограде, где можно было разойтись со встречными.

— Разумеется, — сказал Павел.

Пьер серьёзно кивнул, словно они обсудили важнейшее достоинство сооружения, а через минуту уже полез в сумку за хлебом для мерина.

Жак дождался, пока тот немного отъедет.

— Раньше мог встать посреди моста и больше не двинуться.

— Знаю.

— Сегодня не встал.

Павел посмотрел вслед Пьеру.

— Значит, на сегодня достаточно.

Жак покосился на него.

— А не «в следующий раз будет легче»?

— Нет.

— Вот теперь ты мне нравишься.

Тур встретил их теснотой и шумом города, куда вслед за королём перебрались суды, канцелярии, военные, просители и вся та многочисленная человеческая свита, без которой власть, как выяснилось, не могла существовать ни в одном веке. Сам Плесси не вмещал весь двор: часть королевских лошадей, мастерских и служебных дворов разместили в Туре. Конюхи и мальчишки на побегушках сновали между городом и загородной резиденцией, хотя считались людьми одной службы.

У постоялых дворов теснились лошади. На площадях разгружали сундуки с бумагами. Возле больших домов дежурила вооружённая стража. Слуги перебегали улицы со свёртками и письмами под мышкой, дворяне проталкивались между повозками, духовные лица спорили с возчиками, а люди, чьё занятие невозможно было определить, почему-то всегда торопились сильнее остальных и требовали, чтобы им уступали дорогу.

Возле одной городской усадьбы очередь просителей вытянулась почти до угла.

Павел посмотрел туда.

«Что там?»

— Парламент.

Он повернул голову.

«Какой ещё парламент?»

Шико усмехнулся.

— Не тот, который ты себе представляешь. Суд.

«Парламент — суд?»

— Во Франции — да. Парижские магистраты, оставшиеся верными королю, перебрались в Тур и теперь разбирают дела здесь.

Павел снова посмотрел на очередь.

«А я уже решил, что они тут законы принимают».

— Они решают, кому принадлежит земля, кто кому должен, чья печать действительна и кто имел право назвать соседа ублюдком перед свидетелями.

«То есть серьёзные государственные дела».

— Особенно последнее.

Павел усмехнулся.

В прежней жизни власть ассоциировалась у него с кабинетами, телефонами, служебными машинами и папками на столах. Здесь она переезжала вместе с судьями, писцами, печатями, сундуками документов, кухнями, охраной, конюшнями и людьми, которые умели оказаться возле нужной двери в нужный момент.

Век оказался другим, но сам принцип был до смешного знаком.

У ворот большого дома их остановил стражник.

— Имя?

— Антуан д’Англере.

Человек едва заметно изменился в лице.

— Ожидайте.

Он исчез внутри.

Жак тихо произнёс:

— Люблю места, где тебя сперва заставляют ждать, а потом объясняют, какая это честь.

Капрал ответил:

— Значит, при дворе тебе понравится.

Через несколько минут появился офицер в тёмном камзоле.

— Господин д’Англере?

— Да.

— Гийом Ларош оставил о вас известие. Вам приготовлены комнаты. Его Величество сейчас в Плесси.

Шико тут же пояснил:

— Плесси-ле-Тур. За городом.

— Когда будете готовы, вас проводят туда, — добавил офицер.

Им отвели комнаты в доме неподалёку, с небольшим двором и собственной конюшней. С тыльной стороны узкая калитка выходила в общий служебный проход между соседними домами. Хозяин предупредил, что днём там постоянно ходят конюхи, носильщики, слуги с водой и мальчишки с корзинами, поэтому калитку запирают лишь на ночь.

Павел запомнил это сразу.

После нескольких ночей в сараях и дешёвых постоялых дворах возможность закрыть за собой главные ворота он оценил куда выше резной мебели и хороших покрывал.

Когда слуги ушли, Павел собрал своих.

— Пока меня нет, никто не исчезает без предупреждения. Если понадобится выйти, скажите Жаку или Капралу, куда идёте и когда вернётесь.

Жан поднял бровь.

— Даже я?

— Особенно ты.

— А если дело такое, о котором им знать не следует?

— Тогда дождёшься меня.

Воробей слегка скривился.

— Ты становишься неудобным.

— Буду считать это похвалой.

Капрал усмехнулся.

Рене спросила:

— Ты идёшь к королю?

— Да.

— Один?

Павел почувствовал, как Шико мгновенно стал внимательнее.

— Из наших — один. До Плесси меня проводят люди короля. Если понадобится кто-нибудь из вас, я пришлю.

Рене посмотрела на него чуть дольше, чем требовал простой ответ.

— Хорошо.

— Что?

— Ничего.

Павел едва не улыбнулся.

За последние дни это слово стало принадлежать им обоим.

Ради поездки в Плесси-ле-Тур пришлось снова садиться в седло.

Королевская резиденция находилась за городской теснотой, и чем ближе они подъезжали к ней, тем чаще попадались вооружённые люди и тем внимательнее проверяли каждого, кто двигался в ту сторону.

Павла сопровождали двое королевских людей.

По мере приближения Шико становился всё молчаливее. Павел почти физически чувствовал, как в чужой памяти просыпаются знакомые места: изгиб дороги, старая стена, башенка, ворота, возле которых когда-то стоял другой караул. Антуан узнавал даже отдельные деревья, хотя Павел никак не мог понять, каким образом можно помнить одно дерево среди сотен.

«Нервничаешь?»

— Нет.

«Врёшь».

— Конечно. Я же тебя учил.

За воротами Плесси всё изменилось. Здесь не кричали возчики и не толкались просители. Слуги двигались быстро, но почти бесшумно. В коридорах пахло свечным воском, шерстью мокрых плащей, чернилами и чем-то сладковатым — то ли духами, то ли ароматической водой.

Павел успевал замечать детали, которые прежде существовали для него только на музейных витринах или в кино. На небольших столиках стояли подсвечники, чернильницы и серебряные песочницы, которыми присыпали свежие строки; рядом лежали ножи для очинки перьев, мотки шнура и куски цветного воска для печатей. На скамье у стены были сложены связанные лентами бумаги. У дверей стояла стража.

Шико окончательно замолчал, когда Павла провели во внутренние комнаты.

Дверь открылась.

— Его Величество примет вас.

Павел вошёл.

В прежней жизни он видел королей на портретах, в кино и музейных залах. Там всё было удобно: король давно умер, зритель уже знал, чем закончилось его царствование, и мог спокойно рассуждать о его ошибках, костюме и выражении лица.

Живой король оказался гораздо менее удобным.

Генрих сидел у стола возле окна.

На нём был дорогой, но не парадный тёмный пурпуэн — короткая, плотно облегавшая тело мужская одежда вроде камзола, которую носили поверх рубахи. Сшит он был так искусно, что цена чувствовалась скорее в качестве ткани и работы, чем в количестве украшений. Безукоризненно белый воротник резко выделялся на тёмном фоне, а на пальцах поблёскивали кольца.

Перед королём лежали раскрытые письма, несколько свёрнутых листов, печати и серебряная песочница. Одно письмо было смято рукой. На соседнем столике стоял почти нетронутый поднос с едой.

Генрих выглядел не больным и не слабым, а измотанным — человеком, которому слишком давно приходилось спать меньше, чем хотелось, доверять меньшему числу людей, чем хотелось бы, и принимать решения быстрее, чем позволяли имеющиеся сведения.

Несколько секунд он просто смотрел на вошедшего.

— Ты выглядишь так, будто дорога трижды пыталась тебя убить и дважды передумала.

Шико мгновенно отозвался:

— Скажи, что в третий раз они просто дурно всё устроили.

Павел поклонился.

— В третий раз они просто дурно всё устроили.

Король продолжал смотреть ещё мгновение, потом уголок его рта поднялся.

— Значит, не совсем испортили.

Он указал на стул.

— Садись. Ларош сказал, что ты ранен.

— Уже лучше.

— Это значит «лучше» или означает, что твоя жена ещё не успела тебя осмотреть?

Павел замер на долю секунды.

Шико расхохотался.

— Он тебя знает.

— Второе.

Теперь Генрих улыбнулся по-настоящему.

— Вот теперь я верю, что передо мной Шико.

Павел сел.

Король ещё несколько секунд изучал его.

— Ты изменился.

Павел внутренне напрягся. Рано или поздно эти слова должны были прозвучать, и хуже всего было то, что говорил их человек, слишком хорошо знавший прежнего Антуана.

Шико тоже перестал смеяться.

— После хорошей раны человек иногда начинает ценить вещи, которые прежде считал ненужными.

— Например?

— Чужой совет.

Генрих тихо рассмеялся.

— Тогда тебя действительно били очень сильно.

Павел позволил себе улыбнуться.

— Ларош рассказал мне только то, что ты позволил ему рассказать, — сказал король.

— Значит, умеет выполнять поручения.

— Иногда. Именно поэтому всё ещё жив и получает жалованье.

Генрих протянул руку.

— Показывай.

Павел достал ложный приказ, который привёз Бернье.

Король внимательно осмотрел печать и прочитал письмо.

Лицо его почти не изменилось. Только пальцы, державшие бумагу, сжались сильнее. Закончив, Генрих аккуратно положил лист перед собой и разгладил ладонью складку, которую сам же только что сделал.

— Хорошая работа, — произнёс он тихо.

Шико сразу отозвался:

— Он зол.

«Я вижу».

— Нет. Когда он действительно зол, он говорит именно так.

Генрих посмотрел на печать.

— От моего имени.

— Да.

— Кто-то решил, что может посылать моих людей, пользуясь моей печатью и моим именем.

Он говорил всё так же спокойно, но Павлу вдруг стало совершенно понятно, почему люди при дворе предпочитали не испытывать терпение этого человека.

— Показывай настоящее.

Павел положил рядом приказ Лароша.

— Есть одна мелочь.

Он указал на край оттиска.

Генрих придвинул оба письма к окну.

— Царапина.

— Я её помню.

Шико тихо заметил:

— Во всяком случае, один из нас.

«Сейчас не время».

Генрих провёл пальцем возле воска, не касаясь его.

— На старых печатях её не было.

— Значит, образец могли взять со старого настоящего оттиска или с письма, отправленного до того, как печать поцарапали.

Генрих перевернул оба листа, сравнил складки, поднёс к свету бумагу и задержался на подписи королевского секретаря под ложным приказом.

— Похоже на его руку, — сказал Павел.

— Достаточно хорошо, чтобы гонец не усомнился. Обращение, подпись, место печати — всё как положено. Бумага обычная, воск тоже.

— Бонне заметил бы подделку?

— Если бы сравнил с письмом, которое тот же секретарь подписал у него на глазах, — возможно. Но если я сейчас позову Бонне и велю ему разбирать каждую черту, вся канцелярия узнает, что мы насторожились.

— Значит, позже покажем оба письма писцу, которому ты доверяешь и который не связан с их изготовлением.

— Позже. Но проверить надо не только сходство букв. Если подпись настоящая, кто-то мог обмануть самого секретаря. Или он участвовал в этом. Пока мы не знаем даже этого.

Король поднял глаза.

— Ты теперь разбираешься в печатях?

— Нет. Просто теперь знаю, что одной печати недостаточно.

Павел рассказал про Жана, про Бернье и про записку, которую Воробей сумел прочитать у конюшенного мальчишки с кожаной сумкой, не забирая её.

Когда он повторил строку о том, что настоящий приказ из Тура должен выйти на рассвете и «наш пришёл первым», Генрих замер.

— Значит, они знали время.

— Да.

— До выхода Лароша.

— Да.

— Кто?

— Не знаю.

Король нетерпеливо повёл плечом.

— Короче, Шико. Что мы знаем?

— Люди Мельника получили сведения из Тура достаточно рано, чтобы приготовить ложный приказ и отправить его раньше настоящего. Бернье доставил подделку, но мы пока не знаем, понимал ли он, что делает.

— Почему ты не спросил, кто дал ему письмо?

Павел не сразу ответил. Сослаться на печать было бы удобно, но Генрих знал то же, что и Шико: без условленных слов одного запечатанного листа было недостаточно.

— Следовало спросить. Бернье не передал условленных слов, и доверять приказу я не мог. Но кто вложил ему письмо в руки, так и не выяснил.

— Заподозрил приказ, а о том, кто его послал, не спросил?

— Да. Моя ошибка.

Шико промолчал. Павел почувствовал, как неприятно произносить это вслух, и заставил себя не добавлять оправданий.

Павел посмотрел на ложное письмо.

— Бернье получает бумаги прямо от тебя?

— Разумеется, нет. Если каждый гонец будет ждать, пока я лично вложу ему письмо в руку, мои приказы перестанут выходить из Плесси.

— Значит, обычно?

— Бумагу готовят писцы. Секретарь или его люди проверяют, что нужно. Письмо закрывают, запечатывают, потом передают гонцу. Ему называют адресата и велят ехать.

— И Бернье к этому привык.

— Он много лет возит мои письма.

Павел медленно кивнул.

Самым неприятным было именно это. Бернье не изображал королевского гонца — он им действительно был. Подделать пришлось только то, чему настоящий человек привык доверять.

— Тогда сначала поговорим с ним.

Генрих позвонил.

Вошёл слуга.

— Найдите Бернье. Если он здесь или в Туре, доставьте его ко мне. Без шума. Скажите, что мне надо уточнить одно поручение.

Слуга поклонился и ушёл.

— Если он соврёт? — спросил Генрих.

— Послушаем.

— И всё?

— Пока да.

Король посмотрел холодно.

— Мне не нужны десять причин, почему каждый человек может оказаться невиновным. Мне нужно знать, что делать.

Павел выдержал взгляд.

— Не арестовывать Бернье до разговора. Если он невиновен, мы погубим твоего человека и предупредим настоящего врага. Если виновен, пока ему выгоднее считать, что мы ничего не поняли.

Генрих помолчал.

— Это уже ответ.

Он снова позвонил и, когда вошёл слуга, велел без шума найти двух людей Лароша.

— Если Бернье уйдёт отсюда свободным, один проводит его до двора, второй примет на улице, — сказал Генрих. — Не приближаться, не окликать и не показываться ему на глаза. Куда пойдёт, с кем заговорит, кто заговорит с ним — всё доложить только мне.

Слуга поклонился.

— Если он невиновен, вы заодно сохраните ему жизнь, — добавил Павел. — Если виновен, не дадите предупредить сообщников незаметно.

Когда дверь закрылась, Генрих посмотрел на него.

— Ты уже решил отпустить его?

— Нет. Я решил не оставлять себе только один выход.

Бернье ждали почти час.

Павел успел выпить разбавленного вина, ещё раз сравнить печати и дважды поймать себя на том, что заранее решает, как будет выглядеть виноватый человек.

Если Бернье войдёт бледным, это можно принять за страх разоблачения или за обычный страх перед королём. Если начнёт путаться, появится соблазн увидеть в этом ложь; если станет отвечать слишком гладко — подготовленную ложь. Так можно было доказать всё, что угодно ещё до появления самого человека.

Павел заставил себя прекратить.

Дверь открылась.

Бернье вошёл в дорожном плаще. Подол был запылён, на одном сапоге засохла грязь. Он поклонился королю, потом увидел Павла.

Удивление мелькнуло на лице и тут же исчезло.

Шико тихо произнёс:

— Он всегда так смотрит, когда понимает, что день внезапно стал хуже.

«Ты его хорошо знаешь?»

— Достаточно. Он боится опоздать с королевским письмом больше, чем разбойников на дороге. Но это не делает его невиновным.

Генрих не предложил Бернье сесть.

— Ты отвозил письмо господину д’Англере?

— Да, государь.

— Когда получил его?

— Вечером перед отъездом. Незадолго до того, как выехал.

— От кого?

Бернье замолчал.

Павел видел, как тот пытается вернуть в память минуту, которая в тот вечер ничем не отличалась от десятков других.

— От человека при писцах, государь.

— Имя?

Бернье сглотнул.

— Не знаю.

— Ты берёшь мои письма у людей, имён которых не знаешь?

Лицо гонца побледнело.

— Государь, я видел его прежде.

— Где?

— Здесь. Возле комнаты писцов и во дворе, откуда отправляются гонцы.

— Он раньше передавал тебе бумаги?

Бернье нахмурился.

— Кажется, да. Один раз. Может быть, два.

Генрих посмотрел на него так, что тот поспешно добавил:

— Я не хочу придумать то, чего не помню, государь.

Павел отметил, что Бернье не пытается заполнить пробел уверенным ответом. Он просто признаётся, что не помнит.

— Ты решил, что он служит Бонне? — спросил Павел.

— Да… то есть я так подумал.

— Он назвал Бонне?

— Нет.

— Тогда почему?

— Он вышел со стороны комнат писцов. Я встречал его там прежде. Дал мне запечатанное письмо и сказал, что оно должно уйти немедленно.

Павел нахмурился.

— Погоди. Кто до него велел тебе ехать?

Бернье не сразу понял вопрос.

— Никто.

— Никто?

— Я вернулся в Плесси ещё днём и до вечера оставался при дворе. Если появлялось срочное поручение, меня могли снова послать. Если нет — меня отпускали ночевать.

— Значит, ты заранее не знал, что поедешь к д’Англере?

— Нет.

— И никто не велел тебе ждать именно этого письма?

— Нет, господин.

Павел посмотрел на Генриха.

Если Бернье говорил правду, всё получалось проще и потому опаснее, чем они думали. Незнакомцу не требовалось заранее знать о назначенной поездке: никакой поездки ещё не существовало. Достаточно было найти свободного королевского гонца и вручить ему поддельный приказ. Но пока это оставалось рассказом самого Бернье; конюшие могли подтвердить выдачу лошади, а кто-нибудь во дворе — передачу письма.

— А коня? — спросил Павел. — Кто велел приготовить тебе коня?

— Никто отдельно. Я показал письмо и сказал в конюшне, что иду с королевским поручением. Меня там знают.

— И тебе дали свежую лошадь?

Бернье кивнул.

— Разумеется.

Генрих медленно провёл пальцами по столу.

— Значит, ему даже не пришлось подделывать приказ для конюшни.

— Не пришлось. Настоящий гонец с твоим запечатанным письмом сам открыл ему всё остальное.

Возможно, Мельнику и не понадобилось изготовлять целую ложную королевскую службу. Он мог подменить только первый толчок, а дальше настоящие люди Генриха сделали бы всё, к чему привыкли.

— Что тот человек сказал дословно? — спросил Павел.

Бернье закрыл глаза.

— Что письмо для господина д’Англере, задерживаться нельзя и доставить его надо как можно скорее.

— Всё?

— Насколько помню — всё.

— Ничего устно передать не велел?

— Нет.

— Никаких условленных слов?

Бернье покачал головой.

— Нет.

— А где меня искать, ты откуда знал?

— Он объяснил, куда ехать и где спрашивать господина д’Англере.

— Теперь расскажи дорогу. От самого Плесси. Где менял коня, кого спрашивал, кто указал последний поворот. Если где-то тебя уже ждали — это тоже.

На этот раз Павел не перебивал. Когда Бернье закончил, попросил повторить названия остановок и записал их на отдельном листке. Последнюю часть пути он знал сам; всё, что было до неё, ещё предстояло проверить. Важнее оказалось другое: по словам гонца, человек при писцах знал не только имя адресата, но и где его искать.

Павел посмотрел на Генриха.

Бернье не передал условной фразы, которую позже назвал Ларош. Павлу хотелось увидеть в этом границу чужих знаний, но он остановил себя. Фразу могли не знать, могли счесть ненужной, а могли не доверить гонцу. Пока было известно только одно: при доставке ложного приказа ею не воспользовались.

— Опиши человека, — сказал Генрих.

Бернье попытался.

Невысокий. Тёмные волосы. Без бороды. Не молодой и не старый. Камзол то ли коричневый, то ли серый.

Потом остановился.

— Простите, государь.

— За что?

— Я смотрел на письмо. Не на него.

Страх в голосе был уже почти физическим. Бернье прекрасно понимал, что где-то совершил ошибку, но пока ещё не знал, насколько страшной она могла оказаться.

Павел вдруг совершенно ясно представил другой разговор. Ему достаточно было пять минут назад сказать Генриху: «Арестуй его», и Бернье увели бы, возможно, в темницу, хотя настоящий королевский гонец всего лишь сделал то, что делал десятки раз: взял запечатанное письмо и повёз его адресату.

Ошибка в одну сторону могла предупредить Мельника, а в другую — сломать жизнь невиновному человеку.

— Если увидишь того, кто дал тебе письмо, узнаешь? — спросил Павел.

Бернье задумался.

— Думаю, да.

— Не отвечай увереннее, чем помнишь.

Бернье посмотрел на него с удивлением.

— Тогда скажу так: лицо мне знакомо. Если увижу близко, думаю, узнаю.

— Хорошо.

Генрих некоторое время молчал.

— Никому не расскажешь об этом разговоре.

— Да, государь.

— Если встретишь того человека, не подходи и не показывай, что узнал. Сообщишь через человека, которого я тебе укажу.

— Понял.

Бернье уже повернулся к двери, но остановился.

— Государь…

Генрих поднял глаза.

— Если письмо было не вашим…

Он не договорил.

— Ты доставил бумагу, которую считал моей, — сказал Генрих. — Пока у меня нет доказательств обратного, я не стану требовать от тебя признания в чужом преступлении.

Напряжение в плечах Бернье немного ослабло.

— Благодарю, государь.

— Не благодари. Если ты мне сейчас солгал, я узнаю.

— Я понял.

Бернье вышел.

Генрих некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь.

— Если он виновен, теперь он знает, что письмо раскрыто, — сказал король.

— Знает, — согласился Павел. — То преимущество мы потеряли в тот миг, когда начали задавать ему вопросы. Поэтому сейчас за ним идут двое. Если Бернье поспешит к своим, он станет приманкой. Если пойдёт ужинать и спать, слежка защитит его от тех, кто захочет заставить его замолчать.

— А если заметит людей Лароша?

— Поэтому один не должен тащиться за ним через весь город. Они сменят друг друга и не станут подходить близко.

Генрих снова взял ложное письмо.

— Печать сегодня менять не стану, — сказал король. — Если Мельник поймёт, что подделку обнаружили, все, кого мы ищем, затаятся.

— Тогда одной царапины мало.

— Только до завтрашнего вечернего звона, — уточнил Генрих. — Я сам составлю список тех, кому действительно может прийти мой ночной приказ. Каждому передадут своё условное слово через человека, которого он знает в лицо. Все прочие срочные бумаги до конца проверки останутся в Плесси и выйдут только со вторым, независимым подтверждением. Не услышал нужного слова от гонца — письмо не исполнять, а самого гонца задержать без шума.

— И на бумаге этих слов не будет.

— Разумеется. Завтра после звона поставим на новые письма ещё один знак, которого на старых нет. Но до тех пор пусть Мельник считает, что его печать по-прежнему открывает все двери.

— Можно провести его мимо писцов и посмотреть, кого он узнает.

Павел покачал головой.

— Не так. Если Бернье начнёт ходить вдоль комнат писцов и заглядывать людям в лица, нужный человек поймёт это раньше, чем мы получим ответ.

— Тогда как?

— Он сказал, что узнает вблизи. Есть место, где люди сами проходят к писцам, а его можно скрыть?

— Маленькая кладовая у галереи. Её низкое окно выходит в узкий проход. Снаружи светло, внутри темно; за ставней человека не разглядишь.

— Тогда туда. Пусть смотрит через щель на тех, кто и без нас приходит за бумагами. Никаких вызовов специально для него. Рядом посадишь человека Лароша: если Бернье кого-то узнает, сразу тихо опишет одежду и лицо. Тот проследит, к кому вошёл посетитель, и узнает имя. Не станем ждать, пока нужный человек затеряется во дворе.

Генрих немного подумал.

— Можно устроить, не объясняя Бонне зачем.

— Тем лучше. Кроме меня, знать должны только ты, Бернье и один человек, который поставит его у окна.

— То есть опять не хватать.

— Пока нет.

— Боится.

— На его месте я бы тоже боялся.

— Ты ему веришь?

— Верю, что его страх настоящий. Остальное надо проверить.

— И если тот человек поймёт, что Бернье может его узнать?

Павел посмотрел на дверь.

— Тогда Бернье становится для него опасен.

— Значит, его могут заставить замолчать.

— Поэтому люди Лароша не должны оставлять Бернье без присмотра. Не теснить и не приставлять к нему стражу напоказ: один смотрит за самим Бернье, второй — за теми, кто начнёт проявлять к нему лишний интерес. На ночь их сменят; человек, который спит на посту, нам не поможет.

Генрих кивнул.

Потом его взгляд остановился на Павле.

— А тот мальчишка с кожаной сумкой, у которого твой Воробей прочитал записку?

Павел мысленно выругался.

За разговором о печати и Бернье он едва не перескочил через самый очевидный живой след.

— Жан помнит его в лицо.

— Тогда почему он ещё не здесь?

— Потому что, если он всего лишь носит записки, хватать его как раз не стоит.

— Почему?

— Один испуганный посыльный, если повезёт, даст нам одно имя. А свободный может привести к тому, кто вручает ему записки, или к тому, кому он их относит.

Генрих посмотрел на него внимательнее.

— Значит, следить.

— Да. Жан найдёт его и покажет твоему человеку. Дальше мальчишка с кожаной сумкой живёт как жил. Никаких вопросов и никаких угроз.

— Если уйдёт из города?

— Идти следом.

— Если встретится с человеком Бернье?

Павел помолчал.

— Тогда у нас появится куда более полезный вопрос, чем те, которые мы задаём сейчас.

Генрих потянулся к колокольчику.

На этот раз Павел его не остановил.

---

Когда распоряжение было отдано, Генрих снова посмотрел на ложный приказ.

— Значит, теперь Бонне?

— Не сейчас.

— Ты только что хотел узнать, знает ли он человека Бернье.

— Хотел. Но если мы начнём расспрашивать Бонне до другого дела, мы сами всё спутаем.

— Короче.

— Если он или кто-то рядом насторожится из-за наших вопросов, потом мы не поймём, что именно заставило их вести себя иначе. Лучше сначала закончить одну затею, а уже потом браться за следующую.

Генрих помолчал.

— Хорошо. Бонне пока ничего не узнает. Что дальше?

— О нашем разговоре с Бернье тоже могли заметить больше, чем нам хотелось бы, — сказал Павел. — Даже если он сам промолчит. Поэтому не будем считать, будто начинаем с чистого листа. Кто-то уже мог насторожиться.

— Значит, если никто не выдаст себя, мы не узнаем, молчал ли предатель прежде или замолчал сегодня.

— Да. Но это не причина перестать искать.

— Хочу понять, кто мог знать, что Ларош должен выйти до рассвета.

Король задумался.

— Я. Бонне знал, что бумагу надо приготовить к ночи: через его канцелярию приказ переписали начисто и запечатали. Де Вилькье я предупредил, что ночью могу отправить человека, и велел его людям не задерживать гонца у внутренних ворот. Де Фонтену, который ведает и конюшнями Плесси, и вспомогательными дворами в Туре, приказал приготовить к рассвету свежую лошадь.

— Кто ещё?

— Писцы видели бумагу, хотя не все знали, кому она предназначена. Люди де Вилькье могли знать только, что ночью выпустят королевского гонца. Конюшие знали про лошадь, но не обязательно знали имя того, кто на ней поедет.

Павел задумался.

Теперь картина становилась правдоподобнее. Возможно, не существовало ни одного человека, кроме самого Генриха, который знал бы всё. Мельнику и не требовалась вся тайна из одних рук: один человек видел срочную бумагу, другой слышал приказ у ворот, третий готовил лошадь. Если сеть умела складывать такие куски, этого могло хватить.

Но не всего.

— Есть ещё одна дыра, — сказал Павел.

— Какая?

— Даже сложив срочную бумагу, ночной выход и свежую лошадь, они должны были узнать, что приказ касается именно меня и где меня искать. Проверка может показать, откуда ушла весть о времени или подготовке поездки. Но она не обязательно покажет, кто дал моё имя.

Генрих нахмурился.

— Значит, ещё один источник?

— Может быть. А может быть, кто-то из этих же людей знал больше, чем ты думаешь. Пока не знаю.

— Наконец-то ответ, который мне особенно нравится.

— Мне тоже не нравится.

— Значит, мы ищем не троих предателей, — сказал Павел.

— А кого?

Шико неожиданно отозвался:

— Ты изобретаешь двор заново. Генрих однажды назвал двум любителям сплетен разные места, где будто бы собирался охотиться. К ужину весь двор обсуждал одно из них.

«И что он сделал?»

— Перестал приглашать на охоту того, кому назвал именно это место.

Павел посмотрел на три имени, лежавшие перед ним на листе. Старый придворный трюк не давал готового решения, но подсказывал форму.

— Пока никого. У нас есть три места, через которые могла уйти весть: бумаги, люди у ворот и конюшня. Бонне, де Вилькье и де Фонтен стоят каждый возле своего пути. Если по каждому пути пустить свою ложную примету, можно посмотреть, какая выйдет наружу.

Генрих нахмурился.

— То есть даже если отзовётся дорога де Фонтена, это ещё не значит, что виновен он.

— Именно. Это будет означать только, что искать надо в его кругу.

— Мне всё меньше нравится твоя привычка отнимать у меня простых виноватых.

— Зато потом, может быть, останется настоящий.

Генрих коротко усмехнулся.

— Хорошо. Рассказывай про свои три дороги.

Прежде чем Павел продолжил, Генрих сам открыл дверь, велел слуге и двум стражникам отойти к лестнице и никого не пропускать по галерее. Затем убедился, что маленький боковой кабинет пуст, и плотно закрыл дверь в галерею.

— Теперь говори.

— Просто вызвать троих и каждому сообщить разную тайну нельзя, — сказал Павел. — Мы ведь хотим проверить не только Бонне, де Вилькье и де Фонтена, а три обычных пути, по которым проходит королевское поручение: бумаги, ворота и конюшню. Значит, каждый должен получить такое распоряжение, которое естественно входит в его обязанности и которое заставит его обратиться ровно к одному нужному подчинённому.

Генрих прищурился.

— Ты нарочно расширяешь круг?

— На одно звено. Иначе мы проверим троих людей, а не три службы. Если кто-то обнаружит знание одной из примет, получим направление для проверки. Где именно её услышали и кто передал дальше, придётся выяснять отдельно.

Король несколько мгновений размышлял.

— Хорошо. Де Вилькье.

— Всем троим скажи одно и то же: утром ты можешь отправить меня и моих людей на несколько дней с одним из трёх срочных поручений — в Амбуаз, Лош или Шинон, — но решение примешь только ночью. Поэтому дом будет готовиться к настоящему отъезду, с поклажей и запасом овса. Если выберешь Амбуаз, де Вилькье должен назначить одного надёжного сержанта у внутренних ворот. Скажи, что на восточной дороге видели вооружённых бродяг и опасный отрезок начинается за старым каменным крестом, примерно в полутора лье от города. После подтверждения сержант возьмёт второго вооружённого человека, выйдет до рассвета и встретит нас у креста. До подтверждения он остаётся у ворот, второго не выбирает и о кресте никому не говорит.

— Значит, про крест будут знать четверо: ты, я, де Вилькье и один сержант у ворот.

— Да. Этого достаточно, чтобы проверить путь, но не распустить слух по всему караулу.

— Имя сержанта де Вилькье назовёт мне сразу, — сказал Генрих. — Не завтра, когда мы спросим, а сегодня, прежде чем выйдет из этой комнаты.

Павел кивнул.

— И Бонне с де Фонтеном сделают то же самое. Иначе после утечки каждый сможет указать на первого попавшегося подчинённого.

— Имена запишу я сам. Три отдельных листка, три печати. Бонне к ним не прикоснётся.

— Бонне?

— Он работает с бумагами. Если поручение будет в Лош, скажи, что мне понадобится пакет для одного из королевских магистратов. Чтобы я не ждал, пока его допишут в Плесси, один доверенный писец должен будет вынести пакет к придорожной часовне. Пусть приготовит бумагу, шнур и воск, но пока ничего не пишет, не запечатывает и гонца не посылает.

Генрих усмехнулся.

— После Бернье мне особенно нравится часть про «гонца не посылать».

— Мне тоже.

— А де Фонтен?

— Он отвечает за сменных лошадей. Значит, Шинон.

Шико сразу отозвался:

— За западной заставой, дальше старого виноградника, есть старая известковая печь. Половина стены обвалилась.

— И дорога там не пустая, — добавил Шико. — На рассвете от западных постоялых дворов ведут лошадей к виноградникам.

Павел уточнил место у Генриха.

— Знаю, — кивнул король.

— Тогда скажи де Фонтену, что, если выберешь шинонскую дорогу, возле этой печи меня должен ждать лёгкий королевский конь, приученный к быстрой дороге.

Генрих покачал головой.

— У твоего дома уже стоят два запасных коня. Почему ты не возьмёшь одного из них?

Павел не ответил сразу.

Шико произнёс с неприятным удовольствием:

— Потому что ты придумал красивую примету и забыл собственных лошадей.

«Спасибо».

— Всегда рад.

— Для обычной смены один из запасных действительно подошёл бы, — признал Павел. — Значит, обычная смена не годится. Если выберешь Шинон, скажи, что тебе нужен я сам раньше остального отряда. У печи я пересяду на лёгкого королевского коня и поеду вперёд. Первую лошадь оставлю своим вместе с запасными: они пойдут следом с поклажей. Это надёжные дорожные кони, но ни один не отобран для быстрой скачки до Шинона.

— Почему не привести быстрого коня к твоему дому? — спросил Генрих.

— Сам конь дороги не назовёт, но его появление выдаст, что ты выбрал спешное поручение и я отделюсь от остальных. После поддельного письма никого не удивит, что эту часть приказа ты скроешь даже от моих слуг до выезда. До печи мы едем все вместе обычным шагом, там я отделяюсь и спешу в Шинон.

— Теперь поверят, — согласился Генрих. — И коня у печи можно держать в стороне от дороги.

Шико тут же вмешался:

— Нет. Так ты проверишь самого де Фонтена, а не конюшню. Он не станет собственными руками выбирать тебе коня и чистить ему копыта.

Павел на мгновение замолчал.

«Верно».

Генрих поднял бровь.

— Что?

— Лучше иначе. Пусть де Фонтен выберет одного конюшего, которому доверяет. Тот заранее подберёт лёгкого быстрого коня и будет знать, куда вести его, если ночью придёт подтверждение. Но до второго приказа конь остаётся в стойле.

Генрих постучал пальцами по столу.

— Значит, о каждом служебном приготовлении будут знать четверо: ты и я — общие для всех трёх, затем начальник службы и один названный заранее подчинённый.

— Да. Наблюдатель станет пятым, но узнает только место. Он не будет знать ни службы, ни приготовленной вещи, ни остальных посвящённых. И если заметит, что за ним идут, к месту не пойдёт. Но важно другое: каждая ложная примета пройдёт по своему обычному служебному пути. Если Мельник получает сведения из канцелярии, наружу должна выйти часовня. Если через людей у ворот — каменный крест. Если через конюшню — старая печь.

— А если место выдаст один из твоих наблюдателей?

Павел помолчал.

— Тогда чистой проверки не получится. Я доверяю им достаточно, чтобы рискнуть, но не настолько, чтобы один чужой человек у креста или печи стал для кого-нибудь приговором. Поэтому мои люди не узнают, чего именно ждут, а любой отклик даст нам только направление для дальнейшей проверки.

— А если он получает сведения сразу из двух мест? Или из всех трёх? Ты сам только что сказал, что его люди умеют складывать куски.

Павел кивнул.

— Поэтому это будут не три версии одной поездки, а три возможных поручения. Ты каждому прямо скажешь, что ещё выбираешь между ними и окончательное решение примешь ночью. Тогда даже человек, услышавший все три приметы, увидит не противоречие, а приготовления на случай любого приказа. Он не поймёт, что каждая подробность служит меткой.

Генрих медленно кивнул.

— Амбуаз — опасная дорога и охрана. Лош — пакет для магистрата. Шинон — быстрая скачка впереди отряда и особый конь. Три разных поручения, каждое со своей обычной надобностью.

— Именно. И каждый занимается только тем, чем занимался бы при настоящем приказе.

— Назови всем троим и срок, — добавил Павел. — Если придёт подтверждение, охрана, пакет или конь должны ждать на месте к открытию городских ворот и ещё час после него. Позже никто меня там не ждёт: не успел выехать — получу новое распоряжение.

— А твои люди?

— Им велю оставаться с запасом, до середины утра. За городом они не узнают точную минуту открытия ворот. Объясню, по какому положению солнца уходить; если будет пасмурно и начнут сомневаться, пусть задержатся дольше. Их время потом не будем выдавать за точное.

Шико тут же разложил дороги в памяти Павла: Амбуаз лежал к востоку, вдоль Луары, Лош — юго-восточнее, Шинон — на запад. Перепутать места наблюдения было невозможно.

— Значит, если Мельник узнает обо всех трёх приготовлениях, — сказал Генрих, — он решит, что я всё ещё выбираю поручение, а не проверяю своих людей.

— Да. В этом и весь обман.

— И никто не двинется к этим местам без второго приказа.

— Никто из твоих.

— Тогда зачем человек Мельника вообще туда поедет?

Вопрос был разумным, и Павел не стал делать вид, будто ответ очевиден.

— Может и не поехать. Тогда мы ничего не узнаем. Это только первая проба, а не суд. Но если сеть привыкла работать на опережение, она может заранее поставить глаза у одного из мест, чтобы не пропустить исполнение. После истории с ложным письмом я бы не рассчитывал, что Мельник терпеливо ждёт до последней минуты.

— А если кто-то появится?

— Само появление ещё ничего не докажет. Поэтому наблюдатели должны смотреть не на лица, которые им не нравятся, а на поступки. Проехал человек мимо — ничего. Вернулся, ищет именно крест, часовню или печь, ждёт людей, бумаги или лошадь, задаёт вопросы о нашей примете — вот тогда появляется след.

— Двое вооружённых людей у креста.

— Да.

— Пакет у часовни.

— Да.

— Свежий конь у печи.

— Именно.

— А если никто не появится?

— Тогда ни Бонне, ни де Вилькье, ни де Фонтен не станут от этого невиновными. Позже придётся устроить вторую проверку — уже с настоящим подтверждением и людьми, которых мы сами поставим на дороги.

— Но зачем сообщать им точные места до того, как я выберу дорогу?

— Потому что подтверждение может прийти среди ночи. В нём должна быть названа только выбранная дорога; времени снова собирать людей и объяснять, где ждать, уже не останется. Всё остальное каждый подготовит заранее.

Генрих медленно улыбнулся.

— Вот теперь мне нравится.

— Мне понравится, если удастся.

— Ты совершенно испортил искусство радоваться заранее.

— Это одна из немногих моих новых добродетелей.

Шико фыркнул:

— Не преувеличивай.

Генрих некоторое время обдумывал услышанное.

— Говорить с ними где? — спросил он наконец.

— Здесь. По одному. С промежутком.

— За дверью будет стража.

— Пусть стоит достаточно далеко, чтобы не слышать.

Генрих раздражённо посмотрел.

— Я всё-таки король, Шико.

— Поэтому подслушивать тебя выгоднее всех остальных.

Несколько секунд Генрих сохранял серьёзное лицо, потом коротко рассмеялся.

— Хорошо.

— И каждому скажи: только один необходимый подчинённый. Его имя они называют тебе сразу, прежде чем уйдут. Ему — ни слова дальше. Между собой начальникам тоже нечего согласовывать: выбранную дорогу ты назовёшь сам. До следующего полудня никто больше знать не должен.

— Прикажу.

— И после отмены проверь, остались ли на местах сержант, писец и конюший. Не только с их слов. Если кто-нибудь всё-таки послал человека заранее, нам нужно это знать, прежде чем примем своего за чужого.

— Через Лароша, — сказал Генрих. — Без твоих примет. Для такой проверки достаточно узнать, кто отлучался и кто давал поручения.

— Кто будет смотреть дороги?

— Жан, Жак и Капрал. Каждый только свою. Никто не узнает ни через чью службу прошла примета, ни что именно должен искать человек Мельника.

— Почему?

— Чтобы не начали видеть виновного раньше фактов.

Король бросил на него быстрый взгляд.

— Ты это про себя?

— В том числе.

— Разумно.

— Если мои люди не доберутся до мест, я этого не узнаю. Проверять не стану, иначе понадобится новая связь и новые люди.

— Значит, рискнём.

— Да.

— А ты?

— Подготовлю дом к настоящему отъезду. Все девять лошадей, поклажа, овёс — всё так, чтобы любой наблюдатель решил, что утром мы действительно уходим.

— Это и будет подтверждением для Мельника?

— Не подтверждением — толчком. Человек у моего дома увидит приготовления, но не узнает выбранной дороги. Если у Мельника есть одна примета, он может послать глаза к одному месту. Если знает все три, ему придётся либо ждать, либо наблюдать за всеми. В обоих случаях три приготовленных пути не противоречат друг другу.

— Тогда через час после открытия ворот мой человек приезжает и при всех тебя задерживает. Если кто-то ждал на дороге, назначенный срок к этому времени уже истечёт.

— Не обычный гонец. Если наблюдатель у дома уйдёт после отмены, за ним надо будет проследить.

— Тем же человеком — нет, — сказал Генрих. — Наблюдатель только что увидит его лицо и приметный плащ. Пока посланец будет оставлять коня и переодеваться, тот, за кем надо идти, исчезнет.

Павел кивнул. Возражать было нечего.

— Тогда Ларош даст ещё троих, — продолжил король. — Один приедет с отменой и после этого вернётся в Плесси, не меняя дороги. Двое в простой одежде займут улицу ещё до рассвета. Первый будет смотреть, кто следит за твоими воротами, второй — держать первого в поле зрения. Как они передают друг другу человека, Ларош объяснит им сам. И пусть второй идёт за первым, а не ждёт за углом, который наш незнакомец может вообще не выбрать.

— Именно.

— Значит, посланец скажет при всех, что король снова передумал, — подвёл итог Павел. — Поверят?

Генрих сухо усмехнулся.

— Даже слишком легко.

О детях Павел заговорил уже перед уходом.

До этого он мог говорить о печатях, гонцах и ложных дорогах почти спокойно. Стоило Генриху спросить:

— А Луи и Катрин?

Павел обнаружил, что пальцы слишком сильно сжали резной край кресла.

Он разжал руку.

Шико молчал, и это молчание было тяжелее любой реплики.

— Первое предупреждение мы отправили ещё с дороги, — сказал Павел. — Оно должно было дойти.

— «Должно было»?

— После того, что произошло с письмом, мне этого мало.

Перед внутренним взглядом всплыло чужое воспоминание. Катрин сидела у окна с книгой и смотрела на отца поверх страницы тем самым взглядом, который заранее обещал неудобный вопрос. Луи сердился, когда его называли мальчиком, и старательно держался так, словно уже давно перестал им быть.

Павел почувствовал не воспоминание Шико, а собственный страх. Если ошибиться здесь, второго опыта не будет.

— Нужен второй путь, — сказал он. — Не через королевскую службу. Поддельное письмо вышло отсюда, и посылать следом ещё одного твоего человека — значит снова довериться тому же двору.

Генрих не обиделся. Только медленно кивнул.

— Что тебе нужно?

— Деньги на свежего коня с частного постоялого двора. Есть человек, который передаст предупреждение по частному делу, без твоих гонцов и писцов.

— Надёжный?

Шико напомнил о двух прежних поручениях. Торговец исполнил оба и даже спустя годы не пытался при посторонних показать, насколько близко знаком с королевским шутом.

— Прежде не подводил.

— Охранный лист?

— Не нужен. У него есть купеческие бумаги, а из города он выйдет после открытия ворот. Новое имя в твоей канцелярии только оставит лишний след.

— Деньги получишь, — сказал Генрих. — Что ещё?

— Чтобы никто при дворе не расспрашивал, кого я послал и куда.

Генрих посмотрел на него, затем кивнул. Ни имени посыльного, ни способа передачи предупреждения он больше не спрашивал.

Только теперь Шико назвал Павлу имя: Мартен Бриссо, торговец кожей. Всё остальное следовало обсудить с ним наедине.

— Хорошо.

— Если первое предупреждение уже дошло, второе ничего не испортит. Если нет, оно может дать им время уйти.

Генрих отвернулся к окну.

Потом добавил тише:

— В последнее время я слишком часто узнаю, что кому-то не хватило нескольких часов.

В комнате стало тихо.

Перед Павлом снова оказался не только король, но и человек, который слишком хорошо знал цену опоздания.

Шико тоже молчал.

Когда Павел поднялся, Генрих остановил его.

— Подожди.

Он достал две игральные кости.

Шико расхохотался.

«Что?»

— Двенадцать экю.

«Какие ещё двенадцать экю?»

— Он мне проиграл.

Генрих покатал кости между пальцами.

— Ты всё ещё утверждаешь, что я должен тебе двенадцать экю?

Шико немедленно сказал:

— Разумеется.

Павел повторил:

— Разумеется.

— Я ничего тебе не должен.

— Тогда зачем ты сделал этот долг условленными словами?

— Потому что ты двадцать лет утверждаешь, будто тот бросок считался.

Шико возмутился:

— Он показал шесть!

— Кость показала шесть.

— На полу.

— Но показала.

— После того как слетела со стола.

Шико заметил:

— Стол был слишком мал.

Павел едва удержался от улыбки.

Генрих указал на него костью.

— Вот именно поэтому эта фраза и подходит. Настоящий Шико скорее забудет собственный день рождения, чем эти двенадцать экю.

— Значит, долг всё-таки есть.

— Нет.

— Я передам это своему кошельку.

— У тебя никогда не было денег в кошельке.

— Теперь у меня есть Жак.

Генрих нахмурился.

— Кто такой Жак?

Павел подумал.

— Человек, который способен услышать звон потерянного су через две закрытые двери.

Король улыбнулся.

— Приведи его как-нибудь.

«Ни за что», — одновременно подумали Павел и Шико.

Вернувшись в Тур, Павел первым делом отвёл Жана в сторону.

— Того мальчишку с кожаной сумкой помнишь?

Воробей даже обиделся.

— Я ещё не настолько стар.

— Найди его.

— Брать?

— Нет.

— Поговорить?

— Тоже нет. Только покажешь человеку Генриха.

Жан скривился.

— Самое интересное опять достанется другому.

— Тебе сегодня достанется другое.

Жан начал поиски с городского служебного двора при королевских конюшнях: посыльного, связанного с королевскими людьми, стоило поискать там. Меньше чем через час он узнал лицо среди десятков слуг, мальчишек на побегушках и конюших. Кожаная сумка была при мальчишке, но что лежало внутри, издали было не видно.

Жан не подошёл к нему, а только издали указал на него неприметному человеку, присланному из Плесси.

— Этот?

— Этот.

— Уверен?

— Если я через три дня начну забывать лица, можешь сразу искать мне место при церкви.

— Что мне делать?

— Мне — ничего. Это господин д’Англере велел тебе смотреть.

Человек Генриха недовольно покосился на него.

Жан ухмыльнулся и ушёл.

Теперь за мальчишкой с кожаной сумкой должен был смотреть человек, который не знал ни содержания записки, ни того, почему именно этот посыльный заинтересовал короля. Если тот снова пойдёт с поручением, за ним последуют; если встретится с кем-то знакомым Бернье, две линии впервые сойдутся.

Прежде чем остаться, человек Генриха обошёл двор и выбрал место, откуда видел и главные ворота, и узкий боковой выход в соседний переулок. Ларош обещал прислать сменщика к ночи.

После этого Жан получил второе поручение.

При слугах Павел велел ему осмотреть восточную заставу и дорогу за ней. Воробей ушёл открыто, а спустя час вернулся к дому через служебный проход.

Павел провёл его в маленькую комнату над конюшней, проверил лестницу и закрыл дверь. Окно выходило на глухую стену соседнего дома. Все настоящие поручения он собирался давать только здесь и по одному.

— Теперь по-настоящему, — сказал Павел.

— Наконец-то.

— На амбуазской дороге, примерно в полутора лье от города, стоит старый каменный крест. За ним старый проезд и полуразвалившийся сарай.

— Знаю.

— Наблюдаешь всю ночь и до середины утра. Ворота от креста не видны; время считай по солнцу, не по первой встреченной телеге. Если небо закроет и не будешь уверен, задержись подольше.

— Кого?

— Не знаю. И не хочу, чтобы ты знал, кого тебе полагается увидеть. Если кто-нибудь проявит слишком большой интерес к кресту или сараю, запомни всё, что он сделает. Особенно если явно кого-то ждёт.

Жан улыбнулся.

— Вот теперь нравится.

— Никого не брать. Если ничего не случится, досидишь до срока. Если человек действительно насторожит тебя и уйдёт раньше, можешь идти следом, но не показывайся. Тогда скажешь мне, с какого времени крест остался без наблюдения.

— Даже если человек сам скажет, что служит Мельнику?

— Тогда постарайся запомнить его особенно хорошо.

— А на других дорогах?

— Для тебя других дорог нет.

Улыбка исчезла.

— Понял.

— И ещё: если по дороге к заставе заметишь, что за тобой идут, к кресту не иди. Вернёшься на людную улицу и доложишь, что наблюдение сорвалось.

— Это я тоже понял.

Жаку досталась дорога на Лош.

Для слуг он отправился на рынок искать овёс.

— Вот это я называю настоящим делом.

— Овёс действительно посмотри.

— Значит, в этом городе ещё есть справедливость.

Позже, вернувшись через соседний двор, Жак получил настоящее поручение в той же закрытой комнате над конюшней. Придорожная часовня находилась достаточно близко, чтобы дойти до неё пешком засветло и занять место до вечерней темноты.

— Смотри на часовню и дорогу, — сказал Павел. — Я не скажу, что там должно произойти. Тот, кто заранее ждёт нужного зрелища, слишком легко его придумывает. Запоминай только людей, которые возвращаются, прячутся, ждут или задают вопросы о месте.

— Всю ночь?

— Всю ночь и до середины утра. Срок прикинешь по солнцу; если будет пасмурно, лучше задержись. Если раньше уйдёт человек, за которым, по-твоему, стоит проследить, иди. Только запомни, когда оставил часовню: о том, что случилось после, мы уже ничего не узнаем.

— А если следом пойдут за мной?

— Тогда к часовне не подходишь. Ни одна проверка не стоит того, чтобы самому привести туда чужие глаза.

Жак тяжело вздохнул.

— Если ничего не случится, я потребую надбавку.

— За что?

— За скуку.

Капрал сидел во дворе с кружкой вина и выглядел человеком, уже выполнившим всё, чего от него мог требовать этот день.

Павел подозвал его.

— Дай угадаю. Мне тоже куда-то идти.

— Сначала в трактир.

Капрал посмотрел на кружку.

— Пока поручение разумное.

Павел дождался, пока проходивший через двор слуга скроется в доме, и отвёл Капрала в комнату над конюшней. Только закрыв дверь, продолжил:

— Посидишь, поговоришь. Посмотришь, не держится ли за тобой кто-нибудь от дома. Потом выйдешь через задний двор и наймёшь у хозяина неприметную лошадь. Свою оставишь здесь: на рассвете все девять должны стоять у нас во дворе.

— Дальше?

— По шинонской дороге, примерно в половине лье от города, за старым виноградником стоит заброшенная известковая печь.

Капрал вспомнил.

— Половина стены рухнула?

— Она.

— Кого ждать?

— Никого.

Капрал обиженно посмотрел.

— Ты мог хотя бы придумать мне врага.

— Если всё удастся, он сам придёт.

— Что будет искать?

— Этого я тебе не скажу.

Капрал на мгновение замер, потом медленно улыбнулся.

— Значит, боишься, что я начну находить то, что ты велел искать.

— Именно. Просто проезжает человек — не трогаешь. Вернулся, спешился, осматривает печь, прячет коня или ждёт кого-то со стороны Тура — запоминаешь. Разговоры, лица, одежду, лошадей — всё. Но выводы будешь делать после.

— Брать?

— Нет.

— И следом не идти?

— Если человек покажется тебе важнее пустой печи, иди следом. Иначе оставайся до середины утра. По солнцу прикинешь; засомневаешься — задержись подольше. Когда вернёшься, прежде всего скажешь, в какое время оставил место. И не меняй один след на собственную шею.

Капрал покачал головой.

— Всё-таки ты стал скучным.

— Поэтому ты ещё жив.

Капрал посмотрел на него внимательнее.

— Ты и вправду стал другим.

Потом улыбнулся и поднял кружку.

— Но это было хорошо сказано.

Позже, уже при слугах, он объявил:

— Пойду проверю, умеют ли в Туре наливать вино.

— Возвращайся к ночи.

— Если умеют, ничего не обещаю.

Слуги засмеялись.

К вечеру троих в доме уже не было, а их лошади остались в конюшне. Вечерний звон ещё не был последним, после которого запирали городские ворота. После разговора с королём каждый вызванный ещё успевал лично передать распоряжение названному подчинённому. У человека, связанного с Мельником, оставалось бы такое же время, чтобы отправить весть дальше.

Павел не посылал Генриху никаких подтверждений. Ему не нравилось не знать, добрались ли люди до своих мест, но любой способ выяснить это означал бы ещё одного посыльного и ещё одну возможность для чужих глаз.

Пришлось принять риск.

После вечернего звона Генрих должен был поочерёдно вызвать троих: поручить де Вилькье назначить одного надёжного сержанта у внутренних ворот и объяснить тому, что после подтверждения он возьмёт второго вооружённого человека и встретит д’Англере у старого креста; велеть Бонне выбрать одного доверенного писца для возможной передачи пакета возле часовни; приказать де Фонтену поручить одному конюшему лёгкого быстрого коня, которого после подтверждения выведут к старой печи. Прежде чем отпустить каждого, Генрих должен был собственноручно записать имя выбранного подчинённого и запечатать листок.

На этом приготовления остановятся. Никто не поедет к кресту, не понесёт пакет и не выведет коня без второго приказа.

Второго приказа не будет.

Павел распорядился готовиться к отъезду всерьёз.

Седельные ремни проверили. Мешки вынесли во двор. Овёс отмерили на утро. Подковы и инструмент сложили так, чтобы ничего не искать затемно.

Дом не опустошали и тяжёлых сундуков не выносили: собирали ровно столько, сколько понадобилось бы шести людям на несколько дней. Для любого из трёх королевских поручений этого было достаточно, и подготовка не выглядела ни поспешным бегством, ни короткой прогулкой.

Рене занялась одеждой и поклажей.

Пьер вместе с конюшим осмотрел всех девять лошадей, особенно своего тёмно-гнедого. Он провёл ладонью вдоль подпруги, проверил пряжку и потянул ремень.

— Ты её уже проверял, — заметил Павел.

— Проверял.

— И совсем недавно.

Пьер ещё раз посмотрел на пряжку.

— Конь от этого хуже себя чувствовать не станет.

Павел хотел возразить, но передумал. Из всех привычек Пьера эта была далеко не самой опасной.

При слугах он несколько раз спросил о Жане, Жаке и Капрале.

— Если вернутся после рассвета, будут сами объяснять, где их носило.

Их лошади стояли в конюшне, поэтому отсутствие троих выглядело вполне естественно.

Рене дождалась, когда слуга уйдёт.

— Даже я не знаю, куда мы якобы едем?

— Нет.

— Удобно.

— Для меня — да.

— Для жены меньше.

Павел улыбнулся.

— Тебе другое поручение. Смотри на улицу. Если кто-то появляется слишком часто или начинает считать наших лошадей, запомни.

Рене несколько секунд смотрела на него.

— Ты боишься.

Раньше он бы автоматически ответил «нет».

Теперь сказал:

— Да.

Она явно не ожидала.

Потом просто кивнула.

— Хорошо.

Шико тихо заметил:

— Осторожнее. Скоро вы начнёте разговаривать как взрослые люди.

«Не порть».

— Я стараюсь.

Ещё днём Павел нанял посыльного и отправил его на кожевенный рынок. Тому велели найти Мартена Бриссо и передать, что господину д’Англере к вечеру нужны образцы подпружных ремней для девяти лошадей. Слова о старом долге посыльный должен был добавить только наедине. Шико уверял, что Мартен поймёт и обычный предлог, и настоящий зов.

Вечером Мартен появился не у главных ворот, а в служебном проходе за домом. До этого он сделал круг по двум соседним улицам и убедился, что за ним никто не держится. На плече лежала связка ремней и поводьев; для слуг он был всего лишь торговцем, которого позвали проверить сбрую перед дальней дорогой.

Павел принял его в пустой кладовой возле конюшни. Это был пожилой торговец кожей, которого Шико прежде дважды использовал для частных поручений. При дворе он никогда не служил, людей Генриха не знал и собирался утром ехать в сторону Вандома по собственным делам. Нужная деревня лежала в стороне от той же дороги, поэтому небольшой крюк не менял его обычного пути. Свежего коня Мартен сам нанял под предлогом обычной торговой поездки у знакомого хозяина маленького постоялого двора за городской стеной; ни в Плесси, ни к дому д’Англере за лошадью обращаться не пришлось. При Мартене оставались купеческие бумаги, полученные задолго до появления д’Англере в Туре; никакого нового королевского листа на его имя не существовало.

Павел назвал ему деревню, дом, где следовало спросить нужного человека, его имя и одну фразу:

— «Старый виноградник заболел».

Мартен повторил её, чтобы не ошибиться.

Для него это оставалось странной фразой о чужом винограднике. Павел, со слов Шико, знал её смысл: детям следовало немедленно оставить нынешнее убежище. Получатель предупреждения должен был вызвать проводника, которому одному было известно новое место. Мартену знать этого не требовалось.

— Ничего больше?

— Ничего.

— Если человека нет?

— Возвращаешься.

— А если замечу, что за мной идут?

— К дому не подходишь.

Мартен кивнул.

— За это ты мне когда-то обещал не деньги, а услугу.

Шико тихо произнёс:

— И он до сих пор помнит. Неприятно честный человек.

— После возвращения получишь и услугу, и деньги, — сказал Павел.

— Тогда постараюсь вернуться дважды.

Мартен спрятал улыбку в седых усах и ушёл через соседний двор, пройдя к другой улице под навесом кожевенной мастерской. Ночевать он должен был у знакомого кожевника и до самого отъезда к дому д’Англере больше не возвращаться.

Рене некоторое время смотрела ему вслед. Потом медленно положила на стол рубаху, которую складывала, и несколько мгновений не двигалась.

— Это для детей?

— Да.

— Первое предупреждение могло не дойти?

— Могло.

— Кто идёт сейчас?

— Мой старый поверенный. К королевской службе он отношения не имеет и не знает, кого именно предупреждает.

— Его знают возле Вандома как твоего человека?

— Насколько мне известно, нет.

Рене помолчала.

— А если и этот не дойдёт?

Вопрос был простым и оттого особенно тяжёлым.

— Тогда будем искать другой путь.

— Но времени может уже не быть.

Павел ничего не ответил.

Рене посмотрела на него и снова взяла рубаху.

— Хорошо. Тогда пусть этот дойдёт.

И продолжила складывать одежду.

За несколько часов до рассвета подняли конюшего.

Во дворе зашуршала солома, звякнули удила. Стали выводить лошадей и крепить поклажу.

Одна створка ворот почти всё время оставалась приоткрытой. С улицы было видно достаточно, чтобы человек, наблюдавший за домом, решил: д’Англере собирается уехать.

Рене дважды прошла возле окна.

На третий раз сказала:

— Не смотри сразу.

Павел продолжил застёгивать перевязь.

— Что?

— Человек напротив. Видела его раньше вечером.

— Тот же?

— Думаю.

— Что делает?

— Ничего. Но оттуда видит ворота.

— Всё время стоял там?

— Нет. Когда начали выводить первых лошадей, на несколько минут ушёл в сторону западной улицы. Потом вернулся на прежнее место.

Если человек действительно следил за домом, нескольких минут хватило, чтобы передать весть. Но кому и о чём — Павел пока не знал.

Павел не подошёл к окну.

Позже прошёл мимо и на секунду посмотрел наружу.

Тёмный плащ, обычная шапка, ничем не примечательное лицо. Человек мог наблюдать за домом, мог ждать знакомого или вообще не иметь к ним отношения.

— Запомни, — тихо сказал Павел. — Но сама за ним не ходи.

— Уже. Левое плечо ниже правого, на рукаве светлая заплата.

Павел не знал, успели ли люди Лароша занять улицу и заметили ли уход незнакомца. Все трое, кого он сам мог бы послать следом, сейчас находились на разных дорогах.

Одного совпадения было мало.

Но оставлять его совсем без внимания было глупо.

Едва на рассвете открылись городские ворота, Мартен вышел из переулка возле кожевенной мастерской и покинул Тур. За стеной его уже ждал свежий конь; вскоре посыльный ехал по дороге на Вандом.

К этому времени все девять лошадей стояли готовыми.

Жана, Жака и Капрала ещё не было.

Павел достаточно громко спросил:

— Эти трое не вернулись?

— Нет, господин.

Он выругался.

Шико одобрительно сказал:

— Я почти поверил.

«Хорошие учителя».

— Наконец признание.

Ожидание затянулось. Павел дважды велел слуге сходить к калитке и посмотреть, не возвращаются ли гуляки, а потом сам прошёл через двор, достаточно сердитый уже без всякого притворства. Лошадей держали готовыми, люди ждали, и ничего не происходило.

Примерно через час после открытия городских ворот во двор въехал королевский посланец. Как и условились, это был один из людей Лароша, сегодня ничем не отличавшийся от обычного дворцового гонца.

— Господину д’Англере велено задержаться до нового распоряжения Его Величества.

Павел позволил себе раздражение человека, которого подняли затемно зря.

— Разумеется. Его Величество особенно любит вспоминать о таких вещах после того, как все уже одеты.

Посланец невольно улыбнулся.

— Мне велено передать только это.

Он шагнул ближе и закончил уже шёпотом:

— И напомнить, что кость, упавшая со стола, не считается.

Шико немедленно возмутился, но Павел теперь знал: приказ действительно пришёл от Генриха.

— Тогда свою часть бедствия вы уже исполнили.

Павел подошёл ближе, словно собирался добавить ещё одну колкость.

— Напротив человек в тёмном плаще, — произнёс он едва слышно. — Левое плечо ниже, на рукаве светлая заплата. Не смотри. Люди Лароша уже на местах?

— Один у лавки в конце улицы, второй держит его в поле зрения, — так же тихо ответил посланец. — Человека напротив они заметили ещё до моего приезда. Я уеду прямо в Плесси, а они останутся.

— Доложите только королю.

Посланец не изменился в лице.

— Разумеется, господин. Буду особенно сожалеть, что разбудил вас зря.

После его отъезда Павел велел лошадей не рассёдлывать.

Если за домом следили, всё выглядело правильно.

Жан вернулся первым, когда утро уже было в разгаре.

Грязный, злой от недосыпа и явно недовольный результатом.

— Рассказывай.

— К месту пришёл заранее. Нашёл укрытие за изгородью. До полуночи ничего. Потом проехали двое. Перед рассветом появились ещё двое со стороны Тура. Где ночевали и откуда выехали, не знаю.

— Что сделали?

— Проехали мимо, потом вернулись.

— Дальше?

— Один спешился, прошёл к сараю, осмотрел старый проезд. Вернулся к товарищу. После этого оба минут пятнадцать стояли и смотрели в сторону Тура.

— С кем-нибудь говорили?

— Нет.

— Про двух вооружённых людей спрашивали?

— Нет.

— Потом?

— Уехали обратно.

— Ты пошёл за ними?

— Нет. В темноте не разглядел лиц, а они были верхом. Пока выбирался бы из-за изгороди, потерял бы обоих. Остался у креста до назначенного срока. Больше никто там не задерживался.

Павел помолчал.

— Если бы ты не знал о нашей затее, обратил бы на них внимание?

Жан тоже задумался.

— Наверное, нет.

Ответ понравился Павлу больше всех предыдущих.

— Вот это важно.

— То есть я всю ночь просидел ради того, чтобы сказать, что ничего не знаю?

— Почти.

Жан мрачно посмотрел на него.

— Ненавижу твою новую мудрость.

— Я тоже не всегда от неё в восторге.

Пока, однако, Павел не мог исключить самое простое: де Вилькье или назначенный им сержант могли неверно понять приказ и послать к кресту своих людей раньше подтверждения. Прежде чем считать двух всадников чужим откликом, следовало узнать у Генриха, оставался ли сержант всю ночь у ворот.

Амбуаз оставался неприятным совпадением, но пока только совпадением.

Жак вернулся через час.

— В следующий раз, когда тебе понадобится всю ночь смотреть на часовню, отправь священника.

— Что было?

— Телега. Трое пеших. Под утро всадник.

Павел поднял глаза.

— Остановился?

— Да. Зашёл в часовню.

— Потом?

— Вышел, ушёл за ограду по нужде и поехал дальше.

Павел усмехнулся.

— Всё?

— Ещё собака.

— Что делала?

— Спала.

— Очень подозрительно.

Жак посмотрел на него с такой усталостью, что Павел решил не продолжать.

— Никто не спрашивал про гонца?

— Нет.

— Про бумаги?

— Нет.

— Не ждал?

— Нет.

Павел кивнул.

— Значит, на лошской дороге ничего заметного.

— Я мог сказать это до заката и спокойно поспать.

— Тогда мы бы не знали, что он молчит.

Жак тяжело вздохнул.

— Ты умеешь дорого покупать отсутствие сведений.

На этом шутки закончились.

---

Капрал вернулся последним.

Он вошёл без обычной улыбки, и Павел заметил это сразу.

— Было что-то?

— Было.

Жан и Жак повернулись.

Павел поднял руку.

— Потом. Сначала один.

Они вышли.

Капрал сел.

— К печи приехал ещё засветло. Нанятую кобылу оставил в лощине у дороги на Тур, а дальше пошёл пешком. Нашёл место в кустах. Видно и развалины, и дорогу.

— Дальше.

— Ночь тихая. Под утро появился один человек со стороны Тура. От самой стены он ехал или от постоялых дворов за нею, я не видел.

— Что сделал?

— Проехал мимо.

Капрал помолчал.

— Потом вернулся.

Пальцы Павла на краю стола невольно напряглись.

— Дальше.

— Второй раз ехал медленнее. Посмотрел на печь и проехал дальше. Через некоторое время конь остановился за поворотом, а человек вернулся пешком через виноградник.

— К печи?

— Прямо к ней. Осмотрел развалины, заглянул за стену и прошёл туда, где можно было бы спрятать лошадь от дороги. Потом поднялся выше и сел в кустах так, чтобы видеть дорогу из Тура.

— Сколько ждал?

— До первого разговора — около получаса. Но после него остался ещё. Солнце уже поднялось, когда он наконец уехал.

— С кем-нибудь говорил?

— Сначала нет. Мимо прошёл человек с ослом, вёз хворост. Незнакомец даже головы не поднял. Потом крестьянин провёл под уздцы неосёдланную серую кобылу. На неё он посмотрел, но из кустов не вышел. А уже после со стороны Тура появился мальчишка при лошади. На поясе — скребница и копытный крючок, в руке — повод осёдланного гнедого. Издали — обычный конюшенный служка.

— И тогда?

— Тогда незнакомец вышел из кустов и поднял руку. Подошёл к лошади, положил ладонь на край седла и спросил: «Для господина д’Англере?» Мальчишка мотнул головой. Незнакомец посмотрел на вышитый на рукаве кувшин и уже тогда спросил, из чьей тот конюшни.

— Моё имя назвал? Именно д’Англере?

— Именно. Я потому и запомнил весь разговор. До того думал, что он присматривает чужого коня, чтобы украсть.

— А мальчишка?

— Сказал, что служит у трактирщика возле западных ворот и ведёт коня хозяину виноградника. Незнакомец спросил дорогу, словно ради этого и остановил его, потом пропустил и снова ушёл в кусты.

Павел почувствовал, как похолодели пальцы.

Капрал не знал о приготовленном коне. Теперь в его рассказе сошлись место, лошадь и имя д’Англере. Павел вспомнил, как старательно оставлял каждому наблюдателю только часть поручения. Это не делало чужую память безошибочной, но вопрос незнакомца уже нельзя было объяснить одним интересом к хорошему седлу.

— Он хотел забрать коня? — спросил Павел.

— Повод не взял. Но встал так, будто мальчишка должен был подвести лошадь прямо к нему.

Шико тихо произнёс:

— Если собирался выдать себя за твоего человека, всё сходится. Принять коня, увести за стену, а дальше — смотря что ему приказали. Только мы этого не видели.

Павел заставил себя отпустить край стола. Тайный наблюдатель мог бы остаться в кустах; этот вышел навстречу служке. Значит, следовало проверить и другую возможность: кто-то хотел вмешаться в приготовление поездки ещё до появления самого д’Англере.

— Потом?

— Прождал ещё, потом несколько раз посмотрел на дорогу, вернулся за своим конём и поехал в сторону Тура. Из города уже шли телеги на западные огороды. По солнцу — около часа после рассвета, может, больше. Когда именно открыли ворота, я от печи не видел.

— Ты пошёл за ним?

— Да. Печь я оставил раньше твоего срока. Пока он возвращался за своим конём, успел добраться до нанятой кобылы. У дороги мы оказались почти одновременно. До западных ворот держал его перед глазами. В городе он свернул к конным рядам сразу за воротами. Там под навесами стояли лошади, между стойлами шли три тесных прохода, а два двора соединялись задними воротами. Он дважды прошёл между продавцами и исчез. То ли заметил меня, то ли заранее знал, через какой двор уйти.

— А нанятая кобыла?

— Вернул хозяину у западной улицы, но не сразу. Сперва оставил её на привязи и ещё долго ходил по рядам. Надеялся хотя бы его коня снова увидеть. Обошёл оба двора, подождал у дальнего выхода. Когда понял, что потерял окончательно, отвёл кобылу хозяину. Поэтому задержался.

— До печи за тобой кто-нибудь шёл?

— Нет. В трактире я вышел через кухню, вернулся к западной улице, потом ещё раз сменил дорогу. Если кто-то всё-таки шёл за мной, он умеет скрываться лучше Жана.

Павел кивнул.

— Лицо?

— Запомнил.

— Одежду?

— Да.

— Тогда опиши. И коня тоже. Сначала всё, что помнишь сам.

Павел выслушал его, не подсказывая, и записал приметы. Капрал отдельно вспомнил целый плащ и ровную посадку в седле. Только после этого Павел рассказал о светлой заплате и низком левом плече человека у дома.

— Такого не видел, — сказал Капрал.

— Возможно, у дома и у печи были разные люди. Но плащ можно сменить, а пешего человека и всадника легко запомнить по-разному. Сначала сравним лица с тем, что скажут люди Лароша.

Пока не стоило ни превращать двух незнакомцев в одного, ни придумывать им общего хозяина. Даже человек у печи ещё мог оказаться королевским служащим, который пришёл проверить место вопреки приказу ждать.

— Коня?

— Узнаю.

Капрал посмотрел на него.

— Ну?

Имя де Фонтена уже просилось наружу.

Шико заговорил раньше.

— Я пил с ним.

«Знаю».

— Играл. Видел, как он однажды полез под клинок ради Генриха, хотя мог спокойно остаться в стороне.

«Хочешь сказать, что он не мог предать?»

Ответ пришёл после паузы.

— Нет. Хочу сказать, что мне будет очень неприятно, если это он.

Впервые де Фонтен перестал быть для Павла просто фамилией в схеме.

— У нас есть что проверить на шинонской дороге, — сказал Павел. — Прежде всего — не был ли это человек из королевской конюшни, посланный вперёд своими.

— И всё?

— И всё.

Капрал покачал головой.

— Ты становишься невыносим.

Шико удовлетворённо заметил:

— Сегодня вам всем удаются удивительно точные оценки.

Павел ещё раз поговорил с каждым отдельно.

Жана попросил уточнить, сколько времени прошло между первым появлением двух всадников и их возвращением. Жака — вспомнить, не слышал ли он хоть одного вопроса о бумагах. Капрала — ещё раз, без выводов, перечислить всё, что незнакомец делал до и после появления трактирного конюшонка с осёдланным конём, а затем отдельно назвать время, когда тот вошёл в конные ряды.

После этого Павел вернулся к человеку у дома, чьи приметы уже назвал Капралу. Среди торговцев тот похожего человека не заметил. Он, однако, не мог поручиться, что наблюдателя там не было: между лошадьми, навесами и первыми покупателями легко было не увидеть человека в нескольких шагах.

Его интересовало не то, какие выводы они сделали, а только то, что каждый видел и слышал сам.

Жан раздражался, Жак заявил, что память от повторного использования дешевле не становится, а Капрал потребовал вина и сообщил, что с ним вспоминает гораздо охотнее. Павел всё равно дослушал каждого.

На лошской дороге ничего значительного не произошло. Это не оправдывало Бонне и его людей: весть могла не уйти, Мельник мог не поверить или просто не успеть послать человека. Однако видимого отклика на ложную примету не было.

Амбуаз оставлял слишком много неизвестного. Следовало проверить назначенного сержанта, другие поручения де Вилькье и обычные разъезды на этой дороге. Даже если их собственная пара не выходила, двое всадников могли оказаться королевскими людьми по совершенно другому делу. Если бы Жан не знал о ловушке, они, возможно, вообще не остались бы в его памяти.

Шинон отличался. По словам Капрала, незнакомец у старой печи спросил слугу с осёдланной лошадью, не для д’Англере ли она. Это связывало его ожидание не просто с конём, а с предполагаемой поездкой Павла. Но слуга, отправленный де Фонтеном или его конюшим проверить приготовления, мог бы спросить то же самое. Прежде всего следовало исключить это объяснение и попытаться подтвердить вопрос у самого конюшонка. Время ухода незнакомца Капрал определял слишком приблизительно, чтобы делать из него отдельную улику.

Этого ещё не хватало, чтобы назвать де Фонтена предателем.

Но появился новый рассказ, который можно было проверить, а не только обсуждать.

Рене выслушала его под вечер, когда до последнего колокола и закрытия ворот оставалось ещё достаточно времени.

Павел рассказал ей смысл трёх ложных поручений. Дойдя до шинонской дороги, он назвал де Фонтена: иначе невозможно было объяснить, почему находка Капрала так его тревожила. Имена двух остальных Павел оставил при себе.

— Значит, де Фонтен? — спросила она.

— Нет.

Она удивилась.

— После того, что увидел Капрал?

— Это значит, что возле печи кто-то, похоже, ждал моего коня. Генрих ещё должен проверить, не послали ли туда своего служку вопреки приказу. Если нет, тогда весть, вероятно, ушла наружу.

— А Генрих сообщил её де Фонтену.

Павел кивнул.

— И какая же тогда разница?

— Де Фонтен должен был повторить приказ одному конюшему. Их разговор могли услышать, а конюший мог передать его дальше. Мы сузили службу, не человека.

— Или он предатель.

— Или он предатель.

Рене немного помолчала.

— Но тебе не хочется, чтобы это был он.

Павел посмотрел на неё.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты говоришь о нём осторожнее, чем о других.

Шико тихо сказал:

— Вот за это я на ней и женился.

Павел не ответил ему вслух.

— Я знал де Фонтена раньше, — сказал он Рене. — Достаточно хорошо.

Она внимательно посмотрела на него.

— И доверял?

— Когда-то — да.

— Тогда тебе будет труднее.

— Что именно?

— Поверить, если он виноват. И не поверить, если тебе захочется его оправдать.

Павел некоторое время молчал.

— Именно поэтому решать сейчас нельзя.

Рене кивнула.

— Вот теперь я понимаю.

В Плесси Павел отправился лично.

После истории с письмом пользоваться запиской не хотелось даже для простого сообщения.

Он выехал из Тура до последнего колокола. У ворот уже собирались задержавшиеся телеги, но королевского всадника пропустили без расспросов. Обратно он должен был вернуться после закрытия ворот: Генрих давал ему проводника, которого ночная стража знала в лицо, и условное слово для малых ворот.

Генрих принял его быстро.

— Ну?

— Сначала человек у нашего дома. Люди Лароша успели принять его?

— Оба. Первый пошёл от дома, второй держался позади и принял человека по знаку, когда они вышли к рынку. Тот дважды останавливался и оглядывался, потом направился к западным воротам. В конных рядах сразу за воротами второй человек Лароша его потерял.

— В тех же рядах Капрал потерял другого человека, — сразу сказал Павел.

Генрих перестал перебирать лежавшие на столе бумаги.

— Когда?

— Уже после рассвета, когда через западные ворота шли телеги. Капрал думает, что прошёл час или немного больше. Самого открытия он не видел.

— Мой человек тоже говорил: первый час после открытия уже прошёл. Точнее не скажет.

— Он описал того, за кем шёл?

Генрих подал листок с записанными приметами. Павел положил рядом свой, составленный со слов Капрала. В описаниях различались не только плащи, но и лица; при этом ни один наблюдатель не утверждал, что хорошо рассмотрел второго человека. Версия о двух разных людях стала убедительнее, однако проверять их связь всё равно предстояло с самого начала.

Два человека пришли в одни и те же ряды примерно в одно время. Их могли привести туда и торговые дела, и удобные проходы между дворами. Встречи никто не видел; даже одновременное присутствие пока нельзя было считать установленным. Но теперь имелось место, где можно было искать обоих.

— Теперь дороги, — сказал Генрих.

— На лошской дороге заметного отклика не было.

— Бонне?

— Я сказал: заметного отклика не было. Это не одно и то же, что невиновность Бонне.

Король недовольно вздохнул.

— Амбуаз?

— Двое людей вернулись к старому кресту. Один осмотрел сарай. Они некоторое время смотрели дорогу из Тура.

— Де Вилькье.

— Сначала другое. Назначенный им сержант оставался у ворот?

— Я уже проверил. Сержант всю ночь не покидал внутренних ворот; это подтвердили сменщик и двое часовых. Второго человека он не выбирал.

— Значит, это не та пара, которую мы собирались послать. Но они могли быть другими твоими людьми. Пусть Ларош узнает, не проходил ли там караул и не посылал ли де Вилькье кого-нибудь отдельно. Жан остался у креста, лиц не разглядел и следом не пошёл. Здесь у нас меньше всего.

Генрих замолчал.

— Хорошо. Шинон.

Павел рассказал всё, стараясь не добавлять собственных выводов.

Когда он повторил вопрос незнакомца о коне для д’Англере, лицо короля изменилось.

— Де Фонтен.

— Сначала конюший. Он сам оставался на месте? И не посылал ли кого-нибудь проверить печь?

— Ларош проверил городской двор после отмены. Ночью назначенного конюшего видел сторож, утром — двое работников. Об отлучках никто не сообщил, но поручиться за каждую минуту они не могут. Подобранный конь остался в стойле. А вот уходил ли сам конюший ненадолго или посылал другого слугу пешком либо за чужой лошадью — этого Ларош пока не выяснил.

— Тогда у нас ещё нет доказанной утечки. Капрал должен издали посмотреть на людей этого двора и людей де Фонтена. Не собирать их для него и не показывать, кого мы подозреваем. Если узнает кого-то, сначала выясним, по чьему приказу тот ходил к печи. Если не узнает, это тоже не значит, что там были все.

— И он ушёл, когда истёк срок?

— Приблизительно. Капрал часа не отсчитывал. Не стану выдавать совпадение по времени за вторую точную улику.

— Я говорил с де Фонтеном лично. Здесь. Один.

— Но по нашему плану он должен был передать место одному конюшему. О лошади знали ещё ты и я. Капрал знал только печь и перед выходом проверил, не ведут ли его от дома. Если незнакомец не выполнял ваше поручение, конюшенный путь вероятнее других. Но и тогда круг не замкнётся на де Фонтене. Услышать могли твой разговор с ним, его разговор с конюшим или уже самого конюшего.

Генрих открыл небольшой ларец, достал три сложенных листка и сломал печать на том, где сам нарисовал конскую голову.

— Этьен Морель, — прочитал он. — Старший конюший городского двора. Де Фонтен назвал его прежде, чем вышел из кабинета.

— Значит, задним числом подставить другого он уже не сможет.

— Мне не нужны все причины, по которым он может оказаться невиновным. Что ты предлагаешь?

— Не трогать его.

Генрих резко повернулся.

— После этого?

— Именно после этого.

— Почему?

— Потому что пока мы даже не установили, чужой ли это человек. Если схватишь де Фонтена сегодня, невиновного напугаешь, а настоящего противника, если след ведёт к нему, предупредишь.

— А если де Фонтен и есть тот, кого мы ищем?

— Тогда несколько дней свободы могут привести нас к людям, которым он передаёт сведения.

— А если невиновен?

— Тем более нельзя ломать ему шею ради нашей догадки.

Генрих смотрел на него долго.

— Раньше ты бы уже потребовал его голову.

Павел усмехнулся.

— Возможно.

— Я не уверен, что новый Шико удобнее старого.

— Я тоже.

Король прошёлся к окну.

— Что делать?

— Сначала без прямого вопроса подтвердить, что распоряжение получил именно Морель: где де Фонтен с ним говорил, кто мог слышать разговор и куда Морель ходил после него. Потом — кто постоянно рядом с обоими, кому де Фонтен обычно поручает лошадей, кто входит к нему без доклада, с кем Морель пьёт и кого посылает по мелким делам. Но так, чтобы никто не понял, почему нас это заинтересовало.

— Это можно сделать.

— Ещё нужно найти служку трактирщика с кувшином на рукаве. Не говорить ему моего имени и не пересказывать слова Капрала. Пусть сам расскажет, кого встретил у печи и о чём его спрашивали. Лучше под обычным предлогом: возле виноградников присматривают чужих лошадей. Если он независимо повторит тот же вопрос, у нас будет уже не один рассказ. Только говорить с ним надо так, чтобы незнакомец не узнал о расспросах раньше нас.

— А если не повторит?

— Выясним, что он помнит. Забыл, не расслышал, испугался — возможно всякое. Но и Капрал мог ошибиться. Пока не проверим, не будем считать его слова подтверждёнными.

— Первые описания у нас уже записаны порознь. Их и отдай Ларошу. Не будем улучшать память одного человека приметами, услышанными от другого. Капрал запомнил ещё и коня; это поможет проверить западные ворота, торговцев и хозяев ближайших конюшен.

Павел продолжил:

— За де Фонтеном и Морелем поставь разных людей. Не отстраняй их напоказ: если они невиновны, мы только подскажем настоящему виновному, куда смотрим. Но пока всё не прояснится, ни один срочный приказ через конюшню не должен зависеть от кого-то из них одного. Пусть его отдельно подтверждает человек Лароша.

— То есть оставить им свободу, но не оставить новую тайну без присмотра.

— Именно.

— Теперь можно понемногу присмотреться и к людям Бонне. Первая проба закончена, и мы её уже не испортим. Но отсутствие людей у часовни никого не оправдывает. Если понадобится, позже дадим настоящее подтверждение и поставим на дорогу уже двух наблюдателей.

Павел посмотрел на два письма, которые Генрих оставил на столе.

— И подпись. Мы собирались проверить её после дорог. Теперь пора.

— Я выберу писца, который не готовил ни одного из этих приказов, — сказал Генрих. — Дам ему подлинные письма с подписью того же секретаря. Пусть сравнит с ложным и скажет, что именно заметил. Бумагу и воск тоже посмотрит.

— Только сходство ещё не докажет, что подписал сам секретарь. А обычная бумага не назовёт того, кто её купил.

— Знаю. Если найдётся отличие, проверим его. Если нет — не станем придумывать.

— Самого секретаря пока не вызывай. Пусть Ларош сначала выяснит, был ли он тогда в Плесси, какие бумаги ему приносили и кто их забирал. Даже настоящую подпись могли получить обманом.

Генрих придвинул письма к себе и положил на них ладонь.

— Этим займутся сегодня.

— Люди Лароша вели Бернье от самой двери, — сказал Генрих. — Он зашёл в конюшню, поел с двумя другими гонцами и отправился в отведённую ему каморку. Тайных встреч не искал, из Плесси не уходил. К нему тоже никто подозрительный не подходил.

— Это полезно, но одного спокойного дня для невиновности мало.

— Бернье сегодня среди собравшихся никого не узнал, — сказал Генрих.

— Тогда завтра снова посадим его в кладовой у прохода к писцам. Рядом будет тот же человек Лароша. Пусть Бернье говорит сразу и тихо, если кого-то узнает; снаружи никто не должен заметить, что за ним смотрят.

— А если он сам связан с ними и намеренно никого не назовёт?

— Поэтому его слово ничего не будет решать в одиночку. Ларош отдельно проверит, кто дежурил возле комнат писцов в тот вечер, кто имел право входить во двор гонцов и кто покидал Плесси после передачи письма. Если Бернье кого-то узнает, это даст нам имя для проверки, а не готового виновного.

— А до тех пор?

— Люди Лароша продолжат сменять друг друга и смотреть не только за Бернье, но и за теми, кто проявит к нему лишний интерес. Если человек, давший поддельное письмо, поймёт, что Бернье способен его узнать, тот окажется в опасности.

— Значит, охрана и слежка одновременно.

— Незаметная. Иначе мы сами предупредим врага.

Генрих кивнул.

Павел передал королю ещё один листок.

— Здесь дорога Бернье с его слов. Проверьте, где брал лошадей, где спрашивал обо мне. Человек, пославший его, указал, куда ехать. Надо понять, какие сведения у него были заранее, а какие гонец получил уже в пути.

— После вечернего звона старого оттиска уже недостаточно, как мы вчера и условились, — сказал он. — На новых письмах второй, скрытый знак. Ларош через людей, которых знают в лицо, показал его тем, кто здесь принимает мои срочные приказы, и напомнил каждому его условное слово. Для дальних адресатов, которых ещё не предупредили, пойдут знакомые им доверенные люди; одной бумаге верить мы больше не просим. Из моих служащих причину нового порядка знают только Ларош и секретарь, которого я выбрал сам.

— Здесь одной поддельной печати теперь будет мало. Только нельзя считать, что новый знак останется тайной навсегда.

— А мальчишка с кожаной сумкой?

— Твой человек успел доложить? — спросил Павел.

— Перед твоим приходом. Со вчерашнего вечернего звона мальчишка не выходил ни через один из двух выходов конюшенного двора. Ночевал там же, в общей каморке. Утром его принял сменщик, так что двор не оставался без присмотра.

— Значит, сам он шинонскую весть наружу не понёс. Но мог передать её кому-то внутри. Пусть за ним продолжают смотреть. Если снова понесёт записку, лучше не мешать.

— И если приведёт к нужному человеку?

— Тогда впервые две нитки могут сойтись в одном месте.

Генрих посмотрел на него.

— Ты всё ещё не считаешь Бернье невиновным?

— Я всё ещё не знаю.

Король покачал головой.

— Иногда я тебя ненавижу.

Шико удовлетворённо произнёс:

— Вот теперь всё как раньше.

В Тур Павел вернулся через малые ворота вместе с королевским проводником. Ночная стража узнала человека Генриха и впустила обоих только после условленного слова.

В ту ночь Павел долго не мог уснуть.

Рана ныла, когда он поворачивался на бок, но боль была понятной. С ней можно было договориться.

С людьми было сложнее.

Перед глазами снова возник Бернье — настоящий королевский гонец, который, по его собственным словам, не увидел ничего странного в запечатанной бумаге, вручённой знакомым человеком возле комнат писцов.

Если рассказ подтвердится, получится, что Мельнику не понадобилось подделывать весь порядок. Достаточно было подменить первое звено, после чего гонец сам взял бы настоящую лошадь в настоящей королевской конюшне и повёз ложь так же добросовестно, как прежде возил настоящие приказы. Если же Бернье солгал, искать придётся не только за его спиной.

В этом и заключалась опасность.

Люди доверяли не только печати. Они доверяли знакомому двору, привычной работе, лицам, которые уже видели раньше, и порядку, который десятки раз не подводил.

При передаче подделки не прозвучала фраза о двенадцати экю. Возможно, её ещё не знали. Возможно, решили, что хватит воска и подписи. Павлу хотелось ухватиться за первое объяснение, потому что оно обещало хоть одну безопасную дверь. Но спокойнее от этого желания становилось только ему, а не сама дверь — надёжнее.

Потом Павел вспомнил шинонскую дорогу. Рассказ Капрала ещё требовал проверки, зато теперь было понятно, кого и о чём спрашивать.

Этого пока хватало.

Шико долго молчал.

Потом спросил:

— Страшно?

Павел не стал врать.

«Да».

— Хорошо.

«Почему хорошо?»

— Потому что раньше ты начинал бояться после того, как делал глупость.

Павел усмехнулся в темноте.

«А ты?»

— Я обычно делал глупость красиво.

«Это не ответ».

— Зато правда.

Некоторое время они молчали.

Потом Павел спросил:

«Генриху можно доверять?»

Ответ пришёл не сразу.

— Королю — нет.

Павел удивился.

«А Генриху?»

— Иногда.

«Большая разница?»

— Огромная. Король обязан думать о Франции. Генрих иногда ещё помнит о друзьях.

Павел вспомнил усталое лицо, почти нетронутую еду, две игральные кости и старый спор о броске, который один человек считал выигрышем, а другой — мошенничеством.

«Ты его любишь».

Шико долго ничего не отвечал.

Наконец произнёс:

— Я ему служу.

«Я не это спросил».

— Я знаю.

На этом разговор закончился.

Но сон не пришёл.

Где-то внизу переступила лошадь, негромко звякнуло железо, а потом дом снова затих.

Теперь у Павла было четыре следа.

Первый тянулся от Бернье к человеку, передавшему поддельное письмо возле комнат писцов. Второй — от прежней записки и мальчишки с кожаной сумкой к тем, кто давал ему поручения. Третий возник после новой проверки: у печи кто-то спрашивал о коне для д’Англере, и выяснять, кто его послал, следовало начать с королевских конюшен. Четвёртым был человек, наблюдавший за домом.

Лош не дал заметного отклика, Амбуаз оставил сомнение, а Шинон — вопрос, который можно было проверить у второго свидетеля. Человек от печи и наблюдатель у дома в то утро исчезли в одних и тех же конных рядах. Они могли служить одному хозяину, но никто не видел их вместе и не мог назвать точное время. Пока ряды давали место для поисков, а не доказанную связь.

Ни один из следов сам по себе ещё не давал ответа. Они могли сойтись в одном месте, а могли повести к совершенно разным людям.

Именно это нравилось Павлу больше прежних красивых догадок.

Печать была всего лишь воском. Кто-то сумел вложить поддельный приказ в руки настоящего королевского гонца. Оставалось выяснить, воспользовался ли он привычным доверием Бернье или самим Бернье как сообщником.

И сколько поддельных приказов успело пройти тем же путём.