Шестой час

Глава 1. Казнь

Книга основана на реальных событиях. Но большинство героев ее вымышлены. Любые совпадения следует считать случайностью.

«Иные — колесницами, иные — конями, а мы именем Господа, Бога нашего хвалимся: Они поколебались и пали, а мы встали и стоим прямо».

Псалом 19:8 и 9.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АКИЛИНА.

Глава 1. Казнь

Ружена вырастала из соседних староверских деревень. Летом горбатыми переулками город выходил в луга, дышащие вечерней прохладой и сожженной солнцем травой. А зимой деревня сама въезжала на улицы Ружены — на санях, с заснеженными бородами мужчин и черными платками женщин, строго заколотыми булавками у подбородков. Отсюда староверы уходили в лаптях в Петербург, чтобы потом вернуться и подарить своему городу самые большие колокола в Прибалтике. И быть бы Ружене старообрядческим Иерусалимом, если бы здесь, возвышаясь на холмах, не тянули бы к небу свои шпили два величественных костела. Если бы рядом с моленной не теплился огромной золотой свечой православный собор. Если бы не выстроились по улицам города пять синагог…

В 1942 году накануне русского Рождества на окраины Ружены выпал черный снег.

Акилина Извекова бежала по старой дубовой аллее. Ноги в коротких ботиках легко скользили по притоптанному снегу. Вот уже десять лет не было в живых хозяйки имения Яснополь, а дворник по-прежнему каждое утро тщательно разметал аллею под городской проспект — так, как когда-то учила его барыня. Издалека маленькая, черноглазая Акилина напоминала кокетливую барышню. Но если бы кто-то сейчас заглянул в ее лицо, то испугался бы. Ничего, кроме глаз на этом лице не осталось — одна белая маска ужаса. Модное пальто с коричневой бархатной муфточкой плотно обтягивало ее тело и тело ее еще не родившегося ребенка. Но она бежала так, что мокрые пряди выбивались из-под меховой шапочки, холодный пот проступал на спине, и было ясно, что сейчас она не жалеет ни ребенка, ни себя.

Аллея кончилась. Маленькие ботики погрузились в сугробы снега. Снег был уже не серым, как у усадьбы, он падал страшными черными хлопьями. И вместе со снегом с конца поля, где вместо домов к небу поднимались огромные горящие столбы, долетали какие-то куски сажи и какие-то догорающие куски ткани или досок.

Внезапно сугробы сменились гладко накатанной полозьями темной колеей. Только пройдя с десяток метров, Акилина догадалась, откуда здесь с утра появилась эта свежая дорога. Со стороны черного горизонта из невероятно огромных клубов удушливого дыма ей навстречу одна за другой шли тяжелогруженные подводы. Ледяной ветер разносил черную копоть, и издалека обозы напоминали длинный, траурный кортеж. Акилина ждала, и боялась увидеть, что везут на этих подводах.

Когда первый возница чуть придержал лошадь, Акилина испуганно отступила в сугроб, и черный снег грязной струйкой просочился под тонкую кожу сапожек. Но она не почувствовала холода — мимо нее на подводе высокой накрахмаленной стопкой медленно проплывали белые простыни с широкими полосами кружев. Сверху, небрежно смятые, лежали полотенца со смешными надписями: «Глазки промывайте» и «Умывайся, вытирайся». Эти надписи вышивала ее мама. И Акилина понимала, из какого дома везли такую же небрежно упакованную грохочущую корзину с кузнецовским фарфором. На следующей подводе, крепко привязанный веревкой к деревянным доскам, был распят родительский буфет из белой березы, покрытой желтоватым лаком.

За подводами, как военные трофеи, вели староверских рысаков…

…Немцы вошли в Латгалию на десятый день войны. Литовские евреи бежали в Латвию, добрались до Риги и их сожгли в рижской синагоге. Отряд красноармейцев был командирован арестовать молодого хозяина усадьбы Яснополь, но они не успели — в волость уже въезжали немецкие мотоциклисты, и расстреляли самих красноармейцев. Тысячи молодых советских солдат вдруг оказались брошенными своими командирами на чужой земле. Они бродили по незнакомым дорогам, и почти по-детски наивно спрашивали у каждого встречного: «Товарищ, где здесь советская граница?» На советских солдат охотились как на лесных зверей. Их закалывали штыками в копнах сена и расстреливали в березовых рощах. Или гнали под конвоем в Ружену — там, на окраине города, специально огородили кусок земли. Русских пленных не кормили. И скоро на огороженной территории была вырвана и съедена до земли вся трава.

Из лагеря убегали. Хотя кругом была чужая земля — Латгалия. И потерявшиеся советские солдаты интуитивно обходили польские и латышские хутора и жались к староверским деревням. И хотя на солдатах были красные звезды, а страна, которую они защищали, называлась не Россия, а Советский Союз, старообрядцы все равно видели в них несчастных русских людей. И, несмотря на предупреждения немцев, брали их под свой кров.

Поэтому и горели сегодня все сорок домов деревни Липушки…

Тысячи раз Акилина ходила по этой дороге, соединяющей Липушки с усадьбой Яснополь. Когда-то маленькой девочкой она шла босиком по горячему песку, ухватившись за мамину юбку. Ступням было больно, а мама сверху уговаривала: «Потерпи, сейчас отнесем барыне ягоды, и она даст тебе подарок». И в удивительном доме с зеркалами, приподнявшись с кружевных подушек, добрая седая женщина протягивала ей конфеты.

И невозможно было представить, что спустя много лет она войдет в этот зеркальный дом невесткой — и они с молодым наследником Яснополья Владимиром Извековым будут идти по этой дорожке, держась за руки — то легко переплетаясь кончиками пальцев, то тесно прижимаясь ладонями. А в другой руке она будет нести тонкую пачку пригласительных открыток. «Приглашаем Вас на наше венчание, которое состоится в руженском православном соборе…»

И еще два дня назад она шла по этой дороге, муж нес на руках маленькую Настеньку, Настенька не мерзла в беличьей шубке, но капризничала, и муж ее уговаривал:

— Ты же у меня белочка.

— А ты говорил — мама белочка… — продолжала капризничать девочка.

— Ну, хорошо. Ты белочка номер один, а мама белочка номер два, — примирительно предлагал папа.

Каким-то десятым чувством Акилина попыталась спрятаться в то время, снова стать той маленькой девочкой — что шла босиком. Или той счастливой невестой с пригласительным билетом на венчание. Но никакое усилие не могло ее спрятать в том мире. Она стояла на обочине дороги — совершенно одна, беременная, без мамы, без мужа. Владимир два дня назад уехал в Ригу. А мама и маленькая Настенька были там, где клубились сейчас страшные столбы, и откуда подводы одна за другой вывозили их вещи, небрежно уложенные чужой, равнодушной рукой.

Подводы кончились. Она не разрешала себе пугаться, не смела ни о чем догадываться — до родов оставалось меньше трех месяцев и это могло принести боль ребенку. Траурный кортеж кончился, и надо было идти дальше.

Акилина спустилась с холма к крайней избе — на всей улице только этот дом еще не горел. Это был дом ее родителей.

— Барышня, эта изба липушская или уже другой деревни? — молодой парень в аккуратном овчинном полушубке и айзсаргской фуражке на голове подходил к ней, держа в руках огромный, пылающий факел. Лицо у полицейского было светлое, приятное, и на Акилину он смотрел очень доброжелательно.

Она узнала этого человека, это о нем в Ружене говорили:

— Раньше у Петериса Ванковскиса в доме по земляному полу блохи прыгали, а как только начались расстрелы, так жену сразу в лисью шубу одел.

Акилина на несколько секунд растерянно замялась. Взгляд полицейского из доброжелательного постепенно становился пристально-внимательным. И внутри у Акилины от страха вдруг все похолодело — она тоже из Липушек, ее тоже можно сжечь вместе с этими домами.

— Я не знаю, где кончается эта деревня. Я живу в усадьбе, за полем… — чужими, непослушными губами произнесла она.

Теперь она старалась не смотреть на парня с факелом. В его узкие, зеленые глаза. Туда, откуда шел этот нечеловеческий взгляд, погружаться было нельзя. Не так давно у них в доме кошка внезапно набросилась на кухарку. Когда Акилина на крик прибежала на кухню, первое, что она увидела, был кошачий взгляд. И под этим взглядом она боялась подвинуться даже на миллиметр. И сейчас, закованная в рамки таким же нечеловеческим взглядом, не смея шевельнуться, она строго в этих рамках повторила:

— Я не из этой деревни, я из усадьбы.

И эти слова, как бы произнесенные не ею, а каким-то другим человеком, испугали ее еще больше. Потому что она провела как бы невидимую черту, которая отделила ее от тех, кого вывели из этих горящих домов. Как будто разделила ее и ее маленькую Настеньку. Но что-то очень сильное заставляло ее любой ценой цепляться за эту живую сторону. И она инстинктивно, не поднимая головы, прикрыла коричневой муфточкой округлившийся живот.

Внезапно в соседнем дворе что-то загрохотало — из пылающего сарая вырвалась лошадь. Она, обезумевшая, неслась по полю, а за ней с криком: «Palīgā!», «Помоги!» — бежали двое полицейских.

Петерис выругался, бросил в снег пылающий факел и побежал в поле за обезумевшим рысаком. Теперь Акилина ясно чувствовала, что горит не только дерево, не только сено, но горят животные, горят коровы, овцы. И от этого клубы дыма вызывали тошноту.

Какое-то страшное и опасное любопытство теперь толкало Акилину к опустевшему родительскому дому. Так родные, горюя и оплакивая покойника, с какой-то непонятной боязнью и любопытством пытаются рассмотреть что-то на его новом бледно-восковом лице. И двери, и окна были распахнуты, некоторые доски в коридоре выбиты, из стен торчала вата. Этот дом уже потерял свой сакральный смысл — он не мог защитить, не мог укрыть, не мог выходить и спрятать. И смотреть на него было больно и стыдно, как на обнаженное тело немощного старика.

Из дома все уже было вывезено. Последняя двуспальная кровать со спинкой из ясеня, украшенной резьбой и шариками, привязывалась к подводе. На грязном снегу оставались лежать только иконы — огромные, с окладами, на которых была вырезана и позолочена виноградная лоза. Только сейчас, на дневном свету, стало видно, как потемнели они, намоленные поколениями при свете горящей свещи. Старый возница в длинной овчинной шубе заканчивал привязывать веревками кровать.

— А это? — Акилина показала ему на иконы.

— Не надобно.

Акилина подняла икону Богородицы — широко открытые глаза теплым взглядом, который не нарисуешь никакой охрой, смотрели в черное от дыма небо, а лицо Младенца было закрыто горстью серого снега.

Эти иконы ее предки-староверы принесли сюда из Российской империи триста лет назад. Они шли через дикие леса, болота и топи, и уносили с собой Древнюю Русь. Они уносили знаменные распевы, старопечатные книги, иконы древнего письма, где духовный мир превращал в ничто мир телесный. А империя оставалась — учить французский язык, принимать французский балет и смотреть на торжествующую плоть голландских картин.

Они уходили из России, оставляя под Москвой и Новгородом двухэтажные каменные амбары и мельницы, и несли с собой только то, что было для них главным. Они пришли на эту землю в сумерках, встали на колени и всю ночь молились Господу, чтобы эта земля их приняла. И теперь все, что было построено и собрано ими за триста лет, горело огнем и развозилось на сотне подвод по всей волости… И только иконы, с которыми они пришли, лежали сейчас на земле, которая их приняла.

— Иди сюда, барышня! — возница помахал ей кнутом. Старый латыш Янис из соседней деревни только сейчас узнал маленькую черноглазую Акилину. Он говорил тихо, почти шепотом:

— Ваших отвезли в Белоглазовку. Заперли в сарай.

— И детей?

— И детей. Но одну маленькую девчонку родня выменяла на шмат сала. Старший полицейский, Банкович, об этом узнал. Пришел к ним в избу, долго ругался. Сказал — был бы малец, он бы его убил. Но раз девчонка, пусть остается.

«Убил — это он просто так, чтобы напугать, сказал», — сразу оттолкнула от себя эти слова Акилина. И стала стягивать с припухшего пальца обручальное кольцо.

— Не надо, — остановил ее старый возница. — Их уже в город повезли, в тюрьму.

И Акилина снова побежала по черному снегу, не замечая, что в ботиках уже хлюпает холодная вода.

Возница смотрел ей в след. Он вспомнил, что в полночь из Липушек успели вывезти еще одного ребенка. Сани едва поднялись на гору, а полицейские уже окружали деревню. Вывезли мальчика. А после него из Липушек не удалось бежать уже никому.

«Да… Смерть не все возьмет, смерть только свое возьмет», — думал старый возница, торопливо выводя свою подводу из горящего староверского двора.

Акилина бежала по снегу, и молилась Богородице. Серое снежное поле тянулось до горизонта, потом переходило в черную рощицу, потом снова ложилось рыхлым покрывалом до самого города. Снег выпал только вчера, в поле он был невысоким и скрипел под ногами. Земля Латгалии всегда была бедной, здесь никогда не колосилась волнами рожь, как в Курземе, Видземе или под Ригой, здесь хорошо рос только неприхотливый лен. Но эта земля, даже покрытая снегом, молилась Господу. И чтобы не происходило на этой латгальской земле — пожары, войны, голод — латгальцы не роптали, а упрямо ставили во славу Божию на каждом перекрестке огромные деревянные кресты.

У такого креста и упала на колени в серый снег Акилина.

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй… — три раза размашисто наложила она на себя двуперстное знамение и снова побежала. Словно чувствовала какой-то невероятной интуицией, что в это время в маленькой комнате волостной почты, пропахшей крепким куревом и самогоном, командир полицейского батальона Болеслав Банкович составлял заявление немецкому начальству в Ригу — с просьбой разрешить расстрелять всех жителей деревни Липушки. Банкович нервничал. Инициатива была спорной. Во-первых, никогда еще противники «новой Европы» не наказывались таким радикальным способом. А во-вторых, жителей в деревне было много — двести человек, в основном женщины и дети. В третьих, скрывали они не диверсантов, а русских солдат, сбежавших из плена. Но еврейский вопрос к русскому Рождеству 1942 года в волости был уже решен. И идеально откатанная технология требовала топлива. Переходили на староверов.

На волостной почте служила одноклассница Акилины Василиса Синицина. Она поила полицейских чаем, как и положено в государственном учреждении. И не скрываясь, брезгливо морщилась от запаха спирта и табака, как и положено староверке. Они столкнулись еще три века назад — на противоположенных сторонах улицы одной деревни — дерзкая европейская Реформация и благочестивое русское Средневековье. И бабушка- старообрядка строго предупреждала детей: «Вы на ту сторону улицы не ходите. Там пиво пьют и бороды бреют». И все-таки до сегодняшнего дня они были добрыми соседями. В Латгалии католики и лютеране с особой радостью на Рождество и Пасху поздравляли староверов. И видели, что староверы тоже поздравляют их с католическими праздниками с какой-то особенной радостью…

Акилина бежала по заснеженному полю. А где-то по окружным дорогам ехали возницы со своей траурной поклажей. Где-то на деревенской почте, пропахшей сургучом, жаром и самогоном, на тонкой телефонной линии висела судьба липушских староверов. Где-то жил город своей запутанной, сложной жизнью. И не было в этих мечущихся и не желающих ничего знать друг о друге маленьких человеческих фигурках никакой связи, никакого смысла. И только высокое Небо видело сразу их всех и судило каждого из них.

Когда Акилина входила в город, судьба ее близких была уже решена. Город знал об этом, потому что, как обычно бывает перед расстрелами, в полицейский участок в здании бывшей женской гимназии привезли ящики водки. И город спрятался за занавесками.

Акилина не могла этого знать. Но она шла по почти пустым, снежным улицам, и чувствовала, что город ее не принимает. Она почти бежала по тротуару, и не понимала, почему здесь все, как обычно — почему неспешно идут редкие прохожие, они что, сошли с ума? Вот, где-то там, в переулке, мелькнула черная ряса. Совсем молоденький православный священник отец Алексий размашисто шагал к собору, и Акилина каким-то первым движением потянулась за ним, но резко остановилась. Теперь ей уже казалось, что это она во всем виновата, что не надо было ей, старообрядке, венчаться в православном храме, и то, что происходит сегодня — это расплата за измену вере. Она отгоняла эту мысль, но ее заменяла еще более страшная:

— Ты виновата. Только ты, ты виновата. Ты сама за руку отвела ребенка в деревню…

Оказавшись напротив тюремных ворот, она испугалась. Испугалась того, как могла, ничего не понимая и не осознавая, дойти сюда. За спиной огромной кирпичной крепостью возвышался католический собор. Она оттолкнула ледяные металлические ворота и медленно опустилась на ступени. Мраморная статуя Девы Марии коснулась ее плеча. И вместе с этим прикосновением пришла мысль: надо идти к модистке, пани Марии, ее сестра работает в тюрьме машинисткой.

Она опустила руки в снег — здесь он был белым — и вытерла лицо…

— Пани Извекова? — скорее испугалась, чем удивилась седая хозяйка модного салона. Профессиональным взглядом она ужаснулась измазанному сажей пальто, которое она сама совсем недавно сшила по модному варшавскому журналу. Лицо молодой женщины тоже было в грязных разводах. Теперь пани Мария действительно испугалась — дама, стоящая на пороге, была из тех самых Липушек, которые еще вчера ничем не отличались от соседних староверских деревень. Но сегодня каждый, кто встретит жителя этой деревни, обязан был донести на него в полицию. Об этом было написано старым готическим шрифтом в объявлениях, которые с утра были расклеены по всей Ружене на немецком, русском и латышском языках. Эта милая беременная женщина стояла на пороге, как на краю бездны — она могла упасть и всех увлечь за собой.

Но неожиданная гостья уже снимала заснеженную шапочку — густые черные волосы посыпались на лоб и щеки мокрыми завитками, но ни лба, ни щек на лице Акилины как бы не было — а была только маска ужаса, стянувшая правильные, но мелкие черты так, что оставались только глаза. Но взгляд их был почти безумен.

— Милая, а где же ваш муж, свекровь? — портниха все еще надеялась отодвинуться от этой опасной истории.

— В Риге. Уже два дня.

И Акилина первый раз в этот день заплакала. Некрасиво всхлипывая, она быстро стаскивала с пальцев кольца, расстегивала браслет, часы, и резким движением, словно желая причинить себе боль, вырывала из ушей сережки. «За шмат сала, за шмат сала», — бились у нее в голове слова старого возницы. Золото, конечно, не сало. Но все было слишком тонко, изящно отделано. Тот, кому предназначались эти вещи, не мог оценить дорогой ювелирной работы.

Пани Марию не пришлось уговаривать. Каждое утро она молилась, как добрая католичка, а потом смотрела в зеркало и повторяла одно и то же: « Ну, разве какой-нибудь пан устоит перед лицом такой панночки». Пани Марии было уже за сорок, но ритуал не менялся. И сейчас в ее сердце взяла верх добрая католичка, которая тайком от своих важных клиенток бесплатно обшивала некоторых бедных людей. И женщина, которая сейчас сидела у нее в салоне, казалась ей просто трагическим ангелом. Пани Мария очень бы удивилась, если бы ей напомнили, что совсем недавно она раздражалась от слишком прямых и резких замечаний этой молодой староверки, и подумывала, как бы удобнее уколоть ее деревенским происхождением, но не потерять при этом клиентку. Сейчас вся ее душа разрывалась, глядя на несчастную беременную женщину. И слезы выступали на ее добрых, серых глазах.

Из тюрьмы портниха вернулась через час. Уже с порога она на трясущейся ладони протянула Акилине золотую горстку драгоценностей:

— Возьмите. Уже поздно. Их повезли расстреливать на холмы.

На улице стало еще холоднее. Вода в ботиках быстро превратилась в лед. И каждое движение теперь причиняло Акилине страшную боль. Но эта боль сейчас ее и спасала. И она хотела, чтобы ей было еще больнее, еще больнее. В муфточке она до крови сжимала пальцами золотые часы и кольца. Она больше уже не просила Богородицу о чуде. Она только молила, чтобы Богородица, не оставляя, шла рядом с ней. Потому что самое страшное, что может произойти, это если она упадет.

Шел шестой час… С востока надвигалось небо — грязно-черное, опасное. Где-то в поле стояли дома, в них горел свет, но к ней этот свет не имел никакого отношения. Ее в этом поле, в этом враждебном чернеющем мире ничего не ждет. Только какой-то страшный порыв ветра может схватить, закружить и унести куда угодно.

Где-то в темноте залаяли собаки, и Акилина подумала — может быть, это собаки из ее деревни. И еще она подумала, что где-то там, в поле, может, еще мечутся обожженные лошади. Деревни уже нет, дома уже догорают, а все равно что-то от нее еще живет, что-то от нее еще остается.

Она посмотрела в сторону Липушек — там, на западе, за лесом на месте сгоревшей деревни горела красная полоса. Может быть, это уходило солнце. А может быть, догорали те страшные, огненные столбы. Но красная полоса посветлела, рассеялась, и на ее месте вдруг неожиданно расплылся огромный бледно-серый лоскут чистого неба. Собаки уже не лаяли. Лоскут завис на несколько томительных минут, чтобы плотно стянуться черным небом — как будто через эту щель туда, на небо, ушла деревня. Теперь уже раз и навсегда.

Совсем стемнело. Акилина с трудом вытаскивала ноги из сугробов, а параллельно ей, по дороге, двигалось светящееся окошко. Она не сразу поняла, что это машина. Но когда поняла, то подумала, что машина эта похожа на светлячок, который не греет, ничем не может ей помочь, а значит, не имеет к ней никакого отношения.

Этот грузовик в городе называли «экспрессом смерти», и в темноте, за занавесками тысячи глаз провожали каждый его страшный рейс. В последний рейс на холмы везли всю семью Агаповых — отца Акилины Даниила Матвеевича, ее мать Олимпиаду Савельевну, старшую сестру и ее детей, двух младших сестер и маленькую Настеньку.

Руки Даниила Матвеевича еще в тюрьме крепко стянули телеграфной проволокой. Он почти упирался бородой в грязные кирзовые сапоги молодого полицейского. Этого парня Даниил Матвеевич узнал — это был Петерис, сын хуторянина, который прошлой осенью торговал у него лошадь. Страшная тяжесть подступающей смерти сковывала старовера сильнее, чем металлическая проволока. Он пытался поймать взгляд знакомого полицейского, но тот упорно отводил глаза. «Боится того страшного дела, что творит», — решил Даниил.

Петерис Ванковскис тоже узнал старика Агапова. Он внимательно смотрел на белые валенки, в которые был обут богатый старовер-лошадник. И еще он взглядом наметил беличью шубку, в которую была одета маленькая внучка старика. Жена Петериса к маю ждала ребенка, и эта шубка была ему очень нужна.

Ситуация была сложной. Те времена, когда он свободно выбирал дорогие зеркала, швейные машинки, шубы из еврейских домов, уже прошли. И прошли со скандалом. Немецкое командование официально выразило недовольство тем, что вещи расстрелянных оседают на местных хуторах вместо того, чтобы складироваться в эшелоны и отправляться в Германию. И теперь одежду надо было разбирать очень быстро, пока не составлялась официальная опись. И сегодня Петерис заметил, как ловко начальник полицейского участка Банкович в самом начале операции вывел из сарая этого богатого старовера повозку и отличного рысака.

Всего полгода назад мать подталкивала Петериса: «Запишись в полицейский батальон. Ты образованный, основную школу закончил. Ты должен быть на интеллигентной работе». И за эти полгода он научился главному — каждого человека, брошенного за борт этого грузовика, он мысленно выводил из мира людей. Он проводил за ним черту, через которую шагнуть назад было уже невозможно.

Один раз их батальон задержался на холмах допоздна. Закапывать трупы не стали, отложили на утро. А утром увидели, что по белому снегу от ямы ведут окровавленные следы. Из-под дерева, заслышав их голоса, встала тяжело раненная женщина и, придерживая рукой полуобезумевшую голову, пошла к полицейским навстречу: «Я больна, со мной что-то произошло. Отведите меня к доктору Калниньшу».

Но она уже не принадлежала к тому миру, где существуют лекарства, бинты и врачи. Ее добили там же, под деревом. Такие выстрелы в руженском полицейском батальоне называли «выстрелами милосердия»…

Последняя машина подъехала к холмам. Люди кричали. Кричали те, кого выбрасывали из грузовика. Кричали те, кого уже поставили на край ямы. Кричали те, кто еще раздевался, как было приказано, до нижнего белья у огромной горы вещей. Какая-то женщина, уходя в бездну, оставила на краю ее сверток с трехмесячным сыном. Полицейский, которому поручили провести «операцию милосердия» пошутил:

— Я не могу стрелять, не видя во что.

Младенца развернули.

И полицейский долго стрелял в маленькое тельце из пистолета.

Окончательно стемнело, и последние группы староверов расстреливали уже при свете машинных фар. Это и спасло Акилину — в темноте она незаметно подобралась почти к самому месту расстрела. В ста шагах от края ямы, у самого леса стояла деревянная будка. Дверь даже не скрипнула. И Акилина, шагнув в темноту, почувствовала, как под ногами зашуршали женские волосы — сотни обрезанных кос и косичек лежали на полу как копна сена.

Акилина прилегла на гору женских волос и сквозь широкую щель будки увидела, как к краю ямы ведут последнюю группу. Сквозь слезы Акилина видела свою сестру Марию с детьми, потом шли мама и отец. На руках отец держал Настеньку. Отступая к обрыву, он несколько раз обернулся к полицейским, что-то говоря и протягивая им девочку, — словно он протягивал ее через строй полицейских — матери, словно чувствовал что та здесь, рядом. И Акилина поднялась и бросилась к двери, чтобы девочку принять. Но что-то очень сильно и требовательно забилось у нее под сердцем. Что-то заставило ее в ту секунду остаться на земле.

Это был ребенок, который хотел жить.

Это была Таисия…

Тая…

Грузовики увезли полицейских в город — пить водку, слушать громкое радио и раздраженно стучать кулаками по деревянному столу. А мертвых на холмах покрыла тишина. Мороз становился сильнее, превращая их тела в камни. На небе из-за черных облаков выступили ледяные звезды. И только душа, потерявшая в это мгновение все, кроме веры в Бога, смела увидеть сейчас среди этих холодных, бесстрастных звезд Вифлеемскую звезду.

— Накажи меня, Господи! Накажи меня! — Акилина рухнула на колени, и жесткие чужие волосы сквозь материю юбки кололи ее ноги. И она как облегчению радовалась этой боли.

— Господи, накажи меня! — она говорила с Ним так прямо, как никогда не осмеливалась обращаться к Его лику на иконе. Потому что теперь их ничего не разделяло. Дырявая крыша сарая, небо, звезды — и там сразу Он. Как никогда в жизни близкий.

— Накажи меня! — молила она, и чувствовала, что это наказание уже неотвратимо, что оно — самое страшное и почти физически к ней близко. И неизбежность этого наказания было то единственное, что позволяло ей сейчас после совершенного предательства перед своим ребенком еще жить на этой земле.

Глава 2. Покаяние

Глава 2. Покаяние

Петерис Ванковскис вернулся в Ружену летом 1969 года. Здесь почти ничего не осталось от того тихого, патриархального городка, в котором в начале века петербуржцы снимали дачи. Так, с десяток домов из красного кирпича с витиеватыми металлическими балкончиками и упакованная в валуны узенькая сточная канава, в которую еще в средние века местные жители из глиняных горшков выплескивали нечистоты.

В 1944 году город бомбили три дня подряд. Все жители испуганно разъехались и попрятались по соседним хуторам и деревням. И только в доме кузнеца на окраине города оставались два испуганных еврея — все три дня, надев кипы и закутавшись в талиты, они, не переставая, молились над своими старинными книгами. Так они молились уже три года, пока их прятала добросердечная полька Мария. Когда арестовывали богатые еврейские улицы — торговцев металлом, мануфактурой, колониальными товарами, только этим двоим удалось спрятаться в подвале, и темной ночью, хранимые этими талитами и кипами, взяв из своего богатого дома только молитвенные книги, дядя и племянник переулками каким-то чудом дошли до дома Марии, и рухнули перед ней на колени:

— Именем Бога просим тебя, спаси нас.

Молились они все три года, и когда над городом перестали свистеть самолеты и грохотать оружия, они, почти ослепшие за долгие месяцы сидения в темноте, вышли на страшную своей пустотой, разбомбленную улицу. Все евреи города — от Исайи, бородача с базара, до богатой вдовы адвоката Гинсбурга — давно уже лежали за городом, на холмах или во рвах у каменных оград кладбищ… Готово сердце их, Боже…

В город входили советские солдаты. Два еврея сняли кипы, шарфы, и пошли работать: дядя — счетоводом в потребительский союз, племянник — бухгалтером в мореходку. Начиналась другая жизнь…

Петерис спустился к реке — она оставалась все той же в этом новом, уже незнакомом ему городе. Он умылся и даже побрился, потому что за последние двадцать лет привык рассчитывать только на себя, и не чувствовал за своей спиной ни дома, ни чьей-то заботливой руки.

В последние дни войны Петерис оказался в котле на морском побережье. Как солдата вермахта его этапировали на Дальний Восток. Холод, сырость. Одна палатка на полторы тысячи человек. К печке имели право подходить только урки. Политические держались в стороне, они даже травы не смели принести, чтобы положить себе на жерди. Каждое утро в каждом бараке обнаруживались трупы. На проходной специальная комиссия подписывала акты о смерти — на ногу покойному привязывали бирку с номером, и потом конвоир для проверки трижды прокалывал труп штыком. Трупы загружали на самосвал и вывозили в тайгу. Петерис выжил. Пришло лето, а с ним комары, мошка, клещи. Лагерный врач поставил ему диагноз — цинга и дистрофия. В лагерную больничку его положили умирать, но он проболел полгода и снова встал на ноги. «Это, наверное, мать кормила меня в детстве сливками и сметаной, а теперь она молится за меня», — думал он.

Мать он любил, но весь остальной мир ненавидел.

Он ненавидел и туземцев, и лагерных надсмотрщиков, и таких же как он заключенных из Литвы, Латвии, Западной Украины, Эстонии. Но эту ненависть он не расплескивал. Он ее собирал, чтобы привезти однажды на родину, к тем, кто знали, как все было, и говорили против него на суде. К тем, кто понимал, что это была всего лишь война, что он был не убийца, он был только солдатом на войне, и ходил бы на парадах с наградами, если бы выиграла та, другая сторона — и не гнил бы заживо в этой тайге с мошкарой. И презрение его к победителям было настолько сильным, что со стороны казалось, что этот высокий прибалт спокоен, уравновешен и даже благожелателен к людям.

Было жарко. Петерис снял тяжелые кирзовые сапоги, которые выменял на часы еще там, во Владивостоке, и размял пальцы на прохладной, еще только пробивающейся зеленой траве. Идти было некуда. Он уже знал, что жена умерла, что все имущество — все швейные машинки, шубы и зеркала, которые он свозил в дом во время войны — как только в город вошли русские, были сразу же растащены соседями. Дети давно уже уехали из Ружены и на его письма не отвечали. Идти ему был некуда. И он пошел к польке Марии — той самой, которая прятала в войну двух евреев и свидетельствовала против него на суде.

Он долго стучал в знакомые серые ворота. Мария — совсем постаревшая за эти годы — узнала его и не испугалась.

— Да лучше б я тебя убил тогда, — он говорил слова, которые вынашивал, как ребенка в сердце, почти двадцать лет. Но он видел ее лицо, и думал почему-то о том, как жалко сморщились у нее щеки, и еще о том, что во дворе портнихи почти ничего не изменилось: вон — в углу валяются доски, и баню надо давно поправить, а видно, нет мужской руки.

— Уходи, а то милицию позову, — она должна была бы испугаться, но тоже смотрела на него с удивлением — на свежие порезы после бритья, на грубую, выветренную кожу, и вздыхала про себя: «Страшный-то какой стал».

Серые деревянные ворота, которые Петерис помнил еще с войны, с шумом захлопнулись. Дело, ради которого он вернулся в Ружену, было закончено. Но оставалось еще как-то жить дальше. И Петерис медленно побрел в центр города. Он вынимал из пространства новые, незнакомые ему дома, и оставлял только те, которые он помнил — со всеми щербинками, с разбитыми плитами под окнами с наглухо заколоченными ставнями.

Универмаг был старый. С кренделями-баранками, выбитыми на старом фасаде еще старообрядцами Синициными. И за стеклом стояли марципановые фигурки совы и зайца, и небрежно расколотыми плитами лежал настоящий горький шоколад.

Этим летом в Тюмени одну за другой открывали новые нефтяные скважины, и по традиции бурильщики, надев белые нейлоновые рубашки, плясали под черными струями. В Ружене тоже носили белоснежные нейлоновые рубашки, и модные кримпленовые платья. На одном краю города выстроили электроламповый завод, а на другом краю — транзисторный. И хотя еще долго в Ружене считалось, что на общественном транспорте по городу передвигаются только последние лентяи, между новыми заводскими проходными и старым, еще дореволюционным вокзалом стали курсировать автобусы. Ракеты в космос отправлялись так часто, что когда выяснилось, что космический экипаж из США высадился на Луне, все искренне изумились — почему американцы, а не мы?

На деревянном щите ветер развевал сотню листочков с приглашением на работу. К каждой трепещущей бумажке прилагалось общежитие. В общежитиях жили молодые, веселые парни — но там находилось и место для какого-нибудь неудачника, выгнанного женой или засидевшегося в холостяках. Но Петерис не хотел видеть эти молодые и веселые лица. Помяв в руках бумажку с адресом отдела кадров, он засунул ее в карман, и пошел за город, ночевать в стогу сена. Он снова почувствовал боль в желудке — но когда, лежа на сене, он прижимался к земле, боль как будто отступала. Только земля за эти двадцать пять лет не изменилась. Это была его родная земля. Он решил, что надо остаться здесь.

На хуторах ему охотно протягивали кружку с водой и даже с молоком, но когда он просился в работники, хозяева посмеивались:

— Ну, какие в наше время могут быть батраки?

Боль в желудке усиливалась. Земля уже не помогала. Тогда он начал пить. Он помнил, как перед каждым расстрелом немцы привозили в полицейский участок ящики с водкой, и как эта водка размывала всякое понятие о невозможности. Но теперь желудок не принимал спирта, и даже от яблока, от куска хлеба болеть начинал еще сильнее. Еще недавно Петерису казалось, что между ним и жизнью стоят только ряды колючей проволоки, только лагерный конвой, только паспортный режим с отметками. Теперь ничего этого уже не было, но теперь кто-то другой отбирал у него жизнь, и будь он молод, дерзок и силен как когда-то, он бы с этим кем-то еще поборолся — но теперь он не сопротивлялся этой враждебной силе, он тупо бродил по городу. Новых людей Петерис не знал, а старых он научился не узнавать и не видеть. И что бы ни наговорила там эта полька Мария, ему было все равно.

Он перестал бриться, потому что потерял бритву. А потом потерял документы — и когда, выпив для храбрости, согнувшись и стоная от боли, пришел в городскую больницу, его выгнала какая-то злая женщина из приемного покоя.

Сил уходить за город, в поля со скошенным сеном, у Петериса уже не было. Теперь он спал на городском базаре прямо на деревянных ящиках. Рядом висела мемориальная табличка о том, что в этом месте полицейские расстреляли тридцать мужчин и подростков из деревни Липушки. И получалось, что теперь он лежал прямо под этой табличкой — но и это ему уже было все равно.

Акилина Извекова встретила Петериса Ванковскиса — и не узнала. Она вышла с сетками из рижского автобуса. Шел шестой час... Жара еще не осела на тротуары перед вечерней прохладой. И Акилина увидела, как по асфальту, где от жары впечатывались тысячи каблучков-гвоздиков, перед ней тяжело двигались огромные кирзовые сапоги. Она посмотрела выше — брюки у человека в тридцатиградусную жару шагавшего в кирзовых сапогах, тоже были дранные, а вместо рубашки на тело у него была натянута казенная, синяя майка. Такие обычно давали солдатам в казармах или пациентам в сумасшедших домах. Из спутанных колтуном волос торчали ссохшиеся травинки. Человек в сапогах шел медленно, сгорбившись, как будто с каждым шагом преодолевая нескрываемую боль.

— Умалишенный или погорелец, — пыталась определить Акилина почему-то почти забытыми словами своего детства. Так говорила ее мать, когда учила детей принимать в доме каждого несчастного: «Может быть, в облике этого человека к вам за помощью идет сам Христос». Акилина уже не помнила, когда она последний раз подавала милостыню — она открыла сумку, нащупала кошелек, и испугалась — как она протянет ему деньги, а человек оскорбится. Мужчина в кирзовых сапогах неожиданно обернулся. Лицо его гневно исказилось, как будто он прочитал унижающее его достоинство мысли Акилины. Он пошел быстро, почти побежал. И тогда, не думая уже о приличиях, Акилина, зажав в руке пятирублевую бумажку, побежала за ним — как будто хватаясь за ускользающую руку Христа.

Какая-то невидимая ниточка соединяла их сейчас на этом расплавленном от жары тротуаре. Петерис считывал этот невидимый текст с ошибкой — он точно знал, что видел там, на холмах эту женщину и ее ребенка. Память совсем близко, прямо к его глазам подводила их лица.

Эту черноглазую женщину с пятилетним мальчиком привезли на второй, или третьей автомашине. Они разделись, но вместо того, чтобы идти к выкопанной яме, женщина как сумасшедшая бросилась перед ним на колени, схватила его за руку, и стала целовать сапоги. Она просила не убивать ее мальчика, говорила, что это не ее сын, а сын латышского врача Калниньша, а ей этого мальчика дали только на воспитание. Она целовала голенище его сапог, и умоляла позвонить начальству, чтобы разрешили передать мальчика его настоящим родителям. Петерис отпихнул ее сапогом и толкнул в сторону ямы. Но, даже приближаясь к яме, она несколько раз оборачивалась и протягивала на руках своего мальчика. Она до последнего надеялась, что кто-нибудь сжалится над ним…

Петерис еще раз оглянулся. Черноглазая сумасшедшая женщина бежала за ним. Значит, она не умерла? А ребенок, ее ребенок — он тоже жив, или умер? Петерис бежал мимо базара, где расстреливали староверов, мимо бывшей тюрьмы — пока его ноги в тяжелых сапогах не остановились у ажурной металлической решетки. Он нерешительно толкнул створки, и ворота приоткрылись. Высокая лестница по крутому склону вела прямо к храму. Он с трудом поднимался по раскаленным солнцем ступеням, и мраморная Дева Мария, стоящая у края лестницы, ласково коснулась его благословляющей рукой. Он стряхнул это прикосновение как видение.

Под высокими белыми сводами костела было темно и прохладно. Почти как в летних вечерних сумерках. Какая-то старушка с седыми букличками на голове тихонько читала Библию. Деревянные скамьи были очень старинные, даже вытертые от времени — столько семей из поколения в поколение отсиживали здесь мессы.

На всех четырех стенах фиолетовым и красным витражами по часовому кругу из стеклышек были сложены Страсти Господни. Петерису не надо было всматриваться в игру света на стекле, он знал все эти картины с детства. Вот Христа схватили в Гефсиманском саду, это Третий час. Шестой час — Христос идет на Голгофу. А вот Дева Мария принимает тело своего Сына с Креста.

Он не был здесь с самого детства, и поэтому память как ниточка вытаскивала сейчас из него детское восприятие Бога. И перед этим детским взглядом он себя пугался. Он трясся от ужаса того страшного, что было в нем. Содрогаясь всем телом, как в конвульсиях, он рухнул на колени перед деревянной исповедальней. Занавеска шевельнулась, и захлебываясь в слезах, он вошел и начал говорить. Он говорил долго, и чувствовал, как его покрывает любовь того невидимого священника, который находился там, за решетчатым окошком.

Занавеска снова шевельнулась. Петерис всей своей плачущей и радующейся душой понимал, что он прощен, но не смел поцеловать руку, отпускающую ему грехи. Крепко зажмурив мокрые от слез глаза, он рывком поднялся с колен, и впервые за многие дни не чувствуя никакой боли в желудке, легко зашагал к выходу. Но как только его тяжелые сапоги коснулись горячей лестницы, он без памяти рухнул на каменные ступени.

Подул ветер, и длинная занавеска снова зашевелилась. В исповедальне никого не было. Ксендз Антоний Квятковский еще вчера поехал в рижскую курию, и должен был вернуться только завтра утром.

Но церковный сторож уже бежал к лежащему на лестнице человеку, к костелу уже мчалась скорая помощь. В больнице добродушная латгалка с выбивающимися из-под шапочки седыми волосами бережно опускала его в ванну, и совсем как когда-то его мать, приговаривала:

— Иезус Мария…

Она почти плакала — так жалко ей было этого грязного, замученного человека.

Палата была залита ярким солнечным светом, окна были широко распахнуты, и чтобы больные не страдали от духоты, нянечка развешивала на веревке мокрые простыни. Простыни покачивались, развевая прохладу.

Петерис лежал на белоснежной кровати, ему первый раз сделали обезболивающий укол, и первый раз он ушел в сон без боли. Легкий, радостный сон не кончался, и в этом сне он обнимал и маму, и жену, и дочь, которую фактически не помнил, но тоже любил. Сон только прерывался иногда в полночь кричащей болью, а иногда Петерис просыпался рано утром, и тоже плакал от боли. И все время над ним склонялось лицо пожилого мужчины с длинной, почти седой бородой.

«Какой хороший человек этот старообрядец», — с благодарностью думал Петерис, и улыбался этому человеку. Но губы его только бессильно кривились. Бородач деликатно прикасался к его лбу мягкой, прохладной рукой, поглаживал по волосам и тихо шептал:

— Терпи, милый, терпи.

Соседом Петериса в палате был православный священник Алексий Шеншин. Отец Алексий позвал врача, когда жизнь окончательно ушла из исстрадавшегося тела Петериса, и, держа за руку мертвого, молился о душе раба Божия Петра. С другого конца больницы по этажам везли тележку, чтобы переместить покойного в морг, а отец Алексий все плакал по этому совершенно незнакомому ему человеку и просил Господа о прощении его души…

Глава 3. В Риге

Глава 3. В Риге

А Акилина не могла себя простить. На следующий день после казни на холмах она, закутавшись в черный платок, пришла в моленную. Несколько окаменевших женщин в черных платках стояли у солеи. Они не разговаривали, только дышали, но в воздухе все равно клубился пар, потому что стоял мороз, а моленную никто не топил. Не пел хор, не было головщицы, причетчицы — все они лежали мертвыми там, на холмах.

«Земля еси, и в землю отыдеши…» — басил незнакомый Акилине городской батюшка.

Земля была ледяной. Она была ледяной на много-много метров, в самую глубину. И Акилина все время чувствовала, как холодно Настеньке в этой земле. И эта земля давила на нее не тяжестью даже, а этим парализующим холодом.

Не было конца у этого отпевания, в котором бесконечное количество раз повторялось двести имен. За деревянным распятием лежал равнодушный Иерусалим. И не было смысла и цели в том, что происходило сейчас с Акилиной. Еще страшнее было то, что наступала ночь, и потом следующий день, и еще много таких дней, которые надо было прожить.

— Они там наверху уже все ангелы, — незнакомый батюшка держал ее за плечи руками, как будто вбирал глазами боль.

«Кажется, я падаю…» — поняла Акилина. Ее сознание уплывало. И она схватилась за эту мысль: «Они все ангелы». Теперь она точно знала, где они там, где они находятся в том мире. Там, за Распятием, и очень высоко над равнодушным Иерусалимом.

Она нашла ответ. Но его хватило только до ночи. Когда сгустились сумерки, Акилина, все также закутавшись в черный платок, и неестественно прямо сидя в кресле, ясно подошла к пониманию — что она не должна была оставаться там, в сарае. А должна была идти вперед, под свет фар и взять на руки дочь. У нее было еще несколько минут, чтобы Господь по ее материнской любви милосердием Своим распорядился бы их судьбой. Теперь она во всем искала руку Господа, она уже не думала о другом ребенке, который жил у нее под сердцем и тоже вдруг от какого-то ужаса как будто затих в эти часы. Акилина чувствовала, как в нее входит страшное чувство вины, от которого не избавиться уже никогда…

Почти сразу после родов Акилина передала Таисию мужу и свекрови, она как будто обрубила ту связь, которая соединяет мать и ребенка так, что если ночью за окном проедет тяжело груженная машина, то мать ее не услышит, но точно скажет, сколько раз во сне шевельнулся ее ребенок. Акилина как будто отодвигала девочку, но не потому, что она мстила ей за ту ночь на холмах — она мстила себе.

Шляпки, ботиночки, украшения — все было отставлено в сторону. Теперь Акилина даже дома не снимала большой черный платок. Она хваталась за каждую ниточку, возвращавшую ее к старой вере. Она принесла из моленной в дом свои семейные иконы с бестелесными ликами, она ставила себе за обедом отдельную чашку и кружку, и если бы была ее воля, ушла бы от испуганных Извековых обедать за другой стол. Она возвращалась к старой вере, она возвращалась домой. И каялась перед Господом за свое отступничество…

В январе 1945 года, накануне Рождества к дому Извековых подъехал военный грузовик. Обыск был неожиданным. Фарфоровая кружка с теплым молоком остывала на столе, стягиваясь пенкой. «Ты сама просила у Бога наказание…» — Акилина смотрела на часы, удивляясь, как перестали двигаться стрелки. Вот солдаты перебрали все полки в письменном столе. А стрелки все стоят на месте. «Ты же сама хотела, чтобы меч тебя карал прямо с неба. Но ведь требовать от Бога казни – это безумие…» Ей надо было сейчас попытаться заново понять Бога — надо было выстроить эти ниточки, которые на самом деле прочнее валунов, что кладут в фундамент староверского дома. Но не было времени. Уже шел обыск. И Акилина успела только крепко прижать к себе маленькую Таю. Она держала девочку крепко все три часа, пока уводили Владимира, пока шел обыск, пока свекровь собирала вещи и на младшего брата Володи Сережу в растерянности надевала подряд несколько рубашек, пока, наконец, молодой солдат с раздраженным сочувствием не подсказал ей:

— Мамаша, не сходите с ума, берите теплую одежду! Вас же не в Крым везут.

— А это кто? — офицер снял со стены портрет императрицы Александры Феодоровны.

— Одна наша знакомая дама, — ответила свекровь с такой долей уверенности, что Акилина даже на секунду засомневалась — а не принадлежит ли и правда эта фотография к числу бесконечных и потому мало известных ей родственников Извековых.

Теперь Акилина держала Таю так крепко, что они казались уже одним веществом, одним деревом — и нельзя было уже разобрать, отличить ствол и ветви. И если бы кто-то попытался отобрать от нее дочь, ему бы пришлось не разжать, а обрубить ее руки…

Когда Владимира и Елену Владимировну Извековых вывели, кто-то выключил в доме свет — и Акилина с дочерью остались одни в темноте. Что-то в душе у Акилины оборвалось. И этой своей новой, пустой душой она уже не могла ничего просить у Бога. Она вообще перестала Его чувствовать. Такое у нее было впервые в жизни.

Во дворе шумели. Это возчиков снова согнали со всей волости, чтобы развозить помещичье добро. Это были те же самые мужики, которых в 1942-ом гоняли в Липушки. И сейчас они недовольно шумели и говорили между собой:

— У Акилины, видно, Крест такой…

Время было смутное, советская власть еще нетвердая, а население — настороженное. И Акилину не тронули.

Через несколько дней они с маленькой Таей и с огромным чемоданом, который она тогда в панике, в темном доме набила случайными вещами, стояли на рижском вокзале и не знали, куда им идти. Они были теперь как пыль, как грязный снег, на этом разбитом тротуаре огромного чужого города. И Акилина еще долго не понимала, что у нее нет не только дома, что у нее нет и прошлого. Что она — такая прямая, громкоголосая, открытая — должна была бы затаиться. Теперь нельзя было бы рассказывать ничего — ни о том, как покупались фрукты в колониальной лавке мадам Муриной, ни о том, как она училась в гимназии. Даже о Липушках рассказывать было нельзя, потому что от них тянулась невидимая нить к имению Яснополь…

— А как пройти к староверской моленной? — неожиданно для себя спросила она у латышской тетушки с бидонами. Та, наверное, возвращалась на хутор с большого рижского базара.

Светлая колокольня с богатой позолотой, прямо как где-нибудь в Замоскворечье, стояла на берегу Даугавы. Она занимала ни больше, ни меньше, а прямо то место, которое позволяло ей сохранять достоинство среди серых лютеранских петушков и круглых православных куполов.

Староверский колокол бил на вечернюю службу. И звон его спускался по гладким водам Даугавы к самому Задвинью. Но когда Акилина добралась до высоченных и непроницаемых, как и положено у раскольников, ворот, служба уже закончилась. Она взяла Таю на руки и с трудом поднялась по каменной лестнице в темный, холодный коридор. На длинной скамье у кельи наставника суровой очередью сидели старухи в черных платках. Она прошла мимо этой скамейки и лабиринтом холодных стен вышла к огромным застекленным дверям. Двери распахнулись. Задевая ее черными сарафанами, в храм вошли женщины, и начали мыть пол.

В медных подсвечниках еще догорали вощеные свечи, а на свежевыкрашенные доски пола уже ложились капельки воды. Мерцали старинные оклады огромных икон. Таких огромных и строгих ликов Акилина еще не видела никогда в жизни. После вечерней службы в воздухе еще не рассеялся запах ладана. Это было так торжественно, так прекрасно. Но внутри Акилины все молчало, это была какая-то странная, абсолютная пустота…

То ли она оставила Бога, то ли Бог оставил ее. Но ей было все равно. «Все. Теперь я буду жить без Бога, без страданий, как все…» — не то, что она эта решила, она это поняла про себя. Она не отказалась от Бога — она как бы отодвинулась от Него, чтобы тихо дожить. Все эти дерзкие диалоги с Богом, которые она вела, как каждая староверка — вот так, напрямую — вдруг они оказались для нее очень страшными, опасными. Они превращались во что-то такое страшное, что она не могла уже вынести. И она отступила, она отошла.

Теперь они с Таисией жили в деревянном бараке. Барак стоял рядом с железнодорожной насыпью, и когда из побежденной Германии в Латвию шли составы с тяжелой контрибуцией, стекла в маленькой комнатушке Акилины звенели, и чашки на столе подпрыгивали так, что вот-вот грозили упасть на пол. Тогда на окраинах Риги стояло много таких бараков. Здесь жили латыши, которые отчаянно ненавидели русских за то, что русские пришли к ним в Курземе и арестовывали тех рыбаков, которые перевозили немцев на лодках на шведские острова. Рядом с этими латышами в бараке жили русские, которые ненавидели латышей, потому что помнили, что еще два года назад латыши приходили с немцами и жгли их деревни под Псковом. И все они ненавидели друг друга, но таились от ужаса, что какой-то новый механизм, которого не знала еще Латвия, раздавит их всех.

Акилина научилась молчать и ходить по длинному коридору, не поднимая головы. А на все вопросы она коротко отвечала:

— Я из Латгалии.

В бараке ее так и называли — «эта латгалка».

За тонкой дощатой перегородкой жила тетя Катя. У нее были толстые опухшие ноги, и один Бог ведает, как с такими ногами она ворочала тяжелые смоляные шпалы на железнодорожной насыпи. Она молчала. Но запах ее маленького сундучка, занавесок, дешевого грубого покрывала на кровати выдавал Латгалию. Для Акилины он просто кричал, этот запах — это твое, родное. Староверское…

Только что-то очень больное, страшное, могло заставить эту старуху с тяжелыми ногами вот так, с сундучком и покрывалом, бросить все и одной приехать в чужой город. И она безошибочно, как свою, почувствовала Акилину.

— Пойдем завтра в моленную, — не предложила, а приказала она как-то субботним вечером.

— Нет, — покачала головой Акилина. Она села на кровать, вжалась спиной в стену и такими сухими, что страшно смотреть глазами молча подтвердила — нет…

Старуха внимательно посмотрела на нее и поняла, что это «нет», скорее всего, навсегда.

Жизнь стала меняться к лучшему.

Ригу теперь наполняли военные люди. И на улице Сталина, которую «старые русские» в своем кругу иронично окрестили Сталин-штрассе, Акилина в этой толпе серых шинелей вдруг увидела знакомого еще по Ружене артиста. Она знала, что он бежал в Латвию из революционной Одессы, где большевики расстреляли его брата-кадета. Артист носил ярко-желтые остроносые штиблеты и такие же ярко-желтые кожаные перчатки. Здороваясь с женщинами, он перчатку на правой руке снимал. А приветствуя мужчин, только расстегивал на перчатке пуговицу и на половину открывал ладонь.

— А, милая дама из Яснополья, не ожидал… – артист подошел к Акилине, галантно снял перчатку и поцеловал ей руку.

Этот жест не смутил, а почти смертельно испугал ее. Этот человек был похож на городского сумасшедшего, а поцелуй в запястье казался юродством. Надо было что-то ответить. Но она, побледнев, осталась стоять на тротуаре. А он, пожав плечами, пошел дальше в своих ярко-желтых остроносых штиблетах — навстречу толпе серых шинелей. На минуту Акилине показалось, что это одна эпоха врезается в другую.

Она сама уже какой-то своей частью принадлежала новому миру. На ней тоже была шинель с лейтенантскими погонами, туго перетянутая на талии широким кожаным ремнем. Теперь Акилина служила техником в управлении прибалтийской железной дороги, жила в сталинском доме, в комнате с высокими лепными потолками. Душа ее теперь стала беспокойной, она не горевала, не радовалась, но все время куда-то спешила. Акилина прислушивалась к себе и удивлялась — как что-то внутри под сердцем сворачивается клубком, растягивается как приторные ириски. Душа металась и что-то требовала от нее. И понимая, что, Акилина от этой мечущейся души торопливо отмахивалась:

— Потом, потом…

Жизнь, которая установилась в Риге, была уже почти беззаботной. Она легко складывалась, без малейших ее усилий — как яркие, игрушечные кубики. На Марияс снова отрылись дамские ателье. Теперь она заказывала там дорогие грации, потому что боялась располнеть.

По городу звенели новенькие трамваи, и латышские эмигранты из Канады, ошалев от дешевизны билетов, катались на этих трамваях целый день. Наверное, они жалели, что бежали из Латвии…

Однажды Акилина ехала утром в таком трамвае по звенящей мостовой. Из-за стены по раскольничьи мрачного пятиэтажного дома вдруг показался купол староверской колокольни. Она невольно приподняла руку в белой, капроновой перчатке, сложив два пальца для крестного знамения. Но не донесла руку даже до груди, а стыдливо опустила ее в маленькую лакированную сумочку. Стыдно и смешно было креститься в этом веселом трамвае, где ели шоколадное мороженное в вафельных стаканчиках.

Потом она уже много раз проезжала мимо моленной. И теперь ей даже стыдно было делать попытку перекреститься. Потому что она уже совершила тот поступок. Это уже было в ее жизни, уже было. А что уж там, раз уже было… Она никогда не обманывала себя.

Глава 4. Американский радар

Глава 4. Американский радар

Прошло полвека. Рано утром 14 октября 1995 года в день Покрова Божией Матери на заброшенной аллее яснопольского имения показалась маленькая, черная фигурка. Это была пожилая женщина в дорогом кашемировом пальто. Она шла очень медленно, то ли потому, что у нее болели ноги, то ли потому, что аллею никто давно не убирал, и листья здесь смешались со сгнившими желудями и даже каштанами, которые неизвестно откуда принес ветер.

Старушка нерешительно остановилась у двери. Она долго искала в сумочке ключ, который ей только что выдали в волостной управе. Она боялась, что, немея от волнения, не сможет вставить железную металлическую бороздку в узкое отверстие замка. Замок на двери был новый, но дешевый — так что можно было чуть сильнее нажать на рассохшиеся доски, и дверь бы распахнулась вместе со щеколдой.

Полвека она не переступала порог своего дома — только сейчас новая власть стала возвращать бывшим владельцам озера, земли и дома. В комнатах на полу валялись ржавые лезвия, старые газеты, клочки пожелтевшей ваты. И эти свежие следы чужой жизни кольнули ее упреком. Как будто жильцы, которым пришлось второпях покинуть этот дом, не желали новым хозяевам добра.

Но это был ее дом. И Акилина Извекова жадно искала следы той, прежней жизни. Рассохшиеся половицы скрипели у нее под ногами, рамы для огромных зеркал были забиты картоном и закрашены масляной краской. Мелькнула мысль, что это к лучшему — не то чтобы Акилина боялась увидеть себя в этих зеркалах — себя сегодняшнюю, такую старую, седую, с белой головой и лицом, которое стало тоже до прозрачности белым. Но она боялась увидеть в этих зеркалах тех, кто жил здесь вместе с ней — она боялась увидеть их теми — красивыми, молодыми — потому что до войны их здесь было много, а сейчас спустя пятьдесят лет здесь стояла только она одна. Теперь она понимала, почему люди, покупая в антиквариате старинные зеркала, часто разбивали стекло, и оставляли только старинную раму. Там, в стекле невидимо отпечатывались души хозяев…

Комнаты были гулкие и сырые. От старой мебели почти ничего не осталось. Чудом уцелел дубовый стол с резными ножками. Акилина узнала его и радостно провела по отшлифованной поверхности пальцами. Рассказывали, что хрустальную люстру из их гостиной еще в 60-е годы видели в доме председателя райисполкома. А книги с семейным экслибрисом Извековых Акилина и сама встречала в руженской городской библиотеке… Но в углу стояло ее старое пианино, покрытое свежей пылью, которая бывает в суете переездов. Акилина приподняла крышку — на белых клавишах от старости проступили трещинки, как морщинки. Сверху они почему-то были вымазаны еще какой-то грязью. Акилина легко, кончиками пальцев пробежалась по клавиатуре — звук оказался очень чистым. Значит, на этом пианино кто-то играл? Снова упреком кольнуло в сердце.

Но Акилина сразу же возмутилась всей своей требующей полной справедливости староверской душой — нет, это ее пианино. Ее дом, и ее пианино.

Уже после выселения она, упрямая, раз в год, на Троицу, с маленькой дочкой всегда приезжала сюда. В доме жили другие люди, работники интерната. Они с любопытством подсматривали за ней из-за занавесок, шушукались. А Акилина будто их и не видела — она крепко держала маленькую Таю за руку, открывала крышку колодца, с грохотом опускала металлическую цепь, и протягивала маленькой девочке ведро, полное воды. Говорила:

— Пей, это твое наследство. От отца и деда…

Акилина аккуратно сняла новое пальто, и в одной кофте, подрагивая от порывов влажного октябрьского ветра, вышла на улицу. Рядом с колодцем, прикрытый от любопытных взглядов кустами сирени, полукружием, по-староверски сложенным из валунов, выступал подвал. Замка на нем не было. «Ну что же? Обнаружилось или нет?» — Акилина с трудом раздвинула руками тяжелые, заржавевшие створки. Мягкими, старушечьими сапожками она шагнула на холодные скользкие ступени. Ступени были тоже каменными, и настолько наполненными почти вековым холодом, что казалось — вот-вот и на них проступит иней. Справа от входа, возле каменной стены стоял маленький кувшинчик, аккуратно покрытый сверху белой тряпочкой. Акилина приподняла ткань — кувшинчик был пуст. Осторожно, стараясь не полететь с этой скользкой, каменой лестницы, она шагнула в самый низ.

От старых стен, законсервированных холодом на доброе столетие, едва уловимо пахло смесью свежей брусники и соленых грибов. До войны грибы приносили из леса в огромных корзинах и сыпали прямо в бочки, в холодную воду — а потом накрывали эти бочки ржаной соломой, и ждали, когда грибы откиснут. И еще здесь, в каких-то бочках впитывали в себя влагу соленые огурцы. И помидоры здесь плавали и в прозрачных банках и в кадушках. Так было до войны.

Сейчас подвал был пуст. И слава Богу. Теперь Акилине надо было в полутемноте в одинаковой серо-каменной кладке нащупать узкое отверстие — она долго шарила рукой с немеющими от холода пальцами по стене, пока не почувствовала, что почти всей ладонью погружается в неровное отверстие. Камень неровной поверхностью как ножом полоснул по запястью — наверное, пошла кровь. Но Акилина продолжала проталкивать руку в узкую щель, пока, не обхватив камень с внутренней стороны, и прижимаясь к нему плечом, не выдвинула на себя несколько булыжников. Тайник открылся.

Акилина поднесла фонарик к темному отверстию. И начала по очереди вытаскивать из доморощенного сейфа старый дамский несессер с серебром, часы, и, наконец, аккуратно, отряхнув от песка, поднесла к своим близоруким глазам тяжелую металлическую шкатулку.

При ярком свете фонарика она сразу определила — все было на месте. И ее золотые девичьи сережки, и круглые часы с золотым двуглавым орлом, и свадебный подарок — браслет с тремя жемчужинками. Она знала все золотые украшения в этой шкатулке наперечет — целый год после той страшной ночи на холмах она думала о них почти каждый день. Ту девочку из Липушек выкупили за один шмат сала. А она, Акилина, на это золото могла выкупить всех. Не на кольца и сережки, которые были на ней, когда она бежала по колено в снегу в Ружену — а на все то, что хранилось в Яснополье. Ей надо было только лучше подумать, ей надо было только догадаться. Ей надо было только быстрее бежать. И она бы спасла всех. Чем больше проходило времени, тем яснее она понимала — да, могла спасти. Но своим нечувствием, нерасторопностью не спасла.

Она видела потом эту девочку, которую выкупили за кусок сала. Акилина специально привозила ей из Риги мандарины и марципановых зайцев, завернутых в прозрачный целлофан. Это был очень рижский подарок. Такой марципан продавали в кондитерской в Старом городе. Только в этой кондитерской продавщицы еще сохраняли белоснежные наколки в волосах и наманикюренные холеные пальцы. Но девочка отталкивала мандарины: «Не хочу!» Она просто не знала, что это за оранжевые шарики. Она была робкой и неуверенной в себе, потому что жила в чужих людях. Но она была жива. Жива…

И Акилина смотрела на эту девочку — как она смеется, как ходит, как машет рукой — и видела Настеньку…

За спиной Акилины громко загудела машина. Она испуганно обернулась. От дома навстречу ей своим летящим шагом спешила Таисия. Издалека она — высокая, тонкая, светловолосая — так была похожа свою бабку Елену Владимировну Извекову, что Акилина на секунду зажмурила глаза.

— Мама, что же ты дверь оставила открытой…

Акилина внимательно смотрела на лицо дочери — и пыталась отгадать — рада ли она, счастлива? Этот переезд задумала Акилина, и теперь она как бы отвечала за него. Но она приехала в Яснополь не столько для себя, сколько для Таисии. У Таисии год назад в хосписе после мучительно долгой болезни умер муж, детей у них не было, работу она потеряла. И сейчас Акилина хотела вернуть дочери счастье. Но счастье не возвращалось. Может быть, рано — прошел только один день…

Прошло два года. Акилина не думала уже, что смерть — это что-то далекое, что это какое-то название, слово. Она понимала, она физически знала, что умирает. Она видела, что у нее отказывают ноги, она уже чувствовала ступнями любые неровности. Она знала, что ее руки уже нетвердые. Она теперь как будто чувствовала какие-то уставшие вены и прожилки. По утрам у нее не видели глаза, и Акилина уже смирилась с этим. Она ждала, когда наступит день, и днем она будет видеть. А вечером глаза снова закрывались, они снова не видели. И голова перед сном так кружилась, куда-то уходила — даже она уже не была ей подвластна, эта голова. И Акилина уже смеялась сама над собой, когда ей отказывала память — и уже прощала это себе.

И только душа, ее душа оставалась той же, как была прежде. Как будто у этой души не было никаких жил и вен. Душа была все та же — чистая, прозрачная. Она ни одним кусочком не старела, эта душа, она всю ее заполняла и Акилина удивлялась этому…

Теперь здесь, в Яснополье Акилина чувствовала, что она стала ближе к тем, кто ушел в Тот мир. И это ее не пугало. Потому что большинство ее людей уже были там. А большинство живущих здесь, на земле она не знала. И, в общем-то, они ею не интересовались…

Акилину только очень смущал переход туда. Он смущал ее по причине, которую она вслух объяснить не могла. Она чувствовала себя виноватой перед многими людьми, которых — она это знала — увидит Там. Она плохо думала о некоторых из них, она и говорила о некоторых плохо. И хотя она раскаивала это на исповеди, она все равно знала, что Там не сможет это скрыть.

Она боялась, что встреча в Том мире с ними будет неловкой. Она понимала, что они все это время знали, слышали ее мысли — знали все плохое, что было в ее сердце против них. Акилина понимала это, и в то же время она любила их — она хотела этой встречи с ними. И она не была уверена, понимают ли они, как любила она их, даже когда говорила и думала о них плохое… Может быть, сейчас это было то единственное, что останавливало ее перед тем, как переступить этот порог…

В год приезда Акилине Извековой почти торжественно вручили ключ от моленной. И теперь она почти каждый день ходила из Яснополья мимо сгоревших Липушек в Белоглазовку. Дороги там давно уже не было, но появилась Акилина — и снова появилась в этом месте дорога, но не дорога даже, а тропинка.

По понедельникам она, цепляясь слабеющими руками за подоконник, мыла в моленной окна. По вторникам, опираясь на костыль, до белизны скребла деревянные полы. В четверг перебирала старые книги. Все это строго по собственно придуманному расписанию. Но если бы кто-то спросил Акилину — что бережешь ты в этой моленной? Она со всей пустотой души сказала бы:

— Я берегу эти окна, этот пол, эти книги.

— А ту пасхальную радость, которую ты знала в этих стенах, ты бережешь? — спросил бы этот же голос. (А это, наверное, был бы один из людей, который давно не жил уже на земле, но кода-то хорошо знал Акилину).

И она бы промолчала. Потому что еще полвека назад там, в Риге она отказалась от этой радости раз и навсегда.

Накануне Успения Богородицы Акилина с утра убирала моленную. Сегодня отпевали давнюю знакомую Акилины Ирину Тимофееву. Она была директором колхозного клуба, красиво декламировала стихи, носила бархатные платья с белыми кружевными воротниками, словно пытаясь смягчить свое деревенское происхождение. Но вот положили ее мертвую на простую скрипучую, покрытую сосновыми ветками телегу — и все открылось.

«От смерти ничего не спрячешь», — думала Акилина, так открывая ворота, как будто это ее мертвую сейчас везли на этой телеге и лошади.

«Надо будет купить такой же черный платок и чулки, чтобы Таисии потом не бегать по магазинам…» — думала она о себе, пока над мертвой головой ее подруги головщицы пели «Вечную память»…

Душа ее удивительно успокоилась. Теперь ей незачем было даже задерживаться на этой земле. И она ждала смерти теперь так, как ждут на деревенской остановке автобуса — строгое расписание еще висит, но колхозный автобусный парк давно развалился, и никому не известно — придет этот автобус или нет…

Наступил полдень. Через открытое окно староверской моленной доносился шум уличной жизни. Лаяли собаки, звенели колодезные ведра, кричали петухи. Дома на той стороне улицы отгораживались от мира огромными, высоченными заборами. Из-за этих заборов только гостеприимно помахивали тяжелыми ветками верхушки яблонь. Каждый раз, когда по дороге проезжала машина, пыль покрывала до самого верха и заборы, и яблони. И не только от дороги закрывались высоченной оградой эти староверские дома — но и от маленького озера, которое начиналось за огородами. И от соседних домов, построенных сто лет назад такими же упрямыми староверами на огромных булыжниках. И каждый такой дом был на самом деле маленькой укрепленной крепостью. Так уж строили триста лет тому назад староверы на этой земле свои раскольничьи скиты. А менять что-то в обычаях предков — это не в местной традиции…

Акилина мыла пол за покойником. А это была плохая примета. К трем часам полудня, когда у Акилины от жары поползли прозрачные червячки перед глазами, в дверях моленной появилась хозяйка дома-крепости напротив Иулиана Фадеева.

— Здравствуйте, — не нагнулась, а метнулась она в трех земных поклонах, как это умеют делать, наверное, только женщины, живущие всю жизнь рядом со староверской моленной и инокини в православных монастырях.

— Вы уже знаете, что в Липушках поставят американский радар?

О радаре писали в районной газете. Почему-то на предпоследней странице — где жители Ружены поздравляли друг друга со свадьбами и юбилеями и давали объявления о продаже земли, домов и озер. Как будто эта статья ставилась в последнюю минуту, и для нее надо было быстро очищать место.

«Руженская Дума обсудила вопрос об установке в районе американского радара «TPS-117». Этот радар куплен нашим министерством обороны и теперь может быть размещен на бывшем аэродроме ДОСААФ Липушской волости. В резолюции отмечено, что радар станет необходимой частью оборонного комплекса независимой Латвийской республики. Медицинские эксперты и экологи подтверждают его безопасность для окружающего населения и территории».

И здесь же, как-бы не выдержав натянутого, как струна, официального стиля, вмешивался какой-то анонимный газетчик:

«Почему на обсуждение этого вопроса не были приглашены представители общественности? Можем ли мы доверять мнению неизвестных экспертов? Ведь известно, что радар выполняет функцию слежения за перемещениями самолетов и военной техники вероятного противника. И в случае военных действий первые бомбовые удары наносятся по радарам. Не имеем ли мы дела с попыткой прикрыть радар живым щитом исконно русского населения староверов в случае столкновения НАТО с Россией?»

Стоял полдень. Зрение у Акилины в этот час было самым острым. Но ей пришлось взять лупу, чтобы разобрать на газетном листе трясущиеся черные буквы.

— Ну, конечно, радар, — говорила она вслух, сама с собой.

Только она одна сейчас понимала, что война подошла к ним совсем близко. Только она одна единственная знала, что за смертью не успеть. Ее не обогнать. Слезы еще не выкатились из глаз, а в живых уже нет никого… Ни матери, ни отца, ни сестры, ни детей.

«Они сейчас поедут в Ригу, они начнут жалобы писать, а уже поздно… Их уже на холмы везут… Всего три километра от Ружены до холмов. А машину эту не обогнать».

И только она одна-единственная на земле сейчас знала, что бежать вовсе не нужно. Не нужно идти, даже самым задумчивым медленным шагом. Сейчас надо встать и молиться.

«А кто молиться-то будет? — перебивала она сама себя. — Кто? Никонианцы? — и в интонации, с которой она говорила сама с собой, вдруг проскользнула жалостливая снисходительность к этим никонианцам слабеньким. — Нет, только староверы. А кто здесь остался от старой веры? Да, моленная стоит. А кто же остался? Кто на службе стоит, где мысли-то его? А кто дома молится — разве он крепко в вере стоит?» — Акилина сама удивлялась этому внутреннему голосу, как будто это говорила ее мать, а, может быть, ее бабка, а, может быть, в Выговской пустыни так говорили. Потому что старовер — он как последний человек, который отвечает на этой земле за все. Вот и у нее, Акилины, пришел такой момент…

Акилина нелюбезно выпроводила Иулиану с ее газетой. Она закрыла моленную на замок, и торопливо, опираясь на костыль, пошла к старому военному аэродрому.

Сердце поднималось у нее к самому горлу, и она жалела, что не взяла с собой нитроглицерин, а солнце пекло на улице сильнее, и начали нестерпимо болеть опухшие ноги в неудобных туфлях.

«Дойду ли я до этого аэродрома? — спрашивала она себя. — Как мне теперь надо молиться — не переставая, вместе с дыханием, ни на секунду не отвлекаясь?» Она сейчас уже была готова вытянуться в свечечку перед Богом, и не помнила уже, как отказалась она от Него, как тихо и незаметно соскользнула с семейного Креста.

Теперь она уже отказывалась чувствовать давящее сердце, ноги, — она не признавала их боль. Она снова требовала от Бога:

— Дай мне силы, я должна жить, я должна вымолить Липушки…

Если бы кто-то сейчас ее спросил:

— Акилина, это ты пятьдесят лет назад отказалась креститься и ходить на службу?

Она бы искренне ответила:

— Нет.

Она снова чувствовала себя живым трепещущим зеленым листком на этом могучем староверском дереве.

Почти падая на неживых ногах, Акилина подошла к колючей проволоке, которая отделяла от леса проросшее травой летное поле. К краю поля жались три старых самолета «Аннушки», упакованные в чехлы. Из некрашеной деревянной будки, стоявшей на высоких сваях и оттого похожей на избушку бабы Яги, медленно спускался человек в синем летчицком комбинезоне. Он остался здесь один, этот бывший летчик. Говорят, даже сторожевые собаки бросили его и ушли в лес, породнившись с волками.

Издалека Акилина не могла рассмотреть ни лицо летчика, ни комбинезон. Но оно ничем не угрожало — это заброшенное грустное поле. И Акилина торжественно, двуперстным знамением перекрестила и поле, и человека, и будку, и расплывающийся в ее глазах комбинезон…

Глава 5. Падение Византии

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТАИСИЯ.

«Мы бы не выдержали, мы бы умирали от любви ко всякому человеку, если бы видели его таким, каким он может быть во Христе».

Священномученик Иоанн Рижский.

Глава 5. Падение Византии

Удивительное лето пришло в этом году в руженский край. Именно и только в Ружену. Деревья до самого горизонта четко разделились на цвета — темно-зеленые, почти черные где-то вдалеке, а ближе к дорогам – нежные, нетронутые солнцем бледно салатовые… Вместе с полями, запаханными до самой кромки асфальта, они вдруг подступили к прохожим так, будто вдруг срочно потребовали к себе внимания — и не внимания даже, а удивления, восторга. Они врывались своей удивительной особенной только этим летом красотой в мелочную, человеческую жизнь. И очень многие вдруг остановились в эти дни и удивились странности этого лета.

Теперь это необычное лето свободно входило в распахнутые окна зала, где староверы проводили свою традиционную научную конференцию. А может быть, навязчивость этого лета только казалась Тиму Уоркеру, а мешало ему в этом зале совсем другое. Его собственная непохожесть на тех, кто сидел на стульях рядом, спереди, сзади — и так до самых стен. Словно маяки в этом одного вещества море выделялись три человека – кругленький, пузатый председатель управы, местный любознательный краевед и он сам. Тим Уоркер, английский джентльмен тридцати лет с несуществующей ученой степенью. Дело было не в росте, потому что мужчины-староверы тоже были, в основном, рослые, как прибалты, и отличались от высоченных латышей с морского побережья, пожалуй, только декоративной бородой. И все-таки, все вместе они составляли какое-то переливающееся, подвижное, но единое поле. И Тим с неким любопытством, как бы видя в зеркале себя, наблюдал за председателем районной управы — у того были почти бесцветные волосы и рыжеватые веснушки. И встречаясь светлыми серо-голубыми глазами с Тимом, он, как бы смирившись, подтверждал: «Да, мы не такие как они». Маленький краевед прижимал к сердцу любую интересную историю из руженской жизни. И так много, много лет. Но всем своим добрым сердцем он не мог прижать к себе староверов — они бы этого не позволили. Они бы не позволили никому как тонкий металлический нож войти в масло между своих рядов. Они почувствовали бы любое движение со стороны. И ответили бы более сильным толчком, и, в конце концов, вытолкали бы любого чужака из своей среды.

Они обещали проблемы — эти русские, застрявшие каким-то кончиком ноги в самом средневековье. И это было очень важно для Тима Уоркера. Потому что работе радиолокационной станции могли помешать не только овраги, не только холмы, но и вот такие монолитные люди. И сейчас, когда уже местная газета первый раз сообщила о том, что под Липушками будет построен радар, он внимательно сидел на конференции, замеряя, как градусником, энергетику всплеска эмоций и слов.

— Византию сравнивают со светом погасшей звезды. Ее уже нет. Она погибла полтысячи лет назад. А свет ее лучей приходит к нам только теперь. И сейчас нам стало больно – потому что мы вспоминаем гибель огромной православной цивилизации, но смотрим в окно и видим брошенные ржавые трактора, видим поля, так давно поросшие травой, что на них уже выросли березы в человеческий рост. Агрономы говорят — еще чуть-чуть и наши земли придется поднимать как целину. И наша цивилизация уходит… И мы думали об этом, только боялись признаться, что уходить она будет с болью и кровью. Что нас будут рвать на части соседние народы. А теперь мы не можем не признать, что это будет так. Потому что не где-нибудь, а у нас — в староверской деревне — ставят американскую радиолокационную станцию…

Это говорила председатель Липушской управы, уже немолодая дама со следами столичной жизни, которые она сохраняла так, как будто в сельской волости можно было жить, словно ты по-прежнему преподаешь в университете. Тим знал, что даму зовут Таисия Извекова. И ей принадлежит усадьба, вернее — то, что осталось от дворянской усадьбы, самой крупной в этой сельской провинции.

Тим тоже готовился читать свой доклад. Тема доклада была очень узкой — и она практически не изменялась за последние пару лет, пока Тим регулярно навещал эту волость и этот город. В узких рамках царствования Александра Второго он описывал политику российского императора по отношению к старообрядцам. Которая была более либеральной чем обычно. Этот доклад даже был отпечатан в тоненькой брошюрке типографией одного из английских университетов. И Тим с готовностью предъявлял эту брошюрку при каждом столкновении с настороженными местными властями или просто отдельными староверами. И его не беспокоило качество доклада, написанного настоящими профессионалами и переведенного на несколько языков. Но ему не нравился ироничный взгляд высокого латыша с модно подстриженной седой бородкой, который недавно появился в зале и тут же присоединился к «маякам» — то есть к Тиму и еще двум чужакам в этом неприветливом староверском собрании. Тим знал этого латышского профессора, и даже случилось, побывал в гостях в его рижской квартире — где на стенах висели огромные портреты уважаемых лютеранских пасторов, которые, видимо, заменяли местным протестантам иконы. Уже тогда он почувствовал скепсис профессора по отношению к своей неученой персоне, и теперь он прочитывал в этой легкой иронии за стеклами очков: «Ну вот, здесь ставят радар, и вы, господин англичанин, находитесь как раз здесь». А может быть, это было не так… Но что-то мешало Тиму Уоркеру так легко как прежде делать свое сообщение, стоя за поцарапанным школьным столом как будто не только латышский профессор, не только бывшая столичная дама Таисия Извекова, но еще многие из этих сидящих в зале людей могли уличить его…

Теперь Тим прямо смотрел на Таисию Извекову, ожидая вежливых аплодисментов. Но она, как все дальнозоркие люди, держала газету почти на коленях, и что-то, понятное только ей, вычитывала в маленькой заметке на первой полосе. Она вообще не слышала его доклад. Это успокоило Тима.

Перерыв взорвался гулом голосов. Шкала невидимого термометра в руках Тима зашкаливала за сорок. Но, возможно, он ошибался. Обсуждали не только радар. Обсуждали все. Спорили, хорош ли документальный фильм о староверах, который привез какой-то удивительный длиннобородый режиссер из соседней Эстонии.

— Ну, не нравится мне твой фильм, не нравится… — наступал на него такой же мужчина в русской расшитой рубахе и с бородой, которая не менее удивительным образом росла не в длину, а вширь. Тим знал, что спорить вот так, до оскорбления, до драки, они будут по любому поводу. И отстаивая букву Священного писания, и доказывая, скисло молоко или нет.

— Крестись полным погружением и ты обретешь нашу веру, — говорили они. Ну, нет. Это надо было триста лет прожить вопреки всему миру, чтобы обрести это упрямство и этот характер.

Но в фойе в маленькие фарфоровые кружечки наливали хороший крепкий кофе. И пирожки в плетенных корзиночках были крошечными, словно выпекли их какие-то особые эстеты. Пирожки закрывались накрахмаленными салфетками. И это еще напоминало о том, с кем именно по соседству жили липушские староверы последние триста лет.

С чашкой кофе в руке и пирожком Тим прошел в пустой школьный коридор. Дверь одного из кабинетов была открыта. И он услышал пение…

– I’m still I’m still Jenny from the block…

У доски стояла очень худенькая девушка в длинной юбке, которая закрывала щиколотки ног. На голове у нее был староверский платок, который как у мусульманок, закрывал ей даже плечи. Даже подбородок скрывался тканью, специально заколотой у подбородка. Нет, конечно, эта девочка про Дженнифер Лопес петь не могла. Но больше никого в классе не было. Девочка что-то рисовала мелом на доске. Потом подошла к умывальнику и долго мыла под краном руки. Если она обернется — мы познакомимся — загадал Тим. Но она не обернулась. Теперь она смотрела в зеркало. Она смотрела в зеркало так, как всматриваются в свое отражение только очень красивые люди — она превращалась в одно целое с идеально очерченными бровями под длинной темной челкой, она любовалась своим лицом и как бы удивлялась ему. Еще было не поздно обернуться — и он бы шагнул ей навстречу. Это зависело только от нее… Значит, не надо — понял он, как будто какой-то ветер закрыл перед ним возможную дверь. Не надо. Время еще не пришло. Пока.

Перерыв давно уже закончился. Но зал не утихал. Теперь все уже много и бессвязно говорили о гибели Византии. И о гибели своей страны. Но так, как будто ту старую Россию под названием Советский Союз можно было вернуть. И это изумляло Тима. Когда психиатр проверяет здоровье человека, он первый делом спрашивает у него сегодняшнее число, месяц, год. Все эти люди, шумящие в зале, однозначно запутались во времени. Они просто игнорировали его. Им всем нужен был врач. Потому что никакого Советского Союза не было. Потому что мощный блок НАТО давно и навсегда забрал эту землю. И мечтать о восстановлении той страны — это было все равно, что мечтать о возвращении пропавшей пятьсот лет назад Византии. Это было так ясно и очевидно, что Тим почувствовал гнев. Он не хотел их больше слушать. Вообще-то он хотел еще раз увидеть эту девочку, которая писала что-то мелом на школьной доске. Но ужасно было то, что в зале ее не было.

— Так вот, я хочу спросить, правду ли они пишут про этот радар? — кричал кто-то невидимый из последних рядов. — Зачем им непременно надо в Липушках его ставить? Неужели нет другого места для этого радара? Где-нибудь в середине Латвии или у этой границы со Швецией? Чтобы он там охранял их независимое небо. Что-то они очень у нас все охраняют. Теперь только российские медведи спокойно через границу ходят…

— Знаете, как мы раньше говорили — утром сядешь в машину — а к обеду уже будешь гулять по Красной площади. Москва-то от нас по¬ прямой совсем рядом. Пятьсот километров, — женщина на соседнем стуле говорила это не залу, а преимущественно самому Тиму. И ему это не нравилось. Во всяком случае, у него не было такого обязательного знания русского языка, чтобы продолжить этот почти плюющий слюной в лицо разговор.

Теперь он пристально смотрел в окно. Прямо за стеклом стояла та самая незнакомая девочка. Она сняла свой нелепый староверский платок, и теперь, когда ветер разметал ее короткие до плеч, темные волосы, она своей почти детской хулиганской небрежностью напомнила ему подругу своего коллеги. У них уже был ребенок, Тим приезжал к ним в Таллинн, смотрел на маленького ребенка и удивлялся, сколько детского было в этой молодой женщине. Ему вообще очень понравился их огромный бетонный стеклянный дом и широкие улицы, разделенные на четкие квадраты огромным, правильным циркулем, эти улицы прекрасно умывались дождем и ровно освещались солнцем. Каждая частичка его тела говорила «да» такому правильному кубически-геометрическому городу. И Тим терпеть не мог узкие, кривые улочки Ружены, где, не дойдя до середины тротуара, ты всегда упирался взглядом в какую-нибудь приземистую староверскую моленную или православный храм. Если у него был в душе Бог, то, наверное, это был бог геометрии, или, во всяком случае, из всех наук его бог предпочитал геометрию.

Окно было низким, рамы распахнуты и ей достаточно было повернуться и посмотреть — и ее взгляд встретился бы с взглядом Тима легким движением теплого лета. Но она была не любопытна. И он пожалел об этом. Потому что теперь она уходила по пыльной, давно не сыпанной щебнем дорожке, а он не мог догнать ее. И с каждым ее шагом в нем что-то пустело. Ему становилось не интересно жить. И он с трудом вернулся вниманием в этот староверский зал, разрываясь между гневом и раздражением.

Тем временем конференция переходила в митинговую стадию. Профессор с модной бородкой зачем-то решил начать научную дискуссию. Что было, очевидно, принято на заседаниях его кафедры, но что из-за излишней серьезности звучало смешно в стенах старой деревенской школы.

— Можно ли проводить параллели между падением Византии и только что происшедшим распадом Советского Союза, Российской империи? Наверное, нет, — профессор барабанил длинными пальцами по давно не крашенному школьному учительскому столу. — Тоже были сначала удары с Запада, а потом уже Константинополь захватили мусульмане. Но все-таки Византия пала не потому, что Константинополь доверчиво впустил крестоносцев и был ими разграблен. К моменту падения империи византийская элита только по форме была православной, а по сути, несла в себе эллинский дух. Уже шел процесс духовного разложения в этой среде. Страна отступила от церковных догматов и пала под ударами турок. Моя коллега… — последовал вежливый поклон в сторону Таисии Извековой, — сказала, что Византия напоминает погасшую звезду. Свет которой доходит до нас только сейчас. Но не только свет. От Византии осталось огромное православное пространство. Границы этого пространства и сейчас называются поствизантийскими. Хорошо, когда мы проводим такие конференции — в маленькой волости, можно сказать, в деревне. Но для изучения Византии нужны серьезные академические исследования, а сегодня единственная страна в мире, которая выделяет серьезные средства на изучение Византии — это Америка.

«Он пытается анализировать ту заметку о радаре в руженской газете» — понял Тим. Доступ к телевидению, радио и серьезным газетам для этого профессора уже несколько лет был закрыт. Тим это знал. И подумал, как спасительна для этого вольнодумца надетая на него невидимая смирительная рубашка.

«Куда же ушла эта девочка? И что она теперь делает там, в этом поле за окном?» — Тим закрыл глаза и попытался представить, но ничего не получилось — только расплывчатые полосы: красная, синяя, желтая…

Дина давно уже прошла и поле, и озеро, и пыльное шоссе. Она спешила. Потому что в Липушской моленной ее ждала бабушка ¬¬— Акилина Извекова…

Глава 6. Таисия

Глава 6. Таисия

Только абсурдные научные конференции в Липушках были для Таисии Извековой праздником. Она предвкушала их как шоколадное мороженное с арахисом. Десерт маленькими, холодными глоточками. Она раскладывала на столе белые листы бумаги, фломастеры, карандаши. Проводила рукой по стопке книг. Она бесконечное количество раз прокручивала в голове список своих коллег, которых она приглашала из Риги. И никто из членов нищей волостной управы не предъявлял ей упреки за лишние расходы. На этой странной конференции, где в бывшей деревенской школе очень глубоко и серьезно обсуждали причины падения Византии, их интересы полностью совпали — староверов и ученых, изгнанных новым режимом из латвийских институтов…

Вот уже год Таисия Извекова была председателем волостной управы в Липушках. Она не любила свою работу. И не было, пожалуй, во всей волости человека, который бы считал, что новая хозяйка Яснополья подходит на эту должность. Она разочаровала всех. В ней хотели видеть Акилину — прямую, смелую, суровую, справедливую до жестокости. Но Таисия была другая — молчаливая, стеснительная, ее окрестили «немкой» и даже внешне она не была похожа на маленькую, кругленькую Акилину, которая катилась по жизни колобком. И вдруг в волости вспомнили про «дылд Извековых», и некоторые старухи даже заговорили:

— Ну, мы помним ее другую бабку из Яснополья…

Хотя помнить старую барыню никак не могли. Да и знать ее тоже. И Таисии Извековой, и волости было абсолютно ясно, что она еле дотягивает дни до следующих выборов.

После второго перерыва на трибуну вышел очередной докладчик — с широкой белой бородой и в вышитой русской рубахе.

Глядя на всех этих женщин в платках и мужчин с длинными бородами, Таисия в который раз подумала: «А ведь это бывшие колхозные агрономы, школьные учителя, комсорги. Но словно не было ни этих колхозных клубов, ни субботников, ни майских демонстраций. Так легко они вернулись к тому, что было 50 лет назад…» И все они — хорошо знакомые ей и даже совсем незнакомые — со своей прямотой и искренностью — казались единым семейным кланом. Если бы даже кто-то захотел прийти в моленную и, покрестившись полным погружением, принять староверскую веру, он, наверное, не смог бы войти в эту родню. Потому что этот семейный клан созревал и готовился 300 лет…Интересно, как чувствует себя в этом обществе ее коллега латышский профессор?

Профессор этот чудом задержался в каком-то частном вузе, и сейчас в этом зале он как никто другой понимал, что пережила за последние годы Таисия Извекова. Ее мужа, Сергея Денисова, он видел последний раз пять лет назад. Тогда мягкая осень добралась до верхушки холма, где стояла самая большая в Ружене моленная. Прохладные лучи длинными полосами легли на ярко голубые деревянные стены. И необыкновенной красоты контур от каменного фундамента до высоченной колокольни отпечатался на фоне голубого неба. На низкой скамейке у входа в моленную сидел пожилой мужчина с длинной белой бородой и в растянутом грубой вязки свитере.

Было уже почти по-осеннему холодно, но он не дрожал в своей легкой одежде, словно согреваясь — как у печи — спиной у стены старообрядческого храма. А, может быть, он согревался какими-то своими мыслями… Профессор почти прошел мимо задумчивого старообрядца, и вдруг замер: «Сергей…»

С длинной, белой бородой и в бесформенном свитере вместо дорогого пальто муж Извековой сидел перед ним на низкой скамейке у подножия храма. Надо было спросить, как он прожил эти месяцы, чем занимался.

— Как вы? — чтобы пожать ему руку, надо было низко наклониться. И он просто до боли в пальцах сжал растянутый воротник его незнакомого свитера.

— Я старообрядец, — пожал тот плечами, как бы освобождаясь от его рук и жалости…

Таисия Извекова помнила мужа другим, помнила каждую минуту. И даже сейчас она как будто говорила с мужем. Она часто мысленно говорила с ним, представляя не ту фотографию, которая осталась впечатанной в каменный староверский крест на Ивановском кладбище — нет, она обращалась к его домашнему портрету, в пижонской шляпе, в белом кашне, который держала дома за стеклянными дверцами книжного шкафа.

Последний раз, когда они были вдвоем на конференции в Ленинграде, на Сергее была эта мягкая шляпа, очень дорогое пальто, белоснежное кашне – и муж очень напоминал ей отца, таким, каким он остался на довоенных фотографиях.

Сергей был почти легендой университетской кафедры. Он писал потрясающие книги и определял новые направления социологии, которые в Москве называли «рижской школой». Объездив весь мир научных форумов и конференций, он привозил этот плотно закрытый для них мир с собой — и раздавал его так, как может раздавать только очень талантливый человек. Он рассказывал о корриде в Андалузии, где пряным и горьковатым коктейлем смешались арабская, иудейская и христианская цивилизации. Он умел передать спасающую чистоту французских католических монастырей. Но тогда, шесть лет назад, в Ленинграде, он уже не был посланцем тех счастливых, недосягаемых земель. Он был встревожен и вопреки обычной сдержанности удивительно откровенен. Таисия хорошо помнила — они шли тогда по улице, и муж как будто не замечал ее, и говорил как будто не с ней, а с самим собой.

— Недавно узнал, что мое имя вычеркнули из всех проектов. Видишь ли, сегодня все проекты уже заказывают американцы. Наверное, уже навели справки, кто такой Денисов, чем он дышит и каких исследований от него ждать. Да, человеку с фамилией Денисов теперь трудно будет найти работу. Да и с вашей фамилией, госпожа Извекова, тоже. Но у тебя все не так безнадежно. Они тебя знают все же меньше, и потом недавно в Риге начал работать институт Гете. Немцы попытаются проводить свою, независимую от Америки позицию. Им нужны будут свои агенты влияния. А у тебя хороший немецкий. У тебя есть шанс как-то удержаться в этой ситуации…

И было непонятно, говорит он это серьезно, или, как обычно, слегка иронизирует. Но была в нем какая-то взволнованность. Они шли по ленинградским улицам с развороченными булыжниками, под мокрым дождем. Мех на шапках и воротниках людей превращался в жалкие, бесформенные клочья. Длинные очереди выстраивались перед магазинами с особым, как им казалось, ленинградским названием «Булочные» — в Прибалтике на таких магазинах писали лаконично «Хлеб». И казалось, какая то невидимая, но затяжная война разваливает на куски и этот город, и всю страну.

— Это не борьба между людьми и между странами, - говорил муж тогда ей. — Ищи врага выше. Еще выше. Это борьба между Добром и Злом, между Богом и сатаной… А что нам ждать от Запада? От Запада ничего нормального нельзя ждать, Тая…

Теперь мимо них проплывали все гранты, проекты, заказы, вакансии. Да что там, для профессора Денисова вообще больше не было никакой работы. Их обоих выжили с кафедры вместе с другими «неправильными» коллегами. Объявили генеральный пересмотр всех кандидатских и докторских диссертаций. Тот, кто писал о классовой борьбе в 1905 году — срочно переоформил эту борьбу в национально-освободительную. Но большинству исправиться не позволили. И толстые выстраданные диссертации, и академические звания — все было объявлено пустыми бумажками…

По вечерам они гуляли по темным, разбитым до песка тротуарам возле дома. И вонзая палку в песок, Сергей как воевал, рубил словами тех людей, которые отрезали его сейчас от любимого дела, а значит, от жизни:

— Предатели. О, если сейчас все развернется. Как они сразу станут прежними. Ненавижу их. Столько лет знал, а не думал, что они предатели. Ненавижу…

— Их трудно простить, Сережа, может быть, самому и не удастся, но надо попробовать…— уговаривала она, потому что пугалась и этих резких слов, и этих движений, холодеющий страх подсказывал, что эти злые слова и мысли никуда не рассеются, что они душат их, давят на них темным облаком.

— Знаешь, Сережа, у меня на кафедре есть человек, который меня очень обидел. Такой донос написал, что с ним даже разговаривать после этого было невозможно. Вот так, спокойно выдавливал меня на улицу, практически на голодную смерть. Но так получилось, что утром я причастилась, и вот — возвращаюсь после этого на работу, воскресение как раз было. И подходит ко мне этот человек. Наверное, Бог его в этот день привел. Ведь день-то выходной. Он начинает у меня что-то просить, ему что-то от меня надо. В любой другой ситуации я должна молча пройти мимо, хорошо, если не ударить его. Но я только что причастилась, и я собой уже не владею, я себе уже не хозяйка. Мой враг со мной говорит, а что-то внутри меня отвечает ему очень радостно и с огромной любовью. И при этом мозг мой работает и понимает, что этот человек совершил страшный поступок по отношению ко мне, мой разум кричит — ты не имеешь права со мной разговаривать, раз совершил такое! — но мое сердце ему радуется. И я вижу, что он со мной разговаривает и не слышит мой разум, но видит то, что происходит в моем сердце. И знаешь, такие хорошие, такие любовные отношения сложились в эту минуту. Вот что такое причастие, это очень важно. Сережа, ты не обижайся, но я думаю — без причастия очень тяжело жить… Ты причащаешься — и очень меняешься в это время, ты все отпускаешь. А когда просто мы сами молимся, мы акафисты читаем, мы у Господа просим этого чуда внутри — ты своим трудом добиваешься, добиваешься перемены: «Господи, прости меня, переделай меня, смягчи мое сердце…» А здесь ты причащаешься и сердце смягчается независимо от всего. Понимаешь, православный человек, когда причащается — он получает благодать, как мед такой льющийся. Он живет все время в этом меде, он легко через все проходит, он как бы перекатывается через все события жизни. А старообрядец причаститься не может, он должен сам, самостоятельно все выполнять в своей жизни. Нельзя сказать, что совсем без помощи Божией. Но он остается один, он должен сам исполнять все заповеди Божии. Тяжело очень.

— Не сам, а с Божией помощью, — сердился Сергей. — В конечном счете, вспомни первых христиан. У них не было сладкого, мягкого и так далее… И, вообще, Тая, переходи ты к нам в старообрядчество. Покрестим тебя в бочке полным погружением, как и положено.

Такой был Сергей. Шутки его были умные, ироничные. И иногда очень больно ранили.

Но когда Сергею поставили самый страшный из всех возможных диагнозов, Таисия не посмела даже ясно подумать — что это злые ночные прогулки врезались в него где-то прямо под сердцем.

…Теперь обезболивающие уколы надо было делать каждый день. Ей в последний раз повезло. Новый маленький частный вуз дал ей читать лекции для первокурсников. Утром она делала Сергею укол, а если к обеду боль поднималась до невыносимой точки, он не выдерживал, звонил ей, он ничего не просил, просто о чем-то говорил, но она бросала лекцию, и ехала домой делать укол.

Она быстро потеряла эту работу. И больше ее никуда не брали. Маленькие частные вузики росли по городу как грибы, она приходила на прием с пачкой своих документов и незнакомые, неизвестно откуда взявшиеся ректоры вначале радовались:

— Нам очень нужен такой специалист.

А через несколько дней прятали глаза и отказывали:

— Вакансии все уже заняты.

«Но это хорошо… — радовалась она этим отказам, как любой боли. — Это правильно. У меня освобождается время для Сергея». Она еще непогрешимо верила в справедливость закона мироздания.

— Потом, потом… — отмахивалась она от реальности, в которой у нее уже не было ничего. Ни работы, ни будущего. Ни маминых колечек с бриллиантиками, которые можно было отнести в ломбард.

Теперь Сергей лежал в хосписе. Это был маленький рай в затаившемся от страха огромном онкологическом корпусе. Здесь уже не делали операции, не облучали. Только снимали боль. Напротив палаты, через открытую дверь огромным кожаным креслом начиналась библиотека. Она видела это кресло и длинные полки и очень хотела уйти туда, в эти книги и в эту мягкую кожу под локтями. Но в палатах над каждой кроватью висел телеэкран. И он не гас ни днем, ни ночью. Угасали только люди.

Она уходила из палаты Сергея в 12 часов ночи. А когда вернулась в шесть часов утра, кровати двух его соседей были уже пусты. Они не обсуждали это. Сергей все давил в себе, не пускал ее больше в эту свою собственную внутреннюю жизнь.

А телевизоры разговаривали не переставая.

— Это сумасшествие, — думала она.

Но разве она не сумасшедшая — не выключает дома такой же экран… И если не этот телевизор, то с чем оставить человека перед смертью?

Нужны были деньги. Она надеялась на хороших знакомых. Старая заведующая кафедрой Илзе Яновна подсказывала:

— Перепиши свою диссертацию по 1905 году, ты интересуешься староверами — напиши, как они боролись с царской властью…

— Они не боролись, они с иконами шли против бунтовщиков…

— Ну, Тая, ты всегда pa taisnu, слишком прямая…

И действительно, она даже двигалась прямо, так что натыкалась на острые углы, и оттого на локтях и коленках у нее часто появлялись синяки. «Потом, потом, — отмахивалась она от отсутствия у себя будущего. — Сейчас не время».

Она верила в справедливую гармоничность этого мира до самой последней минуты. Когда вернулась домой с похорон и поставила за стекло книжного шкафа любимую фотографию Сергея. Все. Ей больше некуда было идти. Не было ни человека, ни места, где бы она была нужна. Мир аккуратно закрылся от нее створками дверей и зажил своей, может быть, трудной, мучительной, но совершенно оторванной от нее жизнью…

Очередное выступление закончилось. Залитый солнечным светом школьный зал снова наполнился шумными голосами. И снова обсуждали уже не то, почему пятьсот пятьдесят лет назад пала православная Византия. Наверное, многие уже услышали об американском радаре, и хотелось говорить о нем. Здесь, в глухой деревне на краю Европы, староверы вместе с изгнанными профессорами горячо обсуждали прошлое и будущее России — так, как будто зависит оно только от них и решать его только им…

Таисия не хотела воевать. Она вообще не хотела втягиваться в эту историю. И ей не нравилось, что взгляды людей в зале конференции как бы немножко потянулись к ней. Они как будто поставили ее в центр и уже ждали от нее каких-то поступков и решений. Нет, должен был быть какой-то другой человек, который бы сейчас разобрался в этой истории. Она не хотела, не собиралась ничего брать на себя. Весь последний час она панически искала имя этого человека — и нашла его, и обрадовалась. Это был редактор руженской газеты Артур Гринберг. Теперь осталось только немножко потерпеть. Она знала, что он обязательно приедет к концу конференции…

Глава 7. Артур

Глава 7. Артур

Вот уже три года Артур Гринберг жил в особом, тупиковом отсеке времени — не так, как все. Просто время перестало для него двигаться. Он абсолютно точно понял это год назад — но от этого ничего не изменилось. Это было похоже на сон, в котором он бежал, махал руками и при этом не передвигался ни вперед, ни назад, ни на один сантиметр. Иногда он отказывался верить в то, что с ним это происходит. Но время настойчиво и безжалостно демонстрировало ему подтверждения — вот его сосед, здоровый добродушный Коля, согнув колено и тихонько матерясь, натягивал на руки своему маленькому сыну мокрые перчатки. А вот его сын уже сам идет в школу. Уже не мальчишка, пацан. Ну, и правильно, прошло три года. А что за эти три года произошло с ним, Артуром Гринбергом?

Ни-че-го.

Он жил в своей маленькой однокомнатной квартирке почти без мебели, которую жена кинула ему как обглоданную кость после развода. Из дребезжащего крана здесь текла ржавая вода, а каждое утро в пять часов под окном с грохотом и руганью разгружались продовольственные машины. И казалось, что эти хлебные фуры и ржавая вода уже навсегда.

Каждое утро он вставал ровно в семь часов. Он делал привычно жесткую, безжалостную к себе зарядку. Дочиста брился, садился в машину, ехал в редакцию, в свой запыленный кабинет. Он отправлял на верстку полосы, редактировал никому не нужные материалы, отбирал бессмысленные фотографии. Занимался тем, что было ему, бывшему военному летчику, неинтересно и чуждо. Потом он пил чай, заваривая крупные, дешевые чаинки прямо в металлической кружке — как когда-то привык это делать в России. И ничего в его жизни не менялось. Ничего.

Дни были так одинаковы, что сливались даже не в месяцы, не в года, а в какие-то серые линии. И невозможно было понять, где у этих линий начало и где конец. Иногда он смело рвал эти линии — презрительно, на кусочки. Или одним резким движением груди — как финишную ленточку. Дальше должно было произойти что-то радикальное. Но ничего не происходило. «Мне это кажется, мне это только кажется», — почти уговаривал он себя. Но из вполне реального осязаемого мира, в котором, очевидно, жили все другие люди, вдруг всплывало очередное подтверждение — вот сосед Марек ездил делать бизнес в Москву, а теперь вернулся, встретил его на улице — я, говорит, уже год как работаю в Польше… Нет, у других все в порядке. Они и сейчас живут так, как ты, Артур, жил раньше.

…Поздней весной они с Сандрой приехали в последний в их жизни летный гарнизон. Только что нанесли побелку на высокий, непроницаемый бетонный забор. И заодно этой побелкой выкрасили и стволы лип единственной на весь гарнизон длинной прямой аллеи. А кроме этой аллеи в их жизни оказался магазин «Колос», где друг на друге выстраивались бесконечные ящики с лимонадом, а продавщица в белом халате с аккуратно уложенной прической — типичная дивизионная дама — с обиженным видом разливала сметану из больших серебристых бидонов, похожих на канистру. Можно было стоять у прилавка, перелистывая страннейшие по подбору книги, или разбирая потускневшие от многих прикосновений прошлогодние календари. А еще можно было ходить по липовой аллее, которая после покраски деревьев стала похожа на военный плац.

«Ать-два, ать-два…» — усмехнулся от этих воспоминаний Артур и прищурил глаза.

Летом от жары пчелы набивались в тесное помещение гарнизонного кафе. Они пробирались под стекло и ползали по ярко-зеленым марципановым розам на тающих пирожных. Казалось, что сидеть в этом улье невозможно. И столы, и стулья вынесли на улицу, почти к самому тротуару. Артуру нравилось сидеть на этих пластмассовых белых стульях с чашкой светло-коричневого гарнизонного кофе. Это было похоже на лето в Юрмале. Только пчелы все равно то и дело приземлялись на приторные бисквитные пирожные. Таких приторно сладких и ярко раскрашенных желтым и зеленым кремом пирожных в Латвии не было.

Он летал штурманом с радистом Колей.

— Смотри! — кричал ему Коля, смеясь и показывая пальцем вниз. – К моей теще из Смоленска родственники приехали.

— С чего ты решил? – переспрашивал Артур.

— Видишь, там, на огороде картошку копают? Должно было быть двое, а там — шесть человек…

Еще как будто было счастье, оно веяло где-то в складках белой занавески на третьем этаже кирпичного дома, во всяком случае, он всегда его чувствовал, когда возвращался домой и обязательно поднимал глаза на свой третий этаж. Оно было такое неуловимое — это счастье, складывалось из совсем простых вещей. Вот сын Вилнис делает уроки, а Сандра что-то громко кричит ему из кухни. А он говорит:

— Тише! — и громко включает телевизор, чтобы досмотреть до конца хоккейный матч.

И все смеются. И скользит, ускользает это неясное счастье… Теперь Артур думал, что, может быть, это счастье проскальзывало только мимо его рук. Только мимо его пальцев.

Он не то, что узнал, он почувствовал в воздухе измену. Еще не было косых взглядов, еще не было каких-то тревожных подозрений. А Сандра уходила от него, он по-прежнему разговаривал с ней — но она перестала его слышать. Она ускользала от него даже тогда, когда скрыть ее связь с командированным из Иваново белобрысым капитаном было уже нельзя. Она отпиралась до последнего, она увивалась как ловкое животное. Но в какой-то момент бессонных ночей, молчания и иступленных прямых допросов она сдалась. Нет, она не призналась, но у нее на лице появилась новая, по-собачьи преданная улыбка. Она как собака виляла хвостом, но каким-то животным инстинктом давала понять, что стоит ей обрести силы, и она как овчарка вцепится клыками в горло.

— Ты не смог ее простить? — спрашивал у Артура единственный, но верный в этой страшной ситуации друг.

— Нет, — качал головой Артур. Не только ему, но даже себе он не мог объяснить до конца, что не кровная обида, а страшная брезгливость отталкивала его от жены. Он не мог воспринимать ее как человека. Теперь он видел в ней только эту собачью улыбку. Иногда ему даже казалось, что особый, не перебиваемый запах псины оседает в комнате, если она там очень долго находилась…

Артур думал теперь о том, что происходит, когда уходит любимый человек. Что остается кроме мира, который он изменял только фактом своего присутствия в нем? Остается еще отпечаток. Этот отпечаток оставляет один человек на другом. Независимо от того, куда он уходит — в вечность или налево… В те дни в летном гарнизоне, еще мучительно расставаясь с Сандрой, он случайно зашел в офицерский клуб. В пустом деревянном вестибюле стояло огромное, неизвестно кем принесенное, прислоненное к стене зеркало в старой деревянной раме. Он подошел к зеркалу — и не узнал себя в нем. Все резкие черты его лица как будто ретушировались, расплылись в неопределенности. Фигура как будто надломилась, и он первый раз с изумлением заметил, что стал сутулиться. Зеркало могло ошибаться. Мутная, грязная поверхность посмеялась над ним? Нет, этого не могло быть. Солдаты каждое утро вымывали здесь деревянные не крашенные доски до белизны. А зеркало… Конечно, они мыли зеркало. Ему тогда еще не было сорока лет, но вот так — за считанные дни — он сразу шагнул в другой возраст. Он уже нес на себе невидимое отражение Сандры — ее измены, ее собачьей улыбки. А теперь? Чье отражение он нес на себе? Теперь ведь должно было что-то измениться? Артур думал так, и сильнее сутулил плечи…

Да, теперь в его аккуратном выживании в тесной однокомнатной квартирке и в этой никому не нужной редакции крошечной газеты не было никакого смысла — вести редакторскую колонку, заводить будильник, пить чай — но если этого не делать, то как жить?

Он был материалистом, но эта отсеченность от мира какими-то непонятными ему, невидимыми линиями породила в нем вначале гневный протест, потом болезненное, ноющее терпение, а теперь — уже какую-то тихую внутреннюю философию. Он как будто нащупывал нечто, что вот так странно, необъяснимо завернуло в тупик его судьбу. И каким-то новым для себя еще внутренним чувством он уже понимал, что эта жизнь в тупике скоро кончится. Он предчувствовал, что вот-вот поймет, почему он оказался здесь и что надо сделать, чтобы из этого выйти.

И вчера должно было быть тоже самое. Он должен был выпить чай, почитать только что сверстанный номер газеты, предварительно сложив его аккуратными квадратиками и очень осторожно поднимая и опуская на стол кружку, чтобы на полированной поверхности не оставались следы.

А потом он должен был вставить — как последнюю каплю — несколько свежих новостей из руженской думы. И все — номер готов.

«В Липушках будет построен американский радар»

Эту заметку принесла из думы девушка-корреспондент. Он начал читать — и на какую-то секунду линии букв раздвоились. И он испугался, что что-то происходит у него с глазами. Как будто что-то сжалось от неожиданности у него в глазах — а должно было сжаться внутри. Напряжение исчезло — и он внимательно, размеренно повторяя про себя, как будто отмеряя метрономом по столу — так, так — спускался глазами по строчкам до самого конца статьи. Потом снова посмотрел на заголовок — на аэродроме в Липушках будет американский радар…

Желтый кипяток из кружки противной лужей залил газету. Артур аккуратно приподнял бумажный квадрат и стряхнул влагу на пол. Надо было взять бумажную салфетку и вытереть стол. Он поднялся, подошел к шкафу, чтобы раскрыть стеклянные створки — из чистого стекла на него отражением взглянул сутуловатый высокий человек со смутным, расплывающимся лицом.

— Так…— сказал он теперь уже вслух этому человеку.

Ему надо было с кем-то поделиться тем, что он узнал.

Артур взял спички и медленно спустился по лестнице. Еще на последней ступени он попробовал закурить – руки тряслись, и тряслись не только руки, но и зубы, так что приходилось их сжать. Иногда с ним такое происходило от волнения. Но никто и никогда не видел Артура в этой унизительной тряске, потому что закуривал он только в самые волнительные минуты и отслеживал, чтобы свидетелей при этом не было.

Он подхватил малярию в Камрани. Тогда весь их экипаж трясла малярийная лихорадка. Но ее лечи лошадиными дозами хинина, и в небо они поднимались как часы… Он видел, как из Окинавы выходит американский авианосец. Он видел его также явственно, как родственников Колиной тещи на смоленском огороде. Огромная сила — семьдесят боевых самолетов, атомные подводные лодки, тральщики, танкеры, эскадрильные миноносцы… И все это с ядерным оружием на борту направлялось в Индийский океан. Один удар этой армады мог разнести часть страны… И что-то рвалось у него внутри от ощущения, что между страной и этой армадой стоит только его самолет…

Россия ушла с Камрани, а он, майор морской авиации Артур Гринберг, ушел на пенсию. Тогда, в конце 80-х Камрань казалась маленькой и далекой точкой. И казалось — ее легко убрать и уступить Америке эти огромные, чужие океаны. Но точка не стиралась, она с бешенной скоростью двигалась по карте. И вот уже подошла к Латгалии…

Но не это было сейчас для Артура главным. Главное — он понимал, что жизнь здесь теперь будет другой. Не через месяц, не через год, когда в Липушках поставят радар — а уже завтра, сегодня… Изменится эта жизнь не только там, в Липушках, но и в Ружене. И его, Артура Гринберга, это не расстраивало — потому что жить так, как он жил до сих пор, он больше не мог…

— Так! — он аккуратно завернул окурок в кусочек газеты. И снова поднялся по лестнице. Теперь он уже спокойно и ровно дописал свой комментарий к новости о радаре.

« Что будет теперь? Ведь что-то будет!» — он широко распахнул окно, как вышел в парк.

Обычный августовский день, подходя к закату, вдруг зашуршал бархатом. Какой-то невесомой прелестью самого первого бабьего лета он вдруг опустился на уставшую еще от июля траву. И Артур с изумлением отметил, что эта красота как-то специальным предназначением коснулась его глаз. Что-то незаметно, но вполне реально менялось в этом мире. Мир не казался ему уже таким плоским, каким он был для него в последние годы – когда даже листья вместо того, чтобы шептаться, шуршать, шелестеть, уныло вытягивались в одну полосу, как будто безнадежно скучный художник нарисовал их на одном листе. Совсем чуть-чуть, но мир становился объемным. И он уж не просто смотрел на эту землю, он уже как будто гладил ее рукой. Он как будто уже входил с этим миром в какое-то равновесие.

У него появилась надежда. Надежда нахальная, глупая, почти сумасшедшая. Но на секунду он допустил, что сейчас вот вместе со всеми он выйдет из его собственной, страшной истории.

Теперь Артур дерзко перечитывал свой комментарий к американскому радару. И даже насвистывал. По какому-то особому, парадоксальному праву он сейчас требовал от жизни:

— Все! Хватит! Я хочу жить как все!

Глава 8. Заговорщики

Глава 8. Заговорщики

На конференцию в Липушки Артур Гринберг приехал в полдень. Когда он поставил машину возле тяжелой выложенной из булыжника ограды, Таисия Извекова уже шла к нему навстречу по дорожке парка.

Она робко, немного стеснительно склоняла голову, и, увидев, что он на нее смотрит, на какое-то мгновение даже немножко заблудилась в своих длинных, стройных ногах. Во всяком случае, ему так показалось — потому что полуденное солнце насквозь просвечивало ее длинную, летящую юбку.

Всего три недели назад здесь, в Липушках, он глупо выговорил:

— Таисия Владимировна, а если нам попробовать жить вместе — ну, знаете, как в церкви говорят — пока смерть не разлучит нас?

«Идиот», — сразу сказал он себе тогда. И повторил потом много, много раз. Потому что он хотел сделать ей предложение. И что предложил? У него язык не поворачивался повторить неловкость, которая теперь травила его сердце и непрестанно звучала в голове.

Но сказать можно было все, что угодно. И все сказанное принималось бы, оно объяснилось бы, оправдалось бы, если бы так хотело сердце — а оно не хотело. И именно поэтому за эти три недели они ни разу не встретились. Что теоретически было невозможно — но их дороги ни разу не пересеклись. Ни на автобусном вокзале, ни в волостной управе. Они даже из окон машин не видели друг друга, пересекаясь на пыльных перекрестках, отмеченных огромными двухметровыми католическими крестами. Как будто решение, принятое там, в Липушках, каждым из них — никогда не встречаться, потому что нет другой возможности выйти из этой глупой ситуации — это решение с неумолимой точностью выполнялось теперь судьбой.

Но история с радаром была слишком серьезна. И Таисия решительно первой протянула Артуру руку. Наверное, это было эгоистично, но женщины чувствовали, что с ним так поступать можно.

Ладонь у Артура Гринберга была сухой, холодной, рукопожатие — крепким. Но в высокой сутуловатой фигуре «советского полковника» — так прозвали Гринберга недоброжелатели после акции с таможенными домиками — чувствовалась какая-то усталость. Даже светлый костюм, слегка помятый на месте изгибов, сейчас казался Таисии усталым. Как будто бывший летчик брал на себя все, что посылала ему жизнь, как и положено честному и порядочному человеку, но силы не рассчитал, и теперь жизнь давила его уже почти физически. Казалось, только жесткий внутренний стрежень не позволяет ему уклониться от этих ударов и переложить их на чужие плечи.

Кофейная пауза затягивалась, Артур и Таисия спустились по белым каменным ступеням к озеру.

Горенская школа, возведенная на огромных камнях без всякой смазки — где трещинка приникает к трещинке, а выступ к выступу — была истинно альтруистическим сооружением. Таким же альтруистическим, как маяк. Потому что это здание строилось с одной единственной целью — служить людям. Еще в царское время министр Николаевской железной дороги решил возвести в Латгалии целый особняк на сто комнат, где могли бы отдыхать и работать начинающие живописцы. В Латгалии не было такого низкого, бархатного неба, как на юге Украины. И звезды не сыпались здесь бриллиантами, как в теплой Италии. Они тихо мерцали на далеком небе, и солнце не сжигало здесь дотла желтую траву, оно нежно гладило поля лучами. И чуть ли не до самого ноября в палисадниках вызывающе горели яркими огнями запоздалые цветы. Все это тонкой кистью ложилось на натюрморты и пейзажи. Эти картины латгальских художников теперь висели в классах, коридорах Горенской школы. Этот дом перестал быть раем для художников. Но теперь здесь учили детей. И значит, здание все равно служило людям.

Таисия и Артур молча сели на скамейку. Между ними лежала газета. Разговор не начинался. Таисия чувствовала какую-то неловкость. Она терялась.

Что-то в тоне голоса Артура ее настораживало, Но чтобы понять Артура, надо было различать не тона, не полутона, а четверть тона, а Таисия этого не умела.

С той стороны озера в невидимой староверской моленной начали бить в рельсу. И гулкий звон, призывающий древлеправославных на вечернюю службу, по водной глади доходил до самых стен школы. А на другом берегу справа виднелся деревянный мостик — за ним так же невидимо стояло бывшее имение князей Голициных. И все это невидимое, но такое ясное и реальное помогало русским в Латгалии сохранять достоинство при постоянных упреках за то, что они живут на чужой земле…

Таисия подумала, что объяснить Артуру это чувство унижения невозможно. И даже признавать это унижение — унизительно. И, может быть, вот это тоже разделяло их сейчас так же, как газета, лежащая на скамейке. Она решительно взяла газету в руки. Надо было выяснить эту ситуацию с радаром:

— Артур, скажите, ведь эта заметка о радаре — не ошибка?

— Нет, не ошибка, — редактор снова собрал морщинки на переносице. — Мы едва успели корреспондента послать в районную Думу, там этот вопрос уже официально обсуждался. Конечно, они еще потянут, сыграют в демократию. Но, в принципе, это дело решенное, Таисия Владимировна, — Артур чуть заметно выделил ее отчество — Владимировна. Ему было приятно называть ее так, это было очень по-русски.

— Тогда объясните мне, что такое вообще радар. Что-то вроде шпиона, который отслеживает самолеты? Вот что-то пролетело — он зафиксировал полет? — Таисия, как всегда спрашивала прямо, ни на секунду не удосуживаясь подумать, не проиграет ли она от этой прямоты в глазах собеседника.

— Представьте, Таисия Владимировна, такой большой экран, величиной с кухонный стол, — Артур прутиком начертил на земле квадрат, — На экране, под стеклом нарисована граница, города, какие-то коридоры, по которым рейсовые самолеты ходят. И все это движется, это как бы прообраз неба. И ты видишь все это, потому что антенна локатора вращается и осматривает все это небо, и каждый раз высвечивает какую-то цель. Скажем, если летит самолет, то точечка мерцает на экране — и эта точечка постоянно перемещается. И они отслеживают…

— Кого? Россию?

— В том-то и дело, — кивнул редактор. — Они утверждают, что этот радар ставится исключительно для внутренних нужд Латвии. Только для латвийской армии. Но я только что прочел про очень похожий радар. Тоже «TPS–117», трехмерный, многофункциональный… Он может давать информацию для наведения истребителей одновременно на 120 целей. Так вот, самое интересное — этот радар действует на расстоянии 450 километров.

— Но в Латвии нет таких расстояний…

— Конечно, если бы они действительно хотели контролировать небо Латвии, радар можно было бы поставить где-нибудь на курземском побережье — в Вентспилсе или Лиепае. И он бы всю страну просматривал. До самой восточной границы. Но он-то как раз ставится на границе с Белоруссией и Россией…

— И население где-нибудь в Курземе совсем не возражало бы. Им там в голову давно вбили — «русские танки идут», – в это мгновение Таисия совершенно забыла, что ее собеседник сам родом из Курземе, с того самого побережья. — А здесь в Латгалии население совсем другое. И ясно, что наши люди будут с этим бороться… Ну, и где они хотят радар поставить? Там, где памятник всем убитым? Где валуны из сожженных домов? Артур, ну неужели те, кто выбирал место для этого радара, не знали, что здесь во время войны русская деревня была сожжена? Или они специально, назло русским этот радар ставят?

Таисия смотрела на Артура с такой испытующей искренностью, которая могла бы смутить любого человека. И Артур Гринберг вспомнил почти забытое за месяц желание защитить от мира эту искренность и доверчивость, которые, казалось, никогда не уходили из этих серых глаз.

— Таисия, это решение не в Риге принималось, а где-нибудь в Брюсселе, в Вашингтоне, — теперь он говорил медленнее, осторожно подбирая слова. — Это в Вашингтоне они выбирали место для радара. Американцы чужой боли не чувствуют, они только к своей боли чувствительны. Смотрите, как удобно — рядом граница, и через Ружену и Себеж прямая дорога на Москву. И на Петербург от Ружены тоже идет прямая дорога. И отсюда, с холмов, эти дороги прекрасно просматриваются.

— От Липушек до Москвы как раз 450 километров…- сказала Таисия.

— Значит, и Москву увидят, и то, что будет над Москвой летать — на высоте десять, двенадцать километров. Вот такая штука,— Артур снова провел прутиком по песку.

Карта Латгалии висела у Таисии над рабочим столом, и в любую минуту она легко вставала у нее перед глазами — выцветшая на изгибах, с названиями деревушек, обведенными фломастером. От Ружены до российской границы 50 километров. Таисия легко отсчитывала эти пятьдесят километров волостями и деревнями — Липушская волость, Колдобино, Шишкино, Друлевка, Голышево…

Голышево ей знакомо. Латвийскую деревню Голышево и российскую Лямино разделяет всего лишь одна речка — шириной метров в шесть. Над рекой деревянный мостик. В Голышево престольный праздник — день святого Серафима, а в Лямино — день Николая Чудотворца. На большие праздники по обе стороны реки поют особые псковские частушки, несущие такой русский боевой «месседж» из середины веков, что у деревенских мужиков невольно начинают сжиматься кулаки. В советское время милиционеры специально следили, чтобы ни в той, ни в другой деревне эти боевые частушки не пели.

В Лямино еще стоит поместье князя Горчакова. «Великий дипломат в гробу бы перевернулся, если бы узнал, что враждебный блок НАТО и Евросоюз уже подходят прямо к ограде его родового имения» — подумала Таисия. В середине 90-х ажурный мостик над речкой между Голышево и Лямино укрепился бетонными плитами и пограничными нарядами. И русское Голышево вдруг стало последней деревней Запада, а Лямино — первой деревней России…

«Неужели они выбрали Липушки специально? Потому что здесь такое произошло? Чтобы еще сильнее унизить, чтобы русским еще больнее было…» — Таисия еще боялась признаться себе, что где-то в самой конечной точке это решение об установке радара в Липушках, где были убиты все, даже старики и младенцы, как бы выводило русских за рамки человечности. «Так немцы на фронте гнали перед собой русских женщин с детьми. Живой щит. А Россия совсем рядом, и Липушки ставят перед ней щитом. Нет, зло не может так торжествовать. Этого нельзя допустить», — звенело в голове у Таисии, и она как будто уже входила в какой-то коридор, который надо пройти до конца, и другого выхода из него нет.

— И что же? Теперь, с помощью радара они смогут бомбить аэродромы под Москвой? — в голосе Таисии уже звучали гневные требовательные нотки.

Артур чувствовал, что расстраивается от этого разговора. Но он был обязан рассказать все, как есть.

— Да, радар наводят истребители на цель. И вот спрашивается — зачем Латвии такой локатор, если у нас нет ни истребительной авиации, ни ракетно-дивизионных комплексов? — Артур помолчал. — Хотя самолеты могут вылететь из Чехословакии. Из Германии тоже истребители могут подняться. В Германии стоят аэродромы натовские, и в Польше есть натовская авиация.

— Ну, зачем же им тогда ставить этот радар именно в Латвии? — Таисия наклонилась вперед и внимательно посмотрела в лицо Артуру.

— А Латвия просто как форпост… Такое шпионское средство. Посмотреть — что там, у соседа делается. Где какие аэродромы стоят, какие самолеты взлетают. Тут у них все как на ладони: и Псков, и Новгород, и Петербург, И Москва. И теперь вся эта информация сможет по единой компьютерной системе передаваться прямо в Пентагон. Получается — мы еще в НАТО не вступили, а уже работаем на НАТО. С далекой перспективой на будущее эта система устанавливается, — Артур усмехнулся. — Это очень удобно. Надо натовцам, допустим, определить характер полетов — кончилась топливо или не кончилось в таком-то российском полку. Они видят — раньше поднималось восемь самолетов в день, а тут вдруг вылетают всего два. Допустим, командир полка и заместитель его вылетел, а все остальные сидят. Значит, топлива нет, резервное только осталось. Ага, сразу видно — в этом полку такое случается раз в месяц, или раз в два месяца…

— А что в России так плохо, что даже топлива нет? — несколько испуганно спросила Таисия.

— Думаю, сейчас не так хорошо, как раньше было. Сейчас так, на полчаса взлетают, только чтобы технику поддержать. А раньше… — Артур взмахнул рукой. — Когда я служил во Вьетнаме, у нас самолеты уходили на 18 часов — без посадок. А один раз в год по 22-24 часа подряд летали. Было такое задание — на максимальный радиус полетов…

Артур замолчал. И вдруг усмехнулся каким-то своим мыслям:

— Знаете, Таисия Владимировна, а ведь мы с вами совершенно не можем противостоять такой машине…

Он смотрел на тот берег озера, где небо соединялось с водой розовеющими облаками подступающего заката. Ему почему-то вспомнился тот день, когда они возвращались из Вьетнама во Владивосток. В Камрани было 25 градусов жары, а во Владивостоке — 25 градусов мороза. Они стояли в летней форме на ледяном, пронизывающем ветру, и никто не подошел к ним, никто не позвал их в помещение, чтобы напоить чаем. У летчиков только молча забрали оружие, секретные документы. Им сказали: «Вы свободны»…

И вот уже у самой границы ставят американский радар. И кто должен был теперь брать на себя эту ситуацию? Женщины? Теперь в этой истории с радаром Артур впервые увидел и свою собственную вину.

Артур поднялся со скамейки, на несколько шагов спустился к озеру, и не без риска удерживаясь на крутом скользком склоне, ловко бросил в воду несколько камушков. Камушки подпрыгнули несколько раз по водной глади и исчезли.

Он оглянулся. Таисия сидела на скамейке — растерянная — и смотрела на него с какой-то вопросительной надеждой. Он великодушно простил ей последние три недели общего недоразумения…

— И еще, Таисия Владимировна. Радар — это излучение… — Артур набирал в руку новую горсть камушков. — Знаете, локаторы такого типа и ставят где-то в горах, пустынях — чтобы меньше вреда приносить людям. Вот у меня над головой радиостанция стояла — с малой мощностью. У меня отец — рыбак, погиб в море примерно в моем возрасте — даже чуть постарше был. У него черные волосы были, такая густая шевелюра. Я на фотографии видел. Дед тоже не лысый был. Нет у меня здесь плохой наследственности.

Камушки один за другим прыгали по озеру и тонули, оставляя после себя круги.

— У меня волосы густые, кудрявые были, когда еще начинал лейтенантом служить. А сейчас видите, — Артур иронично собрал складки на переносице. — Даже брови немножко повылезли. Двадцать лет пролетал с этой радиостанцией над головой. И вот, пожалуйста. Но там облучение шло в ваттах, а у радара — десятки киловатт, в тысячи раз больше.

На секунду Таисии стало неловко. Эта неловкость мгновенно передалась и ему. Если бы она сейчас сказала, что брови, волосы — все это ерунда, он бы не поверил. Но что-то все-таки было в этом разговоре, что их очень близко, почти по-детски сближало.

— Артур, — осторожно коснулась его руки Таисия. — Скажите, а если начнется война, его сразу, в первую очередь будут бомбить — этот радар?

— Да. Во время боевых действий в первую очередь бьют по пунктам управления и по радиолокационным станциям. Пункт управления — это ум, мозги армии. А радиолокационная станция — это ее глаза. Если нет глаз — все, нет никакого управления. Ты же не знаешь, кто на тебя летит, кто тебя бомбить будет…

— Вот как…— Таисия замялась. — Артур, вы не понимаете главного, — теперь уже она говорила то, что никогда бы не сказала ему в другой ситуации. — Они не случайно вокруг радара оставляют староверов. Они, может быть, не знают до конца, но чувствуют, что это самая большая, самая невыносимая боль для русских. Староверы и так свою судьбу несут как Крест. Ведь в принципе, старообрядцами становились самые прямые, самые талантливые, самые яркие люди. И главное – это русские, наиболее стойкие в вере. И князья, бояре там были. И они отказывались от всего и уходили в леса на границу империи. Но самое главное — это страдание, которое пережила эта лучшая треть русских людей. Потому что и они тогда, и мы сейчас до сих пор не знаем, где же была правда. Потому что даже православная церковь этого не знает. Она как бы умолкает, отвечая…

И их страдание было огромным, потому что они сами не знали, правильно ли они делают, они сами не знали этого до конца. Если бы они до конца были уверены в своей правоте, они бы себя не сжигали. То есть с одной стороны они уходили именно потому, что вера для них была важнее, чем для тех, кто оставался, для тех двух третьих русских людей. Вера — это было то, что они больше всего хотели сохранить на земле. Но когда они отошли от церкви, этот удар оказался в сто раз сильнее. Потому что где-то в подсознании они все равно знали, что они ушли из церкви, а там идет Литургия, и может быть — последняя Литургия на земле, последнее Причастие — и это без них…

И когда они сжигали себя, то фактически в каком-то смысле слова, эти люди с ума сходили. И они уже не понимали, кто они на земле и что на земле произошло. Потому что все остальное — отделение от государства, потеря имущества — было для них ерундой. А то, что на самом деле произошло между ними и Богом, они не понимали… По логике они понимали, что сделали правильно, они хотели сохранить свою веру, но они нарушили слово Патриарха, благословение Патриарха. И этот конфликт они не могли разрешить. Потому что эта мука отдаленности от церкви — это самая страшная мука для верующего человека.

И потом, они же чувствовали, что теряют благодать, они не могли этого не чувствовать… Они же чувствовали, что меняются, они с такого православного легкого неба опускались на землю крепкими ногами. Они уже понимали, что теперь тут на земле Рая, Причастия, Литургии для них не будет. И, наверное, все равно в душе у каждого должен жить вопрос — правильно ли? А потом на эту неуверенность наложились гонения, когда их гнали по всей империи, не давали им веру сохранить. Они и сейчас жалуются на никонианцев, они все это говорят заученно, как штампы. Но мне кажется, я понимаю, что они чувствуют по-настоящему, глубоко внутри — они чувствуют свою правду, потому что они страдают на земле теперь больше по сравнению с православными. То есть не только тогда, когда они сделали выбор — нет, и теперь каждый день их жизни — он более страдальческий чем у православных людей, которые на Господа полагаются, все смягчают.

А Россию староверы всегда любили… Может быть, они не очень любили тех людей, которые остались жить в России, которые их изгнали, обидели. Но Россию они всегда считали при этом своей землей. Ни разу нигде за триста лет они не выступили против России… Они не просто жили эти триста лет на каких-то чужих территориях. Всегда оставаясь там чужим элементом. Они невольно все время как бы жили в рамках той давней истории, того Исхода. Получается — они все время несли в себе этот Исход, как будто он вчера произошел. Они то среди латышей жили в своей деревне, то среди румын, то среди поляков, то в Канаде, то на Аляске. И это чужое окружение напоминало им об их трагедии, об их личной трагедии. Потому что тем, кто их изгнал из России, уже все равно, три столетия прошло, с глаз долой — из сердца вон… И вот теперь Россию ставят перед выбором. Если только что-то начнется, ее заставят выбирать — ты будешь бомбить радар, а значит, своих почти забытых детей? Между каким ребенком ты выберешь — тем, который прикован к радару и или тем, который прячется за твоей спиной? Это выговорить невозможно. Об этом думать даже страшно…

— Артур, но, наверное, что-то все-таки может их остановить, — Таисия почувствовала, как путается все у нее в голове. Но, как всегда в сложной ситуации, она привычным движением нащупала единственную, главную мысль. Теперь она держала эту мысль так крепко, что все остальное аккуратными рядами выстраивалось вокруг одной единственной, правильной нити. Эта нить связывала ее — запутавшуюся, испуганную Таисию Извекову — с Богом. Она как бы отдала Господу тяжесть всей этой непонятной и страшной ситуации. Она не чувствовала больше страха. Она была спокойна.

— Может быть, латвийские власти еще своего народа побоятся, — теперь она уже не просто говорила, она действовала. — Может быть, нам через вашу газету действовать? Статью, например, напечатать — о том, что вы сейчас рассказали. Мы в волостной управе письмо правительству составим. Я сама поеду подписи собирать…

— Конечно, будем что-то делать, — кивнул Артур.

Последние слова Артура Таисия поняла правильно — «Я тебе помогу»…

Теперь они оба чувствовали в душе огромную усталость от этого разговора. С озера еще не веяло вечерней прохладой, но воздух уже был полон печали уходящего лета. Согретое солнцем поле тянулось до самого горизонта. А там оно уходило в лес, и, сузившись под холодным молчанием многовековых сосен, тонким солнечным лучиком доходило до заросших лебедой, давно обезлюдивших лесных деревень. В воздухе пахло легкой свежестью и ощущением мгновенного, но абсолютного счастья. И был этот тихий августовский вечер кусочком рая на замученной, усталой земле…

В коридорах школы пахло мятным чаем. После третьей по счету кофейной паузы конференция продолжила свою работу. Снова зашуршали длинными платками старообрядки в первых рядах, и длиннобородые молодые ортодоксы, степенно поправляя рубашки со скрученными веревочками-поясами, шумно рассаживались сзади. И Таисия снова почувствовала их всех как свою староверскую родню и испугалась за них. Никто из них еще не понимал до конца, какое зло притягивалось сюда, в эти деревни, огороженные высоченными заборами и яблоневыми садами, в эти моленные с битами и рельсами вместо вывезенных немцами в войну колоколов. В эти заново отстроенные после войны дома.

На трибуне английский профессор Тим Уоркер начал читать свой второй доклад о традициях книгопечатания в Выговской пустыни. Он уже не первый год разъезжал по староверским волостям в поисках старинных книг и утвари. Он самоотверженно забирался в самые далекие лесные деревушки, где упрямые раскольники приезжему только «поганую кружку» дадут. Он искал на чердаках мельничные жернова и ткацкие станки, которые позволяли староверам автономно существовать, отрезаясь от окружающего мира. Он знал, как беспоповцы пользуются лестовками, сколько земных поклонов кладут по праздничным дням, сколько — по будням.

Еще он знал про радар. Все. До малейших расчетов, киловатт, дальности облучения и азимутов полетов. Он знал об этом больше, чем Артур Гринберг и тем более – Таисия Извекова.

Глава 9. Дина

Глава 9. Дина

Обычно Дина просыпалась только в полдень. Часа полтора она проводила перед зеркалом, потом долго листала старые журналы мод, и в моленную к Акилине приходила уже вечером.

И никто не будил ее раньше. Потому что знакомый психолог посоветовал:

— Не давите на нее пока. Хочет челку обрезать — пусть обрезает. Не хочет умываться — пусть не умывается. Не хочет рано вставать — пусть спит.

Но сегодня она полдня провела с Таисией на конференции, и пришла в моленную раньше, чем обычно.

Шел шестой час. «7505 год» — выписывала Акилина Извекова в старой потрепанной книге своим каллиграфическим подчерком. Даже сейчас, взволнованная, мысленно все еще осеняющая крестом летное поле, в оформлении бумаг она не допустила ни малейшей неаккуратности. Когда уходила на пенсию, из своего кабинета в управлении прибалтийской железной дороги принесла домой два потрепанных словаря Ожегова. И теперь, ожидая Таисию, терпеливо переписывала в моленной пожелтевшие старинные книги.

«Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас…» — про себя, не останавливаясь, повторяла теперь она.

На столике, покрытом плюшевой скатертью, Акилина безошибочно нашла свой семейный помянник. Толстую стопку листов с двух сторон сжимали деревянные дощечки, крепко перевязанные вощеной веревочкой. Удивительно, но в этих дощечках в кратчайшем варианте была изложена вся история рода Агаповых. С дедом Матвеем, прадедом Исидором, прапрадедом Меркурием, и еще какими-то Исидором и Исайей, которых Акилина не знала, которых не знали даже ее родители, но за которых она молилась здесь, в Липушской моленной каждой день. Не ее рукой вписывались в помянник все эти деды, прадеды Исидоры и не в ее воле было эту цепочку памяти прекращать.

На последнем, отдельном листе шли имена, которые она вписала сама. Тогда, в январе 1942-го года. На третий день после расстрела в Липушках, закутав в длинный черный платок потемневшее лицо, она снова пришла в моленную, и аккуратно своим каллиграфическим подчерком вписала имена всех, кого одного за другим на ее глазах убивали при свете машинных фар. Вспышка света — и имя сестры. Мария. Снова свет фар — и имена всех ее пятерых детей. Выстрел — и имя матери. Олимпиада. Снова выстрел — отец. Даниил. И вот самое страшное. Младенец Анастасия.

Да, теперь Акилина видела, что ее рука тогда дрогнула, что буквы падали как подкошенные на лист. Но поправлять она не стала. И сейчас, спустя полвека, она снова не стала переписывать этот лист.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас…» — шептала про себя она.

— Дина, ну как же ты моешь полы? — дрожащим от слез голосом и с такой любовью поругала внучку Акилина, что та даже перестала вяло елозить тряпкой по некрашеному полу моленной и с удивлением посмотрела на бабушку.

— Знаешь, как я, когда была девочкой, в моленной мыла пол? Мой дед служил здесь наставником. И он незаметно подбрасывал на пол монетки. А потом говорил — вот видишь, внучка — кто старается, тому Бог подает… Хорошо было здесь тогда, до войны. Да, больше я уже никогда так хорошо не жила…

Но моленная уже не была такой, как в ее детстве. Когда тяжелые позолоченные иконы высокой стеной отделяли клирос от молящихся людей. Когда парадной стопкой на деревянных лавках, отскобленных ножом добела, лежали подручники — специально сшитые коврики, дабы древлеправославные христиане, опускаясь в земном поклоне, не оскверняли своих перстов. За последние годы моленную не раз грабили. Поэтому ценные иконы староверы разобрали по домам, а пустеющие места затянули черным бархатом. И только голубые стены, серебряный купол и уходящий в небо крест — все это и сегодня было как в ее детстве.

— Дина, может быть, нам и тебя покрестить в моленной? Как положено — полным погружением? — искренне спросила Акилина.

— Нет, бабуля, меня уже родители в православной церкви крестили. Пусть так и будет.

Дина хотела добавить, когда и где ее крестили, но замялась. В семье Извековых она появилась только два года назад.

— Внученька, а ты вообще давно в храм ходишь? С детства? — осторожно спросила Акилина, отложив в сторону свой потрепанный гроссбух.

— Нет. Я по-настоящему стала ходить в церковь только три года назад, — покачала головой девочка. — Я раньше о Боге не думала. Я, в общем-то, очень хорошо жила до четырнадцати лет. Я так гордилась собой — все девочки во дворе просто девочки, а я — другая, из хорошей, интеллигентной семьи.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас…» — едва заметно продолжала шевелить губами Акилина. Она подошла и обняла девочку:

— Ну, ничего, теперь все хорошо, ты с нами…

А Дину уже нельзя было остановить — едва сдерживала слезы, она в сотый раз начинала рассказывать свою историю — как бы проверяя по реакции слушателей, могло ли такое с ней произойти и если произошло — полноценный ли она человек после этого, может ли она жить дальше как все?

— Я к маме в музей зарубежного искусства как домой приходила. Никто не знал из моих ровесниц ни Клода Моне, ни Ренуара, а я знала. Может быть, я слишком высоко голову держала, может быть, напрасно думала, что все это мое и от меня — и Бог наказал? Не знаю. Но ты не думай, я Господа не ругаю. Были такие моменты, когда ругала. Я просто иногда воли Его не понимала. У меня, наверное, самый сильный бунт был против Бога тогда, когда мама умерла. И там, в интернате я требовала: «Господи, раз так, то ты и меня забери. Хочу умереть. Слышишь – забирай меня отсюда немедленно. Я больше жить не хочу». И я, конечно, не просила, не умоляла, я требовала. Потому что, действительно, считала, что больше мне жить незачем.

Я и сама до конца не понимаю, в какой момент наша жизнь так резко рушиться стала. Наверное, когда отец ушел. Я была в девятом классе, я сказала маме: « Папа просто слабый — его с работы уволили, ему тяжело дома сидеть и смотреть на нас, как ты в музей ходишь каждое утро, а я в школу. Он просто слабый — видит, за квартиру становится трудно платить, и он убежал в свое Кемерово. И о нас с тобой не подумал. Но ничего, мы справимся. Мы, наверное, только в вещах должны теперь себя ограничить. И все будет хорошо». А мама улыбается: « Конечно, Диночка, конечно. Я же все понимаю. Я отца не осуждаю, пусть едет». Только лицо у нее какое-то каменное стало. И я очень испугалась. Я тогда редко еще в церковь заглядывала. Я молилась короткими молитвами дома. Не душой молилась, а страхом, огромным страхом.

— Думаю, что мы бы, наверное, продержались как-то, — Дина стала нервно поправлять челку. Акилина протянула руку, чтобы погладить ее по голове, но девочка эту руку отвела. — Если бы маму через два месяца не сократили… Как русскую сократили — ты же понимаешь. Пособие по безработице было небольшое — но, когда мы сели, посчитали, оказалось, что мы можем на него жить — если бы не квартирная плата. На улице стояло лето, как сейчас, и в такие летние вечера все кажется легким и возможным. И нам показалось возможным продать нашу двухкомнатную квартиру в Иманте и переехать в Московский форштадт, где квартиры совсем дешевые, и платы минимальные. Мы как-то не сталкивались раньше с Москачкой. И мы как-то сразу собрались и переехали. Мы даже не сразу поняли, что район не очень благополучный — цыган много, криминал какой-то. Но мама сказала, что за обшарпанными стенами можно увидеть и былое великолепие. Мы шли по этим улицам — замусоренным, мимо людей — часто пьяных, а она мне рассказывала: «Когда-то эти дома были лучшими в Риге, посмотри, какая застройка капитальная, на века. Какие дома купеческие. Это ведь рядом с центральным рынком, и здесь жили торговые люди, мастеровые. Это был очень красивый район. Видишь — у того дома на крыше дракончики. А у этого — кружевной флюгер»…

Акилина вздохнула. Дракончики, флюгер… Московский форштадт начинался сразу за помпезным зданием управления прибалтийской железной дороги, где она отработала почти всю жизнь. В войну здесь было еврейское гетто. И с тех пор Москачка как будто до конца не оправилась. Здесь и в советское время ветшали дома, скрипели разбитые двери, проваливались гнилые ступени. А когда началась перестройка, сюда со всех районов Риги начали переселяться аутсайдеры. Если в латышской семье кому-то удавалось устроиться в банке, в Сейме, в министерстве, он вытягивал за собой остальных. Русские люди работу теряли синхронно, и поэтому, если такое происходило в одной семье, то на дно шли все. И чуть ли не в считанные месяцы из сырых полуподвальных окон Москачки зазвучала исключительно русская речь. Московский форштадт превращался в социальное гетто. И это было унизительно.

— Мы переехали в дом на Даугавпилской улице, — продолжала Дина. — Может быть, ты знаешь, бабушка, три остановки от вокзала?

Акилина — которая слушала эту исповедь уже, наверное, в сотый раз — кивнула.

— Как бы тебе рассказать, что это был за дом. Деревянный, покосившийся, в два этажа. Мы купили квартиру на первом — и там какой-то странный пол оказался, сверху деревянный, а под низом как будто бы песок. Выходишь по деревянным ступеням во двор — и там песок, и белье висит, и столы какие-то разрушенные во дворе. И все это как-то странно пахло. Тяжелый запах, не выветриваемый. От квартиры в Иманте у нас остались хорошие деньги, на них можно было прожить года два-три. Пока я не закончу школу. Да, в школу я в свою, в Иманте пошла Я только очень боялась, как бы моя одежда не пропиталась этим страшным запахом Москачки. Не знаю, водки, спирта, или грязи какой-то десятилетней. Я все время окна открывала в комнате — а у нас всего одна комната была, но очень большая, так что мы и мебель всю перевезли — так я окна открывала, чтобы белье высыхало, и чисто пахло. И от этого мы с мамой все время простывали и кашляли, и насморк был все время. Но это важнее было — чистота. Потому что, знаешь, мебель наша тоже довольно-таки износилась — и секция поцарапалась, и в креслах некоторые колесики отвалились. И мы не знали, как на этой дикой кухне — дряхлой, и мухи все время залетают — еду варить. И как закрыться посильнее от соседей-алкоголиков. Наши соседи уже давно переехали туда, на Москачку из денационализированного дома. Трудная семья, четыре ребенка, муж с женой уже спились окончательно. Жизнь у них дикая была, страшная. И лица такие у них страшные, черные. Мне их жалко, в общем-то, было. Но я и боялась их. Бабушка, ты не знаешь, что это такое — когда твои соседи собирают на пьянку несколько таких же семей, и начинается… Я тогда уже в церковь ходила. Я тогда научилась в храме набирать святой воды, и все стены в нашей квартире окроплять. И как будто невидимая стена вставала — они постучат в нашу дверь — постучат, или покричат что-то, и отступают, уходят в свой кошмар…

— А как твоя мама себя чувствовала там, на новом месте? — неосторожно спросила Акилина.

— Мама работу никак не могла найти. И я во всей этой истории боялась больше всего за нее. Это лицо каменное таким у нее и оставалось. Каждое утро, когда я шла в школу, она шла в библиотеку — читала там труды по своим импрессионистам. Или шла в храм — в наш, Ивановский. И все это как-то странно, каменно, машинально. Я видела, что мама и здорова, и нездорова. Потому что иногда у нее как-то дергались мышцы глаз, часто так стала моргать, нервно. И сон у нее стал плохой — как у меня сейчас. И растерянность какая-то — как будто она не понимала, что с нами происходит. Я думаю, что мама, действительно, не знала, что нам с ней теперь делать — и как будто отгородилась от какой-то части реальности. А потом мама стала ходить в храм каждый день…

Дина даже не сразу поняла, что происходит. Но она видела, что мама не вслушивается в слова Литургии, что она не пытается поговорить со священником. Вся сложная, но очень радостная церковная жизнь как бы скользит мимо нее. Но она как будто находила что-то свое и в церковной тишине, и в бесконечных рядах икон, в росписи под куполом. И Дина вдруг поняла, что мама идет в церковь как на работу, она ходит в храм, как ходила в музей. Она как будто снова стояла в тихом зале, кругом была прекрасная лепка, картины, шорох шагов, тихий шепот, и за это она сейчас держалась, и это ее сейчас вытаскивало из безнадежности.

— Мне кажется, что эти полтора года на Москачке мы с мамой прожили как в каком-то сне. И был между нами негласный договор — мы будем жить здесь по этому странному установленному нами порядку, пока я не закончу школу. Что будет дальше, мы не знали. Но, наверное, мы бы предприняли какие-то новые шаги. Может быть, я бы пошла работать. Но мы нашли бы возможность уехать из этого ада. Из этих деревянных стен, от этого тошнотворного запаха. И почему мы не успели? Почему? — Дина закрыла лицо руками, и громко заплакала.

Акилина молча поцеловала ее в макушку. И обняла прохладной рукой. Теперь они плакали обе.

— Бабушка, а какие там дети нам Москачке, — Дина подняла мокрое от слез лицо. — Сначала я просто их видела со стороны. Бродят какие-то стайки во дворах. Нищие, грязные, кричат, нервные все какие-то. Полицейская машина гоняет их по улицам. Потом я узнала этих детей поближе. Это когда они вырастают, у них какая-то жестокость звериная появляется, тогда они могут ножом ткнуть, могут забить ногами какого-нибудь несчастного бомжа. Но, ты знаешь, это они мстят миру. За своих родителей спившихся, за те страшные вещи, о которых я даже говорить не могу. А когда они маленькие — они такие хорошенькие, мордочки в черной саже, бегают по двору — часто с голой попой — и ничего не понимают. И не знают, что они особенные, что спившиеся взрослые вокруг — тоже особенные. Отбросы — так, наверное, можно сказать. Потом эти маленькие лет в пять, шесть начинают нюхать клей. Забегут куда-нибудь за дрова, и нюхают. Потом начинают на базаре, на улицах воровать. Полицейские их поймают - а потом отпускают. А что с ними делать? Разве они кушать не хотят? Разве их не пьяное сборище воровать послало? Разве ночью, когда эти детки хотят спать, они не находят в своих кроватях каких-то описавшихся, незнакомых, пьяных мужчин? Разве не сторонятся их — грязных, вшивых — прохожие в городе? Но разве им будет лучше в детском доме, когда их, наконец, отнимут от родителей? В детском доме, где такая же свора диких, униженных детей… Боже мой, что за атмосфера в этом детском доме…

Акилина внимательно слушала. Теперь она стала понимать, почему Тая решила перевозить в Липушский интернат детей из Риги. Раньше она думала, что дочь так сильно переживает смерть мужа, что, спасая этих детей, спасается от боли сама. Поэтому и удочерила Дину. Но теперь Акилина ясно видела и те перемены, которые происходили здесь, в Липушках с этими детьми. Гуляя по террасам огромного старинного парка эти угловатые девочки как бы невольно вытягивались, и постепенно сами становились похожими на провинциальных барышень. Они росли вверх. Они не только физически, но и душевно вытягивались…

— Младший ребенок моих соседей мне очень понравился, — Дина продолжала рассказывать о Москачке, и по напряженному голосу было понятно, что сейчас она перейдет к самому важному. — Мальчик. Йоська. Я его полюбила. И дальше все произошло через Йоську… Произошло — ты посмотри на меня, бабушка, — Дина снова заплакала. – Я даже рассказывать теперь об этом могу спокойно. Ну так Йоська… Пошли мы с Йоськой тогда в магазин вместе — и был такой хороший день, зима заканчивалась. И солнце такое, прямо в глаза бьет. Полтора года мы уже жили на этой Даугавпилской улице. И что-то я тогда подумала… Да, я тогда подумала, что хорошо бы прогуляться до самого базара.

И долго мы так гуляли, часа три… Мама уснула так хорошо, я не хотела будить. Она утром такая радостная была. И сказал мне, когда я пришла после школы: « Мы с тобой Дина так хорошо еще поживем. И какая ты Дина умница, что так учишься. Ведь никто с тобой в школе не сравнится. Молодец. Я тобой так горжусь». И вот мама спала, а мы с Йоськой гуляли, гуляли… И что я хочу сказать?... А, да, я ведь ничего плохого не чувствовала. Абсолютно ничего. И это меня очень удивляет до сих пор — что же у меня за душа, жестокая, каменная душа, что я ничего не почувствовала? Потому что, если бы я почувствовала, я бы побежала, я бы закричала на всю улицу, я бы спасла ее. Я бы не дала, не позволила этим уродам — соседям электроплитку вот так включенную бросить и уйти куда-то на свою дебильную пьянку. Господи, я бы спасла ее! Я клянусь, Господи, я бы никогда не дала ей умереть, если бы я хоть что-то почувствовала…

И как тебе это объяснить – мы с Йоськой вернулись, а все уже кончено. Огня уже нет, все пожарная машина потушила. И маму мою уже вытащили и увезли на скорой помощи в морг. И там был пожарник, и я к нему побежала и закричала — что же вы так медленно? Эти соседи, уроды, живы — а маму мою убили. И кто-то — не помню уже кто — отвез меня в морг. И кто-то там объяснил мне, что мама не сгорела, а что просто от удушья умерла. А я, знаешь, как-то все дико кричала. И ничего не помню больше — только этот аргумент, что мама не сгорела, а от удушья. Я тебе прямо скажу — для меня это очень важный аргумент. Может быть, благодаря ему я с собой ничего не сделала. Потому что поняла — вот мама тихо уснула, и тихо к Господу отошла. Иначе я бы Господа не простила никогда…

И что дальше тебе рассказывать? Все в таком тумане. Похороны были. Дождь — первый, весенний. А кто устроил эти похороны? Ведь не я же… А потом, помню, что, конечно, в школу я уже не пошла. На Пасху меня забрали в интернат. Там же, на Москачке. Помню, женщина сидит, заполняет документы, спрашивает меня о чем-то. Я ей отвечаю, но сама понимаю — бред какой, зачем вопросы задавать, я все равно сегодня или завтра умру. А потом, помню, я лежала ночью в какой-то комнате. Там полно девочек, и все моложе меня. Потому что мне уже пятнадцать лет, я, наверное, там самая старшая. Я лежу на этой кровати, и все мое существо требует от Бога: «Забери меня отсюда! Господи, ты понимаешь, что я уже внутри умерла. Что мне делать в этом мире? Мне незачем здесь оставаться. Забирай к себе!»

Я же тогда ничего в этом мире не чувствовала. Бабушка, ты не представляешь, но мне этот мир пришлось собирать заново. Я спрашивала себя: «Бог есть? Богородица есть?»

— Я знаю, — сказала Акилина. — В ту ночь на холмах со мной тоже такое было. И что же, Дина, собрала?

— Да, — кивнула Дина. — Бог есть.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас», - продолжала беззвучно шептать про себя Акилина.

Глава 10. Пропавшие мужчины

Глава 10. Пропавшие мужчины

В салоне старенькой «аудио», прогретой за день солнцем, почти неуловимо пахло чистотой и кожаными сидениями. Свою работу шофер Сергей Солоненко нес как военную службу — ровно в семь утра громко гудел у дверей Таисиного дома, офицерским шагом сопровождал Таисию по всем коридорам районной управы, и даже серую, рабочую куртку носил официально, как военный китель.

— Таисия, это правда, что в Липушках собираются ставить радар? — Сергей одновременно заводил машину и интересный для него разговор.

— Да…— рассеянно кивнула Таисия. Она всматривалась в цепочку автомобилей, но машины Артура уже нигде не было. Она расстроилась. Чуть-чуть. И Таисия удивилась этому давно забытому «чуть-чуть»…

Машина медленно двинулась по дороге вдоль озера. Дорога почти вплотную приблизилась к водной глади, так что за окном в последний раз мелькнули деревянные мостики невидимого Голицынского имения. Под колесами последний раз скрипнул гравий, и машина выехала на расплавленный солнцем асфальт. Вдруг Сергей широко, размашисто перекрестился. Таисия, оторвавшись от своих мыслей, по-ребячески торопливо перекрестилась вслед за ним. Они проезжали мимо старого деревенского кладбища, где под огромным трехметровым крестом лежали и староверы, и лютеране, и католики, и даже прижившийся еще с войны в этих глухих местах старенький дедушка-еврей.

— Где же наши мужчины? — сказала Таисия так, как, наверное, говорят женщины только во время войны.

— Что? — переспросил Сергей.

— Я так… — обиженно замолчала Таисия.

Сергей чуть притормозил. Она посмотрела в окно машины. У таблички с названием поселка «Горенка» на корточках сидели мужики и курили сигареты, пряча их в кулаках от поднявшегося ветра. «Но ведь все они служили в армии, — подумала она. — Кто-то рядовым, кто-то офицером. Они так любят об этом вспоминать, так этим гордятся. Они же считают — кто не служил в армии, тот не мужик. Почему же они допустили, что американский радар сейчас ставят прямо возле их домов?» Но вслух спросила шофера совсем о другом:

— Сережа, а как твоя жена себя чувствует?

— Болеет. Но ничего, в следующем месяце поедем в Эстонию, в монастырь, — как-то особенно твердо ответил он. — Вот, кстати, Светлана мне велела тут продукты купить, — Сергей резко притормозил у белой кирпичной коробочки волостного магазина.

Одна часть дома была наглухо заколочена. В оставшейся комнатке в сумрачной тишине пахло сладкими ирисками и резиной. Ириски лежали на дне большого стеклянного куба, набитого шоколадными конфетами. А резиновые шины высокой пирамидой стояли прямо у скрипучей входной двери.

На этот скрип из бокового входа незаметно выскользнула продавщица с синими, плывущими глазами. Ее взгляд только на секунду остановился на Сергее. И она сразу же небрежным жестом поправила волосы, вызывающе подчеркивая шею, туже затянула поясок на халате.

— А я уже магазин собиралась закрывать. Не ожидала, что сюда придет интересный мужчина.

Сергей невозмутимо брал с прилавка продукты, и внимательно пересчитывал сдачу.

На лице продавщицы улыбка сменилась недоумением. Она уже не обволакивала Сергея мягким облаком плывущих синих глаз, она сердилась, почти злилась, и лицо ее от этого казалось уже немолодым и усталым.

Таисии стало неловко. «Неужели и эта — его бывшая?» Она, как, впрочем, и все в маленькой руженской волости, знала историю семейной жизни своего водителя. Она до сих пор поражалась — сколько же этих одиноких приятных женщин обнаруживалось на каждом пути их следования. То в образе талантливой, но невезучей гримерши, которая жалким, но трогательным усилием декорировала свою бедную однокомнатную квартиру под театр. То в насквозь промерзшей продавщице на базаре, которая еще помнила, как она стояла за доской в конструкторском бюро…

Еще теща не могла простить Сергею весь обрушившийся на ее голову позор. Еще слава о его похождениях держалась где-то в уголках маленького города. Еще жена иногда не вставала с кровати, придавленная то ли непонятной болезнью, то ли внезапно свалившимся на семью стыдом. Но Сергей возил жену по санаториям и монастырям. Он носил тяжелые хоругви в бесконечном Крестном ходу. Не обращая внимания ни на что, он упрямо строил заново свой дом. Он рубил его прямо — так, как рубил из бревен новый иконостас. И Таисия чувствовала, что уже ничто не может свернуть его с этого узкого, безумно тяжелого, но правильного пути…

Машина резко затормозила, и какой-то мелкий зверек метнулся почти из-под колес в сторону поля. Смеркалось. Из мокрых полевых трав на дорогу с обеих сторон наплывал туман. Далеко впереди, на расстоянии пяти-шести метров этот туман разрезался светом фар, но дальше все равно смыкался опасной серой стеной. Стоило машине миновать поле, и подъехать к деревьям, как туман рассеивался и наступающая ночь становилась тихой и прозрачной до хрустальности. Но с запада уже на половину небо закрывала темная мгла, и стало ясно, что еще чуть-чуть, и туман, и машина, и прозрачный лес — все окутается непроницаемой темнотой.

Где-то справа, в дрожащих сумерках промелькнул каменный знак с выбитой надписью «Липушская волость». Таисия любила отмечать эту очень важную для нее границу. Потому что поля, которые шли от деревни Малиново до этого камня, заметно проигрывали с худо-бедно, но обработанными полями Липушской волости. И в советское время правление совхоза «Шестидесятилетие Октября», которое сидело в православной деревне Малиново, всегда завидовало староверскому «Красному Октябрю», где работники были лучше и добросовестнее. Да что там говорить, если еще при царе на уральских заводах рабочему-старообрядцу платили пять рублей, а православному — только три…

— Смотри, Таисия, — Сергей показал на поле за окном, — Значит, вот из-за этого аэродрома натовцы и выбрали наши Липушки? Да, радары всегда ставят там, где есть аэродром. А в Руженском районе аэродром только один — этот. Это ничего, что сейчас здесь только листья летают…

Таисия приоткрыла окно, и в машину вместе с ветром вошел холодный августовский вечер… Первый раз на этот аэродром они с Сергеем приехали два года назад. Таисия только принимала в волости дела. Уходил ноябрь. И над полем, действительно, летали последние изжевано-желтые листья и первые снежинки. Под золотисто-белым покровом застыли три самолета с обшивкой цвета хаки. Это были старенькие советские «АН-2». На краю поля на сваях как избушка на курьих ножках стояла деревянная сторожевая башня. По разбитым, мокрым ступеням лестницы они поднялись тогда в маленькую жарко протопленную комнату. У зеленого пластикового стола, явно позаимствованного из какой-то рабочей столовой, сидел грузный, горбоносый командир античной эскадрильи. Он приподнялся со стула, одернул кожаную летчицкую куртку и представился:

— Лев Брускин.

— Сережа, давай заедем к Брускину, надо же ему сказать… — вздохнула сейчас Таисия.

В Руженском районе Брускин был фигурой почти легендарной. Никаких ни гражданских, ни военных авиационных училищ он не заканчивал. Но налетал над Липушским аэродромом три с половиной тысячи часов — больше, чем иной пилот за всю свою армейскую жизнь. И все знали, что бывший начальник аэроклуба Лев Борисович Брускин каждый год выпускал в небо триста человек.

Сегодня в сторожевой башенке было тихо и темно. Молодой напарник Брускина в форме латвийской армии подбрасывал поленья в железную буржуйку и, невольно подражая командиру, щелкал невидимыми каблуками:

— Саша, питомец Борисыча.

— Разбуди, пожалуйста, своего командира, — кивнула Таисия, и мысленно улыбнулась — у каждого Сухова должен быть свой Петруха.

Брускин проснулся не сразу. Долго пытался понять о каком радаре идет речь. Наконец, кажется, понял, покраснел и странно крякнул. Потом подвинул Таисии большую алюминиевую кружку, насыпал чуть ли не пол пачки чая, и залил кипятком.

— Неужели их нельзя остановить? Поганцы. Эх, вот раньше бы мы их… Раньше — докладываю — было все-таки имперское начало, — бывший начальник аэроклуба пристально смотрел на Таисию тяжелым взглядом. Таисия поняла, что до нее в этой избушке на курьих ножках пили не чай, а спирт. — Считалось, что должны быть нормальные мужики, которые должны были защищать Родину. А наша Родина была Советский Союз... А сегодня мы имеем то, что имеем. Ну, кто у нас сейчас помнит Ляпидевского, Леваневского, Водопьянова — слышали о таких?

— Ну, кто челюскинцев снял, первого героя получил, — принялся подсказывать Таисии Сашка.

Таисия сквозь силу улыбнулась. Челюскинцы, Ляпидевский…

— Лев Борисович, а на какие деньги вы до сих пор существовали? Вы подчиняетесь вообще министерству обороны? — Таисия еще надеялась, что «Сухов» ответит отрицательно.

— Да там нечего надеяться, — махнул рукой хранитель последних воздушных судов. — В 91-м году Союз развалился. ДОСААФ перестал существовать. Я мог просто разжечь костер, все спалить и спокойно идти домой. Как говорится — надо бы прыгать — не вышел полет… Но я еще полтора года без всякой зарплаты ходил сюда каждый день, как на работу. А потом вместе со всеми самолетами сдался земессардзе.

— Как юридическое лицо? — уточнил Сергей.

— Не было у меня средств, чтоб юридическое лицо соблюдать, — хмыкнул Борисович. И Таисия снова вспомнила, что он не совсем трезв. — А два года назад земессарги передали нашу авиацию латвийской армии. Так что мы с Сашкой выполняем теперь боевую задачу. А какую задачу — это пока еще самому начальству не ясно. Попросту говоря — самолеты стережем — с топором и собакой.

Словно в подтверждение его слов на другом конце поля раздался громкий лай.

— Значит, все-таки аэродром принадлежит латвийской армии. Это плохо. Очень плохо, — расстроилась Таисия.

Борисович накинул фуфайку, чтобы проводить гостей. Таисия в темноте осторожно спускалась по высоким деревянным ступеням. Пока они сидели в избушке, летное поле покрыла абсолютная темнота.

— Да, вот так, радар поставят — и все… Как до этого — уничтожили Советский Союз — и все… — торопливо договаривал, провожая их к машине, бывший начальник аэроклуба. — Но разве так можно, ведь есть все-таки вещи глобальные. На которых держится все — люди, страна… — на холодном воздухе Брускин быстро трезвел, и от этого в его голосе появлялись злые нотки. — А что хорошего, что развалили все? Ребята, которые приходили ко мне в аэроклуб, потом тащили на себе производство. Но летчиков в Латвии больше не учат. И что теперь — будете на этом поле с американцами разговаривать? Американцы будут здесь летать? А русские и латыши — сдались…

Когда Таисия отъехала от аэродрома, свет в сторожке снова погас. Таисия догадалась, что хозяин аэродрома, накрывшись своей летчицкой курткой, лег сейчас спать абсолютно пьяный за этой закрытой дверью. И от этого в ее душе опять поднялась злость. Злость не на американцев, которые, как тараканы, проникают во все щели, не на вороватую элиту, потерявшую страну, но злость на Сергея, на Льва Брускина, на мужчин, которые вот так вот — за бутылкой водки, за женскими юбками — просидели страну…

Глава 11. Яснополь

Глава 11. Яснополь

Когда машина въехала в Липушки, на улице совсем стемнело. Фары уткнулись в белую калитку моленной. Вдруг от соседнего высоченного забора к ним двинулась женская фигура, закутанная в большой длинный платок.

— А я вас, Таисия Владимировна, с утра дожидаюся, — громко, на всю улицу поздоровалась женщина. Это была та самая Иулиана Фадеева, которая днем приходила в гости к Акилине и Дине. — Вот хочу узнать — что там за радар, про который в газете написали.

— Хорошо, Иулиана, — кивнула Таисия. — Давайте пойдем в моленную.

Она быстро поднялась по свежепокрашенным ступенькам, торопливо набросила на голову шарф, и, шагнув под низкую притолоку, три раза осенила себя православным крестом. Женщина в огромном платке вышла почти на середину моленной, и только тогда согнувшись на три стороны, поочередно несколько демонстративно перекрестилась двуперстием.

Акилина и Дина, нассорившись, наплакавшись и снова крепко подружившись, давно уже закончили уборку и сели за работу, которой вообще не бывает конца — стали переписывать потрепанные длинные списки живых и умерших староверов Липушской волости. Лампа светила тускло, и буквы они выводили при пламене вощенной свещи.

— Так вот я хочу спросить — правду ли они пишут про это радар? — едва разогнувшись из своего последнего поклона, нетерпеливо продолжила расспросы Иулиана.

— Что за радар, мама? — удивилась Дина.

— Знаете, Иулиана, это еще только планы, — сказала Таисия. Она присела на низкую деревянную скамью, и в полной тишине начала рассказывать то, что узнала сегодня от Артура. Она осторожно подбирала слова, и даже невольно повторяла его интонации. Таисия со стороны слышала свой голос, который сейчас так одиноко звучал в намоленных стенах старенькой церквушки. Она старалась не смотреть на лица мамы, Дины, этой староверки Иулианы в длинном платке, она видела только икону Богородицы в потемневшем окладе с вырезанной виноградной лозой. Икона была старинная, много раз вымоленная и оплаканная, и это успокаивало Таисию. Так что в конце она уже уверенно заключила:

— Они должны учитывать мнение местного населения. А мы этот радар им поставить здесь не позволим.

— Да что это такое, Тая? — Акилина сжимала в руках деревянные дощечки с длинным списком погибших на холмах, — Ведь если что-то начнется, здесь все разбомбят, в Липушках в живых никого не оставят…

— Мама, но я же сказала — еще ничего не известно, — Таисия испугалась, увидев, как у Акилины побледнело лицо.

Домой они ехали молча. Пока из темноты не зашелестела подуставшими от солнца листьями дубовая аллея Яснополья.

К каждой усадьбе в Латгалии вела такая дорога, огороженная ровными рядами деревьев — эти деревья превращались в уродливых идолов осенью, празднично заковывались в иней зимой, и по сумасшедшему ароматно пахли весной и летом. Эти аллеи шептались, они плакали, жаловались на старость, потому что для многих и многих поколений дорога между ровными рядами деревьев была не абстрактным куском земли, это была дорога домой. Иногда и усадьбы самой уже не было, и даже фундамент ее был разобран запасливыми крестьянами с соседних хуторов, но если от асфальтированного шоссе в сторону уходила такая вот величественная и трогательная кленовая или дубовая аллея, значит там, на другом конце ее когда-то была усадьба. Там в высоких шкафах из красного дерева стояли книги по истории государства Российского, там, в домашней церкви служили молебны о спасении России. И то, что в самой России было сметено в двадцатых годах, здесь держалось, вымаливалось и вынашивалось еще до самого окончания второй мировой войны. И только чудом можно назвать реституцию, которая позволила этой дворянской усадьбе здесь, в Латгалии спустя полвека вдруг снова затеплиться маленькой восковой свечой.

— Посмотри, горит у дяди Сережи свет? — спросила Таисия у Дины, которая сидела на переднем сидении машины.

— Нет. — Дина быстро обернулась. — Мы будем его будить?

Таисия вспомнила, как у Акилины испуганно побледнело лицо, когда они говорили о радаре. И покачала головой:

— Не надо. Пусть спит.

У дяди Сережи было больное сердце.

Они молча вошли в дом, и так же без разговоров сели за стол. Шел строгий, но легкий, радостный Успенский пост — с медом, горьковатой антоновкой, дымчато-лиловыми сливами. Стол был круглый, старый. Его еще помнила Акилина. Только до войны он стоял на кухне, а теперь был центром гостиной. Еще пианино тоже было с тех, лучших времен. Оно скрипело рассохшимися досками, но звук клавиш был чистым. Недавно из Америки на Родину вернулся друг дяди Сережи, с которым они еще до войны учились в Руженской гимназии. Несмотря на возраст, он по-ковбойски ловко водил машину, и часто приезжал в этот дом, потому что тоже помнил его с детства. И за этим стареньким пианино Акилина, дядя Сережа и Иван Владимирович проводили ностальгические музыкальные вечера, понятные только им самим…

До сегодняшнего дня, они сами не понимали, как счастливы были здесь, в старом имении, закрывшись от гибнущего мира кустами сирени и старыми портретами, вечерними разговорами, старой Псалтырью и чистыми звуками потрескавшихся клавиш. Еще несколько лет назад, когда Таисия хоронила мужа, а Дина теряла маму и дом, они и не заметили бы появления какой-то серьезной угрозы, а может, даже и приняли бы ее с радостью и облегчением. Как какой-то выход из бесконечной боли. Но за эти два года они уже немного отогрелись, они вобрали в себя какое-то новое тепло, какую-то новую доброту и любовь. И теперь им было, что терять.

— Между прочим, раньше староверы во время поста только вареную свеклу ели, — вдруг неожиданно сердито сказала Акилина, и ясно было, что сердилась она не на мед, не на печеные яблоки, а на всю эту историю с американским радаром.

— Мам, ну ты еще поганую кружку вспомни, — в тон Акилине ответила Таисия. Она тоже сердилась на радар.

— А что плохого в поганой кружке? Это не грязная кружка была. На чистое блюдце ставился граненый стакан — стакан чистый, прозрачный. Берешь своей кружкой из ведра — наливаешь. И даешь прохожим пить. А из своей кружки сама пьешь. Чтобы видели, что не отравленное. Показываешь, что все нормально. Люди идут мимо дома — лето, жарко. Просят: «Девочка, дай попить!». И ты не спрашиваешь, кто там — русский или не русский. Сразу в дом приглашаешь — заходите! И воду им наливаешь…

Таисия невольно вспомнила своего бывшего коллегу по университету. Молчаливый, замкнутый профессор — летом он на несколько месяцев уезжал к себе на родину, на Кубань. Он возвращался, оглушенный солнцем, с выгоревшими ресницами и бровями. Даже в глазах у него отражалась сожженная солнцем степь. Даже в развалистой походке, в медленных движениях он нес теперь эту степную вольность. И было неясно, как он будет жить теперь в серой, дождливой скованно-протестантской Риге.

И Акилина, вернувшись в Липушки, тоже менялась у Таисии на глазах. Она теперь как бы прислушивалась к земле, и врастала в эту землю. Странность и торжественность этого процесса Таисия не понимала. Но она уже знала, что изменить здесь ничего нельзя. Можно только зайти в суровое молчание, которое обожающая нежные хризантемы Акилина не без удовольствия держала по несколько дней. Иногда этот молчаливый протест сопровождался демонстративным переходом на хлеб и воду. Бывало, за неделю Акилина варила себе чашечку крупы — но без сахара и соли. В глубине души Таисия догадывалась, что, очевидно, такой «изуверский пост» держала когда-то ее бабушка или прабабушка, и теперь Акилина неясно для себя воспроизводила и это суровое молчание, и это полуголодное сидение на хлебе и воде до звонкости в теле…

Часы пробили десять раз. Таисия заглянула в мамину комнату. Там едва уловимо пахло горьковатой антоновкой и ладаном. Акилина благоговейно прикасалась к потертой тяжелой Псалтыри сухими губами, и, закрыв глаза, по памяти повторяла молитвы о спасении от врагов, которые праведный царь Давид произносил тысячи лет назад. В руках она держала лестовку, и ссохшимися пальцами перебирала ее острые зубчики. Каждый зубчик означал покаянный поклон, и она с трудом поднимала с колен свое сухенькое тело, и снова распластывалась на холодных досках перед иконой Спасителя. У нее болела нога, она оступалась, и просила у Господа прощения.

Акилина молилась о новопредставленной Надежде, которую она почти каждую минуту помнила в этот вечер. И об убитой дочери, младенце Анастасии, которую она не забывала никогда. Она молилась о Таисии, о Дине, о всех людях, живущих в их волости. И когда все родные и близкие имена уже были произнесены, Акилина почувствовала, что душу ее наполнила такая светлая радость, что ей уже было стыдно не поделиться этой радостью со всем миром. Ее любовь выливалась за стены дома, и молитвой покрывала людей, живущих в Ружене. Она любила и просила добра людям, которые жили еще дальше — в Риге, и еще дальше — по всему миру. Даже проклятую Америку она покрывала своей любовью, она молилась за разнокожих разбойников, сбежавшихся на этот континент из разных стран — «бо не ведают, что творят» — и любила каждого из них…

В своей комнате Таисия тоже зажгла свечу. Это было странно — что они с матерью не могли молиться вместе. Старообрядка Акилина никогда бы этого не позволила. Но перед православными иконами Таисия тоже читала те же молитвы. Но мысли ее все время уходили от текста, мысленно она уже спорила в районном совете, собирала людей на митинг, и даже ехала в Ригу в министерство. И вдруг из акафиста выплыла строка:

«Но помилует Господь Россию по молитвам святых ее».

Таисия заплакала.

Дина тоже плакала в своей комнате. Она долго перед зеркалом выстригала челку. Челка не получилась. В доме стало совсем тихо, глаза слипались, и она, почти засыпая, забралась на диван, и, встав на колени, поцеловала икону Царской Семьи — каждую царевну она мысленно назвала по имени и сказала, что каждую из них очень любит.

Старый дом давно уже спал, когда в гостиной раздался телефонный звонок. Таисия на цыпочках побежала по холодным доскам и первой схватила трубку.

— Это Артур. Я решил — мы завтра напечатаем специальную анкету с требованием отказаться от радара. Чтобы каждый читатель мог вырезать ее из газеты и вписать свои данные.

— А сколько таких бланков будет? — Таисия еще не успела проснуться.

— А мы можем эти бланки хоть в каждом номере печатать. Приезжайте завтра ко мне в редакцию…

— Хорошо, — Таисия обернулась на шум за спиной.

В дверях, смешно закутавшись в одеяла, застыли две фигуры — Акилина и Дина. Они улыбались. Что-то очень важное, очень трогательное осторожно входило в их дом. Оно осторожно касалось нежной, пушистой лапкой их аскетично выстроенной дружной жизни. И грозило перевернуть эту жизнь. Но было это настолько важно, настолько значительно, светло и чисто, что рассыпалось в воздухе миллионом смешинок. И эти смешинки кружились над старой лампой, и незаметно таяли в темных скрипящих углах старого дома. И уже казалось, что дом улыбается. И с этой запоздалой, усталой улыбкой дом в Яснополье снова ушел в сон. На этот раз до самого утра.

Глава 12. В городе

Глава 12. В городе

Таисия сразу поняла, что Гунару Валтерсу очень неприятна эта встреча. По тому, как заместитель председателя районной Думы подчеркнуто произносил слова — показывая, что вынужден стараться, чтобы собеседница его поняла. Хотя он знал — Таисия хорошо говорит на латышском. Он затягивал какой-то телефонный разговор, потом задерживал секретаршу у себя в кабинете. Таисия чувствовала, что Валтерс внутренне как бы затаился, и уже ничего хорошего от этого разговора не ждала.

— Мне кажется, госпожа Извекова, вы не совсем понимаете, о чем идет речь, — осторожно начал он. – Радар — это пока всего лишь проект. Никто не собирается насильно навязывать его гражданам Латвии. У нас же не тоталитарное общество. Латвия — демократическая страна. И мы будем соблюдать все демократические процедуры. Через пару дней из Риги приедет группа экспертов. Там, кстати, будут представители из Германии. Они прямо в волости встретятся с людьми, и общественность получит всю необходимую информацию.

— Но почему же вы приняли решение о радаре, и ничего нам не сказали? Ведь этот радар будет стоять не у вас на огороде… — в мальчишеском голосе Таисии звучало возмущение.

— Вы знаете, мне кажется, что лишние эмоции здесь только помешают. Я вас уверяю — мы готовы к дискуссии. К открытой дискуссии.

Несмотря на жаркий день, на господине Валтерсе был плотный серый костюм с модным широким галстуком — и этот костюм, и галстук, и даже ремень на брюках каким-то удивительным образом гармонировал с цветом стеллажей в кабинете, пластиковыми окнами, последней моделью компьютера… И сам Валтерс идеально соответствовал портрету руководителя нового типа, который последние годы пропагандировала ведущая столичная газета, издаваемая группой швейцарских товарищей. Руководителя, который не имел ничего общего ни с советской службой, ни с советской армией, ни с советским прошлым. Он был словно зачат и выращен в духовной пробирке, откуда прямым ходом поступил на курсы в Амстердаме, а потом закончил профессиональный курс в Нью-Йорке и немножко стажировался в Канаде. Удивительно, но сам Валтерс ни в Нью-Йорке, ни в Амстердаме, ни в Канаде никогда не учился. Большую часть своей жизни он просидел в кресле второго секретаря Руженского райкома партии. Это у него родилось трое сыновей, пока на крыше райкома партии аисты вили гнездо… Но сам он об этом не помнил, а ему и не напоминали.

Впрочем, «Амстердам, Нью-Йорк и Канада» заканчивались сразу на пороге районной управы. А за порогом уже шла плясать не вытравимая Витебская губерния… Это где-то в Курземе и Видземе после обретения независимости семидесятилетние старушки переоделись в брюки, как будто они в этих брюках родились. А в Ружене старухи по-прежнему ходили в длинных юбках. Здесь женщины еще носили летом соломенные шляпки, а мужчины — белые полотняные картузы. И даже местный театр менял репертуар, когда староверско-православно-католический город торжественно входил в Великий пост.

Валтерс не любил этот провинциальный город. И не без злорадства когда-то прочитал о нем у русского классика, который проезжая через Ружену спросонья записал в дневнике, что и вся Россия кажется ему такой единой скучной, неопрятной Руженой. Это было еще до революции. И за последние сто лет грязные деревянные тротуары, конечно, исчезли. На вечные лужи лег асфальт. Где-то по евростандартам обновлялись в желто-розовые тона старые фасады. Но на автобусную станцию каждый день с утра до вечера шли и шли автобусы, и оттуда вылезали до неприличия бородатые мужики и громкоголосые русские женщины. И совершенно не верилось, что этот город когда-нибудь можно будет цивилизованно ввести в Европу.

Что касается самого Валтерса, то никаких своих планов на будущее с Руженой он не связывал. Приближались выборы в Сейм, и в списке правящей партии он вполне мог рассчитывать на кресло депутата. Конечно, большая приватизация прошла уже мимо. Завершался уже второй ее этап. Все более-менее стоящее переходило в руки серьезных европейских корпораций. Но оставалась еще масса заманчивейших перспектив — комиссии в Брюсселе, Страсбурге. Надо только правильно провести линию до выборов…

— Видите ли, госпожа Извекова, — Валтерс чуть-чуть прибавил жесткости в голосе. — Мы должны учитывать реалии. Пятьдесят лет страна находилась под советской оккупацией. И мы должны позаботиться о своей защите. Вот это коммунистическое прошлое, этот террор не должны повториться.

Последние слова Валтерс произнес так, чтобы у Таисии не оставалось сомнения, что только деликатность помешала ему указать, что женщина, носящая имя Таисия, не может не иметь прямого отношения к этой страшной оккупации.

— Вы хоть и русская, но гражданка Латвии — и должны это понимать.

Таисия поняла, что перед ней стоит давно уже собранная из аргументов как из кирпичиков непроницаемая серая стена. Это была только видимая часть огромного, шведско-американско-западного айсберга…

«Хорошо, если уж были эти пятьдесят лет оккупации, тогда надо говорить о коллаборационистах. Немецких солдат, взятых в плен, через два года в России отпускали. А власовцев, между прочим, расстреливали», — мысленно ответила она Валтерсу. И сама над собой посмеялась, — Вот какие хорошие ответы приходят мне через пять минут после окончания разговора. А какие замечательные ответы я придумаю через день, через неделю?»

Утро начиналось плохо. Но где-то там, наверху торжественно ударил колокол. Таисия открыла ладонь. И кончиками пальцев поймала колокольный звон как дыхание ветра. Городские улицы были умыты холодным ночным дождем. Она шла по аллее под ласковой тенью засыхающих от старости лип, а колокол провожал ее в этот путь, не давая опуститься сердцу в безнадежность и печаль.

Дина ждала ее в парке. Челка у нее теперь была до смешного коротко обстрижена — все утро Таисия пыталась исправить то, что Дина вечером натворила перед зеркалом. И с огромным трудом им удалось, в конце концов, вывести какую-то ровную линию. Теперь глаза у Дины казались больше, ресницы длиннее, и на открытом высоком лбу обнаружились изящные, тонкие брови. Но Дина как будто не хотела еще выходить на свет — и как-то по-особенному встряхивала каштановыми прядями — так что волосы падали на щеки и почти закрывали это по-настоящему красивое лицо.

Она улыбалась кончиками губ, и чувствовалось, что ей очень хорошо сидеть здесь, в парке под этим колокольным звоном. Рядом, на скамейке стоял огромный пакет, в котором лежали три пары мужских ботинок.

Мужские туфли прихожан Руженского храма просил принести батюшка, отец Алексий Шеншин. Он окормлял городскую тюрьму с романтическим названием «Белая лебедь», которая стояла под мостом так, что верхние окна камер оказывались почти на одном уровне с тротуаром. И даже на расстоянии двести метров к прохожим из окон тянулись руки с грязными пальцами, и доносились такие же грязные ругательства. Так что по негласной договоренности жители Ружены старались по этой стороне моста не ходить.

Весной все председатели волостных управ ездили в «Белую лебедь» с благотворительной акцией. И Таисия видела, как в тюремном дворе какой-то заключенный шаркал прямо по полурасстаявшему снегу ногами в одних носках с привязанными к ступням дощечками.

— Чего ты здесь расходился? — зашипел надсмотрщик.

И тот послушно развернулся и зашаркал назад, в сторону серого здания. Таисия чувствовала, что за этим стоит какая-нибудь некрасивая история, в которой этот зэк, может быть, и сам виноват, но это жалкое шарканье все равно еще долго не выходило у нее из головы. Поэтому на призыв батюшки она откликнулась сразу — пошла в магазин и купила три пары мужских ботинок стандартного 43-го размера.

Колокольный звон затих, началась утренняя служба. Вообще-то Таисия любила приходить в храм первой. Когда на только что вымытом дощатом полу еще досыхали лужицы. Когда лучи света из стеклянных окон у купола падали вниз, торжественно скрещиваясь посередине — что казалось чудесной случайностью, но было на самом деле архитектурной продуманностью строителей храма. В последнее воскресное утро в этих скрещивающихся лучах она вдруг увидела тоненького, высокого мальчика. Опустившись на колени, он низко согнулся перед иконой Богородицы и о чем-то просил Ее. В черной рясе в ту светлую минуту он показался ей смиренными иноком средневековой русской обители.

Сегодня, открыв церковную калитку, она неожиданно увидела этого самого мальчика. Он бодро шел по двору, и, поравнявшись с ними, по-свойски подмигнул Дине.

— Вы что, знакомы? — удивилась Таисия.

— Да, его зовут Денис. Он уже два месяца живет у отца Алексия. Помогает ему в храме. Ты разве его раньше не видела?

Но мальчик был уже на другом конце двора, где высаживали цветы какие-то люди. Теперь Таисия не видела его лица, но она снова почувствовала, что этот высокий худой мальчик, закутанный в черное, уже не принадлежит к этому миру. Что за ним уже поднимаются высокие стены монастыря, что он уже какой-то невидимой гранью уходит в другой мир.

Все смешалось у порога православного Руженского храма. Одни жители города, подойдя к ступеням, по-католически опускались на колено. Другие настойчиво требовали у свечного ящика продать им староверские кресты. А с тех пор, как отец Алексий стал ходить в «Белую лебедь», у дверей храма появились заключенные, выпущенные на волю. Очевидно, идти им было некуда.

Вот и сейчас на Таисию, дыша перегаром, надвинулся огромный детина в изорванной рубахе.

— Уже неделю на воле. Работать не берут. Если не дашь денег — пойду кого-нибудь ограблю или убью… — угрожающе сказал он.

«Ведь и ограбит, и убьет», - поняла Таисия. И протянула детине лат.

Во двор вышел отец Алексий. Сегодня Литургию служил не он, а молодой священник. Настоятель храма в белоснежной рубашке с синим галстуком и с невероятно прямой спиной для его 80-ти лет, казался аристократом. В общем-то, так оно и было. Хотя отец Алексий Шеншин никогда не поддерживал таких разговоров, Таисия знала, что его предки состояли в родстве с известным русским поэтом. Был он и родственником Извековых. До войны он приезжал к ним в имение как на дачу на запыленном велосипеде, и все радовались молоденькому и смешному семинаристу Алеше, и все смеялись и спорили, сможет ли он доплыть кролем до середины озера. Туда, где низкими ивами прятался остров под названием остров Любви. Это было тем летом самое смешное — застенчивый семинарист Алеша и остров Любви…

— Спасибо, милая, — улыбнулся отец Алексий так, как умел улыбаться только он. И еще так умеют улыбаться дети. — Спасибо за то, что проявили милосердие к находящимся в заточении.

Отец Алексий поднял руку, чтобы благословить ее на прощание, но Таисия его остановила.

— Батюшка, я хочу с вами посоветоваться. В моей волости собираются ставить американский радар. Прямо на месте деревни, которая была сожжена во время войны. Мы, конечно, будем бороться. Но я же понимаю, что этот вопрос не в Ружене и не в Риге решается. Сможем ли мы здесь что-то сделать? Получится ли у нас?

Священник помолчал. Лицо его изменилось — оно уже не светилось ласковой мягкостью, оно стало каким-то грустно-собранным. Таисия была той тонкой ниточкой, которая невидимо связывала его с детством, с тем ушедшим миром, где плескалась прозрачная озерная вода, а в беседке пили чай и иронично называли эти летние посиделки «монплезир». Она намертво была связана с тайной слова «чуть-чуть», которое разрывало его жизнь. Совсем чуть-чуть — и ее отец, Владимир Извеков до войны избежал ареста, а его отца, Андрея Шеншина — расстреляли. Совсем чуть-чуть – еще не родившись, Таисия осталась жива, а ее сестра была расстреляна там, на холмах. И он, отец Алексий, особенно ценил и берег ее жизнь…

— Знаете, Тая, когда митрополита Антония спрашивали, отчего произошла гражданская война, он отвечал: «Мы все делали для того, чтобы ее остановить, но все проходило сквозь руки — как воздух или вода»… После войны в нашем храме сменилось три священника. Их всех — одного за другим — арестовывали. Приехал четвертый. Это был совсем молодой батюшка с женой и тремя детьми. Он знал об участи своих предшественников. Он даже вещи не распаковывал. Но он пошел в храм. И служил неделю. А потом и его арестовали. Понимаете — он знал, что его отправят в лагерь, но все равно шел и служил… Но это был мужчина. А вы — женщина. Поэтому вам я скажу другое — отступите, милая, оставьте политику джентльменам…

Как хорошо быть рядом с батюшкой в этом самом сложном из сложнейших миров. Таисия оставила Дину на церковном дворе, и снова шла по тенистому парку — ей казалось, что день начался чудесно. Своим летящим шагом она пересекала площадь, и вдруг заметила, как из здания районной управы торопливо вышел Гунар Валтерс. Заметив Таисию, он раздраженно отвернулся и быстро забрался в машину… «Нет, хоть что-то я должна сделать, хоть что-то…» — мысленно стала уговаривать Таисия то ли отца Алексия, то ли себя. Но теперь она понимала, что дело, которое ее ждет, не только тяжелое, но и страшно неприятное, и даже опасное.

Глава 13. Шпион

Глава 13. Шпион

На первом этаже редакции за решетчатыми окнами шумно грохотала типография. Второй этаж занимала коммерческая газета — здесь из свежего воздуха с легким запахом арбузного парфюма делали деньги. На третьем этаже из прокуренного воздуха рождались мысли — здесь находилась редакция «Руженского вестника». И на лестничной площадке, давно уже превращенной в курилку, Таисию радостно схватила за руку ее подруга и соседка Таня.

— Ну, Тая, мне тебя сам Бог послал.

И она, также крепко держа за руку, повела Таисию в свою маленькую комнатку.

Хутор Тани Синициной стоял на противоположенном берегу Яснопольского озера, недалеко от острова Любви. Этот большой двухэтажный дом Синициных невидимыми линиями четко делился на три части. В одной жила сама Таня с двенадцатилетним сыном Колей, во второй части жила ее бабушка — сухонькая староверка Василиса. Третью часть дома занимал Танин дядя. У него была своя транспортная фирма, он уже много лет ездил в Берлин и Амстердам, свободно говорил на немецком и голландском. Он носил слегка мнущиеся, но крепкие брюки, бесформенные безрукавки и качественные клетчатые рубашки как это принято у немецких бюргеров. Дом был заставлен коробками с невообразимой европейской техникой, даже посудомоечных машин в доме было сразу две… Но при этом у каждого члена этой семьи по строгому старообрядческому правилу была своя собственная кружка, своя собственная глубокая тарелка и своя собственная тарелка мелкая, своя собственная вилка и свой собственный нож. И чтобы не происходило, эта посуда никогда не перемешивалась. Мыло, полотенце, табуретки, коврики — все это строго настрого было распределено между хозяевами. И никаким спорам и обсуждениям это негласное деление не подлежало.

Из Европы в Липушки дядя Коля на своей огромной фуре привозил новые правила. Одно из этих правил гласило, что на лечение зубов большие деньги потратить можно, а на покупку одежды — нет. И это правило распространялось уже на все три части дома. Поэтому сегодня Таня была особенно оживленной — впервые за долгое время она купила себе новые туфли. Она чуть увереннее, чем надо бы, стучала ими по редакционному коридору, пока вела Таисию к себе в комнату. И уже в кабинете, присев на стол, чуть-чуть покачала ногой — чтобы подруга обратила внимание на модные острые носки.

— Таисия, помоги мне, пожалуйста. Я никак не могу найти того английского писателя, который выступал на конференции в Горенке, — Таня подвинула Таисии стул, но сама продолжала сидеть на краю стола, покачивая ногой в модной туфельке. — Позвонила в Малиново — он оттуда уже уехал. Вроде бы от них собирался в Шишкинскую моленную. Я и туда позвонила, но его нет… Что мне делать? Я уже обещала редактору взять у этого англичанина интервью…

Таня не могла найти профессора Уоркера, потому что в латгальских гостиницах, которые вполне соответствовали европейским трем звездочкам, англичанин принципиально не останавливался. Не оставляя никаких вещественных, документальных следов, он незаметно перебирался из одной староверской моленной в другую, из одной деревушки — в третью. Где-то он ночевал в спортивном школьном зале, где-то ему стелили постель в фельдшерском пункте, а чаще всего его просто приглашали домой.

Тим Уоркер страшно бы удивился, если бы кто-то ему сказал, что этими же тайными тропами уже триста лет отрезанные от государства старообрядцы сообщались с огромным внешним миром. От моленной — к моленной, от дома одного христолюбивого странноприимника — к дому другого такого же хранителя древлего православия без заграничных паспортов шли и шли верные люди и тайные гонцы, чтобы узнать, сохранилась ли древняя вера на святой реке Иордан и в святом городе Иерусалиме. Чтобы точно выведать, кто еще кроме них после Великого Раскола прямо стоит перед Господом, сохраняя древлее благочестие и чистоту. Они тайными тропами шли в греки и на неметчину, переплывали Дунай и Амур, минуя кордоны, чтобы совершенно испытать, какой чин соблюдается там при крещении младенцев. Казалось, они готовы обойти всю землю, чтобы убедиться, что они не ошиблись, что они все сделали верно, и что где-то еще на этой огромной земле древняя вера горит также сухо, горячо и прямо, как старообрядческая свеща.

Еще в XIX веке казаками-староверами был совершен поход в ту диковинную страну, где все по-Божьи. Целая экспедиция была отправлена. И снарядили их нормально, и казна была с ними. Но не смогли они найти такой страны.

Американский полковник Тиббетс уже направлял свой самолет-доставщик «Б-29» по маршруту Токио-Нагасаки, а по латгальским дорогам все бродили калики перехожие и пели про антихристовы страшные дни и о мучении души не расскаянной. Уже сгоняли людей в первые колхозы, уже вывешивали портреты Маркса и Энгельса в волостных управах, а калики все плакали о невидимом граде Китеже и потерянной стране Беловодье. И старообрядцы по-прежнему открывали убогим каликам свои дома, и плакали вместе с ними, и пускали их на ночлег — как пускали теперь чудаковатого английского профессора Уоркера. Так было и в Горенке, из которой он уже выехал сегодня утром, так должно было быть и в Шишкино, в которое он еще не прибыл, но должен был прибыть.

Здесь Таисия с Таней его и поймали…

Через полчаса в редакцию писателя доставил Сергей Солоненко. Он подвез машину к самому подъезду, широко открыл дверь и не без иронии предупредительно пропустил англичанина вперед. Своим офицерским, почти строевым шагом он сопроводил иностранца по длинному коридору до самого кабинета Тани Синициной.

Молодой писатель — темно-рыжий, в необычной для Латгалии фланелевой клетчатой рубашке — не скрывал своего недовольства и навязчивым конвоиром, под серым костюмом которого безошибочно отметил военную выправку, и той бесцеремонностью, с которой тишайшие молитвенники-старообрядцы втягивали его в какую-то газетную авантюру.

Он почти с порога отказался от крепкого кофе, которым в редакции «Руженского вестника» напивались до сердцебиения уже к середине дня. И довольно сердито попросил стакан дистиллированной воды.

Разведчик Тим Уоркер до сегодняшнего дня был очень доволен работой в этих приятных постсоветских образованиях, где даже волос из прически президента не смел упасть без разрешения американского посла. Здесь не надо было вздрагивать при каждом шорохе, при каждом скрипе открывающейся двери в ресторане. Не надо было до боли всматриваться в номера проезжающих машин так, что порой уже терялось чувство реальности. Это нервное напряжение, когда уже порой мерещилось преследование, долго не оставляло его после возвращения из России. А он там прожил без дипломатического прикрытия не один год.

Теперь это навязчивое приглашение в редакцию грозило обернуться скандалом, а главное — могло разрушить тот удивительный покой, который он, Тим Уоркер, впервые обрел здесь в Прибалтике за несколько лет…

Тим, как человек, подуставший от летней жары, еще неспешно допивал стакан воды, но безошибочная интуиция уже подсказывала разведчику, что из скандала, которым грозил этот приезд в редакцию, вот-вот появится какой-то выход.

— А теперь, может быть, кофе? — Татьяна снова подвигала ему парадную фарфоровую чашку. В ее папке уже с утра лежал большой белый лист, мелко исписанный вопросами. Вопросы не вмещались на одной стороне, и по мере Татьяниного вдохновения криво и косо выползали на поля и на обратную сторону. В их ритм Таня с самого утра как музыкальную фразу вкладывала исповедальные ноты духовных стихов. Эти стихи пели обычно круглолицые серьезные девочки в огромных платках, заколотых у подбородка, на старообрядческих праздниках. И сейчас на этих нотах, как на невидимом файле, должен был держаться материал. Вся романтическая душа Тани Синициной настраивалась на то особое состояние доверительности, которое должно было связать ее с собеседником. Так обычно у нее и случалось — газета выходила, читалась, терялась, превращалась в ветхие листочки, а это доверие оставалось.

Татьяна предвкушала это интервью, как маленькие дети предвкушают десерт.

— Вы так свободно говорите по-русски. Наверное, вы из семьи белоэмигрантов?

Тим внимательно посмотрел на журналистку. И успокоился, и даже несколько развеселился, заметив восторженность в ее глазах. Свой русский язык он дошлифовывал на Аляске, в семье эмигрантов-старообрядцев. Напросился к ним в квартиранты с условием, что говорить с ним будут только на русском. За год разобрался не только во всех приговорках и присказках, но и в хозяевах дома — с их внешней суровостью и прямотой, которые на практике нередко оборачивались доходящей до смешного наивностью.

Ситуация в редакции теперь уже не казалась ему угрожающей. Из этого не могло выйти никаких крупных неприятностей. Так, потеря времени. И он прямо, как знал, было принято у этих русских старой веры, стал объяснять:

— Дело в том, что я изучал филологию в университете, когда еще шла «холодная война». Россия тогда для Англии была грозным противником. И когда мне предложили на год пойти на курсы, выучить русский язык, я согласился. Было интересно и важно узнать русского врага поближе. А потом уже, после магистратуры, я продолжал учить русский сам, стал изучать русскую историю. Только знаете — вы все это лучше не пишите. «Холодная война», конечно, давно закончилась, но некоторые все еще понимают неправильно.

Ситуация кардинально менялась. Таисия выразительно смотрела на Таню. Но Таня не хотела отступать ни от листка с вопросами, ни от идеи, которая так согревала ее сердце.

Это какое-то недоразумение, какая-то заминка. Просто разговор пошел неправильно. Надо еще чуть-чуть постараться, и эта настороженность англичанина пропадет. И со всей теплотой, которая возможна в голосе, она спросила:

— В наших классических романах русские предстают непрактичными, вечно философствующими мечтателями. Вы, наверное, читали Толстого?

— Читал. Но мне больше нравится Набоков. Я вообще не специалист в области русской литературы. У меня узкая специализация. Я изучаю староверов, их обряды. Какие у них мельницы, что в избе стоит, какие переплеты у церковных книг. Мое дело — это старые предметы, камни — он покрутил руками, демонстрируя исключительно прикладной вид своей деятельности.

— А-а, вы специалист по этнографии… Знаете, есть великий русский этнограф Николай Гумилев…

— Я же сказал — моя диссертация посвящена старообрядческому быту. Я езжу, смотрю. Здесь в Латвии много что сохранилось. Здесь русские живут прямо как в Средневековье. Вот нашел ручную мельницу. Если вдруг отключат электричество, в староверских деревнях, наверное, этого не заметят.

— Знаете, многие отмечают особое трудолюбие староверов. Скажите — а что вас восхищает в русском характере?

— Ну, это будет смешно, если я скажу, что русские трудолюбивы, — Уоркер коротко рассмеялся. Настолько очевидно нелепым показалось ему это предположение.

— Все знают, что русские нетрудолюбивы, — пожал он плечами. — Я год назад ездил по Смоленской области. Мы помогали переселять русских из бывших советских республик. Один американский благотворительный фонд пожертвовал на это миллион долларов, — назвав сумму, Тим посмотрел, какое впечатление это произведет на его собеседниц.

Ожидаемого впечатления не было.

— Программа была простая, — продолжал он. — Переселенцам надо было не просто приехать, а открыть свое дело. Чтобы потом вокруг его хозяйства, фирмы могла строиться жизнь. Но все эти проекты разваливались — группы рассыпались, они любой ценой старались переселиться в город…

— Интересно, а как вы думаете — людям, которые родились и выросли в Риге — им легко вот так взять и переселиться в деревню? — Таисия не могла больше молчать. Промолчал — значит, согласился, значит, предал. Такое молчание разбивало ее внутренний, главный закон. И ее мальчишеский голос даже зазвенел от возмущения. — Может быть, американцам надо было не деньги давать на переселение русских, а нажать на Латвию, чтобы здесь установился демократический режим, и русских отсюда не выдавливали…

— Но между латышами и русскими серьезные разногласия. Люди, которые живут здесь, в Латвии — они не русские, они советские. Они сохраняют все то коммунистическое, что привезли из России, — чувствовалось, что писатель начинает раздражаться. Он сердито отодвинул несчастную парадную чашку, которую ему уже в третий раз протягивала Таня. — Налейте мне просто кипяченой воды…

— Знаете, когда я приезжаю в какой-то маленький латышский городок, мне хочется сделать вот так… — и Тим движением руки изобразил, что он поправляет галстук. — Этот город подтягивает. А когда я приезжаю в российский город, мне не хочется даже туфли чистить.

Тим хлебнул глоточек воды, и его прищуренные глаза засмеялись.

Расстроенная Таня еще смотрела в листочек с вопросами, надеясь как-то поправить ситуацию. А Таисия поднялась и, холодно кивнув американцу, демонстративно вышла в коридор. «Он ненавидит Россию! Он ненавидит Россию!» — стучало у нее в висках.

Через пару минут Тим Уоркер, в общем-то, довольный, что вышел сухим из воды, покинул редакцию «Руженского Вестника». Таня смотрела в окно, пока англичанин легкой, чуть подпрыгивающей походкой переходил дорогу и так же весело скрылся за деревьями старого парка.

Иногда получалось так — люди шли в редакцию, а на самом деле входили в жизнь Татьяны Синициной. Она часто вспоминала, например, жаркий августовский день, когда вот так же к ней в кабинет пришел Владимир Михайлович Рудников. Уже рано утром температурный столбик поднялся к 25 градусам, а в полдень зашкаливало уже за 30. На посетителе была светлая рубашка с короткими рукавами, и он то и дело вытирал влагу со взмокшего лба. Этот человек принес какие-то военные мемуары, пачку толстых листов. Эти листы не вместила бы не только маленькая районная газета, но и литературный журнал. Затылок посетителя был обстрижен коротко, по военному, и в свою речь он то и дело вставлял военные сова — как будто командовал сам себе — «отставить», «докладываю»… Таня недолюбливала военных пенсионеров за их многословие, за ту вальяжную жизнь, которую они, счастливо избежавшие войны, вели в гарнизонах — она была уверена, что это так. Они не участвовали ни в каких реальных боях, а значит, по мнению Тани, не имели права ни на «честь имею», ни на офицерскую выправку, ни на что. И Таня стала настойчиво выпроваживать этого посетителя с его мемуарами. Она действовала нетактично, потому что иначе не умела.

А пожилой человек с взмокшим лбом все еще, обмякнув, сидел на стуле, как будто не принимая правду — что визит его закончен, и все его мемуары написаны зря. Теперь Таня смотрела на него уже почти с гневом.

— Так жарко. Можно я еще немного посижу, — вдруг попросил он так жалобно, как будто выбросил белый флаг. — Я шел к вам с другого конца города.

Таня почувствовала страшный стыд. Теперь весь свой гнев она обрушила уже на себя. Она, молодая, здоровая, с трудом дошла до редакции по этой жаре, а здесь перед ней сидит немолодой и, видимо, нездоровый человек, а она, мерзавка, почти издевается над ним.

— Давайте вместе попьем кофе, — предложила она, доставая свою любимую парадную фарфоровую чашку, которая была предназначена только для самых важных гостей.

Гость представился:

— Владимир Михайлович Рудников.

Так в ее жизнь человек, который служил русской истории, не получая за это ничего — ни денег, ни славы…

На следующий день она с фотокорреспондентом с изумлением бродила по комнатам его маленькой квартиры, где все стены, начиная с просторного коридора, были снизу доверху увешаны редкими фотографиями военных судов, давно канувшего в Лету Российского императорского флота. Крейсера, линкоры, миноносцы… А главное — картотека с именами всех офицеров Российского флота, которые в смутное время не предали Андреевский флаг. Ксерокса тогда еще не было — и Владимир Михайлович переписывал эти имена из приказов по Черноморскому флоту от руки — так что у него на пальцах набивались мозоли.

Он был уже на пенсии, и чтобы попасть в архивы, завел визитную карточку, на которой написал: «Рудников. Рабочий». Этот мир с адмиралами, бомбардирами, кают-компаниями был абсолютно утерян еще в начале двадцатого века, сразу после русско-японской кампании. И казалось — теперь он жил только в этой квартире — на ее стенах, в одинаковых карточках, в синих бархатных коробочках с потертыми орденами и кортиками.

Теперь Таня Синицина приходила к Владимиру Михайловичу чуть ли не каждую неделю. Она впитывала в себя этот мир, который как женщина, даже не должна была понимать. И если бы ее кто-то спросил, зачем она это делает, она бы не могла объяснить свою цель.

— Русские люди… дальнейшие наши пути полны неизвестности, — читал ей Рудников со слезами на глазах последний приказ генерала Врангеля. — Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да ниспошлет Господь всем силы и разум одолеть и пережить русское лихолетье…

Они сидели за письменным столом в маленькой квартире, в маленьком провинциальном городе маленькой страны, которая уже почти вошла в НАТО и в Евросоюз, и сами уже почти изгнанные из русской цивилизации, разрывали сердце от боли за тех русских людей, которые переживали то же самое восемьдесят лет назад.

А в следующий раз Дудников рассказывал о «Варяге»:

— Они могли не принять этот бой. Надо было просто оставить крейсер и канонерку в бухте, а самим сесть на поезд и отправиться в Россию. Так им предлагали японцы. Но русские моряки решили выйти в море и там дать бой японской армаде, которая превышала их в десятки раз. И утром, когда «Варяг» и канонерка «Кореец» отправились на верную гибель, на всех иностранных судах играли русский марш «Боже, царя храни!» Только американцы не стали этого делать, и им потом выразили возмущение — что, мол, за такая начинающая морская нация, не имеющая никаких морских традиций.

За неделю до годовщины подвига «Варяга» Татьяна предвкушала, как она сейчас придет к Владимиру Михайловичу в его квартиру и все это запишет на диктофон. Она набрала номер, телефон долго не отвечал. А потом какая-то незнакомая суровая женщина сказала ей, что Владимир Михайлович умер. Сел за свой письменный стол, накинул китель, и умер. А тело его, как он завещал, сожгли и развеяли над Невой…

Прошло всего несколько дней, и в редакцию пришел артистически взлохмаченный немолодой человек, он тоже вел картотеку, куда заносил все военные суда, и через пару минут у Татьяны же не было никаких сомнений, что это блестящий профессионал, который не перепутает ни даты, ни события. «Ну, это Господь мне его послал, — заговорщицки думала она. — Будет все-таки материал о «Варяге».

— Да не было никакого подвига «Варяга»! — запуская длинные пальцы в взлохмаченные волосы, с жаром заявил морской исследователь. — Один позор только был и все! Команда «Варяга» боялась возвращаться в Россию, думали — вернутся, а их арестуют. За трусость. А их в последний момент решили не арестовывать, а объявить героями!

Татьяне даже показалось, что гость редакции немного хихикает от удовольствия. Разговор как веревочка раскручивался дальше, и уже с немым изумлением Татьяна слушала, что морских побед у России вообще никогда не было. Ни при Петре, ни при Екатерине, ни при всех троих Александрах.

— Россию все время били, только били! — уже с каким-то горячечным блеском в глазах повторял этот человек. — И я все это уже много лет доказываю документально… Даже во Вторую мировую войну Советский Союз не уничтожил ни одной немецкой подводной лодки! А у немцев был прекрасный флот. И прекрасные офицеры!

Татьяна смотрела на нервно дергающийся профиль своего собеседника, и все больше изумлялась. Теперь она не знала даже, что ему сказать.

Вот этот человек и принес вчера в редакцию письмо в защиту радара.

— Вы знаете, какая в Латгалии демографическая ситуация? — объяснял он. — Девушки хотят замуж, а мужики пьют. И очень даже неплохо, если здесь появится несколько сотен здоровых и непьющих американских солдат. Знаете, я даже письмо хочу Березовскому в Лондон написать — чтобы он создал в России партию, и назвал ее Либерально Большевистский Революционный исполком — коротко «ЛИБЕРТИ». А вы знаете, что такое «Либерти»? Так назывался американский крейсер, который царил над всеми морями и океанами во время второй мировой войны…

Направив боевые орудия «ЛИБЕРТИ» на Москву, Аркадий Ильич не угомонился. И еще долго доказывал преимущества молодой динамичной американской нации над тысячелетним «совком» России.

Таня уже не удивлялась. Она подумала, что если бы когда-нибудь два историка — Владимир Михайлович Рудников и Аркадий Ильич Намушкевич — сошлись с пистолетами на отвесной скале, то они бы стрелялись до тех пор, пока в живых не остался бы только один из них…

Глава 14. В редакции

Глава 14. В редакции

Полутемный коридор редакции был пуст. За стеной звучали не ясные и не знакомые Таисии стуки, шумы, голоса. В сумеречном воздухе медленно кружился свет — то ли сигаретный дым просачивался с лестничной площадки, то ли солнечные лучи пробивались сквозь запыленное окно. Вдруг распахнулась одна из боковых дверей, и в полосу света шагнул Артур Гринберг.

Артур ждал ее с самого утра, и не было минуты, когда бы он забывал об этом. Но когда она вдруг появилась в этом темном коридоре — где ему была знакома каждая щербинка на серой, давно нештукатуреной стене, каждая трещинка на плохо покрашенном полу — Артуру пришлось сжать губы, чтобы громко, радостно не рассмеяться:

— Таисия Владимировна…

Артур предупредительно пропустил Таисию в свой кабинет. И впервые посмотрел на эту комнату ее глазами. Комната ему не понравилась. Кипы старых газет лежали на стульях, на журнальном столике, и даже на подоконнике. На Рождество, когда он уезжал в Курземе, уборщица на свой страх и риск разложила эти старые газетные пачки по стеллажам. И впервые за пять лет услышала, как может орать интеллигентнейший и сдержанный Артур Гринберг. Постепенно и уборщица, и секретарша, и другие сотрудники, имеющие некое право на присутствие в этом кабинете, поняли, что в этом видимом газетном хаосе существует абсолютно четкий порядок. И что Артур Гринберг в нужный момент легко извлекает нужный лист из этих бесконечных, бесформенных кип бумаги.

Таисия волновалась, и от этого многого не замечала. Она небрежно опустилась в кресло, заваленное газетами — если бы она сейчас оказалась где-нибудь в парке, она точно также автоматически села бы на только что покрашенную скамейку. Газеты мешали ей. Она привстала, небрежно перебросила газеты на край редакторского стола, и стала торопливо и сбивчиво рассказывала Артуру о встрече с английским профессором.

Артур, прикрыв лицо руками, вычленял в ее голосе особые, искренние нотки. Эта искренность ему в ней очень нравилась.

Если бы только он мог вернуть назад то мгновение, когда что-то щелкнуло, когда Таисия просто нравилась ему, когда он вполне рационально видел ее очевидные достоинства и простимые, а иногда и вовсе непростимые недостатки. Но в одно мгновение что-то щелкнуло. И ему стало совершенно безразлично, что говорит его рациональный разум. Теперь ему просто нравилось, как она наклоняет голову, как она набрасывает на плечи кофточку, застегивая у шеи на одну маленькую перламутровую пуговичку. Ему нравилась ее летящая походка, и теперь, на улицах он невольно находил взглядом женщин с такой трогательной посадкой головы, с такими небрежно скинутыми плечами, с таким легким быстрым шагом. Он останавливался и иногда даже смотрел им вслед. Остальные женщины, не имеющие ни этого шага, ни этого взгляда, уже выпадали из его внимания. Они могли вызывать у него теперь в лучшем случае только сострадание. И только одна женщина, которая имела в себе все — и эту осанку, и этот изгиб шеи, и этот мальчишеский голос — не могла определиться ни в какую словесную категорию. Не было придумано слова, которое могло бы обозначить то, чем была эта женщина для Артура… Но было ясно, что она не принадлежала к этому миру, сотканному из обычной материи. Эта женщина была собрана из каких-то других атомов и молекул… Если бы Артур мог, он бы вернул ее в материальный мир, он бы вернул все назад, потому что весь его разум, все его протестантское, рациональное, латышское «я» протестовало против того, что происходило сейчас с его душой...

— Йохайды… — редактор откинулся на спинку кресла, — Вдруг раз — и русский язык просто так выучил! Вдруг раз — и сюда стал наведываться, на границу с Россией. Шпион этот ваш господин Уоркер! — морщинки у него на лбу сдвинулись в знакомую Таисии гримасу. — Мне рассказывали, как он в России ездил по пограничью. Больше ему визу не дают. И в Россию не пускают. Теперь он работает здесь, здесь он как у себя дома…

— Артур Имантович, вторая полоса готова! — в кабинет решительно входила высокая волевая женщина. Она зябко куталась в платок, не смотря на солнечный день. В руках она держала огромный белый лист. Краска была свежая, и оставляла грязные следы на манжетах и руках.

— Здесь надо подвинуть фотографию, а слово «Протест» — набрать крупным шрифтом…

Две головы склонились над белым листом. Таисия поднялась с кресла и деликатно отошла к окну.

Дом был старый, от этого окно в кабинете редактора сохраняло приятную полуокружность. На той стороне улицы, за тротуаром устало, как это бывает в конце лета, зеленели деревья. Таисия заметила, что под деревьями стоял мужчина. На нем был замечательный белый, полотняный картуз. Такие картузы вышли из моды еще до войны, и теперь по всей Латвии их носили разве еще только руженские старожилы.

Хлопнула дверь. Таисия повернулась к Артуру — высокая волевая женщина уже ушла.

— Артур, как хорошо, что у вас такая комната — с круглым окном. Сейчас такие дома уже не строят. Знаете, мой дядя Сережа тоже жил в Риге в доме в югендстиле. Конечно, в коммунальной квартире было еще семнадцать семей. Но их комната была самая большая. И у всех окна выходили во двор-колодец, а у дяди Сережи — в Верманский парк. Вот такое каменное окно, а под ним — каменные нимфы, хищные грифы… Жена дяди Сережи приехала из Шанхая. Знаете, как они оттуда с мебелью, с собачками возвращались — а их всех оттуда в казахстанские степи и в Сибирь. Их там в каком-то чуть ли не хлеву поселили, но потом они как-то смогли перебраться в Ригу. И вот они получили комнату в этой квартире — там еще красные командиры с женами жили… — Таисия помолчала. — Детей у них не было. Дядя Сережа перенес два инфаркта, но все равно ходил на работу. И когда за ним захлопывалась дверь, Ольга Владимировна бежала к окну. Она как бы передо мной оправдывалась: «Сережа такой больной, а на улице лед, скользко». Он знал, что она волнуется и стоит у окна. Поэтому переходил на другую сторону улицы, снимал шляпу и кланялся ей…

— Ну, да, — Артур смутился и протянул ей огромный, белый лист. — Вот посмотрите, Тая, наша анкета.

Объявление было напечатано на самом верху, так что сразу бросалось в глаза.

«Протест. Мы, жители Ружены и Руженского района, протестуем против установки натовского радара на нашей территории. Мы решительно отвергаем любые аргументы министерства обороны Латвии о радаре как о якобы безвредном и требуем от председателей своих волостей и депутатов, председателя районной думы и председателя Руженской городской думы сделать все возможное, чтобы радар не был установлен.

Имя. Фамилия. Место жительства. Подпись».

— Артур, очень хорошо написано. Коротко, но все акценты расставлены правильно. И, главное, слово найдено правильно — протест… А какой тираж у вашей газеты?

— Шесть тысяч на русском, три — на латышском.

— И здесь может подписаться только один человек… — Таисия на минуту задумалась. — Давайте сделаем так. Вырежем этот текст из газеты и наклеим на большой белый лист. И тогда на этом листе подпишутся человек десять. Только надо, чтобы кто-то собирал эти подписи.

— Ну, желающих будет много, — Артур махнул рукой. — Мне уже с утра читатели звонят. Гудит весь город… Я бы сейчас на месте министра обороны в Ружену ехать не рискнул, — Артур довольно рассмеялся. Решаясь на эту акцию, он на такую поддержку людей даже не рассчитывал.

— Я тоже поеду по хуторам, чтобы...

Таисия не успела договорить. Дверь снова распахнулась, и в кабинет редактора вошла заметно расстроенная Таня Синицина. За ней почти бежала все та же высокая женщина.

— Ну, все, интервью с английским профессором не будет, — опережая Таню, почти кричала она.

— Но я же не виновата, — оправдывалась Таня.

— А сколько было разговоров, разговоров… И все вылетело в трубу! — Инга Петровна не собиралась слушать Таню. У нее наболело. — А, может, этот профессор вообще существовал только в твоем воображении? Ты же у нас такая придумщица…

— Но у нас, наверное, есть какая-то замена, — Артур хмурился. Его вдруг осенила догадка — ведь кто-то должен был в тихую объездить всю Латгалию, чтобы выбрать место для радара. Определить самую высокую точку местности. Посмотреть, нет ли там оврагов, по которым могут подобраться незаметно какие-то группы захвата или диверсанты — словом, те, кто могут уничтожить, взорвать локатор. Артур видел на конференции этого английского ученого. Но ему и в голову не пришло, что тот может быть связан с радаром…

Инга Петровна энергично кивнула:

— Конечно. Я познакомилась с известным парапсихологом. Потрясающая личность.

— Ой, только не надо эту шарлатанку, — отмахнулся Артур. — Ты ведь Кристину Садовскую имеешь в виду? Она же раньше на городском базаре капустой торговала. Это же все фокусы, обман…

— Нет, это не обман, — разволновавшись, встала со стула Таня. — Я недавно прочитала интервью с одним священником в рижской газете. Он говорит, что до войны в Латвии даже гимназист пятого класса знал, что духовность бывает Божественная и демоническая. Когда мы идем в церковь, мы обращаемся к одному виду духовности, а в гадальных салонах — к другому. Господь творит чудеса. Но бесы, которые действуют руками гадалки, тоже творят чудеса. Это оккультизм, это колдовство. Эта Кристина Садовская и прошлое наше может предсказать, и так втянуть человека, что он будет зависеть от нее в будущем — сатане много тысяч лет, он мудрее нас и знает, как нас обмануть. Конечно, Нина, ваш парапсихолог не повесит на двери табличку «Я ведьма, колдунья, принимаю с 10 до 16 часов». Кто тогда к ней придет? Вот они и называют себя академики космических академий, медиумы, экстрасенсы, парапсихологи. А на самом деле — это все одно и тоже колдовство.

— Никакое это не колдовство. У Кристины Садовской вся комната увешана иконами. И она своих клиентов отправляет в церковь — исповедаться и причащаться! — парировала Инга.

— Наверное, Господь дает человеку какую-то невидимую защиту от воздействия этих колдунов. Но когда человек идет в храм, причащается, чтобы потом пойти в гадальный салон, то получается — он предает Господа. И, наверное, часть этой защиты теряется. Тогда этим человеком легче управлять. Это очень тонкий момент.

— Ну, Таня, у нас известный ортодокс, — пожала плечами Инга Гирик. — Ты, Таня, и мир видишь в каком-то примитивном свете — батюшка благословил, батюшка не благословил…

… Еще несколько перепалок, переделанных полос, и рабочий день в редакции подошел к концу. Уходя из кабинета последним, Артур вспомнил про окно. Он вернулся, чтобы закрыть форточку. На той стороне улицы по тротуару не спеша прогуливался мужчина. Артур сверху видел только его белый картуз и клетчатую рубашку. Такие головные уборы и рубашки носила половина пенсионеров Ружены, и ничего странного в этом не было. Странно было другое — улица, на которой стояла редакция, на самом деле была тупиком и завершалась высокой, бетонной стеной городского стадиона. Пенсионер дошел до бетонной плиты, не спеша развернулся, и таким же прогулочным шагом направился назад.

Артур вспомнил, что уже видел этого человека сегодня утром у дверей редакции. «Ничего себе! — присвистнул он. — Неужели за мной уже присматривают?»

…Но за открытыми окнами на первом этаже редакции уже грохотала типография. Металлический конвейер тянул белую ленту с крупно набранным протестом против строительства радара. Этот протест уже нельзя было остановить. Он уже был почти в пути, он почти летел к киоскам, чтобы утром с шелестом новорожденных страниц лечь на прилавки, легко пачкая пальцы черным шрифтом.

Они вышли из редакции в прохладные сумерки. Артур и Таня — с удивительным чувством легкого опустошения, которое знакомо только газетчикам, только что подписавшим номер «в печать». Таисия не знала этого чувства, и подумала, что это тихий вечер своей прохладой принес какую-то необъяснимую печаль. Словно щелкнул выключатель, ушла суета, и пришло время помолчать и подумать. Вот так почти молча, втроем они и дошли до кованой металлической ограды Руженского храма.

Собор был, видимо, давно закрыт. И в пустом дворе на скамейке сиротливо сидели две худенькие фигурки — Дина и тот мальчик из храма, похожий на инока. Таисия виновато толкнула церковную калитку. Но Артур осторожно задержал ее руку:

— Таисия Владимировна, Таня рассказывала, что у вас в имении колодец с совершенно необыкновенной водой. Можно я к вам за водой приеду?

— Приезжайте, — пожала плечами Таисия. Редактор еще стоял у церковной ограды, сохраняя тепло ее руки, а Таисия мысленно была уже с Диной. Артур мог спокойно остаться стоять на этом кусочке тротуара, или отправиться домой спать — она бы этого не заметила. Она по-особенному чувствовала свою девочку, которую удочерила всего два года назад — как мать, только что родившая ребенка — которая ночью не слышит, как за окном с грохотом проезжает тяжело груженный самосвал, но точно знает, сколько раз во сне повернулся ее ребенок.

— Ну, так я приеду! — все-таки повторил негромко Артур Таисии вдогонку. И все-таки было бы лучше, если бы он смог вернуть назад то мгновение, когда что-то щелкнуло, и когда Таисия просто немного понравилась ему.

Глава 15. Вечер

Глава 15. Вечер

На маленький автобус, который три раза в день курсировал от Липушек до Ружены, Дина и Таисия уже опоздали. И теперь они через весь город побрели к городской автобусной станции. В это сумеречное время, когда в Риге выгуливали собак и прохаживались по неоновым улицам, маленькая провинциальная Ружена основательно и добропорядочно готовилась ко сну.

Дина и Таисия шли почти в полной пустоте. Вдруг из огромного пятиэтажного здания раздался крик: «Мама!». Кричали из родильного отделения. Руженская больница всеми своими пятью этажами тоже уходила в сон. Таисия подняла голову — голубой свет на втором этаже — хирургическое отделение. Третий этаж — онкологическое. Она знала, как больно и трудно сейчас там, за этими голубыми окнами, где продумана и просчитана каждая минута до обезболивающего укола. Где сердце сжимается от верия и неверия в бесконечную череду операций.

— Знаешь, Дина, мой муж был особенным человеком, — сказала вдруг она, крепко сжав руку девочки. — У него была очень тонкая, очень деликатная душа. И когда он умирал, я не смела заговорить с ним о смерти. Он сам спросил врача, почему эта болезнь так долго лечится? Врач ответил: « Такая болезнь». Потом врач рассказывал мне, что ему показалось, что мой муж сам тогда все понял. Но сказать ему больше было невозможно — я это чувствовала. Он бы этого не вынес.

— Да, я понимаю, — Дина тоже смотрела на больничные окна.

Почти стемнело. К автобусной станции подошел большой рейсовый «Икарус». Он шел от самой Риги через Ружену и дальше, почти к самой российской границе. Ехали медленно, по-домашнему. Останавливались то у колодца, то у давно некрашеной моленной, где и официального знака остановки не было, а может и был — но давно сломался и затерялся где-то в крестьянских дворах. Дина спала, а Таисия смотрела в окно. На остановке у свежей поленницы дров шофер вышел покурить. И к нему с папиросами подошли местные мужики. И даже какая-то женщина с ведром, спешившая по своим вечерним делам, развернулась и тоже подошла поговорить к этой поленнице дров.

На этих частых остановках в салон заходили, в основном, деревенские люди — высокие худощавые старообрядцы с длинными бородами или круглолицые коренастые латгальские латыши, которых в Риге презрительно называли «чангалами», но которые сами себя определяли:

— Мы католики.

Эти деревенские люди деликатно присаживались на краешек дорогих кожаных сидений, словно стараясь ненароком не запачкать их. В городах бедность давно уже научились маскировать одеждой из магазинов «секонд-хенд». В деревнях эту неожиданную постсоветскую бедность застирывали дождевой водой и мылом, и от этого одежда теряла всякий цвет и становилась одинаково уныло серой. Но эта одежда была чистой. И глаза этих деревенских людей тоже были чисты. Таисия думала: «А ведь не случайно, когда Константинополь начинал впадать в античные ереси и грехи, византийские патриархи раскрывали ворота города перед окрестным деревенским населением. Деревня вливалась в изнеженный и разбалованный город и приносила туда главное — чистоту…»

— Мама, мне так нехорошо на душе… — Дина уже не спала. Сумерки размывали ее лицо, но Таисии оно показалось чуть заплаканным. — Знаешь, у этого мальчика, Дениса, тоже умер отец. — Дина сказала «тоже», хотя ее отец не умер, он только уехал, но ни разу не позвонил, не прислал ни одного письма — он тоже как будто умер. — Денис мне рассказывал — когда произошла эта авария, его отца сразу забрали в Чернобыль. Он даже домой не успел зайти — повестку принесли на работу. Он рассказывал — когда их везли в машинах по украинским деревням, там людей почти уже не было. Только за плетнями стояли какие-то старухи и старики, они махали им руками и кричали: «Спасите нас, сынки!» Прямо как в войну. Ничего себе! Никто из них не знал, что произошло, и зачем их везут. Отец рассказывал Денису, что они шли через деревни, людей там не было, а клубника была необыкновенно огромная, красная. Тем чернобыльским летом там все страшно цвело. И они брали эту радиоактивную клубнику, мыли в колодце — а колодезная вода это тоже радиация – и ели… Отец Дениса был врачом. Когда он вернулся и узнал, что неизлечимо болен, он повесился. Многие из тех, кто ездил с ним в Чернобыль, тоже умерли. Они все были из одного военного городка в Лиепае. А когда Латвия стала независимой, русские корабли из Лиепаи вывели, и семьи офицеров тоже. Там остались только одни женщины. Им теперь негде работать. Мама Дениса уехала в Англию. Она ему тоже не пишет. — Дина опять сказала «тоже», потому что где-то в глубине души все-таки до сих пор ждала от отца письма. — Там, в лиепайском военном городке есть большой православный собор. Отец Алексий приезжал туда, познакомился с Денисом и взял его с собой. Ты знаешь, Денис мне рассказал всю свою жизнь, до капельки, он такой удивительно искренний…

— Да, мне он тоже понравился. Такой тонкий, интеллигентный мальчик. Знаешь, Дина, ты обрати на него внимание…

— Ты не понимаешь, мама, — Дина запнулась, в ее заплаканном голосе вдруг зазвучали злость и раздражение. — Мне не может нравиться этот мальчик. Он же весь раненый. Он такой же, как я. Я понимаю, что он хороший, добрый — но какая разница, если он раненый. Если у него внутри рана, и она кровоточит. Это не пройдет уже никогда. И когда я вижу это в нем, мне очень неприятно. Я понимаю, что во мне тоже все это осталось, во мне тоже все это видно — и время ничего не меняет. Я очень хочу иметь такого друга, как Денис. Но если я буду думать, что когда-нибудь он сможет мне понравиться — я его начну презирать. Из-за этой раны — которая в нем, и во мне.

— Дина… Вы еще молоды, все еще можно поправить, — чем увереннее говорила Таисия, тем больше она верила, что именно так все и будет. — Ты же знаешь, что русская элита была уничтожена. Прошло три поколения, и такие как вы с Денисом должны были стать этой элитой. И вот уже по вашему поколению снова нанесли удар… — и Таисия повторила, — Но твоя судьба еще можно сложиться иначе. Это еще можно поправить…

— Мама, ты же сама не веришь в то, что говоришь…

— Верю, — твердо сказала Таисия. — Я же все сделаю, чтобы твоя жизнь сложилась так, как надо. Ты моя единственная дочь. У меня других детей нет…

За окном автобуса медленно проплыла табличка «Яснополь». Отсюда была видна и старая дубовая аллея, и дом Извековых из красного кирпича. Не было видно только скамейки у озера — на этой скамейке Таисия с Диной летом сидели поздними вечерами, и вот так — в ночных рубашках — решали здесь судьбы мира.

В такие вечера серые облака над Яснопольем четко делили небо пополам — на востоке уже поднимался месяц, и клочья наступающей тьмы то покрывали его пятнами, то прятали, то снова открывали во всей блестящей, уверенной в себе красоте. А на западе еще заходило солнце, его уже не было видно за трехэтажными каменными домами Липушек, но оно еще оставалось на небе полосами невероятной яркости и красоты — оранжевой, розовой, красной…

Если у этой картины вечернего неба над Яснопольем был автор, то это был, без сомнения, импрессионист. Потому что все в этом прекрасном небе двигалось, полосы перекрывали одна другую, тучи как стаи птиц перелетали с уходящей солнечной стороны на приходящую лунную. С каких-то далеких городских аэродромов поднимались самолеты, траектория их дымного полета была похожа на кем-то вычерченный график. И совершенно неясно было — то ли люди в этих крошках-самолетах видят все, что происходит с нами на земле и жалеют нас, то ли нам надо жалеть их — запутавшихся в оранжевых, красных и черных облаках.

— Девы, ну что же вы так поздно… — Акилина ждала их на старом крыльце. Ступеньки давно рассохлись, и расходились опасными трещинами, их давно было пора ремонтировать, но у дяди Сережи болело сердце, а чужих людей они звать не хотели.

В столовой громко ударили настенные часы. Эти часы шли очень точно. В семье Извековых они были очень давно. Еще с тех времен, когда дед Таисии служил начальником станции в Петербурге. В 45-м году, утром, в день ареста Акилина успела спрятать в подвале некоторые ценные вещи. Через пятьдесят лет, когда они вернулись в этот дом, она вспомнила про часы — они просочились песком, заржавели, но она аккуратно завернула их в тонкую гофрированную бумагу и отнесла старому часовому мастеру:

— Мы вернулись в Яснополь, а мой муж — нет. Отремонтируйте эти часы в память о нем. Я хочу, чтобы в доме билось его сердце.

Еще не закончился строгий Успенский пост. На стол под желтым абажуром Акилина поставила шиповниковый чай и запеченные яблоки. Таисия, посыпая яблоки сахаром под неодобрительным взглядом Акилины — считавшей, что во время поста положен не сахар, а мед — начала рассказывать об английском шпионе. Дина дремала, пока тянулся весь этот совершенно неинтересный ей рассказ, и в полусне лениво размазывала по блюдцу варенье.

А Акилина вдруг встревожено взглянула на дочь:

— Тая, ты бы там поосторожнее…

Но потом узкой полоской поджала губы и неожиданно сурово произнесла:

— Нет, не только радар их интересует. Они по душу нашу пришли. Они там, на Западе совсем Бога забыли. Они уже чувствуют дыхание Антихриста, он к ним подошел совсем близко. И теперь они хотят знать, кто будет противостоять ему…

Акилина отодвинула чашку, взяла с полки толстую Псалтырь, сборник с акафистами, и ушла в свою комнату молиться…

Незаметно подкралась полночь. Фамильные часы, извлеченные из подвала, пробили двенадцать раз. Но никто из обитателей Яснополья не спал. «Я помогу Дине, я все для нее сделаю», — думала Таисия. Голова ее неподвижно лежала на подушке, но глаза были широко открыты. Она вспоминала, как перед смертью, уже там, в хосписе, муж ей неожиданно признался:

— Сколько сейчас детей в интернатах, как они мучаются. Разве их боль меньше моей? Я только об одном сейчас жалею — я чувствую огромную вину, что не могу взять хотя бы одного из них домой, потому что не уверен, что моей жизни хватит, чтобы его вырастить. Я не могу взять такую ответственность… Не уверен…

— А я могу! Я сильная! — говорила себе Таисия.

Она бы очень удивилась, если бы узнала, что сейчас в соседней комнате маленькая Дина тоже собирается ее защищать, потому что давно уже обнаружила, что ее новая мама очень доверчива и непрактична. Таисия все больше напоминала Дине мальчишку-подростка, который так и не повзрослел. И Дина, которая сама после всего пережитого чувствовала себя усталой старушкой, поклялась сегодня, что она никогда Таисию не бросит и никому не позволит ее обижать…

Акилина тоже не спала. Она чувствовала себя виноватой перед дочерью. «Даже сейчас, — ругала себя Акилина, — я не могу сказать ей: не заботься ни о ком, не тащи всех на себе, не взваливай на себя этот радар. Позволь себе стать счастливой. Счастливой для себя». Иногда Акилине казалось, что в ту ночь на холмах она пожертвовала одной дочерью ради другой. Ей казалось, будто она сделала выбор между Таей и Настенькой. Хотя на самом деле никакого выбора не было, она могла это доказать рационально и бесчисленное количество раз доказывала это самой себе — но с самого рождения Таи Акилина как бы слегка отстранилась от нее. И Таисия постепенно приняла этот отстраненный взгляд как взгляд экзаменатора — она знала, что почему-то ей надо быть лучше других, жить ради других, жертвовать больше других.

Как-то в Риге Акилина познакомилась с одной пожилой женщиной. Во время войны эта женщина оказалась в гетто, и там, на Московском форштадте у нее умерла маленькая дочь. Девочка заболела, а лекарств не было. Но женщина спаслась — ее как будто хранила чья-то невидимая рука. Вставали две колоны — тех, кто оказывался на правой стороне, уводили и расстреливали. Те, кто попадал на левую сторону, оставались жить в гетто. И она безошибочно чувствовала, что встать надо слева. Потом приказывали выйти вперед врачам и учителям, музыкантам — но она, женщина с высшим образованием, называла себя парикмахером и оставалась в рабочей колоне. И эту рабочую колону оставляли в живых. Она пережила войну, вышла замуж, и родила дочь. Девочка выросла здоровой, высокой, так что даже играла в баскетбольной команде. Но мать была ею недовольна. Она жаловалась Акилине:

— Если бы та девочка, что умерла в гетто, осталась в живых, она была бы добрее, она любила бы меня больше…

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную! — крестилась Акилина в темноте.

Теперь она думала о том, что в жизни человека бывает две Голгофы. Если самое страшное выпадает на первую половину жизни, человек еще выправляется и до смерти живет счастливо. А если Голгофа приходит на вторую половину жизни — человек и старится, и умирает с горем. И теперь Акилина видела, что дочь никак не может выправиться после смерти мужа. «А Дина еще молодая, у нее вся жизнь впереди. Все, что она пережила — забудется, и такого горя у нее больше не будет».

Но у самой Акилины было. Пришло одно горе, потом второе. И вести какую-то систему, периодизацию Голгоф в этой жизни было невозможно. «Вот Липушки… – думала она. – Триста лет жила деревня. Рожали детей, гуляли свадьбы, сажали сады… И в один день все ушло в небо — и люди, и сады, и дома…»

Глава 16. Отец Алексий

Глава 16. Отец Алексий

— Все называют меня большой африканской черепахой, — покачал головой отец Алексий и сильнее оперся на руку Дениса. К вечеру ноги почти не

Держали его, и настоятель уже не шел медленно, а едва передвигался по ступеням — действительно, как черепаха.

— Ну, вы сказали батюшка! Черепаха! — засмеялся Денис. Он был горд этой привилегией — по вечерам провожать отца Алексия под руку в его келью.

Несколько лет назад, до Дениса, у батюшки уже был такой молодой ординарец. Рыжий мальчишка, так и не вытянувшийся ростом выше четырнадцати лет, почтительно шагал за спиной настоятеля с церковными книгами в руках, и если какая-нибудь дама просила у отца Алексия благословения, важно басил:

— Мы помолимся за вас, матушка!

Мальчик был худенький, бледный, и звучало это достаточно комично. Своего рыжего ординарца отец Алексий привез из тюрьмы. С точки зрения здравого смысла шансов на спасение у этого мальчишки не было — в девять лет он уже нюхал клей, в двенадцать принимал наркотики. В четырнадцать лет он уже сидел в подростковой колонии с большим сроком. Отец Алексий взял своего ординарца под расписку, и несколько лет каждое воскресенье в храм приходил полицейский, чтобы деликатно удостовериться, что рыжий мальчик не покинул строго очерченную ему церковную территорию. Воскресенье шло за воскресеньем, и в разбитой на кусочки несчастной душе ординарца вдруг стал проступать строгий нравственный стрежень. В нем менялось все — даже глаза, которыми он теперь смотрел на проверяющих. И полицейские, словно расписываясь в своей неправоте, принесли отцу Алексию из тюрьмы огромные коробки с лекарствами для наркоманов.

— Батюшка, вы можете их лечить, а мы — нет…

Тот рыжий мальчик, так и не прибавивший в своем детском росте, ушел в монастырь в прошлом году. «Конечно, этот мальчик тоже станет иноком, вот что в нем чувствуется», — даже не думал, а просто понимал теперь отец Алексий. «Впрочем, на все воля твоя, Господи!» — останавливал он сам себя.

— Денис, выключи мне свет! — батюшка тяжело опустился на стул, он так устал сегодня, что даже когда мальчик вышел и плотно закрыл за собой дверь кельи, отец Алексий остался неподвижно сидеть за столом.

В келье отца Алексия было удивительно много икон. Они стояли на полке у узкой, почти солдатской кровати, на столе, висели на стенах — деревянные, бумажные. Маленькие иконки цеплялись за крупные. Какие-то иконы ему дарили, какие-то он покупал, но всех их он любил и ни с одной не мог расстаться. И был в этом деревянно-бумажном многоликии очень строгий, определенный отцом Алексием порядок.

В темноте батюшка обернулся и медленно перекрестился на лик Христа. «Господи, как же мне поступить в этой истории с радаром? Неужели опять нет выбора?»

Его отца арестовали в июне сорок первого. В страну уже входили немцы, где-то там от границы слышались взрывы — бомбили железную дорогу. А Андрей Владимирович Шеншин, известный всей Ружене меценат и учитель закона Божьего, лежал мертвым в белой рубашке за забором тюрьмы, и мимо по тротуару проходили гимназисты, и по этой белой рубашке, в которой его увезли из имения, узнавали своего учителя. Три дня никто не убирал мертвого Шеншина с тюремного двора. Потому что люди с красными звездами были уже заняты собственным суетливым спасением…

А через неделю молоденький священник Алексий Шеншин стоял со Святой Чашей на бескрайнем руженском поле, где отгороженные колючей проволокой, стояли или обессилено валялись на земле пленные красноармейцы. Он впервые служил под открытым небом. Ему было двадцать лет.

Вместо купола было небо. Он не знал, есть ли среди этих солдат те, кто неделю назад арестовали и убили его отца. Он не знал вообще, подойдут ли они к Чаше.

«Да не в суд ми будут Святая сия…»

Люди подходили ближе. Теперь он хорошо видел их пыльные, страдающие, и оттого одновременно старые и молодые лица. Они плакали. Пыль не позволяла скрыть этих грязных, мокрых следов на щеках. Очередь к Чаше, казалось, не кончается. Ну конечно, теперь он понимал, что некоторые подходят по второму, третьему разу — они хотят есть… Вот, под ногами выдернута вся трава. Она съедена. От этого и пыль. Эта седая пыль на лицах.

Теперь ему уже казалось, что он чувствует привкус этого песка на зубах.

«Не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам, яко Иуда…»

Они и не входили сюда, в Латгалию, как победители — эти дети сосланных, убитых русских крестьян. Даже у их лошадей были стоптаны подковы. И было понятно, что там, в России, произошла беда, им не за что было защищать советскую власть — и они не сражались, они уходили в плен — сотни и тысячи пыльных гимнастерок без погон. Они думали, что это те немцы, с которыми воевали в первую войну. Но это были другие немцы. Те, старые, не загнали бы их умирать от голода на отгороженное поле окраины Ружены. А эти могли все.

«Но яко разбойник исповедую Тя…»

У него в руках уже третья Чаша. А очередь все петлится по полю. Он плачет. Он тоже постарел в этой белой пыли. В двух шагах — немецкий офицер с овчаркой. Справа — цепочка немецкий солдат с автоматами. А ты — русский, Алеша Шеншин. И вокруг тебя русские люди, которых расстреляют здесь, на этом же поле через месяц. И выбора у тебя, Алеша, нет. Ты мог служить или не служить эту Литургию — но выбора у тебя нет.

После семи лет лагерей отца Алексия реабилитировали. Но служить запретили. Только раз в год ему разрешалось отслужить одну Литургию. Выбирался какой-нибудь маленький деревенский приход в Латгалии. Он узнавал об этом за месяц, и с пасхальной радостью, как заговорщик, начинал искать человека, который отвезет его в этот забытый Богом храм. Сколько радости было в каждом движении его души в этот месяц ожидания. Он мечтал об этой Литургии ночами, так что даже не мог спать. А если вдруг засыпал днем, эта торжественная служба приходила к нему во сне. Он целовал епитрахиль перед тем как сложить ее в чемодан — в лагере он исповедовал людей, покрывая головы полотенцем… Он аккуратно штопал рясу, и по-особенному начищал Крест.

Один раз он служил Пасху, которая выпала на первое мая. Он не надеялся, что доживет до этой Пасхи — потому что уже год лежал в онкологическом отделении с опухолью, и вдруг перед самой операцией ему разрешили:

— Ты можешь служить в Слободке.

От старого каменного храма в Слободке остался только фундамент. А новый, деревянный храм был тесным, и стоял на другом конце деревни. В старые времена Крестный ход обычно и ходил между двумя этими храмами — от одного к другому. Теперь первого мая по этому же маршруту двигалась праздничная демонстрация. И отцу Алексию с его прихожанами вообще запретили выходить из храма. Но в холодной, отсыревшей за зиму деревянной церкви, он благодарил Бога за то, что дожил до этой Пасхи. Он держал Чашу в пересекающихся лучах солнечного света и плакал — как тогда, в сорок первом году.

А когда отец Алексий вернулся в больницу, оказалось, что операция не нужна — опухоли больше не было. Вся эта история его болезни несколько насторожила хирургов — так что его еще продержали в больнице целое лето.

«Помяни мя, Господи, во царствии Твоем…»

В палате каждую неделю умирали люди. «Такая болезнь, такое отделение», - невнятно говорил врач. И отец Алексий оплакивал и провожал каждого. А однажды ночью умерли сразу два его соседа. Что показывал ему Господь?

— Я понимаю, какую Ты чашу пронес мимо меня, — благодарил Алексий Шеншин.

…Когда через час Денис заглянул в келью батюшки, тот все еще сидел неподвижно в темноте.

Из самой глубины сердца поднимался у него давно забытый страх. И теперь этот страх перехватывал горло и бил в висках. Он отгонял от себя эту мысль. Он отгонял от себя даже память о том, что с ним такое когда-то было. Он забыл, что тогда, в сорок третьем, всех их, кто причащал пленных на захваченной немцами земле, отлучили от церкви. Что в тот момент, когда он узнал об этом, он позавидовал староверам — они жили с этим давно, уже триста лет, а он получил этот удар в одно мгновенье — и не знал, сможет ли он жить с этим дальше — не то что год или два, а завтрашний и послезавтрашний день. Он не мог нести тяжесть этого Креста. И Господь это понял. И когда Алексий Шеншин выходил из вагона, и падал в радостные руки встречавших его людей, он как бы оправдываясь, как индульгенцию, протягивал зажатые в руке купюры:

— Вот, я реабилитирован. В Москве меня принял Патриарх и денег дал…

Но страх отверженности от того, что было самым главным в его жизни — спрятанный в самой глубине души, теперь разрывал тело и до обморока кружил голову. «Ввязаться в эту историю с радаром — и снова отлучение… Смогу ли я это выдержать еще раз?» — даже не спрашивал, а всматривался, вглядывался он в себя. И понимал, что, как и тогда — у него нет выбора.

Тогда, в сорок первом, у него тоже не было выбора. И тех русских пленных на поле все равно расстреляли через месяц. Но он успел их причастить…

— Денис, иди сюда, — позвал он сидевшего под окном на скамейке мальчика. — Завтра поедешь к Извековым. Передай Таисии Владимировне — отец Алексий благословляет ее собирать подписи против радара в храме. Может начинать с этого воскресения…

Глава 17. Крестный ход

Глава 17. Крестный ход

Серые тучи с самого утра заволокли небо, и Артуру не ясно было, чем это кончится — то ли сгустившись до черноты они обрушатся на землю холодным злым дождем, то ли растают где-то в дали и — клочок за клочком — отпустят на волю невероятно ярко-синие, как это бывает только в начале бабьего лета, небеса.

На небо с тревогой смотрели старушки, которые сейчас спешили в город из соседних деревень, чтобы успеть к началу Крестного хода, и до замирания сердца боялись, что дождь, как страшное знамение разрушит торжественность дня.

Национал-большевики не искали на небе знамений и чудес. В одинаковых бейсболках с надписью «АНТИНАТО» они стояли на площади у районной управы, и опасались, что дождь размочит бумажные плакаты, с которыми они готовились встретить комиссию из Министерства обороны.

Группа поддержки американского радара из высокопоставленных военных чинов приезжала в Ружену первый раз. А Крестный ход к святому источнику накануне Успения Богородицы в этом маленьком городе проходил уже сто лет.

К районной управе Артур шел сквозь густой туман.

Когда первый джип министерства обороны въезжал на улицы Ружены, утренний туман еще не успел покинуть узкие улицы города. Он еще цеплялся за кованные балкончики на двухэтажных кирпичных домиках губернской застройки, и прозрачным облаком размывал высокий шпиль католического собора. На покрытых серой пеленой округлых холмах неровными рядами прилепились маленькие одноэтажные домишки. При всех властях и режимах здесь жили по-своему — привозили с озерных островов иссушенную солнцем траву, по утрам доили коров и с шумом изгоняли из огородов соседских петухов. Американский радар на руженских холмах произвел эффект, больший чем развал Советского Союза, объявление Второй независимой Латвийской республики и вступление в новый Европейский Союз вместе взятые — хозяева домишек надели полотняные картузы, заперли на замки огромные деревянные ворота и отправились на главную городскую площадь. К ним примкнули обитатели самых дальних хуторов, напуганные рассказами о радиоактивных телятах с двумя головами. Можно сказать, что министерству обороны не повезло — с конца ноября эти хутора грязью и снегом отрезало от города, но сейчас, добравшись до руженской думы по еще сухой дороге, раздраженные хуторяне неполиткорректно предлагали надавать военному министру по шее…

— Не представляю, откуда здесь нацболы. Не было бы только провокаций, — Артур словно отвечал на мысли Таисии. Она удивилась, как быстро он нашел ее в толпе, но на секунду ей показалось, что плечи редактора сегодня согнуты чуть больше, чем обычно — тот как будто принял на себя еще какую-то ношу, еще какую-то ответственность, однако жизненных сил, чтобы уравновесить эту новую тяжесть, у него уже не было.

— Они же будут искать, к чему придраться. Нельзя давать им повода… — Артур хмурился, но уже было ясно, что сегодня не он, не хозяева домишек на холмах, не угрюмые хуторяне, а эти раскомиссарившиеся мальчишки управляют стихийным митингом.

К управе медленно подъезжали черные джипы. Министр, торопливо протягивая для пожатия руку районным чиновникам, неуверенно приближался к пикету.

На секунду его глаза замерли — Артур скорее почувствовал, чем увидел, — бывший выпускник Ростовской танковой академии рассматривает себя на рисунке с сапогом НАТО. Каким-то необъяснимым образом это же поняли и пикетчики. И толпа радостно всколыхнулась — каждый почувствовал, что министру нанесен острый, точечный удар. Теперь уже каждый, как это бывает, старался рассмотреть неуверенность в его шагах, в жестикуляции рук, даже в том, как он поднимается по ступеням и берется за ручку двери. И под этими взглядами шаг министра действительно сбивался, и, открыв дверь, он захлопнул ее так быстро, как будто хотел прервать эту невидимую, но очень мучительную связь, которая на несколько болезненных минут связала его с людьми, стоявшими с плакатами у входа в управу.

Пикетчики, свернув плакаты и радостно переговариваясь, словно они уже одержали победу, вслед за министром хлынули по коридорам в зал. Первый удар был сделан, где-то там, под генеральским кителем кровоточила рана — они это знали, и с жестокостью, свойственной молодости, спешили догнать поверженного. Если б это не было так опасно, они бы сейчас, наверное, добивали его не плакатами, а древками от плакатов.

— Ты за сколько американцам продался?

— Забыл, как присягу Советскому Союзу давал?

Злоба черной волной катилась по залу…

Вдруг на той стороне площади торжественно забил колокол. Невидимые порывы ветра сквозь огромные стеклянные окна вошли в зал и растворились в углах его почти неслышным звоном. Из празднично распахнутых дверей руженского православного собора торжественно выходили молодые священники в блестящих голубых одеждах. На согнутых плечах, как Атланты небо, они держали носилки с огромной иконой Успения Богородицы. Головы их были опущены. Начинался Крестный ход…

Это был первый Крестный ход в жизни Дины.

Священники шли быстро, почти чеканным, строевым шагом. И под этот солдатский шаг первыми рядами выстраивались худенькие длинноволосые семинаристы в черных одеждах. За ними по горбатому, скользкому булыжнику спешили старушки с маленькими иконками на груди, торопливо шагали длиннобородые мужчины и молодые мамы с колясками. Колонна метр за метром занимала улицу, так что один конец ее еще спускался с церковного крыльца, а второй уже выходил за пределы города. Казалось, сама горбатая дорога, вымощенная булыжником, уводит их за город к далекому святому источнику.

В последних рядах Крестного хода шли Денис и Дина…

Когда-то старая монахиня учила Дину: «Если боишься опоздать в церковь, попроси Ангела-хранителя, чтобы он разбудил тебя». Этим утром Ангел выполнил просьбу Дины только наполовину. Девочка проснулась, когда за окном еще держалась ночная темнота, но продолжала лежать, широко открыв глаза, потому что теперь к дивану ее приковывало какое-то уныние и чувство безысходности. Такое обычно чувствуешь ранним утром в монастыре, когда монахини в кельях читают утренние псалмы, а к единственному холодному умывальнику выстраивается унылая, молчаливая очередь паломников, и молодая инокиня с почти детским лицом и в черной строгой наметке, задевая складками длинной монашеской мантии металлические кровати, будит заспавшихся гостей:

— Быстренько, быстренько… — и за спиной строгими одеялами затягиваются кровати, одна за другой захлопываются двери, и вот ты уже мерзнешь на неприветливом утреннем ветре, сзади — закрытые двери гостевого дома, а впереди еще не распахнутые огромные ворота монастыря, и только в маленькую боковую калиточку одна за другой исчезают темные фигуры женщин в длинных до полу юбках. Но в десяти шагах от калитки уже поднимаются высокие мраморные ступени собора. И в награду за неуютное, холодное, тоскливое утро под высокими сводами храма ты получаешь первый огонек свечи, и тебя первого по-особенному встречают иконы, и ты первым принимаешь невидимое благословление от намоленных стен.

«Но до монастырского собора надо было добежать всего несколько метров», — сердито думала Дина. Она как будто все утро спорила с невидимым обидчиком.

Еще вчера в ее голове было столько прекрасных мыслей — она представляла, как пойдет в Крестный ход и будет просить Господа о том, чтобы Он не позволил поставить в Липушках радар, чтобы бабушка могла ходить, не мучаясь от боли в ногах, и главное — чтобы сама Дина скорее встретила свою единственную любовь... В какой-то момент ей уже показалось, что она может вымолить не только Липушки и близких, но и весь мир, и тридцать километров к святому источнику она пройдет мужественно, как Жанна Д’арк. А сегодня Дина шла по центру города и просила Господа только об одном — чтобы никто из одноклассников не увидел ее здесь в этой нелепой длинной юбке и разбитых кроссовках.

Молебен уже заканчивался. За тесной оградой церковного дворика с рюкзаками и бумажными иконками на шее толпились все те, кого не вместили стены храма. Между паломниками энергично расхаживала маленькая, сухонькая монахиня из Арзамаса. Она собирала пожертвования на монастырь, построенный в честь последнего российского императора святого Николая Романова. На груди у инокини висела деревянная копилка-домик. Но Арзмас был далеко, на незнакомый монастырь деньги жертвовали неохотно. И мало кому приходило в голову, что это похоже на чудо — ядерный мозг России теперь будут охранять царские мученики.

В церковном дворе Дина сразу увидела своих знакомых — высокую светловолосую женщину с неподвижной слепой дочерью. Меньше всего Дина ожидала, что эта пара тоже собирается идти тридцать километров к святому источнику.

Пятнадцатилетняя девочка сидела в инвалидной коляске, не только руки, но и шея ее были безвольно опущены, а на ногах, аккуратно поставленных на ступеньку коляски, были обуты ботиночки — настолько новые, с незапыленной блестящей подошвой, что было ясно – эти ботиночки никогда не ступали по земле.

— Анна, вы тоже пойдете в Крестный ход? — недоверчиво спросила Дина, трогая знакомую за рукав.

— Конечно, пойдем. Мы с Катюшей так решили, — Анна отвечала по-особенному радостно, и радость эта была искренней. Только не понятно, каким образом эта женщина находила ее в глубине своей, очевидно, давно уже страдающей души. Не понятно, как выстраивала она свой мир, но боль ее никогда не оборачивалась упреками другим людям. И больше всего такой упрек она боялась адресовать своему мужу, который бросил их с дочерью, как обычно бывает в таких семьях. И когда Анну жалостливо спрашивали — как же он вас оставил? — она подтягивалась всем сердцем и на каком-то одном очень искреннем и, видимо, не за один год выстраданном дыхании, ноте, отвечала: «Ему было трудно». И видно было, что больше всего Анна боится эту искренность прощения потерять, потому что без нее ей, христианке, не возможны ни исповедь, ни причастие. А радость была в этой женщине ровной, постоянной, как физические силы, которые позволяли ей легко переносить на руках неподвижное тело своей девочки, похожей в пятнадцать лет на огромную куклу.

Дина опустилась на скамейку рядом с коляской. Девочка в коляске безмятежно улыбалась, а ее невидящие голубые глаза были широко распахнуты. Один раз в церкви Анна подвезла больную дочь к иконе святой Екатерины, и как бы поручая ее Дине, сказала:

— Это ее святая, она ее очень любит.

Анна ушла на другой конец церкви ставить свечи, девочка спала, и вдруг на глазах у Дины слепая Катенька заулыбалась и всем лицом потянулась к иконе. Губы ее зашевелились — она с кем-то разговаривала. Что она делает? — растерялась Дина. А Катенька продолжала что-то радостно говорить. И постепенно пришло неожиданное сознание — она же видит эту святую, она с ней разговаривает. И, конечно, святая Екатерина не могла оставить вот так эту обратившуюся к ней больную и слепую девочку. Другой мир, другие законы физики и химии действовали там, за невидимой чертой, и там, где безвинного ребенка оставлял взрослый мир, его невидимо подхватывали святые и ангелы. Это и была та высшая справедливость на земле, которой все так требуют и на отсутствие которой все так жалуются.

Видимо, Анна с Катенькой жили по этому, особому закону, и только поэтому не падали и не срывались там, где должны были упасть и сорваться. Дина уже не раз замечала — чем ближе человека болезнь или бедность приближает к краю пропасти, тем больше он боится нарушить Божий закон, потому что одной ошибки как камушка достаточно, чтобы он упал и разбился вдребезги.

Наверное, как и каждый человек, оказавшись рядом с Анной и Катенькой, теперь уже благополучная Дина пробовала мысленно примерить их крест — и тут же испуганно бросала его. В своей жизни Дина, может быть, перенесла не меньше — но у нее было одно преимущество. Молодость. Она закрывала страшные страницы, она разрывала их на клочки как неудавшийся черновик. И искренне верила, что самое лучшее и самое прекрасное у нее впереди. Анне было сорок лет. И в то, что лучшее впереди, она верить уже не могла.

— Lai Dievs Jūs svetīs! Пусть Бог благословит вас! — сказала Анна какой-то женщине, которая положила на колени Катеньки апельсин.

Никто, послушав размеренную речь Анны, посмотрев на круглое, спокойно-собранное лицо с чуть раскосыми почти сибирскими глазами этой высокой женщины, неизменно одетой в длинную черную юбку и неяркий шелковый платок, — никто никогда бы не подумал, что Анна не русская, а латышка, и в православие она перешла не так давно, а до этого была лютеранкой и работала в сфере латышской культуры. Но, как рассказывала Анна Дине, одна старая монахиня — латышка, встретив однажды ее с дочерью на монастырском дворе, сказала:

— Переходи в русскую веру, Анна. Она самая правильная.

И теперь Анна вместо того, чтобы открывать музей постмодерна на постсоветском пространстве или перенимать опыт в художественных галереях Амстердама, в своей неизменной черной юбке ездила с больной дочкой по православным монастырям, забираясь с коляской в рейсовые автобусы, пересекая государственные границы. И когда русские жаловались ей на притеснения латышей, а латыши на былые притеснения русских, она всем с одинаковой искренностью убеждения отвечала:

— Идите к святому Иоанну Поммеру, и рассказывайте ему все! — И такая вера в первого латышского православного святого звучала в ее словах, что собеседники на секунду удивленно замирали. Это была не вера профессионального культуролога и бывшей министерской дамы, это была чистая вера ребенка.

Молебен продолжался. Монахиня продолжала собирать деньги на Арзамас. В церковном дворике, как и везде в эти дни в Ружене, говорили об американском радиолокаторе. Удивлялись совпадению приезда министра обороны и Крестного хода. Угадывали в этом Промысле Божий, и убеждали друг друга, что Богородица построить этот радар не позволит.

— Да, надо идти к Иоанну Поммеру и все рассказать ему, — как всегда убежденно говорила Анна. И как всегда, твердость ее веры вызывала удивление.

Крестный ход ждали более получаса, но начался он совершенно неожиданно. Вдруг за огромной иконой Успения Богородицы, торжественно проплывшей в церковных воротах, и вынесенной на покрытую булыжником улицу, хлынула толпа паломников, и, подстраиваясь под чеканный военный шаг молодых священников и семинаристов, устремилась к переулку. Где-то строй расширялся, так что крайние выходили на тротуар, а где-то только в одиночку торопливо бежала какая-то мама с детской коляской. И только у границы города колона выровнялась, и, подстраиваясь под громкие голоса молодых мужчин, несущих икону и хоругви, запела: «Богородице Дево, радуйся!» Запела мама слепой девочки. Запела монахиня из Арзамаса. Запела Дина. И они пошли.

На узких улочках патриархальной Ружены при виде высоко колеблющихся хоругвей и икон мужчины на тротуарах стаскивали картузы и многие, не стесняясь, широко, размашисто крестились. Но когда Крестный ход вышел за границы города, машины, поравнявшиеся с паломниками, изумленно тормозили. Это были не запыленные жигули, которые из проселочных переулков стыдливо выкатываются на городской асфальт, а пролетные, случайные машины, водители которых и думать не думают о каких-то стыдливых деревенских переулках и о традициях древлеправославия. И эти водители, наполовину высунувшись из тонированных окон, изумленно спрашивали:

— Что случилось? Куда вы идете?

Денис не сразу нашел Дину в этой торопливо шагающей толпе. Но как только на секунду они случайно оказались рядом с последних рядах, сразу взял у нее тяжелый рюкзак и всю ответственность за этот трудный и тяжелый путь.

— Бежим к иконе, — сразу потянул он ее вперед.

Там, впереди, у огромной иконы звучали слова молитв, и казалось, в этом разряженном молитвами воздухе идти будем намного, намного легче.

Если бы Дина была чуть внимательнее, она бы обязательно спросила своего одноклассника, почему он идет рядом с ней, а не с семинаристами, которые толпились впереди возле иконы. Но чтобы не ответил ей Денис, это было бы неправдой. Потому что в глубине души он был уверен, что сегодня он ведет Дину в этом Крестном ходу, чтобы показать Господу:

— Вот эта девочка. Она мне очень дорога. Может ли она стать моей судьбой?

Это было удивительно по-детски, это было, может быть, даже смешно. Но чувства и мысли Дениса были именно такими. И он был готов ждать, сколько угодно — если Господь покажет ему, что эта девочка должна определить его жизнь…

В какой-то момент они поравнялись с группой бабушек, которые с тяжелыми палками в руках как-то очень бодро и оживленно, немножко подпрыгивая и опираясь на свои палки, преодолевали метры асфальта. Старушки слаженно пели — так поют люди, много лет уже душой живущие в храме, где ни один голос не пытается заглушить другого, где молитва искренняя и общая — одна на всех. И уже всем телом и душой вливаясь в этот хор, Дина вдруг почувствовала острую боль — в кроссовку попал камушек. Она пыталась небрежно, как досадную помеху придавить ее ступней, но камушек какой-то своей острой гранью уже разрезал тонкий носок и врезался под кожу как бритва.

— Очень больно, — почти заплакала она. Пока они с Денисом стояли на обочине, пока развязывались шнурки, вытряхивался камень, старушки с молитвой уже ушагали в недосягаемую даль, а Денис и Дина снова оказались в конце колоны. Рядом с Анной и Катенькой, с которыми они начинали путь. Но теперь Дина знала — надо петь. Непонятно по каким законам физики эти слова молитвы, обращенные к Богородице, останавливали время и ускоряли движение. Они поддерживали за локоть и выпрямляли спину, и уже не думая о том, что сейчас она поет одна, Дина в десятый и сотый раз повторяла:

— Богородице Дево, радуйся….

На Динино пение удивленно обернулась какая-то латышская старушка. А потом она приостановилась, и пошла рядом с Диной, придерживая ее за рукав. Не понятно, откуда взялась эта латышская бабушка в русском крестном ходу, и почему она совсем не знала русского, ведь здесь, в Латгалии, латыши одинаково свободно говорили на русском, по белоруски произнося вместо «и» «ы», и как староверы-поморцы, выучившиеся в детстве читать на старославянском, подчеркнуто окали. Сами латгальские латыши очень бы удивились, если бы узнали, что говорят по-русски с белорусско-поморским акцентом. Но такова была языковая особенность бывшей Витебской губернии. И в новое поколение она приходила уже генетически, по наследству.

Латышская старушка тоже опиралась на толстую деревянную палку, но не так ловко как те русские бабушки, которые шагали уже далеко впереди, она не знала слов молитвы Богородице, но какой-то невидимой интуицией она тоже чувствовала, как останавливается время и ускоряется движение, когда Дина молится Деве Марии. И когда у Дины начинала кружиться голова, и она замолкала, старушка тихонько теребила ее за рукав:

— Пей! Пей!

Через десять километров, на привале, старушка отошла от них, и куда-то пропала. И потом уже, по дороге Дина несколько раз вспоминала о ней, думала, что, наверное, та не выдержала этого пути, но потом у святого источника к своему изумлению она увидит, как латышская бабушка с палочкой в руке одной из первых подковыляет к колодцу, и благоговейно опустит в святую воду свое покрытое пылью, но улыбающееся лицо…

Город оставался далеко позади. А время потеряло всякий смысл и счет. Они прошли уже поля, и приблизились к длинной полосе леса, так что деревья с двух сторон обступили дорогу, не давая возможности паломникам даже на пару метров отойти от асфальтированной полосы. И колонна двигалась в окружении многовековых сосен по каким-то непонятным, но уже четко установившимся законам, где группы «аутсайдеров» и «лидеров» сменяют друг друга, и между ними как ручеек бредут уставшие, но еще не изуверившиеся в своих силах одиночки. Так что когда пришло время привала, казалось, первые никогда не дождутся тех, кто почти потеряв надежду, еле двигался в самом конце.

Второго привала ждали как чудо. И когда впереди колоны огромная икона, качнувшись, как в другом параллельном пространстве, вдруг сошла с дороги и медленно двинулась в поле, многие прямо у обочины стали падать в холодную траву как скошенные. Но икона, проплыв несколько десятков метров, застыла в центре толпы, и к изумлению Дины, люди, окружавшие священников, не дрогнули, как будто стали еще прямее, и еще громче зазвучали слова молитвы — начинался молебен.

— Нет, я туда не пойду, — Дина блаженно растянулась на холодной, сухой траве.

— Подожди, я хоть куртку подложу, — пытался устроить ее Денис. Но она обессилено махнула рукой. Надо был снять кроссовки, размять пальцы — но и на это у нее сейчас не было сил. Там, впереди уже служили молебен. И эти люди, отшагавшие десять километров, а теперь безропотно стоявшие на вытяжку перед иконой казались Дине безумцами.

— Я пойду, — как будто извиняясь, поднялся с травы Денис.

И сразу за ним виновато поднялась молодая женщина, худенькая до прозрачности, в очках с почти невидимой оправой — она шла в Крестный ход с двумя близняшками. Девочкам было лет двенадцать, они остались сидеть. «И я буду сидеть, я тоже маленькая!» — сердилась Дина, как будто рядом с ней снова появился тот невидимый утренний обидчик.

Она знала эту женщину и близняшек, Светлана с двумя девочками жила в Липушках, а глава этой семьи уже несколько лет в одиночку спивался на заброшенном родительском хуторе.

Прошлой осенью, когда птицы улетали на юг, Таисии позвонили с озера:

— Лебеди улетели, а птенца бросили на озере — приезжайте, он замерзнет.

В их волости почему-то больше всего любили спасать аистов и лебедей. И на далекий хутор Таисия взяла с собой Дину и учителя биологии из руженского детдома. Оказалось, звонили из черного, полуразвалившегося хутора, и у хозяина его было почти черное, спившееся лицо, как будто какое-то непрекращающееся горе съедало его изнутри. В нем чувствовалось такое напряжение, как будто он вот-вот зайдется в страшном, непрекращающемся кашле, или вспыхнет изнутри и окончательно сгорит, как головешка. Он уже не осмеливался приглашать кого-то в свой развалившийся дом, и, махнув рукой на внешний вид, повел их к озеру в каком-то дырявом плаще, одетом на голое тело. И там, на берегу озера этот человек с черным, испитым лицом очень поэтично и почти по-научному четко объяснил:

— Обычно у лебединой пары пять — шесть птенцов. Больше не видел. А здесь — целых девять. Долго она их высиживала — еще в марте эта пара к нам прилетела, а молодые появились только в мае. Самые маленькие — совсем слабые. И ручные. Я их луком покормил, и теперь они плавают за лодкой как попрошайки. Неделю назад над озером поднялся страшный шум. Это лебеди учили свое потомство летать. Шелестели перья, трещали крылья. И птенцы по озеру скользили как по взлетной полосе. А потом наступила тишина. И рано утром я увидел только одного маленького лебеденка. Он пытался спрятаться в засыпанных снегом камышах. Но в ноябре то озеро насквозь промерзнет, и беда, если малыши не улетят. Два года назад тут рядом, на болотце остался лебедь без крыла. Вода замерзла, он сидит на кочке, по льду ходить не может, лапы расползаются, пришла лиса и съела… Видите — на том берегу тоже лисьи норы, наступят морозы — и все.

Биолог из Ружены внимательно слушал спившегося хуторянина и на каждое его слово одобрительно кивал головой.

— И сейчас вода уже холодная, — хозяин озера опустил в воду указательный палец, словно термометр. — Пять градусов.

— А ведь точно определил, — уже почти с восхищением отметил профессиональный биолог. Дина посмотрела на маленького лебеденка. Он уныло кружил на одном месте, серенький, с выгнутым клювом, и не делал никаких попыток взлететь или даже отплыть в сторону.

— Лебеди — удивительные птицы… — перехватил ее взгляд хозяин развалившегося хутора. — Если один погибнет, второй уже не будет искать себе пару, так и останется один, прямо как люди…

Дина с Таисией промолчали — они знали его жену и дочерей-близняшек. Светлана с двумя девочками жила в Липушках. Из окна их однокомнатной квартирки, как у всех в постсовесткую разруху, торчала черная металлическая труба «буржуйки» — но даже в морозы печку они топили через день. И Дина понимала эту жизнь с аккуратно заштопанными пододеяльниками, со стыдливыми заплатками на парадных и повседневных полотенцах. Здесь занавески на окнах отличались такой белоснежной ветхостью, что если на них вдруг появлялась дырка, то это означало такую брешь в семейном бюджете, что Светлана с девочками садились за стол и оплакивали эту дыру в занавеске как катастрофу. Если рассыплется занавеска, придется заклеивать окно бумагой. Так, бумагой, уже были заклеены некоторые окна в их доме. И все-таки в эту квартирку с отскобленным до белизны полом, с заштопанными простынями и полотенцами не входила та страшная душевная грязь, которую как смерч несли с собой до черна пьющие люди.

Но и у этого почерневшего от пьянства человека была живая душа — она еще могла принимать красоту, любить, и даже жалеть, и часть этой жалости отдавать маленькому лебеденку, потому что ни одному человеку жалость его — этого обугленного как головешка существа — была не нужна, и даже унизительна. И там, на озере, впервые Дине закралось в душу подозрение, что Светлана с девочками вовсе не имели права бросить этого человека, пока в нем еще маленькими искорками допылали и эта любовь, и эта жалость, и эта жизнь. Но она вспомнила приторный запах пожара Москачки и с гневом отогнала от себя эту мысль, и даже возмутилась — как она смела даже на секунду такое подумать.

Но сейчас, когда Дина бессильная лежала на траве, и чувствовала себя чуть ли не смиреннее этой травы, мысль о Светланином муже пришла снова. И она уже не отгоняла ее, она поворачивала ее в голове как сложную геометрическую фигуру, и рассматривала ее с разных концов, и понимала, что где-то должен был быть красивый, математически вымеренный ответ. Но это красивое, симфонически выверенное решение может найти только математик от Бога, и может быть, сейчас в этом Крестном ходу, ведя за собой двух близняшек, Светлана тоже в сотый раз поворачивает эту сложную геометрическую фигуру, с надеждой, что на одну из ее граней упадет луч, и этот луч и станет правильным решением.

И снова громко запели семинаристы, и надо было вставать и идти вперед. И Светлана поднимала своих девочек, она аккуратно отряхивала их платья от прилипших травинок. И Анна с трудом вытаскивала из песка на дорогу тяжелую коляску со своей слепой Катенькой.

Дина вспомнила, как когда-то на проповеди отец Алексий говорил:

— Две тысячи лет назад Христос шел к месту казни и нес на своих плечах огромный Крест. Он поднимался на Голгофу в терновом венце, истекая кровью. И там, наверху горы, когда Крест поднялся над городом, стража кричала Ему Распятому: «Освободи себя!». «Не ведают, что творят!» — вот все, что Он отвечал. И с тех пор сотни тысяч, миллионы людей взяв каждый свой крест, идут за Господом до конца. До Голгофы. И это единственная дорога жизни, другой нет.

Какая-то удивительная тишина наполняла теперь мир, Дина чувствовала скрип ботинок, шелест платков под порывами ветра. Казалось, у упорно шагающей вперед колонны прорезался свой голос и это голос усталого, скрипучего отчаяния. Теперь она чувствовала каждую щербинку на асфальте, непонятно каким образом эта щербинка колола ее сквозь толстую резину. И веревочки как и было обещано, впивались в ноги, и каждый взмах локтя уже ранил кожу, как будто по ней проводили наждаком. Рюкзак впивался в плечи, и каждый предмет в нем она теперь чувствовала физически как кусок камня. Денис вначале забрал у нее бутылку для святой воды, потом переложил себе фотоаппарат, зонтик. А потом взял сам рюкзак и понес его в руке вместе со своим. Но уже и платок на голове казался ей тяжелым. И она старалась не шевелить головой, чтобы не причинить шее боль. Не было части ее тела, которая бы сейчас не болела, не плакала, не требовала пощады.

Шел шестой час…Тучи опустились ниже и нахмурились гневливыми темными складками. Казалось, еще чуть-чуть и небо с яростью обрушится на землю то ли громом с молниями, то ли ледяным дождем. Но никто уже не думал о дожде. Не поднимая голов и шатаясь от усталости, паломники упрямо продолжали идти вперед. По краям их отрезали от мира высокие ряды сосен, а впереди не было ничего кроме расплывающегося в усталых глазах горизонта. Но если бы сейчас мимо этой идущей одним дыханием колоны проехала машина, и шофер, высунувшись из окна, спросил:

— Куда вы идете?

Сотни этих смертельно уставших людей выдохнули бы ему одно слово:

— К Господу.

Вдруг спины людей, идущих впереди Дины, как будто сдвинулись в сторону, и сама она тоже как будто начала двигаться не прямо, а по кругу. Она продолжала шагать, но теперь ее все время обгоняли какие-то люди, она как бы продолжала идти вместе со всеми, но как в страшном сне, двигая ногами, оставалась на месте. И только когда вся колона уже ушла вперед, и они с Денис остались последними, она как сквозь туман услышала его испуганный голос:

— Что с тобой?

Еще не веря в то, что с ней происходит, она по инерции сделала два шага, как бы пытаясь догнать уходящих, и еще у нее хватило сил на два шага, чтобы сойти с асфальта и упасть на траву…

Пришла в себя Дина уже в автобусе. Как огромная карета скорой помощи этот давно списанный колхозный автобус медленно двигался за Крестным ходом, подбирая на обочине отставших, и отпаивая их валерьянкой и холодной водой. Здесь на потертых кожаных сиденьях, крепко прижавшись друг к другу, уже сидели Светланины девочки-близняшки, и закинув в потолок невидящие огромные голубые глаза, в своей инвалидной коляске полулежала Катенька. Их матери продолжали Крестный путь.

У святого источника жители соседней деревни Дубровка встречали Крестный ход с корзинами горьковатых осенних яблок. Так было принято еще сто лет назад, когда Крестные ходы из Ружены к источнику сопровождали жандармы на лошадях, и сам городничий считал за честь подставить плечо под носилки с иконой Успения Богородицы. Теперь почетного конвоя, естественно, не было, а глава города оставался в управе — уважительно беседовать с комиссией из министерства обороны на предмет американского радара. Только яблоки оставались все те же, что и сто лет назад. Огромные и горьковатые.

Все ждали чуда. По преданию сто лет назад слепой пастух из этой же деревни Дубровки промыл глаза в ручье и прозрел. В советское время ручей засыпали, а землю вокруг распахали тракторами, но о ручье все равно помнили, и когда одна женщина в Ружене так тяжело заболела, что уже с уроков в больницу привели ее дочь, чтобы она могла проститься с матерью, кто-то посоветовал ей:

— Поезжай к источнику.

Больная выпила святой воды и выздоровела. Теперь эта женщина, никем не узнанная, стояла в запыленной толпе, и по щекам ее катились слезы, потому что дочь выросла, вышла замуж, но муж ее оказался пьяницей, и мучил семью, и сейчас она плакала и жаловалась Господу, что, может быть, лучше ей умереть, чем видеть сейчас такую жизнь.

Дина немного отдохнула, но уже заметно хромала. И старалась сидеть. Но снова у иконы Успения Богородицы служили молебен, и торжественно опускали в колодец ведро, и пили воду из ладоней, и разливали ее по пластмассовым бутылкам, которые несли сюда тридцать километров. И когда уже закручивались последние пробки, на пыльной дороге с шумом затормозил жигуленок. И из него выскочил мужчина в выбившейся из брюк рубахе, но с крестом на груди — схватив в руки огромные пластмассовые плафоны, похожие на бензиновые канистры, он изо всех сил побежал к колодцу, не замечая ни торчащей рубахи, ни развязанных шнурков. И может быть там, наверху, радовались этому заблудшему сыну с бисеринками пота на красном лице больше чем сотням паломников, смиренно прошедших тридцатикилометровый Крестный путь.

Пора было рассаживаться по машинам и автобусам, и только теперь терпеливо, с утра ждавшие этого часа облака, наконец, забарабанили по пыльной одежде, по тяжелым бутылкам и смеющимся лицам веселым, почти летним дождем. И рассматривая сквозь плывущие стекла поля и сосны, которые они только что проходили, никто не удивлялся тому, как удалось пройти им этот путь, а все удивлялись только этому деликатному дождю…

В автобусе Денис сел рядом с Диной. Ей попала ресница в глаз, так что долго никак не получалось вытащить.

— Это потому, что у тебя очень длинные ресницы, — радостно заметил Денис. Он был уже почти уверен, что Дина станет его судьбой. Почти уверен.

Митинг в Ружене давно кончился, дождь несколько часов торжественно отбарабанил по горбатым булыжникам, и когда паломники въехали в город, на притихшей, умытой площади не оставалось следов ни антинатовских плакатов, ни колоны рижских джипов.

Пахло свежестью, тишиной и к вечеру уже совершенно определившимся прозрачным почти осенним холодом. Словно за этот один день стрелка, поколебавшись, качнулась от последней паутины задержавшегося лета к прозрачной прохладе и подступающему еще неверному сентябрю.

Глава 18. Тим

Глава 18. Тим

Всю ночь у Таисии болел зуб. Эта ее боль проходила через обрывчатый сон и Дины, и Акилины. Очень хотелось спать, но из совестливой солидарности все стали подниматься в шесть утра. И рано утром Таисия с Диной уже сидели в длинном, пустом коридоре — таком пустом, что он еще долго сохранял эхо их шагов, а может быть — так просто казалось Дине, потому что сон для нее как будто-то еще продолжался. Но она не успела подкрасить ресницы и вымыть свои волосы с уже длинной, аккуратной челкой. И, в общем-то, добралась до этого стула в коридоре с одной надеждой — что когда Таисия скроется за дверью врачебного кабинета, она откинется на спинку стула и еще поспит.

Она и правда почти спала, когда увидела, как на том длинном пустом конце коридора очертился мужской силуэт. Она еще почти не видела этого человека, но почему-то почувствовала, что у него волнистые волосы и походка у него немножко такая легкая, подпрыгивающая, и сам он какой-то легкий, немного подпрыгивающий. Она еще не видела близко его лица, но уже почувствовала, что это иностранец. Для Ружены он был странно одет, у него были джинсы с тяжелым коричневым кожаным поясом, и в джинсы была втиснута красная в клеточку рубашка. Он еще не сказал ни слова, он еще только приближался, а она уже почувствовала какое-то волнение. Как будто какая-то радость поднимается от кончиков пальцев к сердцу, и внутренний голос, о котором Дина до этого только читала, вдруг быстро и твердо сказал ей:

— Посмотри, он, наверное, всем девушкам очень нравится. Вообще, он, наверное, бабник. Может быть, вообще к любой девушке у него есть поход. Смотри. Подожди.

— Хорошо, — ответила Дина этому внутреннему голосу. — Я тебя выслушала и теперь я тебя выключаю.

Выключила. И с удивлением отметила, как еще выше поднялась теплая, радостная волна. Теперь она чувствовала — не может быть, что он пройдет мимо и на этом все закончится. Нет, это исключено.

И действительно, иностранец шел прямо к ее стулу. Краем глаза Дина видела, что он смотрит на нее. И не только она, но весь коридор, но весь воздух в коридоре уже колебался какими-то необъяснимыми, радостными, электрическими волнами. Незнакомец наклонил к ней лицо, и она увидела яркие карие глаза и веснушки на лице — такие смешные. Он спросил довольно быстро что-то на английском, и Дина не поняла, что он сказал. Тогда он повторил медленнее и на латышском. Но на слабом латышском. Он спросил, сидит ли она в очереди к врачу.

Дина попыталась ответить на ломанном английском:

— You have sit and wait, when doctor colls you… Подождите, пока доктор позовет Вас…

— Okey, — кивнул головой он.

Теперь он сидел рядом с ней, и тайком рассматривал ее профиль. Она не поворачивала головы, но почувствовала, что ее начинает понемножку трясти — руки немножко начинают трястись и ноги. Коридор как во сне заполнялся несчастными больными. А кто еще мог рано утром придти к кабинету зубного врача? Рядом с Диной теперь сидела какая-то женщина, она объясняла, что ее муж не сможет удалить зуб, если она не будет рядом. И действительно, вышла врач, и безропотно разрешила им обоим пройти в кабинет. Наверное, эту семейную пару уже все врачи знали. Потом пришла еще какая-то женщина и тоже завела с Диной разговор. У нее были совершенно свои заботы, а Дина отвечала ей и ловила себя на том, что старается, чтобы англичанин слышал ее голос. Да, она хотела, чтобы он понимал, что только для него она говорит сейчас. Они с этой совершенно незнакомой женщиной говорили на русском, которого иностранец, очевидно, не понимал, но Дина очень старалась. Она то поднимала, то понижала тембр голоса, она знала, что может говорить красиво. И что невероятно, но хотя она говорила с этой незнакомой женщиной, но говорила все это ему. Она не видела его. Видела только джинсы, туфли, ну, и может быть, немножко запах одеколона растворялся в воздухе. И все же она говорила с ним. И это было первым их разговором.

Потом в коридор выглянула врач, такая ленивая, спокойная, увидела иностранца и уверенно заговорила с ним на немецком. Так, как ее учили в школе. Она показала ему рукой, куда надо идти, чтобы оформить карточку. Англичанин встал, посмотрел на Дину чуть испуганно, растерянно, и послушно пошел к лестнице.

Она снова оказалась одна в этом коридоре. Не смотря на то, что в очереди сидели уже три или четыре человека. Но он был такой безнадежно пустой — этот коридор… Ее сердце умерло — неужели вот так он уйдет сейчас и все? Неужели вот так исчезнет этот человек? Она же чувствует к нему что-то невыразимое, непонятное… Слава Богу, вот он все-таки возвращается. Она это не увидела, она это почувствовала по той радости, которая застучала в сердце.

Он подошел к ее стулу, замялся, потом снова склонил над ней свое лицо, как будто всматриваясь, и вдруг спросил:

— Можно познакомиться с Вами?

Она засмеялась и сказала:

— Можно.

Теперь, когда он сидел рядом, у нее внутри зазвучал какой-то смех, ужасно смешным казалось все вокруг, ужасно веселым. И этот англичанин тоже казался веселым, смешным. Она смотрела на его тонкий профиль и думала: «Господи, вот ты мне послал награду. А ведь я могла не прийти в этот больничный коридор. А может быть, и не было у меня больше никогда шанса встретить этого человека. Но вот я пришла сюда. Как бы сделала доброе дело. И вот, Господи, ты мне его прислал. Это человек всей моей жизни. Человек, о котором я мечтала. И больше ничего мне не нужно. Никакого другого человека. Вот он – мой человек, передо мной сидит».

Но, главное, Дина видела, что и он ужасно доволен, что он рад этой встрече. Как будто и для него решились какие-то очень важные проблемы. Как будто и для него тоже так сразу, одним щелчком эта встреча решила какие-то важные вещи. Как будто это не просто знакомство, как будто это все. И он сам от этого испытывал очень большое облегчение. И на душе него действительно стало легче. В тот момент она почувствовала очень точно, как будто знала — он искал ее, Дину, и он был очень рад, потому что сразу понял, что он ее нашел.

— Куда ты будешь поступать после школы? — спрашивал он.

— На кинематографический, — сказала она.

Он покачал головой, сказал, что это невозможно.

— У вас в Латвии нет никакого кино.

Теперь она спросила, чем он занимается. Он сказал, что историей. И добавил, что также он writer, писатель.

Англичанина звали Тим. Они были знакомы не больше часа. Но Дина смотрела в его глаза, и чувствовала, будто она его поглотила, или он ее поглотил, но они рядом — это уже не два человека, а как-то иначе, как будто уже одно что-то. Или она с ним вместе находится внутри чего-то одного, а все остальное вокруг плывет, не существует. Какие-то люди шли мимо по пустому коридору, и когда они шли, они начинали улыбаться. Потому что было видно, что они знакомятся, что они оба слишком быстро говорят и нервничают. И Дина от этого занервничала и стала говорить еще быстрее. Она почувствовала вдруг огромный страх — она боялась что-то не так сказать, что-то не так сделать, чтобы не потерять его. Она боялась, что если сделает хоть что-то не так, он может пропасть. И они оба нервничали и говорили на какой-то чудовищной смеси английского, латышского, русского и еще невесть каких языков.

В коридор вышла врач и снова позвала Тима на немецком. Только уже более уверенно. Чем больше она говорила, тем быстрее в памяти всплывали на много лет забытые, ненужные слова. Тим растеряно встал, и Дина встала, потому что из-за спины врача выглянула Таисия, и им надо было уходить. Еще одна секунда — и он уже стоит в дверном проеме. А она идет к лестнице, растерянно оглядываясь и не зная, что сказать. И тогда он через весь коридор что-то крикнул ей, но она не поняла. Потому что Таисия уже спустилась по лестнице на другой этаж, и ей надо было спешить.

Дина стала спускаться — третий этаж, второй. И вдруг она увидела, как он сверху почти бежал по лестнице к ней. Тогда она обернулась и стала подниматься к нему навстречу. Они стояли на лестнице, он на одну — две ступеньки выше — и растерянно молчали. А потом он назвал кафе и время. И они сразу же разбежались, он через ступеньки летел по лестнице наверх, а она также убегала вниз. Теперь Дина вдруг почувствовала странное беспокойство. С одной стороны, все хорошо, и вот — она встретила этого своего человека. А с другой стороны она чувствовала, что что-то в нем появилось не то. Что это, она не поняла. Но это ее очень беспокоило.

Таисия ждала Дину на улице. Она была счастлива как каждый освободившийся в этом утреннем коридоре от ночной зубной боли. Она радовалась равновесию, которое сейчас установилось у нее с мокрой травой от ночного дождя, с особым, еще почти ночным тихим, но очень свежим ветром. Как хорош был этот мир вокруг. И как много он ей, избавившейся от этой ужасной боли, обещал. Только одна маленькая точка мешала ей быть абсолютно счастливой. Там, в коридоре, она мельком видела этого наглого молодого англичанина. И сейчас, выталкивая из своих мыслей это развязное веснушчатое лицо, она не без удовольствия мысленно повторила, как ударила: «Щенок!»

Глава 19. Приезд врагов

Глава 19. Приезд врагов

На шестой год независимости Латвия еще не решила, на кого она будет похожа. На Германию? И около деревенских домов стали ставить деревянных гномиков. На Голландию? И у входа в старую сельскую школу вдруг появились ручной ковки фонари. И только здание Липушской волостной управы все еще было похоже на колхозный клуб. Нет, это не был проект постмодерна, который вполне цинично вмещает в себя и «буденовку», и Лени Рифеншталь, и бродвейские мюзиклы. Это был выбор Таисии Извековой.

Кирпичный колхозный клуб в Липушках можно было замаскировать голубым или розовым еврофасадом. Как сделала Скайдрите Петрова, председатель соседней Малиновской волости. Но Таисия оставила все, как есть. Даже ступени, даже скрипучий паркет в зале — все оставалось так, как в благополучные семидесятые, когда здесь праздновали первые богатые колхозные свадьбы. Старухи в Липушках и сегодня говорили:

— Мы шли в колхоз со слезами, что вот — все наше забирают, что общее теперь все это будет. И выходили из колхоза тоже со слезами — потому что только встали на ноги, только разбогатели и все, что было собрано, наработано — все разрушили и обобрали.

Даже у себя в кабинете Таисия упрямо не стала вывешивать карту Европы с разноцветными флажками. А повесила в углу икону Николая Чудотворца. Закопченную, почерневшую, дораскольного еще письма. Еще до войны ее дед отнес эту икону в моленную. А на третий день после казни на холмах Акилина пошла в моленную и эту икону забрала. И вот это единственное дедово наследство — Святителя Николая — они все время возили с собой…

— Ничего, они сейчас узнают, что мы думаем об этом радаре! — говорила Скайдрите Петрова, та самая председатель соседней волости, которая умела из ничего создавать еврофасады. Она уже целый час сидела в кабинете Таисии и искренне удивлялась и старинной иконе в углу, и общей, как она считала, Таисиной неразворотливости. Скайдрите твердо верила, что Таисии необходима ее помощь. Но со стороны было видно, что это она сама тянулась к Таисии — к ее детской искренности и доверчивости. Такой был у наследницы Яснополья дар, она любила людей. И Скайдрите очень нравилось, как она выглядит в Таисиных глазах…

Окна в кабинете было широко распахнуты. Таисия волновалась, она то и дело испуганно подходила к подоконнику, и, не раздвигая прозрачных кристалоновых занавесок, вглядывалась в начало пыльной дороги на горизонте — нет, не едут.

Круглые часы на стене показывали без четверти двенадцать. В полдень в Липушках ждали комиссию из министерства обороны.

— Помнишь, во время Атмоды мы же ничего не делали — мы только выходили на площади и пели. И нам удалось разрушить этого монстра, Советский Союз… — Скайдрите была настроена очень решительно. Или по крайней мере хорошо скрывала свой испуг.

«А нам даже не дали оплакать свою страну», - подумала Таисия. Но не произнесла этого вслух. Только сейчас русские Латвии до конца, до самой конечной правды начинали понимать, что произошло с ними шесть лет назад. Это уже сознавали, об этом думали, но этого еще не говорили.

До сегодняшнего дня Таисия не была уверена, что латыши их поддержат. Она даже не представляла, что может заставить подняться против радара таких людей как Скайдрите Петрова.

Скайдрите вышла замуж в Латгалию из Видземе. Таисия знала ее мужа, молчаливого старовера, высокого и сутулого, похожего на старого лесного лося. И знала ее не менее суровую свекровь — старуха не только семью, но и всю деревню держала в своих крепких руках, заставляя всех жить, как она понимала, в древнем благочестии и чистоте.

После смерти свекрови и обретения Латвией независимости у подруги Таисии словно второе дыхание открылось. Все только изумлялись, как ловко Скайдрите стала управлять волостью и мужем. Она приватизировала магазин на имя своей старшей дочери, а мастерскую — на имя младшей. А бывшему председателю волости в виду отступного отдала колхозную ферму. И стала совершенно искренне перестраивать этот закостеневший староверский мир.

На ее родине, в Видземе, земли считались самыми холодными в Латвии. И во времена Первой Республики пограничникам там даже выплачивали «северную надбавку». Там, на границе с Эстонией, поля не были такими солнечно-мягкими, как в Латгалии. Там не было этих веселых берез, этих тяжелых яблонь с горьковатой антоновкой. Там были холодные, суровые леса, где огромные валуны зарастали мхом, и к небу тянулись ровные, как мачты, сосны. Но на Янов день к небу рвались такие же высокие языки костров. И был этот праздник в своей языческой силе таким могущественным, что его жаркого огня хватало, чтобы прожить потом промозглую осень, холодную зиму, раннюю весну — до следующего Янова дня, до следующего цветущего папоротника. В эту ночь происходило всегда самое главное, и эту ночь видземские латыши несли в себе всю жизнь.

У латгальских староверов таким праздником была Пасха. Не веселое Рождество с сюрпризами и подарками, которое Скайдрите тоже понимала и любила, а Пасха со слякотным, долгим, тоскливым постом, черными платками, с многочасовым стоянием в моленной, и, наконец, это сидение за пасхальным столом и какое-то едва видимое, но совершенное непонятное Скайдрите просветление в лицах. Ну, разве могло это просветление, это маленькое, ровное, как от свечи, пламя заменить безумный жар Янова костра?

И Скайдрите стала переделывать этот непонятный, неповоротливый, нерациональный, и совершенно неконкурентноспособный русский мир. Она разделила на хутора староверские деревни, где даже через высоченные заборы дома тянулись друг к другу, как будто в любви, а потом вдруг вспыхивала искра, и мужики из тех же домов бежали друг на друга с кольями. Она даже придумала всем этим скучным избам в Белоглазовках и Малиновках красивые и поэтичные названия — «Пут веиньш», «Пукитис»…

Староверы приняли новые названия недоверчиво, но покорно, как все, что связано с капризами новой власти. Но никто от деревни на хутор не отделился. Никто даже не взялся за лобзик, чтобы красиво вырезать новое название на деревянной табличке и поставить ее около палисадника. И в самих этих палисадниках, вместо декоративных «мартиньрозес», аккуратно обложенных белыми камушками, перегибаясь через кое-как вколоченные доски, вызывающе торчали огромные ярко-красные георгины.

Теперь Скайдрите изумлялась — почему и Таисия тоже не может понять новые правила игры — и изо всех сил старалась ей помочь. И сейчас она — удивительно помолодевшая после смерти свекрови, миловидная, румяная — нервно постукивая пальцами по столу, объясняла:

— Если бы не аэродром в Липушках, они бы здесь радар ставить не стали. Этот аэродром давно не работает, я уже не помню, когда над ним последний раз самолеты летали. Почему ты его раньше не приватизировала? Ты пойми — сейчас такое время, если ты не приватизируешь, то его приберет к рукам кто-то другой. Так лучше ты… Ведь был такой проект, и хотел немецкий «Форд» открыть свой филиал в какой-нибудь волости с аэродромом. Я тебе тогда говорила — готовь документы, пиши проект.

— Скайдрите, ну это же нелепость, — улыбнулась Таисия. — Ну, какой «Форд» в Липушках?

— Господи, ну какие же вы, староверы, упрямые… С вами никогда не договоришься… Пол жизни у меня эти староверы отняли… — последнее она уже адресовала не Таисии, а своей покойной свекрови, с которой уже несколько лет продолжала спорить мысленно, и только теперь, наконец, одерживала в этих спорах победу. Скайдрите помолчала. — А вообще я уверена, что поднимется весь район. Мы соберем такие огромные митинги, что им просто придется отступить. Если пойдут против демократии — мы им тут вторую Атмоду устроим… Верно?

Таисия посмотрела на часы — до двенадцати оставалось еще пять минут. Не надо бояться. Главное — ничего не бояться…

— Я буду надеяться на чудо. — Таисия перевела взгляд с часов на икону Николая Чудотворца. — Вот посмотри — во всех храмах нам разрешили собирать подписи. И в староверских моленных, и отец Алексий благословление дал… Послушай меня внимательно — была такая история. Знаешь мою подругу Таню Синицину — она в редакции работает? У нее дядя — шофер. Ездит на работу в Германию. И вот однажды его машина врезалась в новый Мерседес. Хозяева иномарки оказались какие-то бандиты и потребовали, чтобы он заплатил им несколько тысяч лат, или они будут его долго и мучительно убивать. Денег у дяди Коли не было. Он тогда только начинал свой бизнес. Он даже дом построил в кредит. И вот он вечером купил бутылку водки, пришел в свой дом и соорудил петлю. Но перед смертью вдруг решил позвонить отцу Алексию, настоятелю нашего храма, и сказал ему, что сейчас допьет эту бутылку и повесится. Отец Алексий попросил его не класть трубку: «Давай будем вместе молиться Николаю Чудотворцу». Они плакали и молились всю ночь. Наступило утро — за дядей Колей никто не пришел. За ним не пришли ни завтра, ни послезавтра. Потом оказалось, что хозяева мерседеса сами попали в какую-то криминальную разборку, и им пришлось бежать заграницу…

Часы громко проиграли музыкальную фразу — ровно полдень. Сейчас приедут.

Скайдрите уже спустилась в зал, а Таисия все еще стояла у прозрачной занавески. Там, за окном, где на месте сожженной деревни должны были тянуться до самой речки дворы, где должны были вряд встать высокие заборы, где в садах должна была горчить ранняя антоновка, где в окна с любопытством должна была заглядывать цветущая сирень, и подниматься пыль под ногами босых детских ног — там сейчас расстилался серый асфальт. На холме стоял только огромный памятник погибшим жителям Липушек. И на почтительном расстоянии от его подножия одинаковыми рядами выстроились трехэтажные кирпичные дома. И она отвечала и за эти дома, и за людей, которые после войны пришли жить на эту сожженную землю. И за тех безработных и пенсионеров из города, которых она сама позвала жить к себе в волость.

Послышался шум. Внизу к подъезду подъезжала парадная кавалькада машин. Никогда еще за всю историю Липушек у этого блеклого, сожженного солнцем палисадника не выстраивались такие дорогие джипы. И никогда еще по расшатанным ступеням бывшего колхозного клуба не поднимались такие сверкающие холеностью и благополучием люди. Глядя сверху на эти машины и на этих мужчин, Таисия каждой клеточкой почувствовала, как на Липушках затягивается петля.

Она быстро закрыла дверь на ключ, накинула на голову платок, и, опустившись на колени перед иконой Николая Чудотворца, молилась так, как, наверное, молился в ту страшную ночь пьяный шофер…

Таисия вошла в зал одной из последних. Столько народа в бывший колхозный клуб набивалось только в день, когда распускался колхоз. Удивительно, но после того последнего колхозного собрания актовый зал потерял теплоту. Зимой и промозглой осенью его из экономии не топили. Но сейчас еще заканчивалось длинное, жаркое лето, и за три прожженных солнцем месяца должна была прогреться каждая рассохшаяся паркетная доска, а сырые стены должны были покрыться золотистой солнечной пылью. Но доски на полу оставались ледяными, и пятна сырости уродовали стены от пола до самого потолка. И было ясно, что то бездумное, благополучное колхозное тепло не вернется сюда больше никогда. Не будет больше праздников, которые заставят собраться здесь всех. И каждый будет спасаться и выживать по одиночке — на своем хуторе, на своей наследственной делянке леса, на своем поле… На самом деле этот холодный зал был волости больше не нужен. А, может быть, это был не холод, а озноб, который чувствовала Таисия внутри?

— Волнуетесь, Тая? — она не заметила, как подошел Артур. И первый раз оценила крепкое, надежное пожатие его руки. — Народ настроен решительно. Никто не отступит…

На сцене, где когда-то были нарисованы желтые колосья, теперь висел государственный флаг. Под флагом сидели пятеро. Немец в элегантном сером костюме, с таким же элегантно-серым переводчиком. Министр обороны — бывший советский офицер Янис Зитерс, прошедший курсы переквалификации в Брюсселе. Врач-консультант при министерстве обороны. И Гунар Валтерс – человек, имя которого в последнее время особенно беспокоило Таисию...

На столе перед Валтерсом лежал тот самый номер районной газеты — с призывом собирать подписи против радара. Он поискал глазами в зале редактора — Артура Гринберга. Тот о чем-то шептался с этой упрямой председательницей волости Извековой. «Заговорщики»,- хмыкнул Валтерс. Маленькая районная газетка, похожая на самодельный листок с объявлениями о продаже коз и кроликов, с поздравлениями на свадьбу и крестинами, всегда вызывала у него нечто, похожее на иронию. Не потому, что таких объявлений не должно быть. Но потому что для жителей этой глухой, безнадежной провинции, очевидно, вот это-то и было главное.

И вот этот советский полковник Гринберг собирается здесь устраивать с помощью своего листка почти государственный переворот? Да что там переворот — он хочет сломать ход истории? Валтерс снова хмыкнул. Конечно, газеты могут уничтожать репутации, поднимать и опускать политические партии. Но эти газеты не пачкают руки дешевой типографской краской. Они шелестят на министерских столах в Риге широкими полосами, как «Дейли Телеграф». Ну, в крайнем случае, как крикливая «Бильд». На своих страницах они предлагают не кроликов, а конкурсы на места в правительственных комиссиях, новых холдингах. Каждое объявление — это стартовая площадка в большую Европу. Это новые стандарты в одежде, в домах. А куда тянет этот Гринберг со своей застрявшей во времени жалкой газетенкой? В некрашеные избы, в коридоры, пропахшие сыростью? Даже не в глубь веков — в какой-то боковой тупик. Где только разбитые тротуары, глупые бабы в полушубках и дикие бородатые мужики… Валтерс пристально смотрел на Артура. Он его уже почти ненавидел.

Он презирал тех, кто пыжится, изображая благородство. Кому не ясно, что стоит за этим «благородством»? Извекова хочет получить голоса на следующих выборах, а Гринберг — увеличить тираж газеты. Артур Гринберг беспокоил его больше. Этот советский солдафон был очень себе на уме. С Извековой проще. Если на следующий год ее не выберут в волостную управу, она здесь уже не останется. В Липушках ей делать будет нечего. Вернется в Ригу. Преподавать историю КПСС… Мысль об истории КПСС Валтерсу особенно понравилась. Между прочим, с собой это слово «КПСС» он, бывший второй секретарь партии, никак не ассоциировал.

Душа Валтерса была устроена удивительным образом — она легко отбрасывала все, что мешало ее самолюбованию. Заглядывая себе в душу, Валтерс видел другого Валтерса, не ведавшего греха, а еще дальше в этой душе жил третий Валтерс, который тоже не знал угрызений совести и тоже был очень доволен жизнью и мил. Эти Валтерсы все время улыбались друг другу и никогда не говорили правды. И вытащить из этих многослойных Валтерсов единственного, настоящего мог, наверное, только старец в монастыре на многочасовой исповеди. Но заместитель председателя Руженской районной думы Айвар Валтерс по монастырям не ездил, он только иногда заглядывал в лютеранскую кирху. А исповеди там не было.

Первым заговорил немец. «И он, и его город не испытывают никаких неприятных чувств от соседства с американским радаром, — бесстрастно переводил переводчик. —Здоровье жителей города не ухудшилось. В Германии есть и другие поселки, где стоят такие же радары, никаких претензий со стороны местных жителей к ним нет».

Зал недоверчиво слушал переводчика, как будто сравнивая его слова со словами немца — не скрывает ли тот что-либо. Когда «немцы» сели, на сцену поднялся ветеран войны, партизан Макар Балабанов. Он повернулся лицом к гостям, и получалось, что он говорит как бы от имени всего оставшегося за его спиной зала.

— Для нас мнение этих немцев не авторитет. Немцы войну проиграли, какие им американцы радары поставят — такими они и будут довольны. Им все равно деваться некуда. А мы войну выиграли. Я от Липушек до самого Берлина дошел… Да знают ли эти немцы, что место это для русского человека святое? Что здесь две сотни невинных людей было убито — от младенцев до стариков — и в землю эту закопано? — говоря это, Макар Балабанов смотрел не только на немца, которому переводчик тихо, не поднимая головы, объяснял его слова, но и на Валтерса. Казалось, еще чуть-чуть и он скажет, кто именно расстрелял жителей Липушек.

Валтерс перевел взгляд на газету, как бы заново изучая объявления. Этот пенсионер, развесивший советские медали на пиджаке, по закону вообще мог быть арестован. Потому что не имел права в публичном месте появляться с советскими наградами. Но в этом поселке, где каждая улица, каждый переулок носил названия сожженных во время войны деревень, где на самом высоком холме были выбиты списки всех двухсот погибших жителей Липушек, не то что наказать этого ветерана, но даже напомнить вслух об этом было невозможно.

И Макар Иванович продолжал выступать, как обычно выступал на митингах 9 мая. И люди слушали его, как привыкли слушать самого уважаемого человека в волости.

— Ну, вы сами подумайте — допустим, ты в России живешь, а я — в Латвии. Допустим — я ничего плохого не сделал, но на моей земле радар стоит где-то. Уже вопрос — зачем? Латвия — это же мост. И если начнется что-то, то в первую очередь достанется Латвии. Не будут же лупить по этим натовским радарам где-то в Германии. Они лупанут в первую очередь по этому локатору, чтобы он не навел натовцев на российские самолеты. А уже потом они начнут куда-то там дальше бить… Ну, что эта верхушка там в Риге, они же прикормлены. А бить будут по тем людям, которые живут здесь. Как только этот радар здесь поставят, его в России сразу нанесут на военные карты. Он станет целью для ракет…

Макар Иванович на секунду помялся, как бы собираясь уже уходить о сцены, но вдруг снова решительно повернулся к столу и сказал:

— У меня брат погиб под Мадоной. Там много латгальских парней убили. А сейчас кладбище братское в Мадонне разграбили. Мой отец родился в Витебской губернии, в Руженской уезде. А я родился уже в Руженском районе. А теперь получается — я оккупант…

И чувствовалось, что он не мог уйти, не сказав этого. Что это было тем главным, что мучило его, что переворачивало всю его жизнь, что было для него сегодня более страшным, чем радар. И зал ему сопереживал. Потому что это слово «оккупант», которое звучало с телеэкрана и радиоприемника, мелькало в газетах, конечно, не подразумевало русского солдата, пришедшего в 40-ом году в Латвию в сапогах и солдатской гимнастерке. На самом деле это слово накрывало как бы всех русских.

Ситуация складывалась такая деликатная, что министр обороны заговорил на русском.

— Мне кажется, у нас тут какое-то недопонимание. Локатор не преследует каких-то разведывательных целей, он вовсе не направлен против России. Он нужен для вашей же безопасности. Ведь в настоящее время в воздушном пространстве Латвии у нас нет возможности опознавать летающие объекты, которые не желают быть обнаружены. На высотах ниже средних нет возможности радиолокационного контроля за полетами одиночных самолетов над восточными районами Латгалии. А значит, существуют широкие возможности для нелегального пересечения и использования латвийского воздушного пространства. И радар поможет нам успешнее бороться с контрабандой и перевозкой наркотиков.

— Между прочим, этот локатор не сможет контролировать полеты одиноких самолетов, — в середине зала с места приподнялся высокий мужчина. Таисия по голосу поняла, что это ее водитель Сергей Солоненко. — Зато он отлично выдает информацию для наведения истребителей. А чьи истребители будут наводить на цель, вопрос, как говорится, риторический. У Латвии же истребителей нет, есть только кукурузники и дельтапланы. Вы сами служили в армии — подумайте, что вы говорите — радар за 8 миллионов долларов будет помогать ловить контрабандистов. Если бы дело было в контрабанде, то подходящий локатор можно было купить за пятьдесят тысяч. А тут… Помните старую армейскую поговорку — «Танки клопов не давят»…

— А почему вы смотрите так узко? — подчеркнуто доброжелательно переспросил министр обороны. Он как будто поймал мячик от старого товарища по службе. И вот их исключительно доброжелательная товарищеская дискуссия продолжается. — Это сейчас у Латвии нет авиации. Пока у нас еще сложная экономическая ситуация. Но надо смотреть в будущее — и перспективы у нас отличные. Современные средства ПВА, истребители — все это у нас будет. Вещи попроще и подешевле покупают недалекие люди. Есть и такая поговорка — «Скупой платит дважды».

— Правильно. Давайте посмотрим на это с прагматической точки зрения — вот у вас в Липушской волости есть аэродром. И он погибнет, зарастет травой, если там не будет навигационного оборудования, — Валтерс тоже как бы подхватил мячик этого доброжелательного, спокойного разговора своих людей. Он словно не чувствовал гневного напряжения, которое копилось в зале, и какими-то колющими волнами докатывалось уже до людей, сидящих под красно-бело-красным флагом. Он говорил, как будто играл в старой, скучной, но правильной пьесе. — Давайте смотреть на вещи реально. Я тоже местный житель, и у меня квартира можно сказать здесь рядом. И у меня там и трое сыновей, и жена. Но я просто реально смотрю на вещи. Глупо кричать о том, что радар не нужен. Это неизбежно. Это неизбежное добро или зло, большое или маленькое — я не знаю, но оно неизбежно. Мы, местные власти, не могли повлиять на выбор места радара. Но посмотрите — ведь радар это и реальные перспективы. Радар — это хорошие дороги, и они будут в вашей волости. Радар — это рабочие места. Аэродром оживет, и люди будут на нем работать. При нынешнем уровне безработицы разве это лишнее?

— Да, давайте восстанавливать аэродром. Я все время об этом говорю, — Таисия снова увидела, что в том же ряду в центре зала поднялась фигура. Но это был уже не Сергей, это был хозяин аэродрома Лев Брускин. В его голосе уже не было той полупьяной вальяжности, которую она помнила по вечерней осенней встрече. Он говорил коротко, даже зло. И было ясно, что он не согласен на эту имитацию дружеского разговора, где все свои. — Если б вы переживали за аэродром, давно бы дали средства, и мы бы здесь снова учили ребят. Но вам на этих ребят плевать… Вы говорите — будут истребители. Да вы ж никого не готовите для них. Вам не надо, чтоб наши ребята на этих истребителях летали. Да и не допустят их никогда к этим истребителям. Ни латышей, ни русских — никого, кто хоть какой-то ниточкой когда-то был связан с Советским Союзом. Никого НАТО к этому аэродрому не подпустит. Ведь не постыдились – можно сказать, на людских могилах этот радар ставите, — начальник аэродрома уже не говорил, а почти кричал.

— Ну, в конце концов — сегодняшний поселок — это уже не те Липушки, — в голосе Валтерса тоже появились злые нотки. — Жители тех Липушек все погибли. И сейчас в поселке живут совсем другие люди.

— Да, у нас от старых жителей Липушек осталось всего пять человек, — Таисия сама не заметила, как ноги вынесли ее на сцену. Ее голос дрожал.— Вот, посмотрите, сидит Александр Кузьмич. В ту ночь, когда сжигали Липушки, его успели увезти в соседнюю деревню к бабушке. Сани поднялись на холм — и они увидели, что деревню уже окружают, и после Александра из этого окружения не смог выйти уже никто. Ему было всего два года. И моей сестре Анастасии тоже было два года — но ее вывезти не успели. Есть еще сестры Серовы — Анна и Серафима – их выменяли у полицейских на шматок сала. Потом полицейский приходил к ним — проверял, кто там спасся — девочка или мальчик. Сказал: «Если был бы мальчик, убил бы». Вам их, чудом спасенных, мало?

Таисии взяла себя в руки и продолжила сухо, академично, как читала лекции студентам:

— Я думаю, что нам понятно мнение наших гостей. И нашим гостям тоже ясно, что мы с этим мнением не согласны. Что нас не устраивает строительство радара на нашей земле, ведь, в конце концов, нам здесь жить. Почему мы от вас не слышим, как это сказывается на здоровье людей? Когда Скрундский локатор закрывали — сколько было тогда комиссий, сколько статей. Людям деньги платили за то, что они живут рядом с этим локатором. Но ведь у него лучи были устремлены в космос, а у этого радара пойдут по земле… — она вспомнила слова Артура.

— Госпожа Извекова, вы меня опередили, — консультант из министерства обороны раскрыл папочку с листками. — Мы хорошо изучили этот вопрос. У этого радара мощность 24 киловатта, это все равно, что пятнадцать утюгов — если их сразу все включить, они тоже дают электромагнитное излучение.

— Ну, так и утюги греют, — крикнул кто-то из зала.

— Ну и вас немножко подогреет — как на тарелочке — вам же лучше, — пошутил консультант. И тут же пожалел о своих словах.

Зал уже не нависал энергетической неприязнью над сценой, он уже физически двинулся к столу. С задних рядов поднялись разъяренные мужчины, и, бесцеремонно отстраняя стоявших в проходах, шагали прямо к гостям. Лица у них были злые, некоторые демонстративно засучивали рукава. Первым на сцену выскочил Петр Иванов. Таисия хорошо знала характер этого крепкого, удачливого хозяина. Он с каждым годом прикупал себе землю, у него во дворе появлялись новые постройки и техника, и ясно, что не случайно у него четверо детей — что судьба каждого уже отцом просчитана, что все они останутся на земле и будет им что делить. И вот рядом с этой ивановской землей они собирались строить радар.

Петр протянул руки пытаясь ухватить министра за лацканы дорогого пиджака. Но Таисия решительно встала между ними.

— Не надо, Петр. Мы иначе будем бороться. Мы им не дадим этого сделать.

Гости торопливо собирали вещи. И один за другим убегали в боковую дверь.

Когда толпа высыпала на улицу, у подъезда липушской управы рядом с блеклым георгиновым палисадником только одиноко фыркала лошадь. Кто-то из хуторян по простоте душевной приехал на важное собрание прямо на телеге. А джипы, не понятые своим народом, один за другим торопливо отъезжали от бывшего колхозного клуба. Вот и последняя машина с гостями позорно капитулировала за пыльным поворотом. Толпа радостно зашумела: «Победа!» Кто-то даже присвистнул.

Таисия оглянулась. Ее трясло.

— Они вернутся, — покачал головой Артур.

…Минут двадцать в полной тишине блестящая кавалькада машин скользила по идеально заасфальтированному бывшему варшавскому тракту. И тогда Валтерс решился, наконец, сказать министру обороны то, о чем он думал с самого утра:

— Население у нас очень упрямое. Они никогда с этим не согласятся. И что дальше будет — непредсказуемо.

— Что вы меня пугаете! — рассердился министр. И было ясно, что он сердится не на Валтерса, а на ту унизительную историю, в которой его сейчас заставили участвовать. — Да кто вам сказал, что местное самоуправление вообще может решать вопросы обороны страны? Хватит! С сегодняшнего дня протесты против установки радара мы будем рассматривать как действия против интересов государства...

И уже со злобой глядя в лицо Валтерсу почти прокричал:

— Со всеми возможными последствиями. Так им и скажите!

Глава 20. В скиту

Глава 20. В скиту

К началу сентября против американского радара подписались уже несколько тысяч человек. Таисии Извековой не нужно было больше объезжать свою волость с подписными листами. Но в Банги она все-таки решила заехать…

— Ну вот, в Бангах вам еще поганую кружку подадут, — говорили в волости про эту самую староверскую из всех староверских деревень и как будто с осуждением, а на самом деле — с почти нескрываемой гордостью. И всем очень нравилось, что есть у них еще такие деревни с поганой кружкой и Бог весть еще какими сохранившимися обычаями, неприятными для чужаков но крайне лестными для самолюбия самих староверов.

Жизнь в Бангах не подчинялась никаким законам. Ни природным, ни государственным. В Липушках еще заканчивался жаркий август, так что огромные красные георгины устало прислонялись к ограде палисадников. Там еще только поблескивало в воздухе первая паутинка бабьего лета, обещая скорые большие перемены. А в Бангах уже холодные струи воздуха сжимали руки и заставляли четко в одну струю собирать мысли, планы и желания. Сюда уже подходила осень. И приходило время расчетов за летнюю леность и теплую расслабленность. Но ведь и Липушки существовали всюду, и на документах, и на картах. А Бангов давно уже не было. Они исчезли из государственного реестра много десятилетий назад. Сюда даже не успели подвести электрические столбы. И Таисия два часа шла по лесу по одной ей ведомой интуиции, как по несуществующей тропинке, сомневаясь в каждом следующем своем шаге, пока не дошла до узкой, холодной реки.

Деревни Банги нигде в документах не было. А вот население ее с каждым днем росло. По середине реки, не поднимая головы, в зеленом капюшоне сидел человек, похожий на лесного тролля. Из-под капюшона выглядывал длинный нос, и непонятно что своими длинными пальцами проделывал он в холодной воде.

— Здравствуй! — все равно обрадовалась ему Таисия.

— Ой, — зеленый тролль испугался унизительно, как может испугаться человек, которой много что претерпел в этой жизни и уже до конца не имеет уверенности, что имеет право на эту жизнь. А может быть, Таисия это сейчас все быстро додумала, потому что узнала в зеленом капюшоне своего давнего знакомого — Савелия Михайлова.

— Не холодно? — спросила она, ожидая, пока он суетливо и все-таки трусливо, что она снова с неприятным толчком в сердце отметила, выбирался навстречу ей из реки.

— А чего там холодно? — теперь он стоял рядом с ней и с неловким удивлением вглядывался в ее лицо, как человек, которому очень редко приходится встречать каких-то новых людей, а может быть, и людей вообще. — Это же наша река. Здесь у нас каждого ребенка крестили. А меня так крестили в апреле. Только лед сошел, бабка взяла меня на руки и понесла в реку крестить. Крепкая бабка была. Тогда в Бангах старики до ста лет доживали.

Теперь они уже как свои стояли вдвоем на берегу этой реки. Как будто только что сказали друг другу — вот наши предки пришли сюда триста лет назад, и мы с тобой одного корня, одного родового дерева.

«Сколько жизней может прожить человек…» — думала Таисия, когда они с Савелием след в след шли по долгой тропинке через опасное место, где река переходила в болото. Савелий Михайлов, вот этот заросший лесным мхом Савелий, испуганно прячущийся в зеленый капюшон, еще совсем недавно был летчиком. Он жил в Юрмале, и присылал оттуда в Банги матери посылки с бальзамами и коробками дорогих шоколадных конфет. Его открытками до сих пор была обклеена вся стена дома.

— Заходи, — Савелий открыл перед ней дверь. Замка не было. Да и зачем замок в деревне, где живут всего четверо человек, и все до тоскливого однообразия изучили друг друга.

Раз в неделю в Банги приезжала продовольственная лавка. Шофер несколько брезгливо останавливался в двух километрах от полуразвалившейся деревни, и невежливо ждал ее обитателей всего пол часа. Совсем недавно появилась эта машина с хлебом и колбасой на околице села. А все четверо жителей Банги уже жаловались, что магазин отсасывает карман.

— Отсасывает? — возмущался шофер. — Да эти оборванцы вообще ничего не берут.

— Вот тебе сто лат от волостной управы, — Таисия положила на стол специально отобранную новую бумажку. Это была самая легкая, счастливая и радостная ее собственная десятина. Десятина, которую не надо было прятать от случайного, чужого взгляда, за которой не надо было стесняться стыдиться, боясь унизить человека смертельно опасно возвысить себя. Эта десятина собиралась ею с тихой, заговорческой радостью. И очень легко и светло ложилась она именно на деревянные банговские столы.

Теперь надо было еще поговорить. Это чувствовала даже не Таисия, это чувствовал Савелий Михайлов. Из всех состояний, которые последние лет десять трясли его тело и душу, он вдруг нащупал самое правильное — искренность. И Таисия понимала, что он ждал этих денег — единственного возможного для него сейчас источника, но скорее бы умер, чем попросил бы ее и даже намекнул об этом. Одинаково летели их мысли. Поэтому Савелий Михайлов вдруг заговорил.

— Знаешь, когда у меня главные неприятности начались? Когда я потерял документы. Мы тогда жили с одним парнем, он тоже бывший летчик, на чьей-то даче в Юрмале. Меня жена выгнала, а он жениться не успел. Он был очень молодой, и все время хотел вернуться к родителям, каждую ночь говорил:

— Надо ехать в Ташкент…

А ведь смешно, многие русские тогда из Ташкента убегали. А он все свое — в Ташкент, в Ташкент… Там тепло, там столько фруктов, что нельзя умереть с голоду. А главное — родители у него там были. И вот ночью наш дом загорелся. Какой-то алкаш напился и сигарету не загасил. Мы сами выбежали, а документы все внутри остались. Надо было жить. Но не было денег для того, чтобы получить новый паспорт. И я пошел на лесопилку. Двенадцать часов работаешь, а двенадцать спишь — там же, в сарайчике. И тогда мне сказали, что в Юрмале живет жена одного миллионера, и ей нужен человек с образованием, чтобы присматривал за домом. Прям так и сказали – работа для тебя. Через три месяца приходи, попробуешь. И я стал думать об этой работе, как тот парень о Ташкенте. Я когда за гатором сидел, об этом думал. И засыпал с этой надеждой и просыпался. Вся моя жизнь тогда свелась к этой надежде. Я по секундам знал этот разговор, который у нас произойдет. Ведь она только скажет — и все — я вернусь в мир, я выкарабкуюсь из этого сарая. У меня силы уже кончались, и я понимал, что долго там работать не смогу. Люди все срывались, не выдерживали, никто там больше трех месяцев не смог оставаться. И вот наступило время идти на виллу. Я вымылся, побрился, хорошие брюки у одного парня выпросил. Я каждый шаг до этой виллы помню. Помню, как калитку открыл, как шел за охранником по дорожке, дорожка была выложена морской галькой. Знаете, стилистика такая была, испанская… Испанцы такие белые дома в своих колониях в Латинской Америке строили. Эта жена миллионера стояла на веранде. И знаешь, она даже не посмотрела на меня. Она просто сказала:

— Нет!

И так очень коротко, холодно удивилась, почему я сразу не развернулся и не ушел. А знаете, ведь она, может быть, тогда спасла мне жизнь. Если бы я не надеялся на ее слово, я бы эти три месяца на лесопилке не выдержал. Я даже и вернуться туда не смог. Вышел за калитку, и в чужих штанах так по улице в другую сторону и пошел. Так, можно сказать, до Банг и дошел…

Савелий Михайлов волновался от своего рассказа. И уходил от роли испуганного человечка, теперь он уже становился уверенным, радушным, даже хвастливым хозяином.

— Отец Алексий, а могут бомжи снова стать обычными людьми? — спрашивала Таисия священника.

— О, еще как могут, — улыбался отец Алексий так, как мог улыбаться только он. Обнимая человека и легко поднимая его до своего идеального аристократизма. —Приходят сюда, к храму, становятся у ограды на коленочки, и кричат: «Батюшка, спаси!» И поднимаются. Это человеку такое невозможно. А Богу все возможно.

И Савелий больше не хотел уже быть жалким побирушкой, живущим на чужие деньги. Ведь это была неправда. Потому что и лес, и река, и поле — здесь, в Бангах все принадлежало ему. Он расширялся здесь не только до огромных размеров, он прорастал в глубину, в глубину традиций своих прадедов, которые не боялись ничего бросить ради веры, и от этого он становился крепким и уверенным в себе.

Эта униженность в нем пройдет, — понимала Таисия, когда Савелий вел ее во двор, чтобы показать, чем на зиму набит его глубокий, выложенный угрюмыми серыми валунами погреб.

На огромной, тяжелой двери висел замок. Савелий не без труда раздвинул тяжелые створки. И Таисия с мягкой теплой травы шагнула на холодные, скользкие ступени. Вдоль стен на деревянных полках мерцали бесконечные, запыленные ряды стеклянных банок…

— Ой, забыл вам сказать, — Савелий несколько декоративно хлопнул ладонью по лбу. Ясно было, что в обычной жизни он так не делал, но в роли затворника, в которую он вдруг попал, как ему казалось, такой жест был вполне уместным. — К нам приходил один англичанин, — продолжал Савелий уже без всяких деклараций, уже как обычный разговор. — Он как будто очень старообрядчеством интересуется. И какие у нас колодцы спрашивал. Вот сюда в подвал со мной спускался. Говорит, что бочки у нас очень интересные. Необычные. Таких, понятно, в Англии нет. А я как старик-лесовик ему все поддакиваю. Но я же в авиационном училище учился. Я понимаю, что когда радар ставят, каждый овраг, каждую березку, каждый дом в деревне соседней на учет берут. Это государственной важности дело. Здесь каждая мелочь имеет значение. Думаю, он вот так — по кадушкам да по кадушкам — все леса здесь обошел...

Хотя кроме них с Савелием в подвале никого не было, Таисия могла поклясться, что где-то там, внизу на сером песчаном полу сидит огромная, холодная жаба, и может быть, не один десяток лет охраняет от скисания здесь кувшинчики с молоком. И где-то шуршат крысы, потому что без них этот средневековый погреб со старинной работы бочками и кадками и представить было невозможно. И все они по-своему, по-звериному подслушивают их разговор.

…Таисия никогда не жила в Бангах. Она родилась в имении, потом жила в бараке, потом — в сталинской квартире с высокими потолками. Но она закрывала дверь этой староверской избы так, как закрывают дверь только очень родного дома. И даже легкое чувство страха почувствовала она там, в глубине от мысли, что точно не знает, когда вернется туда и не знает, каким увидит этот дом. Может быть, она и не была нужна так этим людям, но они были нужны ей так, как будто это ее маленькой крестили в ледяном ручье, полностью, как и положено староверам, опуская в воду, без всякой боязни и только с бесстрашной надеждой на Бога. И совсем немыслим казался ей сейчас визит сюда этого мерзкого мальчишки — шпиона. Он не смел открывать эти двери, не смел ходить через этот бревенчатый мостик. Все, к чему здесь прикасалась его рука, становилось омерзительно противным.

Когда-то в Риге, в переполненном троллейбусе у нее вытащили кошелек. И когда троллейбус проезжал мимо остановки, там, за окном на ее глазах воровка теребила пухлое портмоне, выбрасывая на землю множество листочков из кожаных кармашков. И такую брезгливость вдруг почувствовала Таисия к этому распотрошенному кошельку. Ни к воровке, а именно к своему собственному кошельку, побывавшему в подлых, нечистых руках…

Теперь Таисии следовало передать сто лат для Светы. Это девочка жила уже год в опустевшем доме своих бабушки и дедушки. Она бежала из города, от своих родителей, потому что родители не разрешали ей оставить ребенка, а муж сразу ее бросил. И теперь она пряталась от мира в этом суровом староверском прадедовом доме.

Дверь в старый дом Светы была широко распахнута. Таисия знала негласное правило таких маленьких староверских деревень — если дверь прикрыта прутиком, то сядь у двери и дожидайся хозяев, а если дверь открыта, то заходи.

В бревенчатых сумрачных сенях она сразу увидела рассохшееся деревянное корыто, как будто эпоха цинка еще не коснулась этих мест. Но на кухне стоял маленький радиоприемник на батареях. Значит, здесь слушали музыку. Электричества не было — рядом с радиоприемником стояла большая керосиновая лампа. Таисия вошла дальше, в комнату — там посередине стояла детская кровать и в ней на зеленом, она бы сказала «солдатском», одеяле лежал маленький ребенок в пеленках. Над кроватью висела огромная икона Богородицы. Таисия ясно видела, что Богородица на ней сидит, держа в руках Младенца, и в то же время она могла поклясться, что видит Богородицу стоящей, и в руках она держит уже не Младенца, а протянув руку, закрывает маленького ребенка на зеленом одеяле.

В сенях раздались шаги, и на пороге комнаты появилась маленькая, худенькая девушка. В руках она держала ведра — обыкновенные, железные. Она была в том возрасте, когда рождение ребенка должно было сделать бархатистыми кожу и взгляд, и дать лицу какую-то временную, но особую красоту. Но лицо у нее было бледным, почти серым. Казалось — вся сила высосана из этого лица, из длинных, худых безвольных рук. Уже не важны были правильные черты — это лицо было некрасиво, и не известно было, вернется к этой девочке когда-нибудь красота или нет. Но в глазах ее не было сожаления, они не были повернуты назад, когда можно было еще решать, возьмет она на себя эту огромную тяжесть материнского одиночества или нет. И эта неповорачиваемость назад Таисии очень понравилась. Эти полгода жизни в скиту, где все — и вода из ручья, и стволы деревьев, наваленные во дворе, но еще не порубленные на дрова, и жидкий свет керосиновой лампы — все это вытягивало из нее жизнь. Но уже пройдя пол пути, она не жалела о своем выборе. И уже не по возрасту, а по силе подвига она поднималась вровень с Таисией, и еще выше — до уровня Матрены, которая в таком же холодном одиночестве жила на другом конце деревни, не прерывая почти не на час свою молитву.

— Через год меня в Ружене возьмут на учет по безработице — я буду получать пособие, — подняла девочка на нее свой твердый взгляд.

Это звучало, как надежда. Как большой план. Таисия понимала — это была мечта. Как обещание той жены миллионера, до исполнения которого считались дни, которое держало как ниточка. Когда-то давно Таисия шла на операцию, и попросила мужа принести ей в больницу виноград. Пока она терпела немыслимые для человека муки, когда уже отсекается полностью собственная воля, и ты думаешь, что с тобой можно делать все, что угодно, даже из гаснущего сознания она не упускала ниточку – когда все закончится, она раздавит во рту сочные, сладкие ягоды – такие огромные, прозрачные, что сквозь стенки будут просвечивать маленькие косточки. Когда ее привезли в палату, зеленая кисть лежала на тумбочке. Виноград был мелким, жестким и кислым. Но если бы не эта надежда, не эта ниточка, она бы, наверное, не перенесла все, что происходило с ней в операционной…

На другом краю Бангов Таисию ждала еще одна затворница. Таисии казалось всегда, что молитвенница Матрена с ее вязаными шапочками для детского дома, с бессменными Четьи Минеями в руках знает что-то важное, что давно уже потерял суетливый мир.

— А ты не бойся. Ангел-Хранитель тебя проводит, - говорила Матрена, поднимая свои давно уже потерявшие синеву, но по-прежнему наивно-прозрачные глаза. И говорила она с такой уверенностью, словно проводить и защитить Таисию должен какой-нибудь конкретный малец из соседней избы. — Ты проси Господа, проси Богородицу. Знаешь, сколько чудес я у них выпросила. Муж мой покойный напился допьяна. Хотел меня убить. Попросила я спасения у Богородицы. И подсказала Она мне, где спрятаться. Он по всему дому с топором бегал — а меня не нашел.

— А вы мужа простили? — спросила Таисия Матрену.

Затворница замолчала.

— Мне, конечно, давно уже умирать пора. И перед тобой вот даже стыдно — что я здесь задержалась. А ты теперь сюда за десять километров ходишь и деньги носишь. А ведь не молоденькая, не почтальон. Я знаешь, как думаю, старики умирают, когда сами Господа просят. А я не прошу. Я думаю, если умру — там, наверху, с дедом своим встречуся. Я как картину такую перед газами вижу — встречусь с ним, поздоровкаюсь. А на нем — беньжак, в котором он был, когда мы женилися. И он мне скажет — давай, старуха, снова жить вместе. А я не хочу. Я после первой его обиды жить с ним не хотела. Я даже Господа боялась помолить об этом. Все думала, как-то стороночкой, стороночкой, да разойдемся мы с ним по разные стороны. Нет, я Бога не гневила. Я развода не требовала. Просто думала, как-то нам лучше жить порознь. И знаешь, я и там после смерти с ним быть не хочу. Я его не жалею. Вот всех людей жалею, и робят этих из детского дома, и Савелия непутевого. И девку эту с мальцем. Всех люблю. А его — нет. И от того я, наверное, самая большая грешница на этой земле. Видишь, какая я гордая — обиде-то то моей сто лет, а я простить не могу. Сатана — он хорошо человека знает, он раз — и впился в твое сердце. А ты уже каменеешь, и он Господу тебя больше не отдает… Мой грех очень тяжелый. Мне с этим грехом никак не умереть. Ведь я старика своего терпела, терпела. А душой ненавидела. И всю жизнь, получается, эта червоточина во мне жила. Это как яблоко круглое, в руках ласковое — а внутри червивое… Я почему тебе это говорю, не хочу, чтобы ты неправду про меня думала. А другим людям про меня это знать и не надо. Другим и дела нет, что я здесь в лесу живу. Я и привета никому не передаю, и открытки не отправляю. Некому…

Таисия почувствовала себя разочарованной. Нет, не таких чудес она ждала от известной в волости затворницы и молитвенницы. Но потом подумала, что, наверное, та самая метафизическая сила Зла гнала ее пьяного мужа, это Зло ненавидело ее за бесконечные молитвы. Это Зло мстило ей за вывязанные для ребят из детского дома варежки и платки.

«Да, когда делаешь доброе, надо быть готовой, что зло будет мстить. Но это не значит ведь, что доброго лучше не делать. Нет, не так…» — думала Таисия, возвращаясь одна по лесу из Бангов. Мысленно она уже готовила себя к тому, что подписи против радара собраны, а значит, пора везти их в Ригу. А что там, в столице? Абсолютная неизвестность…

Глава 21. Дядя Сережа

Глава 21. Дядя Сережа

Заканчивалось бабье лето. По утрам небо над Яснопольем стало холодным и чистым. Только какой-то заблудившийся самолет оставлял на голубой ткани расплывчатые теплые следы…Таисия еще лежала под одеялом, а за открытым окном уже слышались петухи и скрип уключин на озере. Где-то там далеко в холодной утренней воде купались дети — они визжали до захлебывания восторгом в сердце. Еще не разжимая ресниц, Таисия предвкушала, как она сейчас босиком выйдет на крыльцо, спустится по прохладным, поскрипывающим ступеням, чувствуя каждую неровность рассохшегося дерева, а потом шагнет на землю и ступнями промокнет росу на траве.

Она еще стояла на верхней ступеньке, когда в самом конце аллеи в неясных клубах пыли показалась машина. Через несколько минут она уже ясно видела — это была машина Артура Гринберга. Артур проехал почетный круг перед крыльцом. Когда-то здесь была огромная клумба, и прежде чем подать бричку к подъезду, бородатый кучер-старообрядец всегда аккуратно объезжал этот цветник. Клумбы давно уже не было — а круг почета остался…

— Помните, вы меня за водой приглашали приехать… — Артур несколько смущенно выбрался из машины и доставал из багажника белую пластмассовую канистру. — Вот ехал мимо, и решил завернуть.

Машина, действительно, вся была покрыта пылью, как это обычно бывает после долгого путешествия по разбитым дорогам Липушской волости. Да, ездил, ездил — и вот случайно завернул… Только ботинки у него на ногах были совершенно новые, просто предательски новые, и Таисия смотрела на эти ботинки и сжимала губы, чтобы не улыбнуться.

— О, сколько же здесь столетий, — Артур уважительно похлопал по коре дуба, от старости покрывшегося серым мхом.

Дубы на аллее Яснополья не только уже седели от древности, не выдерживая тяжести столетий, огромные стволы стали распадаться на части, и беспомощно опускали ветки до самой земли.

— У нас же очень старое имение, — как бы извинялась за немощь этих деревьев Таисия. — До нас здесь было семь владельцев. Я только первых знаю — Войцеховские, Недбальские… Можно еще поискать на нашем старом кладбище. Там еще сохранились памятники — только имен почти не видно. А на одном памятнике выбито два сердца и одно — пронзенное стрелой. Говорят, сын хозяина имения всю жизнь прожил холостым, посвятил себя науке. И была у него какая-то несчастная любовь. Я как-то попробовала этот памятник от мха отчистить — и представляете, проступили буквы — Тадеуш Недбальский. Прямо как в стихотворении — «Вот стрелой пронзенное сердце и мое забытое имя».

— Пронзенные сердца, волшебная вода — ну вы здесь прямо как в сказке живете, — засмеялся Артур. Он помогал Таисии вытаскивать из колодезной глубины новенькое алюминиевое ведро. Их руки сталкивались, и от этого холодная вода расплескивалась на новенькие ботинки Артура и на босые ноги Таисии.

— Знаете, Артур, мы даже из Риги сюда за водой приезжали, — Таисия аккуратно, ковшиком переливала воду в белую канистру. — Нас после войны отсюда выслали, и мы даже вспоминать боялись, что у нас когда-то было имение. Но на Троицу мама — упрямая — всегда приезжала сюда. Мы шли с ней на холмы — там, где все липушские были расстреляны. И она, наплакавшись, брала меня за руку и упрямо вела сюда, к колодцу. В доме жили другие люди — работники интерната. Они с любопытством подсматривали за нами из-за занавесок, шушукались. А мама будто их и не видела. Она открывала крышку колодца, с грохотом опускала металлическую цепь, и протягивала мне ведро, полное воды. Говорила — пей, это твое наследство от отца и деда. И я пила эту воду, и такой вкус у нее был необычный, я и сейчас ее очень люблю — но такой вкусной, как в детстве она не была больше никогда.

— А я вырос прямо на берегу моря, — Артур плотно закручивал синюю крышку. Он на секунду нахмурился, и лоб его сложился в смешные складки. — Я с детства помню, как наши рыбаки с Колки шли в Ирбенский пролив — ловить камбалу. Это было как раз в такое время, как сейчас, лето переходило в осень. Задул западный ветер и выбросил их на отмель — с камбалой вместе. И я помню, как мой отец и все соседи пошли их спасать. Лодки разбило, но люди спаслись — они пришли к нам в дом, и принесли в благодарность камбалу. Мама ее жарила, а мужчины сушились у печи и радовались, что все живы. И мама тоже радовалась — и принесла нам на тарелке куски жареной рыбы. Знаете, Тая, вкус этой рыбы я до сих пор помню — как вы эту воду из колодца…

Артур нагнулся, поставил ведро на деревянную скамейку и внимательно, снизу вверх заглянул в глаза Таисии. Он снова удивился тому детскому, что было в ее лице.

— Тая, а не хотите поехать со мной в Курземе? — спросил он очень быстро и неуверенно. Он всю дорогу готовил эти слова, но боялся, что их не произнесет. Но вот он их произнес, и обрадовался. — Сейчас самое время для камбалы. Знаете, когда я в Ружене на рынке вижу, как женщины выбирают крупную рыбу, я всегда улыбаюсь. Потому что крупная — не самая вкусная. А самая вкусная камбала — золотистая. И для нее сейчас самое время. Нерест закончился в феврале, и начнется снова уже в феврале. А в сентябре рыба будет самая толстая, ее можно хранить всю зиму. У нас сейчас по побережью все рыбаки начинают сетями камбалу ловить. Поедемте — вы хоть на море посмотрите. Ведь Юрмала — это не море, это залив. Настоящего моря вы еще не видели…

Таисия кивнула головой. Не то чтобы она вот так сейчас же решила ехать на курземское побережье, просто она не могла обидеть Артура. Сейчас, этим удивительным утром здесь у колодца, это было бы невозможно.

На крыльцо вышел дядя Сережа. Он доброжелательно, и в то же время четко соблюдая невидимую дистанцию, как это умеют делать только старые русские, протянул Артуру руку. Таисия на секунду удивилась их сходству — оба такие высокие, подтянутые, сдержанные. Хотя природа этой сдержанности была разная. И на дяде Сереже чуть лучше сидел пиджак, галстук был чуть лучше повязан…

«Старые русские» — так называли себя в Латвии люди его круга. Русские, чьи отцы пошли на первую мировую войну прапорщиками. А потом воевали в северной армии Юденича капитанами. Русские, которые до войны учились в рижских и латгальских гимназиях, где преподавался закон Божий. Поэтому даже в советское время они продолжали ходить в церковь и приходили в храмы сейчас — пожилые дамы в элегантных шляпках и мужчины с тугими накрахмаленными воротничками. Они оставили в Сибири умерших родителей, сестер и братьев. Они стали очень осторожны и на десятилетия спрятали свои фотографии и письма, и воспоминания. Они и сейчас не торопились выйти из тени на свет. Потому что в большинстве своем были трагически одиноки и не знали, как может еще смениться власть и как еще изменится их судьба…

Когда машина Артура растворилась в облаках пыли на другом конце дубовой аллеи, дядя Сережа, нарушая свой семейный имидж молчальника, неожиданно с паузами и очень деликатно поглядывая на Таисию — не обижается ли она — заговорил:

— Видишь ли, Тая, когда я вернулся в Латвию из ссылки, я тоже долго не мог найти для себя подходящего человека. В Ригу много русских девушек после войны приехало из Пскова, из Новгорода. Но я очень хотел встретить человека из своего мира. И вот Бог послал мне Ольгу — она тогда с семьей из Шанхая вернулись. Я думал, что большего счастья мне в жизни уже не надо. Но вот моей Ольги больше нет. И я как пришел один в этот мир, так один из него и ухожу…

— Дядя Сережа, я не выйду больше замуж никогда… — Таисия, как всегда, говорила прямо. И от этого Сергею Андреевичу было с ней и легко, и трудно одновременно.

Он открыл дверь в свою комнату и предупредительно пропустил Таисию вперед. На дяди Сереженой половине дома лежала почти неразличимая печать времени. На первый взгляд она казалось обычной пылью. Но Таисия знала, что, стирая эту невидимую пыль, на самом деле только сдерешь драгоценную позолоту со старинных виньеток. Потому что дядя Сережа был редким чистюлей. И то, что лежало на мебели в его комнатах, вовсе не было каким-то следствием неубранности. Это была печаль, которую, не снимая, вот уже много лет нес на себе и он сам, и все его вещи.

Таисия особенно любила заглядывать в этот мир, где обстановка комнат счастливо избежала эпохи треугольных журнальных столиков, кресел нелепой неоновой окраски и ярко-желтых торшеров. Здесь даже портьеры мягко ложились на подоконник потертым плюшем, кисти их не путались, не отрывались и не торчали в стороны, потому что шились эти портьеры старыми мастерами еще тогда, когда такие кисти были естественным дыханием времени, а не декоративным ретро-украшением. Старинный диван был обит жесткой кожей, и высокая твердая спинка его завершалась белоснежными салфетками такого уровня накрахмаленности, что на них не только облокотиться, но даже прикоснуться головой было страшно.

За эти салфетки Таисия особенно уважала дядю Сережу — потому что знала, как тяжело было стирать, вытаскивая воду из колодца, а потом носить белье в тяжелых тазах, чтобы окончательно дополоскать, на берег озера.

Даже телевизор в комнате дяди Сережи можно было смело сдавать в антикварный магазин. Черно-белый экран давно уже пережил все рекорды долголетия. Но Сергей Андреевич почему-то упорно не хотел с ним расставаться и повторял: «А сломается — так и не буду другой покупать». И Таисия вспоминала, как однажды пришла помочь маме в моленную и застала там длиннобородого, упрямого старика. Уходя домой, он вдруг неожиданно схватил под мышку огромный, распухший фолиант Четьи-Миней:

— Все. Слава Богу, радиоприемник у меня, наконец, сломался, новый покупать не буду. Буду книги церковные читать.

— Мама, это он серьезно? — спросила Таисия, когда за чудаковатым стариком закрылась дверь.

— И не сомневайся — будет читать, — Акилина показала стопку потрепанных церковных книг на подоконнике. — Посмотри — им же не сотни лет. Они все перед войной были изданы. А уже живого места на обложке не осталось, и страницы рассыпаются — подумай только, сколько же раз люди их сначала до конца перечитывали…

Дядя Сережа одним только ему известным способом включил свой старенький телевизор. С черно-белого экрана улыбался американский мизантроп Джордж Сорос.

— Мой отец оказался в России в плену в первую мировую войну, — рассказывал Сорос. — До того, как уйти на фронт, он учился на юридическом факультете. Так что когда в России началась революция, он пошел работать следователем в питерское ЧК.

— О, ваш папа проходил юридическую практику в Петербурге? — восхищенно округлил глаза телеведущий.

— Что-что? Отец Сороса служил в ЧК? — заинтересовался дядя Сережа и прибавил громкости. Но российский тележурналист уже осмотрительно переводил разговор на другую тему.

— Да, Тая, интересная штука — судьба, — когда Сергей Андреевич успокоился, он присел на диван, приглашая ее облокотиться на те самые белоснежные салфетки. — Нас тоже должны были арестовать тогда, в 40-м. А арестовали только в 45-м. И за это время ты успела родиться. А потом все-таки за нами пришли…

В открытую дверь комнаты постучала Дина. Постучала она символически, ее пальцы еще весело барабанили по дереву, а голова, смешно обернутая белых махровым полотенцем, уже заглядывала в комнату. Дина возвращалась с озера. Такой счастливой ее давно не видели.

— Она стала такая, как все, — почти заговорчески думала Таисия, отправляя Дину в школу. Не просто в школу, а в лучшую в городе гимназию. И Акилина теперь каждое утро провожала Дину до порога, суетливо повторяя: «Ну, с Богом, ну, с Богом!», а затем торжественно перекрещивая Динин силуэт в конце аллеи.

Сергея Андреевича Дина еще немного стеснялась, еще не совсем принимала его за своего, поэтому в его половине дома бывала редко, и сейчас рассматривала все с любопытством, включая тяжелые портьеры, диван с белоснежными салфетками и черно-белый телевизор с улыбающимся Соросом.

— Дина, иди сюда, — обрадовалась Таисия. — Дядя Сережа рассказывает, как их увозили на Север. Послушай, это так интересно.

— Я уже говорил — это было в 45-м году, — откашлялся Сергей Андреевич. — Зима. Снег, мороз градусов сорок, и лесоповал. И там стоят бараки, четыре длинных барака. В каждом бараке семьи отгораживаются друг от друга занавесками.

— Нет, ты мне интереснее рассказывал — как вас высадили из поезда, там было чистое поле белое и вы пошли искать жилье…

— Да… Я помню, как нас выгрузили из вагонов. Ветер, пурга. Мороз. Мама завернула меня во все, что было можно — только нос оставила. Надо было добираться до какого-то жилья. А кто знает, где это жилье? С нами был охранник с винтовкой. Он и повел нас по глубокому снегу туда, на лесоповал, в бараки. Километров, наверное, двенадцать мы шли. Малышей везли на саночках. Около железной дороги стоял какой-то сарай. И некоторые семьи отказались идти. Сказали — мы не пойдем сейчас, мы переждем здесь пургу. И все, кто остались в том сарае, погибли. Они замерзли… А кто пошел за охранником — выжили. С нами шла моя двоюродная сестра Ольга, у нее было двое малышей. Одного Ольга несла на руках, а второго мы с мамой везли на саночках. Маленькому, наверное, месяцев шесть было, и он почти сразу умер. Он лежал там, в бараке и ему давали хлеб в марле пососать. А второй малыш, постарше, тайком вытаскивал у него эту марлю — сам пососет немножко и снова этой крошечке в ротик…

— Дина, а ты знаешь, что дядя Сережа потом ездил туда, в этот Сыктывкар? — Таисия уже чувствовала себя ответственной за этот рассказ, и она переживала сразу и за рассказчика и за слушательницу.

— Да, это было в 89-м году. Мне стал сниться один и тот же сон. Я вижу маму, и спрашиваю: «Где же ты живешь?». И она рукой показывает: «Там, наверху. Я там уже сорок лет живу». Потом, когда я проснулся и посчитал — оказалось, действительно, сорок лет со дня ее смерти прошло. И мне так захотелось поехать в Сыктывкар. Так потянуло… На самолете я лететь не могу, врачи не разрешают. А на поезде — на обратную дорогу билетов нельзя было взять… Но этот сон продолжал мне сниться, и жена говорит: «Поедем!» Вот так я вернулся в Сыктывкар. И знаешь, Дина — я встретил там друга, которого сорок лет не видел. Райкова Колю. Он коми по национальности.

— Вы в школе вместе учились? — Дина спрашивала вежливо, но она не понимала, почему должна сидеть здесь и выслушивать какую-то давнюю историю.

— Дина, ну какая школа на лесоповале? Дядя Сережа, расскажи, как вы там жили… — Таисии очень хотелось, чтобы Дина приняла сейчас эту семейную историю, которая так много для нее значила.

— Представляете, я захожу к Коле в комнату — а его инсульт разбил, он почти ничего не видит… — Сергей Андреевич уже не думал ни о Дине, ни о Таисии. Он просто говорил. – И мой лучший друг меня не узнает. Я спрашиваю: «Ты Извековых помнишь?» «Как же, — говорит, — помню Марию Константиновну». «А Сережу?» «Сережку еще лучше помню, это мой лучший друг. Мы с ним наган делали, он взорвался в печке, Сережке чуть в глаз не попало, и мне лицо обожгло». И вдруг он как будто что-то почувствовал, и как закричит: «Сережка, это ты?» Мы обнялись. Оба плачем. У нас же такая дружба была. Голод, хлебная карточка, триста грамм хлеба давали. Тяжелый хлеб, сырой, вместе с картошкой, жмыхом — там все смешано в этом хлебе. Триста граммов. Но мы в какой-нибудь огород залезем, морковку вытащим — и пополам разделим, чтобы не обманывать друг друга. Вот это был друг. Он говорит: «Сережка, если это ты, скажи что-нибудь по коми!» Я произнес: «Кыдз тэ олат? Как ты живешь?» Видите — за сорок лет я, оказывается, этот язык не забыл…

После смерти мамы, если бы не их семья, я бы, наверное, не выжил, я бы умер от голода. У Коли отец столяр был хороший, тоже коми. Пойдет куда-нибудь в магазин подхалтурить, какие-нибудь полки вбить — ему всегда хлеб или мясо дадут за работу. А еще он из этого магазина принесет муки — у него такие сапоги резиновые, большие — он украдет муки и в сапоги насыплет. И потом дома высыплет и такую тюрьку сделает. И я почти все время у них в доме проводил — и вот они как суп сварят, обязательно зовут: «Сережка, садись за компанию». И мне тарелочку супа. Это же большое дело в то время, Дина, тарелка супа…

— А там очень холодно было? — теперь уже Дина слушала очень внимательно.

— Зимой — очень. Первые два года мы жили на лесоповале. Мы с мамой ходили лес пилить. Снег по пояс, а мы протаптывали дорожку и пилили. Такие, знаешь, чурки двухметровые заготавливали. А потом их по речке сплавляли. Как же называлась эта река? Сысола, по-моему… Я помню, там был такой молодой человек — маленького роста, черноволосый, из Симферополя. Мороз под пятьдесят — а он бревна везет на санях, и к этим саням еще прицеп такой на веревках. И вот он эти бревна к бараку привез, лошадь вся в инее, вся белая. А у молодого человека из носа две огромные сосульки — до локтей. У него все лицо заморожено. И он махнул рукой на эти бревна, не стал их разгружать, и бегом в барак. И лошадь тоже на все плюнула и прямо с этими бревнами в конюшню побежала, — Сергей Андреевич хлопнул ладонью по белоснежному подлокотнику и громко, по-детски засмеялся. — И еще один раз этому парню посылку из Крыма прислали. Яблоки. А я, мальчик, рядом стою — ему неудобно, он мне кусочек яблока отрезал. Вот этого я никогда не забуду — как он меня угостил.

— А что? Там больше выживали или умирали? — прямо спросила Дина.

— Выживали… Старались выжить… Суп какой-то варили — хотя мяса совсем не было. Я утром хлеба корку отломаю, и целый день эту корочку ем до вечера. А вечером уже такой голодный, что через пол ода уже позвонок свой прощупывал через живот. Один раз ночью я спал, вдруг чувствую страшную боль — я кричу: «Мама!» Она лампу зажгла — а у меня крыса вот здесь, — Сергей Андреевич показал на ухо, – вот здесь висит. Мама ее дергает. А крыса не поддается. Она же тоже голодная. Вот видите — кусочек уха эта крыса мне оторвала тогда…

— Какой ужас! А оттуда можно было убежать? Эти бараки как-то охраняли? — Дина уже сыпала вопросами.

— Нет, куда же ты убежишь, если у тебя нет документов. У тебя только справка, а документы отобраны. И если ты далее 25 километров от барака уходишь — все, это побег… И вот что интересно, Дина — там недалеко от нашего барака такая возвышенность была, и на ней тоже какие-то высланные люди жили. Но их, видимо, привезли раньше нас. И были на этой возвышенности два каких-то чудака. Они самолет строили. Хотели улететь оттуда на самолете. Помню — пропеллер, крылья делали, чтобы взлететь. И все дети из бараков бегали на их работу смотреть. На лесоповале очень разные люди были собраны. Были священники, учителя, даже две эсерки — такие странные дамы. Все обращались друг к другу по имени-отчеству. Вечером даже на скрипке играли — представляешь, наша Оля взяла с собой скрипку. Мы тоже в Яснополье когда собирались, нам только сказали: «Берите с собой 20 килограммов вещей». А мы не знали — много это или мало. Мы прямо здесь, в этой комнате чемоданы складывали. Я на себя три майки натянул… Там был латыш, солдат, который нас арестовывал. Так он не выдержал, говорит: «Мамаша, не сходите с ума, берите с собой теплые вещи».

Мы на лесоповале прожили два года, а потом мама как-то сразу заболела туберкулезом. Ей климат не подошел. Она была такая худенькая, кожа у нее от болезни стала почти прозрачная… И нам разрешили переехать в Сыктывкар. Мы перебрались вначале на Береговую улицу — там не комната даже была, а печка. Какой-то столяр ее досками отгородил, и мы жили там, как в собачьей конуре. А потом уже на улице Ленина нам дали целую комнату, метров четырнадцать. Я ведь уже говорил — Олин малыш умер еще там, на лесоповале, и нас в этой комнате было четверо. Мама должна была работать, иначе пенсию по инвалидности не платили. Она заплатки на старые мешки ставила, чтобы из них картошка не высыпалась. И ей надо было сделать сто мешков за месяц. Ей эти мешки на дом приносили. И, представь. Дина, мне мама сшила брюки из мешковины, и пиджак тоже из мешка сшила. И я в этом костюме пошел первого сентября в школу. Я очень боялся, потому что никогда не учился в советской школе — я учился в Руженской гимназии, у нас учебники были еще дореволюционные. Мама мне говорила: «Не бойся, чуть что — обращайся к учительнице, она тебе поможет». И вот вхожу я в класс, а учительница говорит: «Дети, посмотрите на этого мальчика. Он выслан из Латвии. Это враг народа»… В Сыктывкаре церкви не было, и чтобы одноклассники не видели и не смеялись, я мысленно говорил: «Господи, дай мне немножко сил. Немножко сил все это вытерпеть». И тогда Господь послал мне такого друга, как Коля Райков…

— Дядя Сережа, помнишь, ты рассказывал, как бабушку похоронили — прямо в воде…

— Это было уже в 49-м году. Однажды к нам домой пришел мой одноклассник Дима. Мама уже тогда с кровати почти не вставала. Этот мальчик рассказывает: «У меня мама год назад умерла. Могилу вырыли, а земля глинистая, гроб опустили — а в яму вода набралась. Прямо в воду опускали этот гроб». Когда он ушел, мама позвала меня к себе, поцеловала и шепчет: «Сереженька, не дай Бог, лечь вот так, в воду». И вот в марте мама умерла. Мы с Олей на санки гроб положили — дядя Вася, отец моего друга Коли, специально сделал гроб для мамы. И повезли мы эти сани. И там тоже не земля, а глина, и воды тоже почти половина ямы. И вот маму опускали в эту воду. Я как вспомню…Я бы бросился туда и сам бы эту воду руками вычерпывал. Просто как вспомню этот звук — буль, буль… — Сергей Андреевич зажмурил глаза, и на его выцветших ресницах проступили слезы. Таисия и Дина тоже плакали.

— Мама никогда не жаловалась на болезнь. Я только слышу — кашляет, кашляет. Если б ей не привозили эти мешки из-под картошки — но их надо было зашивать, они были грязными. Пыль эта… Она в больнице лежала, из больницы я привез ее на саночках. У нее уже беспамятство началось, бред. Ей казалось, что березы летают. Я рядом сидел, смотрел. Потом заснул, и меня Оля будит: «Мама умерла». А мы ее вечером овсянкой немножко кормили — и у нее около рта пшено прилипло. И вот так она лежит мертвая…Оля пошла на карточку хлеб брать, а я плачу и на маму смотрю. И вижу — она вот так глаза открывает, и поднимается. Посмотрела на меня с жалостью — я, видимо, переживал очень сильно — и опять легла, и руки сложила. Дверь открылась, входит Ольга. Я ей рассказываю. Она говорит: «Не может быть, тебе все показалось…»

В 89-м году, когда я вернулся в Сыктывкар, сразу пошел на кладбище. А там огромное поле до самого горизонта, и только холмики. Ни памятников, ни крестов. И сколько там русских людей лежит, и никто не знает их имен… Я подошел к самой крайней могилке, могилка такая старая — видно, никто за ней не ухаживает. Положил цветы. Встал на колени и кричу на все кладбище: «Мама, ты видишь, что я к тебе приехал!» Вся душа моя повернулась — видит… С этого кладбища я вернулся уже с такими силами, это до сих пор меня греет. И знаешь – поезд тогда так быстро пришел, через два часа. И мы очень быстро, хорошо до Риги доехали…

Все молчали. И вдруг Сергей Андреевич улыбнулся:

— А я вам еще не рассказал, как я с чайником ходил. Мама была слабенькая, идти никуда не может. Даст мне денег, чтобы я шел за супом. И я иду с чайником — огромным таким, наверное, где-то пятилитровым. Там было такое здание — вечером оно считалось рестораном, а днем там щи хорошие варили. Прошу у поварихи три порции. Она видит, что я худенький, голодный, и наливает мне полный чайник. А у меня нет сил его поднять. И я его тогда зажимал этот чайник между ног и нес. Кипяток в чайнике булькает, и то на штанину, то на ногу проливается. По дороге шли какие-то молодые женщины или девушки, вначале они смеялись надо мной, а потом помогали нести этот суп…

Теперь уже смеялась Дина:

— А там, в Сыктывкаре вам какая-нибудь девочка нравилась?

— Ну что ты, Диночка… Я ни о чем не думал, кроме голода. За шесть кварталов от школы был хлебокомбинат, там хлеб пекли. И вот на лошади хлеб везут по магазинам. Так ты за шесть кварталов запах этого хлеба чувствуешь. Идешь за этим ящиком с хлебом и вдыхаешь этот аромат. А рядом с повозкой охранник с ружьем на всякий случай. И вот потом даже минуту вспоминаешь, как этот хлеб провозили... В первый день, когда мы переехали с лесоповала в Сыктывкар, мама отвела нас всех в столовую покушать. И каждому взяла по тарелке супа. Мы сели за стол, и я вдруг взял и зачем-то насыпал в тарелку перца. Мама не заметила, а Ольга чуть сознание от ужаса не потеряла, и моя интеллигентнейшая сестра шепчет: «Не съешь – убью!» У меня на глазах слезы, а я ем. И когда мы в 89-м году снова приехали в Сыктывкар, я предложил жене: «Давай зайдем в этот ресторан». Заходим, и я как увидел этот стол, сразу слезы чувствую в глазах. Сразу вспомнилось, как мы сидели вокруг стола, и все еще были живы…

— А когда вы в Ригу вернулись из ссылки? — спросила Дина.

— В 53-м году. Тогда только молодежи разрешили возвращаться. А Ольга с сыном остались. Я ехал в том же поезде, в котором увозили на Север нашу семью. Только окна были теперь открыты, и я возвращался один… Вышел в Риге на перрон. И ахнул — сколько вокруг голубей. Голубей на Севере вообще нет. Там воробьев много, когда мороз, градусов сорок, воробьи в печную трубу собираются, там тепло, и они сидят там — и не поймешь, скворец это или воробей — все черные, в саже, и сидят в трубе. А стоит воробью подняться, только крылья расправит — и упал, и замерз, и все… А в Риге было столько голубей, одни голуби…

Сергей Андреевич посмотрел на своих слушательниц — они сидели грустные и какие-то растерянные. И тогда он со свойственным тактом перевел тему:

— А знаете, что меня еще поразило в Латвии? Здесь ботинки носили на толстой подошве. Видимо, такая мода была в Париже… Когда я первый раз увидел человека в таких ботинках, я за ним два квартала шел — думал, может быть, это клоун, может быть, он из цирка…

— Знаешь, Тая, — дядя Сережа внимательно посмотрел на Таисию. — Мне ведь недавно еще раз мама приснилась. Как будто она собирается на вокзал. И говорит: «Сынок, бедный, как ты всю жизнь мучался». Погладила меня по голове, как в детстве. А потом говорит: «Все, мы спешим, скоро поезд. Володя и Ольга поедут со мной. А ты здесь останься». Она взяла чемодан, и они ушли. А я остался…

Услышав последние слова, Таисия в глубине души обрадовалась. Потому что последнее время ее очень пугала бледность, которая появилась у дяди Сережи. Все чаще он бессильно лежал на диване. И чувствовалось, что идеальный порядок в комнате он несет уже как подвиг. «Хорошо, он еще поживет», — как заговорщица, подумала Таисия.

Она знала, что православие учит не верить снам. И не раз объясняла это себе и своим знакомым. Но у нее самой был сон, который с какой-то непонятной периодичностью возвращался к ней снова и снова. В этом сне она ехала на автобусе в Эстонию. И где-то у самой границы, на автобусной станции экскурсовод приглашал ее в какой-то необычный средневековый замок. «Я вам как историку скажу — вы увидите то, о чем мечтали всю жизнь. Это настоящее Средневековье, настоящие гобелены, фрески, фарфор». Экскурсовод вел ее по лестнице, но распахнув дверь, они вдруг оказывались в поле. На левой стороне тянулось старинное католическое кладбище, на правой —протестантское. Показывая на узкую тропинку, экскурсовод говорила: «А вы идите туда, вот там самое главное, самое старинное и настоящее». И она шла по этой тропинке. И оттуда, со стороны горизонта в голубоватом свете поднималось кладбище — не холмиками, а монументальными гранитными плитами и огромными крестами над ними. Плиты были синие, мраморные, и на каждой из них церковно-славянскими буквами выпукло обозначались имена. И голос экскурсовода: «Здесь все твое, здесь ты найдешь всех своих. Здесь твоя сестра, и бабушка, здесь все твои».

Потом этот сон приходил снова — но начинался он уже иначе. Она приходила во дворец культуры ВЭФ, и там в полукруглых галереях висели искаженные аллегории Бронзино, апокрифичные фрески Джотто, хищные профили флорентийцев — чего по определению в заводском доме культуры быть не могло. Но голос экскурсовода звал ее дальше, обещая показать главное — и она снова выходила на это поле, и снова шла к этому древлеправославному кладбищу с огромными восьмиконечными крестами. Шла — и никак не могла дойти. А когда доходила — то снова видела на гранитных плитах огромные старославянские буквы.

И сон приходил снова. Но на это поле она теперь попадала уже из храма. В храме было два зала, в одном служил отец Алексий. А в другом пел старообрядческий хор. И душа Таисии разрывалась между этими залами. Она боялась обидеть отца Алексия, но вся тянулась к пению, которое доносилось из староверского зала. И снова эта тропинка, и снова по сторонам остаются католики и лютеране, а там, впереди — главное, до которого она все никак не может дойти…

В комнату вошла Акилина. Она принесла свой, по-особому заваренный чай. Дядя Сережа сел за старое пианино, он набрал несколько аккордов, и они засмеялись, потому что с этой мелодией было связано что-то из их гимназического детства. И еще над чем-то они шутили, что было совсем непонятно Таисии. Что она должна была, наверное, впитать и передать другому поколению тех, кто соберется за этим круглым столом, под этой желтой лампой. Но никогда передать, по-видимому, не сможет, потому что была силой оторвана от этой лампы и от этого мира с его особыми мелодиями, шутками, словами…

Глава 22. Свидание

Глава 22. Свидание

Дина и Тим Уоркер встретились у старинных городских часов. На улице, которая, наверное, одна в городе сохранилась такой, какой она была до войны и еще раньше. Поэтому новые хозяева магазинов с удовольствием вешали на двери старинные колокольчики. И за каждым посетителем, даже если это был абсолютно безденежный, но очень любопытный руженец, звучала радостная колокольная трель. Она уходила вдаль до самого конца улицы, утыкаясь в староверскую моленную, откуда не только самый огромный, но самый важный колокол в Прибалтике величественно одобрял крошечные колокольчики:

— Да, мы старообрядцы, торгуем.

Так хороша и притягательна была эта улица, что даже цены в кафе здесь заламывали совершенно немыслимые, которые никак нельзя было оправдать ни витражами Венеции на стенах, ни итальянской пиццей, расписанной в тесненных бархатом меню на шести языках.

Пекло солнце. Англичанин ждал Дину уже минут пятнадцать. Он стоял к ней спиной, и когда она позвала его — «Тим!» — испуганно оглянулся. Он снова был в джинсах с этим ковбойским поясом, и рубашка на нем тоже была в клеточку, но какая-то другая. И все-таки он был очень аристократичен. Дина заметила, что волосы у него были уложены гелем, и было видно, что он очень старался перед этой встречей. Светило солнце, и она увидела рыжину в его волосах. Он стоял прямо, очень прямо. И от него уже знакомо пахло все тем же одеколоном. И, конечно же, это был англичанин, как она его себе представляла, это был настоящий англичанин. Он держался очень настороженно, и от этого Дина смутилась. Он заметил это смущение и немножко оттаял. На лице его даже появилась какая-то жалость к ее почти детскому смущению. Как будто что-то отпустило его в тот момент, то «что-то», которое Дина не понимала, но которое чувствовала, и это «что-то» ее беспокоило.

Они пошли в самое дорогое в городе итальянское кафе. Она, как хозяйка города, шла немножко впереди — занимать столик. И даже не видя его, поняла, что он чувствует гордость от того, что такая красивая девушка идет с ним, что у нее такие блестящие, густые волосы, что она так выглядит. Все новое было на ней в эту встречу. Новое платье, новый пиджак, новая сумочка. И она знала, что все это прекрасно.

Им достался самый красивый столик, самый лучший. Он стоял в уголке и был почти закрыт от окружающих. Они сели не напротив друг друга, а почти рядом. И оба почувствовали очень сильный уровень притяжения, потому что между ними остался только один угол стола. И это притяжение заставляло их сесть ближе. И когда они оказались почти рядом, он радостно засмеялся и стал поправлять прическу.

Пришла официантка. Англичанин просто взял кофе, а Дина долго спорила с ней о пирожных.

— Медовое, — предлагала официантка.

— Хорошо, медовое, — соглашалась Дина.

— Но медовые пирожные есть разные, — почти издевательски философствовала официантка.

— Хорошо, давайте любое, — миролюбствовала Дина

Но официантка все не отставала. Наверное, кто-то утром ей испортил настроение.

Англичанин с интересом слушал их разговор. И Дина стопроцентно почувствовала, что он хорошо их понимает. А ведь он говорил, что не знает русский.

Официантка ушла. Дина и англичанин молчали. Как будто их разделял не угол, а бесконечная полированная поверхность стола. За столом повисла неловкая пауза.

— Дина, а Вы одна тогда приходили в поликлинику? — неожиданно спросил он ее на латышском.

— Нет, — покачала она головой.

— Вы были с Таисией Извековой? Она ваша знакомая? — его голос стал напряженнее, но еще сохранял какую-то надежду.

— Нет, это моя мама, — ответила она, удивляясь, что он говорит о таких пустяках.

— Понятно, — сказал он. И она удивилась разочарованию, которое промелькнуло на его лице и как будто к ней совершенно не относилось, но тогда что это было?

Принесли пирожные. Их разговор стал сумбурным, ожесточенным и почти сумасшедшим.

Она говорила о том, что Англия, наверное, избавляется от американского влияния.

— Я вижу это по фильмам.

И он возмутился:

- Никаких антиамериканских тенденций в Англии нет. Какие фильмы Вы имеете в виду? Все это ерунда и бред. Англия целиком и полностью расположена к Америке.

Они сумбурно заговорили о русских митингах в Риге. Она возмущалась, что их не показывают по CNN.

— Да русским тут вообще нечего возмущаться, потому что Латвия пережила этот кошмарный, жуткий коммунизм, А это все русские.

Дина возмутилась:

— Коммунисты — это не русские. Латыши сами помогали делать революцию. Это все не так однозначно, все сложно. А Карл Маркс вообще выродок, и коммунизм — западная теория.

Теперь возмутился англичанин:

— Карл Маркс — умнейший человек.

— Он не может быть умнейшим человеком, судя по той жизни, которую вел вместе с Фридрихом Энгельсом. Когда не понятно было, чьи там жены и чьи дети… — парировала Дина, насколько ей позволял ее слабенький английский.

— Русские — вообще жуткие люди. И ваш Достоевский — сумасшедший, — кричал он.

— Нет, — разозлилась Дина. — Достоевский был болен, но жил по Божьему закону. Он жил по десяти заповедям. По этим десяти заповедям мы, русские, проверяем свою жизнь, а вы уже нет!

Они ссорились и кричали на все кафе. Кафе было пустым, но их громкие голоса доходили, наверное, до самых уголков кухни. И, наверное, эта бессовестная рыжая официантка с поварами хохотали над их разговором… Но Дине было все равно. Она не знала, почему кричит Тим. Но она кричала только потому, что это был ее человек, совершенно ее человек, но всего сознание было сознанием ее врага. Она понимала, что для него это принципиально важно. Также важно, как и для нее. Он ненавидит Россию и русских, он ненавидит ее, Динин, мир. Они — враги. Она вообще-то была готова не думать об этом, она была согласна это игнорировать. Но в нем эта ненависть к русским была главным. Все его сознание, весь его мозг был этим забит. Как ее мозг был забит другим. Они были настоящие, стопроцентные враги. Невозможно было представить людей, которые больше подходили друг другу, чем он и она. Но они были самые настоящие, принципиальные враги, враги до смерти. И от этого ей стало очень больно. У нее долго еще оставалась какая-то крошечная надежда его переубедить, и в то же время она понимала, что его нельзя переубедить, также как и ее саму. Наверное, в этом была причина, которая мешала им продолжить знакомство. Вот, наверное, что его расстроило, что все изменило…

— You don’t understand nothing! — кричал он. — Ты не понимаешь ничего!

— I all understand! — кричала она. — Я все поняла!

И опустила голову на руки, скрещенные на столе. Но ничего нельзя было сделать. Это был ее человек. И она понимала, что больше его не увидит.

Наконец, он вскочил и спросил, сколько стоит кофе — ему надо идти. Дина махнула рукой. Ей было больно.

— It`s okay. You can go… Можешь идти…

Его как будто молнией поразила от величественно движения ее маленькой руки и этих слов. Может быть, так говорила королева. Он опустил плечи. Наклонил над ней свое лицо и сказал почти без акцента на русском:

— Спасибо за проведенное время. Надеюсь, Вы насладитесь этим пирожным. Bye! - и заглянул как будто в самые глаза. И вышел. Его силуэт был виден еще на солнце. Дина допила горький кофе. Вышла из кафе. И когда за спиной прощально зазвенел колокольчик, она заплакала. Не только в кафе, но и на улице никого не было этот миг. Наверное, Господь, пожалел ее стыд и боль и закрыл от всех невидимым покровом.

Она все понимала про этого человека. Она все понимала про эту смесь английского и латышского, и про, как оказалось, прекрасное знание русского языка. И про эту ненависть к русскому миру, которая была втиснута в его голову как файл, который невозможно исправить, которому можно только подчиняться, и только ради которого ему, может быть, необходимо жить. Как опасный убийца бродил он с этим файлом по улицам их беззащитного староверского города. Он бродил по проселочным дорогам, удивлялся моленным, похожим на мечети и, наверное, обходил огромные двухметровые деревянные Кресты. Он был очень опасным, этот человек из другого мира. Но это был ее человек. И все главное в нем было выше этой ненависти, этой заданности, которая сформировалась в каких-то закрытых школах. Она любила его. Она желала ему всего самого лучшего. Она хотела закрыть его от любой беды. И поэтому она решила скрыть его. От всех, даже от самых близких. Потому что, что бы ни было, и как бы ни равны были силы, но он нуждался в защите, в ее защите.

Глава 23. Слежка

Глава 23. Слежка

Первыми в Ружене просыпались моленные, соборы, костелы и кирхи. Только потом начинали петь птицы. А затем почтальоны садились на велосипеды и везли руженскую газету в самые дальние деревни и хутора. Белые листы со свежей типографской краской заталкивали в ржавые почтовые ящики на обочине дороги рядом с бидонами только что надоенного молока. Потом эти газеты ложились на деревянные столы, покрытые выцветшей клеенкой, их брали с собой в поле, и по вечерам обсуждали на скамейке.

В каждом номере Артур Гринберг писал о радаре. Теперь уже весь район говорил о «TPS-117». И маленькую газету воспринимали как смелый партизанский листок в тылу врага — а ты записался в добровольцы?... В редакцию пошли конверты с подписями протеста.

Потом почему-то появилось мнение, что прятать свою подпись в конверте трусовато, и, бросив картошку, сено и скотину, многие садились на рейсовый автобус, и ехали прямо в редакцию. Один за другим необычные посетители шли по некрашеному редакционному коридору, толкались в одну, вторую дверь, пока не находили секретаршу, и протягивали ей свой листочек с подписью почему-то с каким-то особенным, заговорщицким видом. За неделю против радара подписалось несколько тысяч человек…

Рано утром, в понедельник в кабинете главного редактора «Руженского Вестника» появился полковник министерства обороны Янис Клявиньш. Он был не в форме, а в цивильным светлом костюме, который, видимо, не носил уже несколько лет, и оттого дорогой когда-то пиджак заметно вышел из моды. Густые седые волосы на голове полковника были подстрижены «ежиком» — точь в точь как у довоенного президента Латвии Карлиса Улманиса. И это тоже не соответствовало моде. За последний год политический курс страны кардинально изменился — этнократическая модель сменилась на атлантическую. И Улманис уже не считался благодетелем латышского народа, а был как бы больше деспотом и узурпатором…

— Какие люди! — Артур страшно обрадовался полковнику с его немодным костюмом и «ежиком». Они выросли на одном побережье и даже в одном рыбацком поселке. Оба в детстве таскали весла за отцами, почти одновременно поступили в военное училище и опять почти одновременно оба вернулись в Латвию. А Янис еще воевал в Афганистане, и Артур этим гордился.

— А помнишь, как мы на баркасе тонули? — он расчищал для друга кресло с газетами. — Отошли на километр в море, и заглох мотор.

— А твоя сестра стояла на берегу…

— Да, она видела, что баркас то поднимается, то падает. Она думала каждый раз, что мы больше не всплывем. Она на коленях тогда кричала: «Господи, спаси их!»

— И ведь мотор завелся. Вот как ты сегодня объясняешь, почему он завелся?

— Не знаю, я и сегодня в церковь не хожу, — засмеялся Артур. — А я вот собираюсь на Колку за камбалой. Ты хоть помнишь еще, что камбала вот-вот пойдет? Может, вместе махнем?

— Что ты, мне в Курземе не выбраться, — полковник замахал руками. — У меня в Риге столько работы!

«Но сюда-то ты выбрался, — подумал Артур. — И если в девять утра ты в Ружене, значит, из Риги выехал в пять. Зачем?…»

— Пойдем в парк. Покурим, воздухом подышим, — полковник выразительно кивнул на дверь.

В парке было по-утреннему пусто. Только что отзвенел колокол православного собора. Почти подметая длинными юбками церковный двор в дверях храма скрылись несколько опаздывающих старух. И даже стриженные наголо бывшие заключенные, которые здесь по утрам вымогали милостыню, куда-то исчезли. Может, тоже пошли на службу?

Курземские земляки курили у памятника советскому воину — крепенькому, коренастому, с каской на голове и в развевающейся каменной плащ-палатке. В Риге такие памятники давно снесли, а здесь он стоял условно замаскированный зелеными деревьями. Зимой памятник покрывался снегом, и городские власти делали вид, что они его не видят.

— Ну, как ты теперь служишь в новой армии? — затягивался сигаретой Артур.

— Отлично, — полковник, прикуривая, непроницаемо закрыл пламя руками — афганская привычка. Артур не видел лица друга, и поэтому не понял — серьезно тот говорит или так.

Полковник выпрямился, лицо его было серьезным:

— К нам в министерство недавно приезжали англичане. Когда они узнали, что я в 88-м командовал операцией на перевале — ну той, за которую мне потом орден Красной звезды дали — они так поразились, целый час меня расспрашивали. Оказывается, в начале двадцатого века англичанам на том перевале не удалось прорвать блокаду. Как раз в том афганском округе. У них не вышло. Из-за этого Англии тогда и пришлось уйти из Афганистана.

«Ну что же ты тянешь… Ведь ты зачем-то важным приехал», — мысленно торопил его Артур.

— Конечно, англичане — это ерунда, — полковник как будто отвечал на его мысли. — Вся проблема в твоем радаре… Видишь ли – у нас в министерстве на тебя завели дело. Я сам держал в руках документы. Это серьезно. Ты свой выбор сделал, я тебя не уговариваю отступить. Просто хочу, чтобы ты знал, какая ситуация. А ты сам решай…

— Дело только на меня? — быстро спросил Артур.

— А еще на кого? Ты же здесь считаешься главным зачинщиком, — полковник не совсем понял вопрос.

— Да, конечно, я зачинщик, — с каким-то облегчением согласился Артур. Ему показалось, что сейчас он каким-то образом отодвигает Таисию от опасности. А она для него давно уже стояла в центре его жизни больше, чем он сам.

Но Клявиньш услышал в словах друга упрек.

— Я в этом министерстве долго не задержусь, — теперь он почти оправдывался. — Вот подучатся ребята в Брюсселе, в Вашингтоне, и таких, как я, быстро выгонят на пенсию. У нас в министерстве сейчас уже в каждом кабинете сидят американцы и англичане. Мы ни в Евросоюз, ни в НАТО еще не вступили, а нами уже управляет сахиб из Вашингтона…

Они долго еще топтались вокруг памятника, вытаскивали из пачки новые сигареты, снова прикуривали, говорили о каких-то пустяках. Говорили о чем угодно, но только не о том, как рисковал сейчас Артур, выступая против радара, и как рисковал полковник Клявиньш, приехав сюда, к Артуру. Как он собирался в Ружену целую неделю — каждый день, засыпая вечером, он предупреждал шофера и жену, а утром отменял поездку и шел в министерство. Такое уже было в его жизни — целый год он ходил на работу мимо православного храма, а однажды утром, опаздывая на важное совещание, вдруг свернул в церковный дворик, поднялся по ступеням, зашел в храм и принял крещение. На работу он в тот день не пошел вообще, и самое удивительное — что его отсутствие почему-то никто не заметил. И сейчас, прощаясь с Артуром, он снова надеялся на чудо — на то, что этой его поездки в Ружену никто не заметит…

Пора было возвращаться в редакцию. Толкая тяжелую дверь с табличкой «Руженский Вестник», Артур оглянулся. На улице никого не было. Но утром ему показалось, что где-то в парке мелькнул уже знакомый белый картуз. «Да, если в министерстве обороны открыли дело, то, конечно, могут следить», — придавленный этими мыслями, еще больше сутулясь, он медленно поднимался по прокуренной лестнице. В кабинете его снова потянуло к окну — нет, на улице никого не было. «Может быть, показалось. Может быть, не следят», — подумал Артур. И он сам удивился той острой радости, которую почувствовал от этой мысли. Насколько же все-таки давила его эта реальная или привидевшаяся ему слежка.

…Человек в белом картузе уже несколько часов сидел на скамейке в одной из боковых аллей парка. От случайных прохожих его закрывала круглая газетная тумба чуть ли не царских времен. Но сквозь ветки шиповника отсюда, со скамейки прекрасно просматривалась входная дверь в редакцию и окно кабинета Артура Гринберга. Андрей Леонидович Дрозд посмотрел на часы. Одиннадцать…

Раньше Дрозд работал в Старой Риге. На дверях его конторы была прибита табличка «Латвстройпроммост». Некоторые прохожие покупались на эту вывеску, и заходили в дверь. Там они видели то, что и положено в любом уважающем себя советском учреждении — деревянные столы с тумбами, кофе в белых кружках с цветочками, седую старушку за бесшумной электрической машинкой. Посетителей деликатно выпроваживали. А когда за ними закрывалась дверь, контора громко хохотала. Потому что на самом деле все они были сотрудниками особого подразделения МВД, так называемой «тайной милиции». Они не носили форму, не имели табельного оружия, и даже зарплату кассир из министерства выплачивала им прямо на рабочих местах. Они были блестящими «сыскарями». Особенно та седая старушка.

Утром, когда огромная стрелка часов на сумрачной башне святого Петра подходила к одиннадцати, рядом с конторой «тайной милиции» открывалось кафе. Кафе называлось «13 стульев». Стульев было, наверное, намного больше, но вечером в это кафе все равно было не попасть. Туристы пили здесь рижский бальзам, а рижане — коньяк. И каждое утро в одиннадцать часов бармен Язеп корректно подвигал Дрозду ритуальный бокал. Андрей Леонидович несколько томительных минут согревал стекло в руках, и только тогда подносил обжигающий напиток к губам. Он представил сейчас эту сладостную утреннюю картину так ярко, что даже зажмурился от удовольствия. Но эти радостные утренние мысли по неуловимой логике переходили к самому неприятному. Несколько недель назад врач заявил Дрозду, что пить ему нельзя. Вообще. Сахарный диабет. Надо было срочно идти в поликлинику, проходить дополнительное обследование, но здесь на него свалилась эта важная командировка в Ружену.

Андрею Леонидовичу понравился этот тихий, размеренный город. Со свойственной ему гибкостью он даже научился ходить как руженский старожил, слегка шаркая подошвами по тротуару. В Риге люди давно уже как волки рвали от жизни все, что можно. А здесь так и продолжали ходить с ошеломленными глазами. И это Дрозду тоже очень нравилась. Потому что он никак не хотел быть волком и кого-то рвать.

После обретения Латвией независимости Дрозда уволили из милиции. Но уже появились первые частные детективные агентства. Он по инерции одним из первых поступил на новую капиталистическую службу. Оказалось, что за шумным газетным прикрытием первые частные детективы организовывают угон машин, а потом возвращают их владельцам за немалые деньги. И может быть, Дрозд от безысходности и это бы вытерпел, но оказалось, что в тюрьме работают их конкуренты — уголовники раздобыли где-то мобильные телефоны, и прямо из-за решетки не хуже, чем оставшиеся без работы сыщики, наладили обмен угнанных машин на деньги. На что уж Дрозд не считал себя щепетильным человеком, но соседство с уголовниками оказалось крайне унизительным.

Несколько месяцев он пил, не вставая с дивана, пока его не нашли новые хозяева. В Риге открывались крупные супермаркеты, и требовалась профессиональная охрана. Несколько польщенный Дрозд отправился устраиваться на новую работу. Жена, собирая его утром в офис, умилительно прикладывала к его распухшим глазам конвертики из-под выпитого чая, чтобы ликвидировать последствия двухмесячного запоя. Но ровно через три дня он снова с бутылкой лежал на диване — новыми хозяевами оказались все те же бывшие уголовники, которым особым «понтом» показалось нанять на работу такого известного «мента» как Дрозд. Он пил почти год. Жена плакала, вытряхивая последние запасы крупы из аккуратно сшитых ситцевых мешочков. И гневно кричала, что когда она выходит с собакой гулять, та ее сразу ведет к винному киоску. Дрозд пил и молчал…

Новая работа подкатилась к нему мягко. В бархатных тапочках. Вкрадчивый голос старого знакомого деликатно и почтительно пригласил его на государственную службу. «Бог любит Троицу», – усмехнулся Дрозд. Он уже не верил ни во что. Он уже понимал, что каждый, кто выжил в это смутное время, переступил через свои принципы, через совесть. Пытаясь выбраться, он наверняка потопил каких-то других людей. Это было неизбежно, потому что тонула эпоха, тонул «Титаник». И только забравшись на чьи-то плечи, наклоняя чью-то голову под воду, можно было выбраться и глотнуть воздуха самому…

Но теперь, сидя здесь, в Ружене, на скамейке, Дрозд понимал, что процесс идет дальше. Что сейчас он подходит к той черте, за которой, чтобы глотнуть воздуха, надо топить свою Родину, свой народ. Или сказать:

— А что такое Родина? Что такое народ? Всего лишь сложение звуков.

И сделать вид, что это – ничего…

Только на Троицу его отец всегда уезжал на Псковщину. «Это святое», - говорил он и даже как будто радовался, когда после Пыталово в салон старенького москвича набивались гигантские жужжащие оводы. Он всему радовался — деревенским магазинам с расстрескавшейся и некрашеной лавочкой, дорогам, где пыль поднималась так, что машина закручивалась в песчаный смерч... А когда страна стала независимой, и русских стали прогонять, отец вдруг застыдился: «Как мы поедем в Россию пенсии получать, если мы там за всю жизнь лопатой не копанули?»

Почему-то уже несколько дней все это крутились в голове Андрея Леонидовича. Он вспоминал и отца, и бокал коньяка, и слова врача про сахарный диабет. И все это сливалось в какую-то спасительную, как табличка «Выход», нечеткую мысль:

«Я болен, я серьезно болен. Я могу вообще уйти с работы. Уйти из этой истории с редактором и радаром…»

Эти неясные мысли еще расслабленно плыли в голове Андрея Леонидовича, а профессиональный глаз «сыскаря» уже четко фиксировал — к окну в кабинете редактора подошла женщина. Да, это его заместительница, Инга Гирик…

— Артур, интересно, а зачем к нам в редакцию приезжал этот человек? Похоже, он военный? — В голосе Гирик Артуру послышались какие-то особенно заинтересованные нотки. Это было на нее не похоже.

— Он не к нам приезжал, а ко мне, — Артур медленно поднял на нее глаза, и женщина смутилась. Их отношения последнее время разлаживались, и оба это понимали. Артур мог безошибочно сказать, что это было связано с радаром. И хотя у него не было никаких доказательств — ни слов Инги, ни статей, ни даже жестов — он мог точно сказать, что она в этой истории не на его стороне. Не ясно было только одно — почему?

…Инга Гирик не делала никакого выбора. Просто однажды ей предложили сотрудничество и заплатили за это хорошие деньги. Сухая тонкая кожа у глаз съеживалась как шагреневая кожа, и на эти деньги она сделала первую, легкую, незаметную и очень удачную операцию. Но лицо требовало новых вливаний. И она продолжала оказывать спецслужбам деликатные услуги, письменно докладывая о том, что происходит в редакции. Как в портрете Дориана Грея ее лицо после совершения этих страшных деликатных поступков становилось невиннее и моложе. Теперь уже не обязательно было ложиться под хирургический нож. Можно было колоть инъекции из маленьких клеток неродившихся младенцев — так делали уже тысячи женщин и понемногу на мучающемся постсоветском пространстве появлялась новая раса – людей неопределенного возраста, но с чертами лица младенческого безгрешия и чистоты. Это была новая технология. Виртуальный бартер. За убийства, доносы, подлости, разграбленные заводы покупалось безгрешное лицо.

Артур подождал, пока за Гирик закроется дверь, и, подвинув телефон, начал торопливо набирать номер Липушской волостной управы.

— Хелло! — раздалась на том конце нечто дипломатично среднее между русским «алло» и латышским «халло».

Артур улыбнулся:

— Вас беспокоит Артур Гринберг из «Руженского Вестника». Я хотел бы поговорить с госпожой Извековой.

— Таисия Владимировна утром уехала в Белоглазовку. Кстати, с ней была Татьяна Синицина из вашей газеты. Вы разве не знаете? — вежливо удивился женский голос.

— Передайте, пожалуйста, Таисии Владимировне, чтобы она перезвонила в редакцию, — Артур положил трубку. «Странно. Звук не был таким, как обычно. Вот я набрал номер, и послышался какой-то щелчок. Ведь был щелчок? – спрашивал он себя. – Был. И потом это эхо. Какое-то удвоение звука – раньше такого никогда не было».

Артур снова взял трубку и набрал первый всплывший в памяти номер.

— Алло! — радостно откликнулась корректура. Но перед этим «алло» он теперь уже ясно слышал щелчок. Гринберг продолжал говорить какие-то неважные вещи, и автоматически отмечал, что каждое его слово сопровождается эхом. Сомнений не было — телефон прослушивался.

В комнате никого не было, но теперь он почти физически ощущал, как сотни маленьких, одинаковых человечков припадают к нему жадными ушами и глазами. Это наглое вмешательство в его собственное пространство вызывало у него почти физическую брезгливость. Его почти тошнило. И Гринберг, продолжая сидеть за столом, крепко сжал голову руками, чтобы вернуть себя в реальность. Он понимал, что это только начало…

Обедать он спустился в летнее кафе на маленькой, сохранившейся чуть ли не со времен Средневековья, улочке. Перед его столиком под музыкальный звоночек время от времени хлопала дверь маленького игрушечного магазина. Сзади огромной стеной, сложенной из серых валунов, нависал староверский купеческий склад. Только белые пластмассовые столики под зонтиками с надписью « Coca-cola» были на этой улице новыми. Артур подумал, что точно такие столики сейчас стоят и в пиццериях Италии, и где-нибудь во Владивостоке. И точно такой стул, на котором он сидел на этой руженской староверской улице, он видел на фотографии в Иерусалиме у стены Плача.

За соседним столиком фотографировалась немолодая супружеская пара. Видимо, туристы. Полноватая женщина в тесных брюках зачем-то присела на корточки, хотя было видно, что сидеть ей не очень удобно. А муж все щелкал и щелкал фотоаппаратом, отбирая какой-то только ему понятный ракурс.

«Он пытается снять ее на фоне старинной стены», — решил Артур.

Стена склада возвышалась чуть в стороне. Никого, кроме Артура в ракурсе любознательного туриста не было… «Что же они снимают? Светофор? Меня?» И эта догадка вдруг ошеломила его. «Конечно, меня!» Теперь Артур уже ясно видел, что мужчина и женщина вовсе не супруги, что нет между ними никакого сходства, которое непременно объединяет людей, проживших вместе ни один десяток лет. У женщины неухожены лицо и руки, она простовата, да просто вульгарна. А у мужчины руки холеные, дорогая стрижка и костюм — он вполне мог быть в недавнем прошлом каким-нибудь ответственным работником. Между ними четко стояли одна, две социальные ступени. Шея женщины покраснела от напряжения, было видно, что ей было тяжело сохранять равновесие. Но она продолжала сидеть на корточках. А мужчина продолжать щелкать фотоаппаратом.

Артур вздрогнул…

Глава 24. Берег ливов

Глава 24. Берег ливов

— Таисия, я вас очень прошу — если вы заметите что-то необычное, каких-то людей новых вокруг Яснополья, в Липушках — скажите мне сказу. И ничего не обсуждайте лишнего по телефону. Я вас очень прошу…

— Хорошо, Артур. Только я думаю — вы преувеличиваете немного…

— Да, конечно, преувеличиваю. Но все-таки я вас очень прошу — будьте осторожнее…

У этой странной поездки не было цели. И Таисия сама не знала, куда они едут — то ли в детство Артура, то ли познакомиться с его сестрой. Ответа не было. И она гнала от себя даже всякую мысль, что здесь должен быть какой-то ясный, однозначный ответ.Теперь они ехали почти по безлюдному шоссе. И совсем рядом, за соснами, на холодноватом, почти осеннем солнце поблескивало море. Ощущение было удивительным — мелькали сосны, километры — а ни впереди, ни сзади ни одной машины. Только серый асфальт и тишина.

— Десять лет назад нас сюда без пропуска не пустили бы, — голос Артура чуть заметно повеселел. Ему очень нравилось это пустое шоссе — как будто он оставил там, в Латгалии, эти «сотни противных, подслушивающих и подсматривающих человечков». Как будто он обставил, обогнал их. — Здесь была граница. Чтобы приехать в эти места, надо было в Риге оформлять специальный пропуск. Теперь, видите, дорога открыта — но никто еще не привык к мысли, что сюда можно поехать просто так. Это была граница не с какой-нибудь социалистической Польшей, а граница с НАТО…

Таисия вздохнула. Почти триста лет огромная русская цивилизация в этой точке соединялась с Западом. Здесь в бывшем Курляндском герцогстве Российская империя тяжелой архитектурной поступью расставляла точно такие же приземистые белоснежные пограничные заставы, как в Бухаре, и в Самарканде, и у желтой реки Янцзы, и на Чукотке. Здесь в дюнах еще стояли выстроенные при Александре III основательные пограничные заставы. А на белой полосе песка еще подавали огни царские маяки.

Только невероятной силы тиктанический разрыв смог передвинуть десять лет назад эту границу между русской и западной цивилизациями на пол тысячи километров — от этого белоснежного берега к мягким солнечным лугам Латгалии, к тишайшей Белоруссии, к намоленной Псковщине. И теперь здесь, на морском побережье, в бывших казенных помещениях таможни и границы жили уже не государевы люди. И только маяки, присягнувшие на верность еще императору Александру III, продолжали нести свою службу…

— Ну, вот мы и дома…— машина Артура подъехала к домику бывшей царской пограничной заставы.

Таисия нерешительно ступила на песок. Это в Юрмале он был желтоватым, а здесь, на берегу ливов, песок оставался поразительно белым. На этой белой полосе не успевала откладываться грязь и пробиваться трава, потому что раз в месяц море обязательно врывалось сюда, докатывалось до самых дюн, бушевало и подпрыгивало под обрывом, грозя смыть рыбацкий поселок. А когда волны отступали, то на берег песчаной полосой снова ложилась белоснежная тишина.

— Да, вот так и живем — разговариваем с волнами, весь день слушаем море…. — засмеялась сестра Артура, весело качая сережками, взмахивая руками и внимательно-холодно оглядывая Таисию.

— Sveiki! Привет! — пробасил муж Лигиты и надолго замолчал — уже до самого их отъезда. Но сила, которая шла от этой огромной молчаливой фигуры, была какой-то доброй, а взгляд из-под густых бровей — немножко наивным. Так что и молчать рядом с этим человеком было хорошо.

В Латгалии Таисии часто приходилось бывать в домах латышей. И она всегда чувствовала тепло от обязательного деревянного Распятия в парадной комнате, от иконы Девы Марии, увитой наивными бумажными розами, где-нибудь в маленькой спальне. В Латгалии на каждом сельском перекрестке стояли огромные деревянные кресты, и чья-то заботливая рука обязательно клала к их подножию полевые цветы. И латыши в Латгалии в порыве самоидентификации называли себя просто — «добрыми католиками». Здесь, в протестантском Курземе не было ни деревянных Распятий, ни икон. От этого дома казались холодными. А к такому дому прилагался уже совсем другой латышский характер.

За столом хозяин маяка внимательно смотрел на Таисию. Как же Артур обжегся тогда на своей женитьбе, если так долго искал эту женщину. Янис хорошо помнил ту историю, когда родители молодой учительницы из соседнего рыбацкого поселка оставили Артура ночевать в своем доме. Как Артур приходил потом к нему и советовался — что делать, если он не любит, а надо жениться. А он отвечал: «Плюнь на все. Уезжай и забудь об этой истории». Тот уехал, а потом вернулся и все-таки женился. И сколько же горя и позора принесла ему эта глупая и неверная женщина. Конечно же, теперь уже столько лет прошло. Но ведь странно, что теперь выбрал он полную противоположность своей первой жены. От прямого характера, до густых, прямых светлых волос.

«Да, совсем не похожа на ту. Есть в ней такая приятная наивность», — успокоилась про себя и сестра Артура.

В этом доме, оставленном советскими пограничниками и похожем на старый дореволюционный вокзал, кроме Яниса и его жены никто не жил. Комнаты были слишком огромны на двоих, и казались они бесконечными залами ожидания на какой-нибудь уездной станции бесконечного варшавско-петербургского тракта.

— Ты заметил — там, на стене? — пожаловалась Артуру сестра, кивнув головой на огромный бетонный забор, где чьей-то рукой уничижительно было выведено свежей краской: «SOVOK». — Я скажу Янису, он закрасит…

— Не обращай внимание. Это мальчишки хулиганят…

Таисия скорее почувствовала, чем поняла смысл этого почти беззвучного разговора.

Рыбацкие дома здесь на побережье по негласному договору строились на расстоянии не менее трехсот метров друг от друга. И от каждого дома к морю вела тропинка. И море по тому же негласному договору тоже делилось между хозяевами домов. Эти рыбацкие границы менялись реже, чем границы империи. Серые древенчатые дома соседей веками врастали в землю и вырастали из земли. И получалось, что Лигита с мужем на своей пограничной заставе несли печать и печаль распавшейся империи и даже невольную ответственность за ее ошибки и грехи…

С моря дул ветер. Глядя на сестру Артура и ее мужа, на их отчаянные, безуспешные попытки превратить этот военный имперский форпост в уютный латышский дом, Таисия поняла, что живут эти люди на семи ветрах — не только на тех, которые дуют с моря, но и на ветрах истории. И пожалела их.

— Мне понравилась ваша сестра, — сказала Таисия совершенно искренне, когда они с Артуром, обходя огромные камни, брели в сторону маяка. Артур улыбнулся.

Это было запоздалое бабье лето. Оно не повисало прозрачной паутиной в воздухе, но оно согревало нежным теплом. Это море, перед тем как уйти в промозглую осень и закрыться льдами, отдавало людям собранное летом солнце. И песок еще не покалывал холодом босые ступни. И можно было еще идти босиком по берегу, и даже осторожно заходить в волну. Но было ощущение, что это последние мгновения лета, что все это вот-вот кончится. И может быть — сейчас. И когда ты пройдешь до мыса, до того места, где море соединяется с заливом, придется обуться, натянуть куртку, и возвращаться назад уже прямо в осень…

От этой мысли Таисия плотнее запахнула кофточку. А Артур каждой клеточкой лица, каждой складкой одежды открывался этому ветру, он как будто впитывал его в себя. Он даже шел не как обычно — слегка покачиваясь, как ходят по этому берегу мужчины. Таким счастливым, таким уверенным, Таисия его еще не видела.

Серая мгла от горизонта свинцового моря пришла совсем неожиданно. Так неожиданно, как она приходит только в раннюю осень. И так тревожно и опасно, как она приходит только со стороны моря. И как только сумерки сомкнулись с берегом, наверху красным огоньком замигал столетний маяк.

— А знаете, Тая, что означает «Колка»? «Смерть тебе», — в темноте она увидела, что Артур смеется. – Нет, нет, я не шучу. Это правда. В древности здесь жили ливы. Они жгли на берегу обманные костры. Заманивали корабли. И когда те садились на мель, набрасывались на них всей деревней и грабили. В этих местах до сих пор рассказывают, что если тела мертвых матросов распухали, то с них нельзя было стянуть сапоги. И тогда мертвецам отрезали ноги и несли их домой — отогревать у печки. Чтобы снять сапоги — и не испортить их ножом… А еще знаете, что рассказывают — что в этих местах женщины племени ливов в ночь зимнего солнцестояния превращались в волчиц.

— По-моему вы очень гордитесь своими предками… — улыбнулась Таисия.

— Конечно, ведь мои предки — пираты… Я даже чуть не родился в лодке. Схватки у мамы начались в море, а родила она меня уже на берегу. Отец ходил ловить рыбу. Одному с сетями не справится, но если брать с собой соседа, то с ним надо было делиться уловом. И тогда с отцом в море шла мама… Знаете, когда я был маленький, в детстве нам с сестрой надоедало чистить рыбу, и мы радовались, когда она кончалась. А мама расстраивалась — потому что отцу надо было снова идти в море…

Под ногами, невидимые в темноте, похрустывали ракушки. И каждая волна небрежно присыпала их серыми водорослями. И вдруг из этой грязной, неопрятной узкой гряды Артур каким-то безошибочным, интуитивным движением вытащил янтарь и протянул его Таисии. Янтарь был прозрачным, чистым, и сохранял тепло его руки…Таисия бездумно опустила камень в карман кофточки, и тут же о нем забыла…

Артур часто искал Таисию во сне. Он искал ее в какой-то пустыне, где песок так забивал глаза, что нельзя было разжать ресницы. Он шел с каким-то караваном и как будто знал, что среди его неопределенных ночных спутников на верблюдах может быть, едет и она. Но он не должен был даже показать вида, что догадывается об этом, надо было только терпеть и идти, пока где-то там все не откроется. Но ничего не открывалось. И он просыпался от сильного биения сердца, которое его пугало, как каждого человека, который знал, что у него нездоровое сердце.

Потом ему снилось, как он искал Таисию в Риге, как он ходил по огромным проспектам, таким пустым, что он слышал эхо своих шагов — и вдруг видел афишу с ее лицом, и тогда понимал, что ему надо искать театр. Он доходил до ограды этого театра, но попасть за ограду было нельзя. Там проходил набор каких-то актеров, и тогда он тоже притворялся, что участвует в этом кастинге. Он вместе со всеми стоял в прокуренном дворике, о чем-то говорил, чтобы никто не догадался о том, кого он ищет. А сам все время смотрел на лестницу, ожидая, что Таисия вот-вот покажется на ступеньках. Но кастинг заканчивался. А Таисия так и не появлялась. И он снова просыпался, чувствуя, что задыхается от бешеного стука сердца.

Потом ему снилось, что театр приезжает в их морской поселок. Он проникал в здание, и ему уже точно говорили, что Таисия здесь, что она находится в той комнате. Он поднимался по длинной, темной винтовой лестнице. Похожей на лестницу в старом маяке — и там, наверху он слышал ее мальчишеских голос, который звонко обрывался на полуфразе, потому что ее мысли обычно опережали торопливые слова. И очень часто ей самой казалось уже не интересным то, что она только что произносила, она уже уходила в другой, более интересный мир, и обиженные собеседники очень часто не успевали за ней. Он тянулся к этому голосу. Но путался в красных, бархатных портьерах, и голос уходил, растворялся где-то в дали. И ему говорили, что Таисия отдыхает в каком-то домике прямо на берегу моря, и он шел к этому домику. Он ходил туда и обратно мимо высоких стен, его душа разрывалась от какой-то боли. Но он понимал, что никто не должен догадаться, что делает он под окнами этого дома. И он с кем-то встречался, о чем-то разговаривал, а душа все болела, все тянулась туда, за эти стены. И он просыпался, задыхаясь.

Каким бы он мог быть счастливым, если бы нашел ее хоть раз там, во сне. Артур понимал это даже сейчас, когда он шел по берегу моря, и сердце его билось ровно, не слышно. И морской воздух пронизывал его до каждой клеточки, и не вызывал ничего, кроме ответной радости. И Таисия, вот она — шла рядом. Но он безошибочно чувствовал, что рядом ее нет.

Утром Таисию позвали в море. Огромные сапоги смотрителя маяка доходили почти до пояса, и все-таки, добираясь до лодки, она ухитрилась изрядно намокнуть в холодной воде. Но светило солнце, и местами море словно кипело от рыбьих голов. Вокруг лодки с охотничьим азартом кружились и кричали чайки. Заканчивался голодный месяц после путины, и птицы, совсем не похожие на тех ленивых чаек, откормленных как бройлеры, которые лениво бродили вдоль берега в мае и июне, теперь старались наверстать упущенное.

Лодка медленно, осторожно, с какой-то охотничьей затаенностью отплывала от берега. Солнце не жгло прямыми лучами, а мягко укутывало плечи, как оно умело делать только в раннем сентябре. Но хозяин маяка и Артур монотонно перебирали ячейки сети. И каждый раз холодные брызги осыпали Таисию, так что через полчаса она уже дрожала от холода. Каждые новые капли казались уже ледяными и вонзались в покрасневшие руки как кусочки стекла. Теперь она готова была отдать все, чтобы вернуться на берег, но понимала, что рабочий день в море только начался, и решила молча терпеть до конца. Та вода, которую Таисия набрала в сапоги, добираясь в лодку, соединилась с солеными брызгами — и она чувствовала себя в каком-то мокром панцире — лодка казалась ей совсем ненадежной, особенно в этом месте, где море соединялось с заливом, а до берега была так далеко.

— Ну, как настроение? — спрашивал Артур, видимо, обеспокоенный выражением ее лица.

— Очень интересно, — с деланным энтузиазмом отвечала она.

Таисия даже пыталась помочь рыбакам, но ее решительно отстраняли. Каждое монотонное движение людей в этой лодке было тщательно продуманно и выверено временем. Вот хозяин маяка вытаскивает отощавшую камбалу и, нежно похлопав ее по бокам, отпускает назад в море.

— Ну, чего ты сюда прилезла. Никому ты здесь не нужна. Худая очень. Иди еще поплавай.

«Ну вот, с рыбой он разговаривает больше, чем с нами», — улыбнулась про себя Таисия.

— А знаете, что там находится, глубоко под нами, на самом дне моря? — вдруг спросил ее Артур. – Мой дом. Да, мой дом. Он стоял ближе всех к морю. Так его мой прадед построил. И постепенно море стало подбираться к нашему участку. Не так что заметно. Но понемножку, по сантиметру, может быть. Но как-то добралось оно почти до забора. Потом просочилось под грядки. И мы уже как будто оказались не на земле, а на полуострове, который уходит в море. А потом волны легли на ступеньки крыльца. Мы в доме уже не жили. Но я мальчишкой прибегал и видел все до сантиметра, как это происходит. Упало на дно как с обрыва крыльцо. Просто рухнуло. Дом наклонился. И вода зашла уже на кухню, в комнаты. Песок покрыл деревянные доски пола. И туда стали заплывать рыбы. Очень долго только крыша выступала из этого белого песка. Но ее уже покрывал метровый слой воды. А потом от крыши оставалась одна полоска — она еще белела, ее можно было увидеть из лодки. А море уже двинулось дальше. Оно и дом наших соседей подмыло. И еще один дом. А после этого уже не тронуло никого. Как будто кто-кто приказал ему: «Остановись!». А теперь на месте, где был мой дом, мы ставим сети. Но я чувствую его там, внизу, и мне кажется — он не забит песком. Там еще остаются какие-то полупустые комнаты. Там кто-то еще живет, только по-своему. Может быть, рыбы…

— Так вот почему ваша сестра поселилась в бывшем доме пограничников… — догадалась Таисия.

— Ну да, она живет в доме пограничников. Других пустых домов в нашем поселке нет.

Янис тоже молча кивнул и продолжал распухшими от холода красными руками перебирать ячейки сетей. Вода была холодная и он не замечал, как у него от холода по щеке катится слеза.

Они вернулись только к обеду. В этот сентябрьский день весь берег был завален золотистой камбалой. Она сверкала в белых пластмассовых ящиках. Но скупщики из Риги сбивали цену, и то, что утром шло по 20 сантимов, теперь уже продавалось по 10. И сейчас — стоя на берегу под порывами ветра в мокрой одежде — Таисия вдруг остро ощутила «стокгольмский синдром» — она уже почти ненавидела ту далекую Ригу, где в огромных павильонах Центрального рынка, построенных еще до первой мировой войны как ангары для дирижаблей, равнодушные продавцы в белых халатах превращали в ничто подаренный морем и с таким трудом вытащенный на берег живой и золотистый товар.

— Таисия, не надо было вас с собой брать, — Артур расстроено смотрел на ее мокрые выше колен брюки и расплывающиеся водяными пятнами длинные рукава. — Ну, как я не подумал — ведь уже осень…

— У нас раньше свой баркас был, — на берегу их встречала сестра Артура. Она куталась в платок и тоже сочувственно смотрела на Таю. И, протянув ей платок, уже как своей стала рассказывать — Артур с соседским мальчишкой отошли в море на этом баркасе на километр. И вдруг у них заглох мотор. А я вот здесь стояла — и смотрела, как баркас то появляется, то исчезает на горизонте. Каждый раз, когда он проваливался, мне казалось, что больше он уже не всплывет, — Лигита внимательно посмотрела на Таисию, как бы проверяя — понимает ли она. Таисия молча кивнула в ответ.

Она понимала. Когда болел муж, и ему становилось то лучше, то хуже — то появлялась надежда, то снова пропадала. И она уже никому не верила. Ни врачам, ни Богу, ни себе.

И женщины здесь, на берегу ливов, умирали с каждым шквалом метра, и воскресали, когда лодки с их мужьями и сыновьями выныривали из бездны. И рухнув на колени, они иступлено смотрели на темнеющий горизонт. Кому-то везло — лодки возвращались…

— Ну что за разговоры на таком сильном ветру. Тая, вы совсем замерзли, — Артур по-настоящему встревожился. — Закутайтесь в платок и бегите в дом. И выпейте горячего чаю. Мы сейчас притащим все эти ящики — будем камбалу коптить.

Уже к вечеру по всему поселку пахло копченой камбалой. Она сушилась на металлических шампурах, на чердаках старых домов, продуваемая сквозняками, и трое суток семьи рыбаков не спали — несли попеременно службу, проверяя каждые двадцать минут, не сорвалась ли какая-то рыба с металлического прута в пылающее чистым ясеневым деревом пламя.

Когда с моря на поселок опустились вечерние сумерки. От дома тетушки Лаумы Артур повел Таисию к старому рыбацкому кладбищу.

— Здесь у меня мама, отец похоронены. И для меня еще осталось место, — улыбнулся он, и открыл старые скрипучие ворота. — Вот здесь меня и похороните, Тая, договорились?

— Не надо, не говорите так.

— А я смерти не боюсь.

На самой вершине холма время сравняло могилы с землей. А когда-то кладбище с этого места, видимо, и начиналось. Никто давно уже не приходил к этим едва заметным холмикам. Никто кроме ветра не плакал у этой серой дерзко пробившийся сквозь могильные плиты травы. Не было уже на земле людей, которые помнили тех, кто лежал под этими плитами. Изгладилась даже память о людях, которые помнили этих умерших людей.

Совсем стемнело. К старому маяку они возвращались по берегу моря.

Артур неожиданно остановился у высокой мачтовой сосны:

— Знаете Тая, а ведь здесь похоронен один человек… Во время войны у нас в поселке стоял немецкий штаб. Немецкие офицеры встречались с местными девушками, они танцевали здесь, на берегу моря. Советская армия стала подходить как-то очень быстро. Начали эвакуироваться, но даже документы вывезти не успели. Сзади открытое море. И некоторые самые отчаянные уплывали прямо на рыбацких лодках… Но большая часть осталась. Им надо было сдаваться в плен. Но один молодой офицер не выдержал, застрелился. Его в те майские дни зарыли вот под этой сосной. Потом в поселок пришли русские, прошло несколько лет, и вдруг под этой сосной стали появляться цветы. Здесь могилы уже не было, она как-то незаметно сравнялась с землей. А может быть, ее даже специально сравняли. Так, только память осталась. И вдруг эти цветы. Районные власти всполошились, мол, фашизм поднимает голову. У сосны устроили засаду. И знаете, оказалось, что эти цветы носит одна местная девушка. Она любила этого офицера.

Артур умолк.

— А что дальше? — тронула его за рукав Таисия.

— Девушку вызвали в район, по-моему, ее даже возили в Ригу, в «угловой дом». С ней провели беседу. Но прошло лет десять, и она снова стала носить сюда цветы. И тогда уже местные власти сдали вид, что ничего не замечают. Все ее жалели. Некоторые женщины даже плакали. Представляете? А в прошлом году сюда приехала пожилая немка, она рассказывала, что ее брат застрелился здесь, на берегу во время войны — и просила показать его могилу. Но в волостной управе работают новые люди, они по-настоящему историю поселка не знают. Так немка и уехала ни с чем, и даже адреса не оставила. А ведь эта женщина, которая носила цветы под сосну — она до сих пор жива. Вон горит ее окно в том доме на втором этаже.

Занавеска на окне чуть заметно пошевелилась.

«Под сосной нет цветов. Она стала совсем старая», - подумала Таисия.

Глава 25. Морская крепость

Глава 25. Морская крепость

Рано утром Артур с Таисией уезжали в Лиепаю. А Лигита с мужем оставались в своем доме, похожем на уездный вокзал. Они оставались на семи морских ветрах нести на себе печать исчезнувшей империи и отвечать за ее ошибки и поражения.

Артур решительно вырулил на лесную дорогу, оглянулся на пустые дюны — которые расплывались то ли в утренней дымке, то ли потому, что у него с возрастом падало зрение — и неожиданно для себя с облегчением рассмеялся:

— Эх, знали бы вы Таисия, как я рад, что здесь от горизонта до горизонта невидно ни одной машины.

Узкая лесная дорога витляла мимо сосен, так что можно было высунуть руку в окно и прикоснуться к колючей ветке. То с одной, то с другой стороны сквозь залитые солнцем стволы виднелись одинокие рыбацкие хутора. Сколько бы ни тянулась эта дорога, хутора то настойчиво выныривали на вершине холма, то прятались под горкой. Здесь у каждой калитки стояла лодка, как в латгальской деревне велосипед. Над каждым домом торчала «тарелка», с этой «тарелкой» каждый хутор выходил в огромный глобальный мир с его революциями, сменами президентов, смерчами, ураганами, рухнувшими самолетами. И все-таки это был совершенно чужой, неизвестный Латгалии мир…

В маленькой китайской косметичке у Таисии лежала бумажка — «Улица Офицерская, дом 18, 2-ой подъезд, квартира 14.» Этот адрес продиктовал ей отец Алексий после воскресной службы, и попросил:

— Раз уж вы едете в Курземе, не могли бы вы захватить моего юного друга Дениса? Он поехал домой, в Лиепайский военный городок, за вещами.

В Лиепае дул холодный, пронизывающий ветер.

— Здесь море совсем рядом, — объяснил Артур, поднимая выше стекло машины.

Денис ненавидел море. И даже теперь, переехав в Латгалию, каждый раз содрогался, когда попадал под случайные порывы дикого, холодного ветра. Ветер напоминал ему тот осенний день, когда, снимая с лица прилипающие мокрые листья, он шел на почту. Все было обычно, несколько минут он сбегал по лестничным пролетам, потом — двести метров до нового кирпичного здания, двести метров назад — и вдруг еще в подъезде он почувствовал, не услышал — потому что шума не было, а именно почувствовал — беду, которая вела с первого этажа к четвертому, прямо к его квартире. Он поднимался по лестничным ступеням, все двери были распахнуты, в них молча стояли люди, как траурный караул к тому, что ждет его наверху. Они с мамой потом даже не смогли поменять квартиру, они так и остались жить в комнате, где на крюке под люстрой повесился отец.

Когда открыли большой морской собор, Денис стал приходить туда ставить свечи. Собор еще только оживал, как после тяжелой болезни. Стены его были бледными, не было денег на хорошую краску. Иконы разного размера и в разных окладах в разнобой ставились вдоль стен, и в огромном, невероятной красоты храме это казалось школьной самодеятельностью, которая занимает на сцене место, предназначенное для артистов большого театра. Но там, наверху, под некрашеным куполом безусловно торжествовало Небо — Оно там открывалось, как самая короткая прямая, соединяющая две точки — душу человека и Бога. Денис еще не умел креститься, но он это чувствовал.

Позолоченных металлических подсвечников не было. И свечи во время панихиды ставили прямо в песок. И шаг за шагом, по щадящей Денис узнавал: вначале — что свечи за самоубийцу-отца он ставить не имеет права, а потом — что он не имеет права даже молиться за отца в этой нестройной толпе людей, похожей на очередь, даже в самых последних ее рядах. Кто-то сказал, что раз в год о людях, совершивших самоубийство, можно молиться в каком-то смоленском храме, но что это за храм, и в какой день там идет эта особая служба, он узнать не мог. Теперь Денис все чаще думал о душе, о том, что смерть человека — это вовсе не смерть. А смерть — это самоубийство. Потому что это смерть души. Он стал думать о душе, и почувствовал ее — как отдельную часть тела, как руку и ногу, он понял, что она страдает, она болит. Теперь он отстаивал долгие службы. Ноги уставали и рвались уйти из храма, тогда в их семье уже появились проблемы с продуктами, и от полуголода у Дениса кружилась голова. Но душа требовала — не уходи, оставайся. Она тоже изголодалась по Литургии. Еще она требовала чего-то большего — и с этим уставшему телу надо было смериться, согласиться, и может быть, обрадоваться этому ее, души, решению.

— Не пытайся пока определить свою судьбу, — осторожно направлял его отец Алексий Шеншин, — Станешь ли ты монахом — это знает только Господь. Он покажет тебе — по маленьким и большим событиям. По каким-то нюансам. По символам и штрихам. На все есть Божий Промысел. Просто прислушивайся, внимательно всматривайся – и ты будешь знать, как поступить.

Латгалия поразила Дениса, как солнечный удар. Теперь он как будто согревался солнечными полянами и громкоголосыми длиннобородыми людьми. Отец Алексий и его крошечная христианская община вдруг подарили ему чувства и надежды, на которые он, казалось, уже не имел права.

— Ты должен учиться, ты сын врача. Если бы ты закончил академию, отец бы гордился тобой, — говорил отец Алексий. И Денис почти смеялся от счастья — потому что он давно уже куда-то в глубину загнал все свои надежды. Там, в полупустом гарнизоне, в квартире, где его бросила даже мать, отправившаяся на заработки в Англию, где он всегда помнил, как, не выдержав страха подступающей смерти, ушел из жизни отец — в этой квартире он сам объявил себя взрослым. Он сам объяснил себе, что это его привилегия — закончить девять классов и пойти работать. Это очень по-мужски, это по-взрослому… И вот сейчас отец Шеншин одними смеющимися глазами, мягкой благословляющей рукой снова разрешал ему стать ребенком. И он не смел и не хотел его не слушаться.

А потом в его жизни появилась Дина. Однажды он шел по узкому сумрачному коридору в церковную библиотеку. Из-за тонкой, деревянной перегородки вдруг раздалось звонкое девчоночье пение. Денис с любопытством открыл дверь. Посредине залитой солнцем комнаты стояла только черненькая, худенька девушка. Она испуганно повернула голову, и как будто что-то испуганное спряталось в ее глазах… Кроме ящиков с книгами здесь стояла серебристая, металлическая купель. Слишком большая для обычного православного храма. Но жители Ружены непременно требовали, чтобы их крестили полным погружением — как староверов. Еще в этой комнате стоял прелестный мраморный ангел. Он сложил руки в детской молитве, исподлобья смотрел на Дениса так, как будто его тоже молил о совершении какого-то доброго поступка. Раньше этот ангел стоял прямо в храме. Но был заподозрен в католичестве, и поэтому удален сюда, в эту полупустую книжницу. Больше никого в комнате не было. И было непонятно, кто же пел — потому что черненькая девочка в длинной юбке и со странно коротко подстриженной челкой, выглядывавшей из под мрачного черного платка, — эта девочка так легко и свободно петь не могла.

А через неделю он уже видел эту девочку очень нарядной, так по-настоящему дорого одетой — что она показалась ему принцессой. Но то первое впечатление легкого испуга, как будто надлома в ее глазах оказалось самым верным. Теперь он знал, что она была в детдоме, но понимал, что говорить об этом нельзя, она никогда этого не простит. Денис думал, что они могут понять друг друга, он уже в ней безошибочно чувствовал что-то очень взрослое, он протягивал ей руку, как бы пытаясь стереть это невидимым ластиком. А она отталкивала эту руку, и он понимал, что почему-то именно его руку она не хочет принять. Ей, первой, он рассказал все, что с ним случилось, и не понимал, почему одинаковая судьба не сближает их…

В конце августа они вместе прошли Крестный ход. А первого сентября Денис пошел учиться в Руженскую гимназию. Это было старое, высокомерное учебное учреждение с еще довоенными традициями. И оттого к каждому учащемуся здесь прилагалась некая доля снобизма. Денис и Дина почувствовали это в первую минуту появление в классе. Потому что только они оба были здесь новенькими. Денис не нуждался в эмоциональных подпорках, он умел быть один, и если надо, мог и отлично подраться. И очень скоро он сам стал центром некоего, пока еще не определенного мальчишеского круга. А Дина так и оставалась одинокой, очень красивой, похожей на Шахерезаду девочкой с черными рассеянными глазами.

— Ах, — говорила Дина, в очередной раз теряя номерок в школьном гардеробе.

— Но какая же ты красавица! — вздыхала гардеробщица. И то, за что любой другой получил бы как минимум окрик, спящей на ходу Дине легко сходило с рук.

Она не нуждалась ни в чьей привязанности, но и не несла миру никакого зла… Краем глаза Денис очень четко понимал эту ситуацию. И даже пытался ей показать, какого надежного и верного человека в нем она приобрела.

Сложная жизнь крутилась в этом классе с высокими трехметровыми потолками, с по-старинному вытянутыми окнами, переплетая судьбы детей и разводя их — как она крутилась в этом здании уже вторую сотню лет.

Сразу за классом находилась маленькая полутемная комната. Когда-то до войны она принадлежала классной даме — видимо, строгой, суховатой, элегантной и в обязательном пенсне. Сейчас здесь стоял недействующий умывальник, шкаф с советскими учебниками, по старомодности уже сравнимыми с царскими, и большое, еще старинное, круглое зеркало. Один раз, заскочив в полутемноту комнатушки, Дина начала поправлять перед тусклым зеркалом челку. Она улыбнулась чему-то там, в зеркале. И вдруг в неопределенном зеркальном мерцании встретилась взглядом с Денисом — она не заметила, что он стоял у старого шкафа с книгами. Дина смутилась, и выбежала из комнаты, не сказав ни слова. Ничего не произошло. Но в тот момент, на зеркальной поверхности, на какую-то секунду взгляда их души как будто соприкоснулись. И тут же испуганно отпрянули друг от друга.

Эта маленькая случайная капелька счастья наполняла Дениса уже несколько дней. И даже сейчас, вернувшись в эту холодную мрачную Лиепаю, он не замечал ни порывов морского ветра, ни пустоты запущенных улиц морской крепости, в которых, казалось, навсегда поселились безысходность и мрак…

Лиепайский военный гарнизон отрезался от города как средневековая крепость — узким, наполненным водой рвом. Даже мост через него казался перекидным.

— Ничего себе… — ахнула Таисия, когда вместо одинаковых пятиэтажных хрущевок она вдруг увидела огромные, по-петербургски прямые проспекты, дома-усадьбы позапрошлого века с лепными карнизами и где-то вдалеке угадываемые очертания настоящего дворца и огромного православного собора.

«Офицерская улица» — Таисия еще раз достала бумажку. Попробуй догадайся, какая из этих улиц офицерская. Российская армия ушла отсюда пять лет назад. Табличек с названием улиц на каменных оградах давно уже не было. Фактически уже не было и самих оград. Так, торчали железные прутья, и при некоей доле фантазии можно было определить, что изначально это была не фабричная, а ручная ковка.

Старомодно высокие окна были как-то изощренно выворочены — так что не только деревянные рамы, но и ватная изоляция торчала наружу. В некоторых домах одна половина была разграблена и разрушена, а во второй половине еще кто-то жил. Но было ясно, что у этого кого-то спрашивать названия улиц бесполезно.

— Поищем каких-то живых людей, — сказал Артур, и они медленно двинулись в сюрреалистический город.

Один пустой квартал петербургского югенд-стиля, второй — такой же величественный, разграбленный, безлюдный квартал. И вдруг за поворотом одноэтажное типовое здание из белого кирпича — примерно так в российской провинции выглядел классический комбинат бытового обслуживания. Дверь в здание была открыта, а бетонные ступеньки тщательно подметены. Похоже, что подмели их только что, и метлу так и оставили стоять у дверей.

— Эй, кто-то здесь есть? — Артур первым зашел в промокшее много лет назад, да так и невысохшее до сих пор помещение.

— Заходите! — одна из облупленных картонных дверей приоткрылась, и на пороге показался старый фотограф. С обязательным серым беретиком и цветным шелковым платочком на худой шее. — Будем фотографироваться?

— Да нет, мы хотели узнать — как нам проехать на Офицерскую улицу? — Таисии было неловко — она почувствовала, что разрушает надежду мастера, у которого с утра, видимо, еще не было ни одного клиента. Даже в слове «заходите!» слышались эти нотки надежды…

— Хорошо, я вам сейчас покажу, куда ехать, — мастер, видимо, решил не расстраиваться. И теперь он находил уже радость в том, что в его фотосалоне появились новые люди. Что они невольно задерживаются взглядом на тщеславно увеличенных его лучших снимках — портретах советских офицеров в морских мундирах. Целую стену занимал почти театральный задник с видом моря в стиле наивизма — раньше на фоне этих неумело нарисованных, а теперь уже и выцветших волн, любили фотографироваться гости из солнечного Узбекистана — женщины в ярких полосатых платьях и мужчины в пиджаках, одетых прямо на белые майки. После развала Советского Союза узбеки приезжать на отдых в Лиепаю перестали — теперь они, наверное, отдыхают в Анталье.

Старый фотограф набросил курточку — она оказалась тоже художественно-бархатного типа — и вышел вслед за Таисией и Артуром на улицу.

От соседнего дома двое крепких, почти квадратных русских мужчин тащили какой-то провод.

— Хэй, что вы делаете? — раздался возмущенный окрик из окна. И вслед за криком на крыльцо вышел хозяин крепкого, сложенного из красного кирпича еще в царское время двухэтажного домика-башни. Хозяин был латыш, и, судя по дорогому пиджаку, торопливо наброшенному на плечи и иномраке, стоявшей во дворе, дела его шли совсем неплохо.

— Что вы тащите повод, вы же без электричества меня оставите! — отчитывал он рабочих с крыльца. Как капитан с капитанской рубки.

Рабочие остановились, и вдруг оба как бы съежились. «Хорошо, хоть шапки не сняли…» — унизительность этой ситуации мгновенной болью поразила Таисию. Теперь она уже безошибочно видела, что мужчины — это бывшие русские моряки, то ли своей, то ли Божьей волей оставленные здесь после отхода российской армии. «Они прослужили во флоте не один десяток лет. Когда же они научились так унизительно сутулиться?» — думала Таисия и автоматически расправляла плечи.

— Это важный латыш. Из городской думы. Дом свой за копейки приватизировал, — почти шептал старый фотограф, продуваемый на ветру в своей тонкой бархатной курточке. — А мы что? Мы, русские, теперь, можно сказать, здесь никто…

Было ясно, что ему было больно также как и Таисии.

— Эх, ладно, — махнул он рукой, и так и не показав Офицерской улицы ушел назад в свой пропахший прошлогодней сыростью салон.

Вот уже пять лет грязный, разворованный, засыпанный листвой морской город не вылезал из криминальной хроники. Новые городские власти ввели его в эту хронику прямо с прощального военного парада — еще чистенького, умытого, растерянного, еще не понимающего, что его ждет. Чуть ли не в первые дни в опустевшие после ухода российской армии дома стали переселять из города алкоголиков и бомжей. Это была изощренная месть. Мстили за широкие проспекты шириной в двадцать два метра, за поразительное сходство с Санкт-Петербургом. Мстили за печать инородства, за печать империи. Никто не останавливал мародеров. И русская крепость аккуратно и брезгливо замазывалась грязной краской.

«Вчера вечером в криминальном морском городке пропал гражданин Англии. Он отправился туда в сопровождении двух полупьяных молодых русских женщин. У господина М. диабет, он нуждается в инъекциях и может погибнуть», — читала Таисия в рижских газетах. Что заставило старого упитанного англичанина с кучей неизлечимых болезней отправиться на поиски приключений и что заставило молодых женщин принять его — оставалось понятно за скобками.

— Такое может произойти только с этими русскими. С нами такого не может быть — потому что не может быть никогда, — возмущенно шелестел газетными листами латышский обыватель. Но в курземский порт уже входили военные западные суда. И на сверкающий борт датского дредноута поднимались юные латышские красавицы — гордые, как будто они только что выиграли в конкурсе «мисс». Красавицы не понимали, что пьяная мотросня остается пьяной мотросней — даже если приплывает в порт под красивым флагом из самой настоящей Европы. И ищут они всего лишь портовых девок, не интересуясь, коренной ли они национальности.

Старая Рига, на которую туристы из России боялись дыхнуть от восторга и слышали в ее узких улочках поступь столетий, очень быстро превратилась англичанами в квартал «красных фонарей». По вечерам появляться в этих узких улочках было уже неприлично, потому что бравые сыны страны, над которой никогда не заходит солнце, проводили здесь «мальчишники».

Особым куражом у англичан считалось теперь помочиться на памятник Свободы. Он пятьдесят лет простоял при советской власти, притесняемый только троллейбусными маршрутами. Говорят, что сразу после войны русские хотели снести его трактором. Если это и так, то все равно это было менее унизительно, чем то, что с неслучайной периодичностью делали теперь здесь англичане.

«Да, империи бывают разные… — думала Таисия. — Мы, русские, удивляемся каждому народу, мы ищем в нем то, чего не знаем в себе, и от этого в чем-то даже ставим выше себя. А англосаксы никогда не принимают иных на равных. Это как у Киплинга — Западу и Востоку никогда не сойтись вместе. Априори не сойтись — и все. Ну, повластвовать над этими народами можно… Наши латыши не захотели быть провинцией России, а стали колонией Европы. Они все еще унижают русских, но понимают ли они, как уже унижают их самих?»…

Таисия невольно отодвинулась от Артура. Понял ли он ту сцену между латышом из думы и двумя русскими моряками? Конечно, понял. Но молчит из деликатности. И это его деликатное молчание сейчас и сближало, и разъединяло их.

— Слышите? — Артур приоткрыл окно.

По воздуху плыл какой-то особенный, тягучий колокольный звон. Ну вот, теперь Таисия поняла главный смысл построения этого «маленького Петербурга». Перед ними стоял собор — точная копия Кронштадского. И все улицы, мыслимые и немыслимые переулки в этой морской крепости вели к этому храму. В советское время в собор по чистеньким тротуарам бодро шагали моряки, чтобы в замазанных зеленой краской церковных стенах заниматься спортом. Теперь по разбитым, перерытым улицам в собор брели несчастные, отставшие от армии люди. Они шли на Литургию…

Офицерская улица начиналась сразу за алтарной стеной собора. И по ней Артур и Таисия довольно быстро доехали до обозначенного в адресе восемнадцатого дома. Дом был новый, белый кирпичный, построенный, может быть, недавно. Но в большинстве квартир здесь тоже давно не жили.

Они осторожно поднялись по пролетам лестницы, невольно опасаясь за надежность конструкций. Вот нужная дверь. Сбоку висел аккуратный звонок. Но Таисии почему-то и в голову не могло прийти, что можно позвонить – как-то само собой подразумевалось, что в этом доме не должно быть электричества. И она громко постучала.

На пороге появился изумленный Денис — меньше всего он ожидал увидеть здесь Динину маму. И меньше всего готов был позволить ей проявить свою жалость — которой еще не было, но которая, он чувствовал, вот-вот может появиться в ее глазах.

— Я прекрасно бы добрался на автобусе. Всего две пересадки, — Денис подчеркнуто независимо передвигался по своей полупустой квартире, собирая вещи в большую спортивную сумку так, как будто никаких гостей в комнате не было. — Я вообще люблю путешествовать. На Рождество обязательно поеду в Англию — у меня мама там, в Ливерпуле. Написала, чтобы обязательно приезжал на каникулы.

Таисия всей силой воли старалась не отводить глаз от его лица.

— Ну, хорошо, давай знакомиться. Я — Артур, — Гринберг мягким, почти кошачьим, но решительным движением отодвинул ее в сторону, и особенно, по-мужски, на равных протянул мальчику руку.

Рукопожатие было твердым, заверяющим, что никакой жалости, никаких слез и вздыханий здесь не будет. Но все равно из квартиры Дениса все выходили с чувством какого-то недовольства. Если б можно было все вернуть сначала, с той первой минуты, когда Денис появился в дверях, все трое говорили и вели бы себя иначе.

Во дворе еще оставались ржавые детские качели и песочница, выложенная красивым, белым камнем. Только песок давно уже перемешался с грязью. «Рядом — музыкальная школа, художественная, — думала Таисия. – Здесь так хорошо можно было вырастить детей! Почему же они этих детей бросили?» Кто «они», Таисия для себя не формулировала, но почему-то ей казалось, что в каждой из этих пяти-шести обитаемых квартир подъезда жил такой вот брошенный мамой маленький Денис.

Денис не нуждался в жалости. И он никому бы сейчас не позволил сейчас жалеть свой военный морской город.

- Видите, здание, похожее на Колизей? В царское время это был ипподром. Здесь офицеры занимались каждое утро.

Таисия посмотрела на кирпичную круглую стену с огромными пустыми окнами. Сквозь камень проросли березы — так что некоторые деревца достигали уже десяти-пятнадцати метров. Действительно, Колизей. А что? Разве не так было в Древнем Риме? Какие на Форуме проходили дискуссии, какие философские вопросы обсуждались — а через год вдруг раз, все заросло травой, и пасутся козы…

Морскую крепость российской империи местные жители тоже осваивали теперь с ловкостью варваров, заселявших провинции римской империи. В некоторых особняках петербургского югенд-стиля поселились лесорубы. Они приспособили к лепным карнизам печки-буржуйки. Надо было выживать — и по остаткам мраморных плит затопали козы и куры.

Но Денис вынимал эти позорные эпизоды из истории своей крепости, как недостойные внимания. И Таисия спешила поддержать его:

— Я знаю, что у вас вначале первой мировой войны служил Колчак. Он еще не был адмиралом.

— Да, там можно подняться по лестнице на крышу здания — и тогда увидишь каждый кораблик, который входит в порт… — Денис взмахнул рукой куда-то вверх.

— И из вашего городка уходили крейсера на Цусиму. Они отслужили последнюю службу в вашем соборе, и отсюда по мраморной дороге ушли прямо на суда. Получается, это о вашем соборе писал Блок, это в вашем соборе девушка пела в церковном хоре — о тех, кто уже не вернется назад…

— И вот — месяц назад сюда даже приезжал журналист из Японии. Он хотел увидеть место, откуда уходили на Цусиму русские моряки…

Таисия попыталась посмотреть на морскую крепость глазами японца — она даже сощурила глаза. Машина как раз проезжала место, где когда-то лежала та самая мраморная дорога — мраморные плиты увезли еще немцы в шестнадцатом году. В советское время здесь положили асфальт. А теперь уже и от асфальта ничего не осталось. Так, клубы въедливого песка, который поднимался с такой бесцеремонной густотой, что Таисии пришлось закрыть окно.

Они еще не уезжали из крепости. Денис должен был найти своего соседа. Мальчика звали Костя, и почти все время он проводил с друзьями в каком-то частном приюте.

— Да кто его знает, что это за приют, — расстроено объяснила какая-то женщина в домоуправлении. — Придумал этот приют шофер Сильченко, его жена здесь работает, но, вообще, говорят, он голубой. Иностранцев в этот приют водит, берет с них деньги, а сегодня в городской газете статья — двух девочек из приюта арестовали за проституцию…

Чем ближе подъезжали они к названному в домоуправлении дому, тем больше беспокойство возрастало. Эта часть морской крепости казалось особо уныло заброшенной. Когда-то здесь были склады, и теперь, видимо, даже бомжи не хотели жить в огромных, холодных, неотапливаемых помещениях.

Они подъехали к дверям такого двухэтажного дома-склада. На ступеньках лестницы показалась молодая женщина лет двадцати восьми, волосы у нее были растрепанные, давно немытые, на босых ногах какое-то подобие калош.

— Я здесь работаю поварихой, — женщина почти смеялась. «Ну, как же ты работаешь? Один день работаешь, а неделю пьешь», — наметанным взглядом определила Таисия.

И сама ее должность поварихи, и то, что ее расспрашивают в серьез о приюте, видимо, казалось молодой женщине смешным. Этот глухой смешок то и дело прорывался из ее беззубого рта, так что временами она сжимала губы, чтобы не выдавать этого внутреннего хохота.

Повариха подняла руки, поправляя волосы, так что из рваных рукавов выглянули острые, худые локти, и повела Таисию с Денисом на второй этаж — поискать Костю в помещении, где спят дети. Кроватей в комнате не было, на полу валялась какая-то куча тряпья. На шум из-под старых пиджаков и пальто высунулось несколько детских голов. Кости среди них не было. Узнав, что тревога напрасная и кормить их никто не собирается, головы снова нырнули в тряпье.

Из другого крыла в комнаты торопливо вошли несколько подростков. Они тоже были лохматые и давно не мытые, но очень энергичные.

— Они у нас учатся, — подавив очередной смешок, даже с некоторым уважением сказала повариха. Но глаза ее все равно смеялись. Мол, видите, какая я повариха и какой это приют. Таисия видела.

— А теперь, давайте ка, мальчики, выйдем на улицу и поговорим, — она командовала так, как будто находилась у себя в Липушской волости. Денис шел за ней, опустив голову — он уже понимал, что Кости здесь нет, и найти его на территории огромного, заброшенного морского города невозможно…

Мальчишки оказались хорошими, и на дневном свету ничего плохого, кроме грязи она на их лицах не обнаружила. Они еще верили взрослым людям, и в чем-то даже еще опирались на взрослых, а значит, находились в этой перевернутой, изуродованной жизни, может быть, только считанные дни. Один за другим мальчики убеждали Таисию, что здесь учатся, что Павлик — (Павлик, это, очевидно, шофер — догадалась Таисия) — привез им с иностранного судна тетрадки, ручки и блокноты. И обещал, что с октября начнутся настоящие школьные занятия. Они будут учить английский и французский язык — и заниматься с ними будут иностранцы. Они здесь недавно, но от старших ребят слышали, что Павлик действительно водил их к иностранным морякам. Мальчики говорили твердо, уверенно, но за их спиной, все также придурковато посмеиваясь, маячила спившаяся повариха. И от этого вся эта сцена приобретала какой-то зловещий смысл.

— А вот и Павлик! — мальчишки не только руками, но всеми лицами потянулись в сторону идущего по березовой аллее высокого молодого мужчины.

У мужчины были аккуратно уложены светлые волосы, и нежнейшей вязки тонкий свитер в цвет к голубым глазам. Брюки у него были светло-бежевые, и такие же мягкие, замшевые бежевые туфли. Совершенно не понятно, как можно было в этих брюках и замшевых туфлях ходить по улицам морской крепости, где удушливая пыль от красного разбитого кирпича поднималась аж до второго этажа.

Мужчину сопровождал маленький мальчик лет десяти, мальчик был грязный, лохматый, от него даже на расстоянии пахло грязью. В общем, он ничем не отличался от обитателей приюта, которые лежали в куче тряпья там, наверху. И от этого его дружеское соседство рука в руку с элегантным шофером в голубом казалось каким-то особенным кощунством.

— Предъявите ваши документы. Если у вас нет специального разрешения, вы не имеете права здесь находиться. Это частное учреждение… — человек в голубом говорил официально, как говорят в полиции: «все, что вы скажете, может быть использовано против вас».

— Ну, Павлик, — попробовал защититься за Таисию один из мальчишек.

— Нет, — блеснули голубые глаза, невероятно усиленные мягким голубым свитером. — Она здесь походит, а завтра наш приют закроют. И вы снова пойдете ночевать под забором. Да, у нас многого нет, — теперь он уже с прицельной злостью смотрел на Таисию. — У нас нет квалифицированного повара, и мы вынуждены держать такого специалиста.

Повариха снова сзади хихикнула. Но уже чуть испугано.

— Да, да, она хочет закрыть наш приют, — теперь уже шофер Павлик обращался к мальчишкам. Тонко, как может делать только прирожденный манипулятор, он науськивал их на Таисию. И она не успела понять, в какое мгновение вся эта только что дружеская, симпатичная ей мальчишеская компания вдруг единой общей ненавистью настроилась против нее.

— Ну и что ж, вы собрались с женщиной воевать? — Таисия не заметила, как рядом с ней очутился Артур. Он и Денис сделали шаг вперед, полностью закрывая ее от Павлика и от подростков. — Давайте воевать как мужчины.

— Ну что вы, — голос Павлика стал ровным, почти благожелательным. — Принесите удостоверение, разрешение от школьного отдела городской управы, и я с радостью покажу вам все, что у нас есть. Хотя мы только еще начинаем. Пойдемте, дети, — и шофер, войдя в роль заботливого учителя, снова взял маленького мальчика за руку, и пропустив подростков вперед, закрыл за собой дверь.

— Давайте скорее уйдем отсюда, — сказал Артур.

«А что они делали до того, как этот Павлик взял их в свой приют?» — Таисия шла к машине, опустив голову и покрасневшие щеки. Она уже не пыталась ступать осторожнее, чтобы сохранить туфли от строительной грязи и сгнившей здесь еще с прошлого года листвы. Более грязного места она не видела никогда в жизни. «Да, что они же они делали раньше, эти мальчишки? Наверное, разбивали витрины магазинов, растаскивали то, что еще оставалось в домах, может быть, даже грабили прохожих. Но лучше бы они грабили прохожих, чем ходили бы с Павликом к иностранцам». Нет, нельзя было судить этих мальчишек из грязного приюта. Или тех женщин, которые привели в военный городок старого англичанина. Их нельзя было судить обычным, строгим судом…

Все происходящее здесь, в этой морской крепости было так похоже на фильмы, которые после войны снимали итальянцы. Это там ночные женщины установкой своей души были похожи на святых, а мальчишки, ворующие по чужим карманам, были чистыми и доверчивыми. Это не страсть и не душевные грехи выводили их на ночные улицы. Это побежденная страна расплачивалась с победителями своими женщинами и детьми… Теперь Таисия понимала, что в этих итальянских фильмах униженные и поставленные на колени американцами итальянцы, запутываясь в жизни, пугаясь, падая и увлекая за собой других, все равно — вот так, на коленях шли к Кресту.

Но, пережив все это, итальянцы выплакались в неореализм, и их за это полюбил весь мир. А мы, русские, онемели… Что же еще более страшное произошло с нами, если нас поразила немота?

Со стороны огромного морского собора снова поплыл колокольный звон. Вечерняя служба заканчивалась. «Когда эти дома были новенькими, тротуары целыми, по этим свежеасфальтированным проспектам люди в крепости шли здание собора, чтоб заниматься спортом. «Ни за это ли Господь обрушил этот город? — думала Таисия, чувствуя, как душа ее погружается в какую-то отчаянную безысходность, потому что в этом случае и жаловаться было не на кого, не кому было сострадать. — Когда в советское время мы ехали в поезде на юг, какие поля расстилались за окном, какие деревни сменяли друг друга, украинские, белорусские… какая богатая была страна! И не могла распорядиться своим богатством, и в одночасье обрушилась. Но неужели надо было вот так — потерять наши дома, историю, детей — чтобы эти дети потом пришли на Литургию?»

И снова Таисия чувствовала, что не смеет никого судить. А эти мальчишки в приюте…

«Нет, я этого так не оставлю», — Таисия уже знала, что теперь ее никто не остановит, что она доведет это дело до конца.

— Артур, дайте мне ваш телефон, — Таисия прижала к уху металлический квадратик и пошла дальше по улице, пытаясь нащупать зону. В глазах у нее стояли слезы. Одна самая первая слезинка, уже прокатившись по щеке, падала с подбородка.

— Хеллоу! — неожиданно раздалось из трубки, когда она стояла под нависающей глыбой старого, еще дореволюционного оружейного склада. Таисия поежилась — вот сейчас что-то из этих конструкций свалится. Но отходить из этого строго очерченного квадрата было нельзя. И она быстро, в трубку стала объяснять ситуацию. Она звонила своей бывшей коллеге по университету, которая теперь работала в общественной организации «Спасите детей!».

— Разберемся, — слышалось на том конце. Но слышалось как-то разорвано, так что Таисии было непонятно — то ли это ненадежная зона, то ли отсутствие искреннего интереса к этой истории. Теперь Таисия почти уже сердилась на свою бывшую приятельницу, как обычно сердится человек, когда в трубке плохо слышно. Таисия нажала кнопку. Разговор закончился. Но теперь она почувствовала страшное уныние. Не только эта ситуация, но вся ее жизнь, вся эта история с радаром показалась ей совершенно безнадежной. Это там, в Латгалии каждой клеточкой сознавая землю своей, потому что мы живем здесь уже триста лет, она верила в то, что они еще имеют какие-то права. Здесь, в Курземе у русских никаких прав не было. Это было так очевидно. И какая разница, что империя сюда пришла давно уже, триста лет. Что земля эта не то что завоевана, а была куплена Екатериной Второй у курляндских герцогов за круглую сумму. Вот как сказал этот старый фотограф — мы здесь почти никто. Ну, конечно, никто.

Она посмотрела наверх, где, застилая горизонт, возвышался заросший березами «Колизей». Оттуда на старые оружейные склады надвигались черные тучи. Начиналась гроза. Вначале грохотало где-то далеко, на окраине города. Потом эти небесные удары о землю подошли к ней совсем близко. Казалось, что бьет совсем рядом — за деревом, за теряющими летнюю зелень кустами. Но небо оставалось ровно светлым, и в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, который мог бы принести тревогу. Почему-то казалось, что оно вот так постучит-постучит, и уйдет дальше — снова на окраину города, потом в поле, в лес.

Но вместе с грохотом на морскую крепость сверху стала спускаться тревожная темнота. И из этой темноты упали первые огромные и холодные капли. И дождь уже не был ровным, его крутил ветер, который неизвестно откуда подхватил еще зеленую листву. И вместе с ветром и дождем откуда-то с неба опасной змеей к Таисии метнулась яркая молния.

— Бегите! Не приближайтесь к деревьям! — с той стороны улицы громко, по-военному жестко кричал ей Артур.

Она побежала по узкой тропинке к машине, пытаясь прикрыться зонтом, но молния какой-то метафизической силой опережала ее. И крутилась то впереди, как бы готовя ловушку, и пугала Таисию сзади. Молния металась от дерева к дереву, и казалось — от этого смертельного жала нет спасения.

В какой-то момент светящаяся дуга оказалась с Таисией совсем рядом. Словно смерть с безжалостным любопытством заглянула ей в глаза. Уронив зонт, Таисия бросилась на колени и стала креститься. Чтобы вот такую — на коленях и с крестом — приняла ее эта змея.

— Тая, что с вами? — Артур подбежал к ней, поднял с земли и почти понес в машину.

Когда за ними захлопнулась дверь, то, разбрызгивая капли мокрого зонта и выжимая мокрые пряди волос, они долго смеялись и удивлялись, как Артуру удалось еще вытащить ее из-под этого дождя. Но оба они знали, что не из под дождя, а из под разрядов электричества, из реальной близости смерти протянул он ей руку.

И Таисия знала, что эту руку, протянутую под огненной дугой, запомнит навсегда…

Машина выезжала из крепости. Крупные капли дождя барабанили по капоту. Таисия оглянулась назад. Черная мгла поглотила ненавидимый властями город. И только на скрипучих воротах, распятый ржавыми гвоздями, светился герб некогда великой страны.

Глава 26. Отравление Артура

Глава 26. Отравление Артура

Дни для Артура стали крупными, как в детстве. Он проживал их с почти детским удивлением. Дымок копченой трески из детства был почти рядом. Теперь в любую минуту дня можно было повернуть голову и вместе с этим дымом вернуться туда, на старую Колку. Теперь можно было делать поступки, за которые он как бы не отвечал. Тогда он вдруг решил отправиться на лесное озеро. Он никогда не был там, он вообще ничего о нем не знал.

Он встал рано утром, навстречу ему поднялся туман — из затянутых мхом болотец. И вместе с туманом приходил запах засыхающей малины. Здесь, на горках и солнечных полянах она была чистой и сладкой как мед. Но никто не догадывался искать ее в этих забытых людьми и Богом местах. И малина с каждым жарким солнечным днем теряла упругость — она съеживалась, и сейчас уже отдавала последнее сладкое дыхание уходящему лету.

Артур по-детски набивал рот ягодами, так что сок выступал у него в уголках губ. Рядом с его домом тоже росла малина — она нахально свешивалась через ограду, проталкивая ягоды сквозь дырки в заборе. Но эта наглая городская малина была кислой и червивой, она как желе расползалась в руках и быстро заканчивалась. Такое летнее обманное очарование. А здесь, в лесу малина, налившись необыкновенной сладостью, но никому не нужная, превращалась в ничто, в невесомый кусочек, в засохшую былинку.

Не только малина, но и весь лес этими утрами принадлежал ему — со всеми лесными запахами, со всеми движениями ветра, с каждой веточкой на дереве, с каждым листом и прожилкой на этом листе. И Артур знал, что где-то там, на маленьких болотцах, залитых водой, на смешных кочках красными гроздьями рассыпалась клюква — и можно поднести ведерко и просто небрежно стряхнуть эту клюкву с кочки рукой. И эта клюква, и эти болотца тоже принадлежали по утрам Артуру.

Его мир расширился до необыкновенных пределов, не было измерения в нем, не было звука, запаха, кусочка красоты, которые бы он, Артур, сейчас не смог принять.

А ведь совсем недавно этот мир был плоским, он был сужен до двух измерений, а может быть, это он сам сузил его? И осталась у него только тропинка и по обоим сторонам — деревья, плоские как две стены… И цветы, и поля — ведь все они сжимались для него в одной серой плоскости. Еще вчера у ветра не было никаких оттенков — ни горького, ни влажно-прохладного, ни сладко-липового. Можно сказать, что и ветра не было вообще. Были только какие-то неудобства и неприязнь от резких колебаний воздушных масс.

«Но когда это все началось? — с удивлением спрашивал он себя. — Когда я вошел в этот унылый, серый коридор?» И понимал — еще там, в военном гарнизоне. И он жил в этом коридоре так, как — он теперь это понимал — живут запретившие себе любить многие люди. Но мир снова стал разворачиваться — теперь он открывался перед ним каждым новым нежным листком, он осторожно подкрадывался к нему, пытаясь разбудить его то прозрачным туманом, то холодным утренним ветром. И вот по утрам в этом лесу он стал перед Артуром весь — такой невообразимой красоты и величия, что он понял — это его мир. Он разрешил себе жить в этом мире.

…Утром в понедельник Артур очнулся, почувствовав лицом холод линолеума. Он лежал в коридоре. Тело его жило уже какой-то своей собственной жизнью, оно его не слушалось. Надо было встать, но он боялся, что ноги снова подогнутся и он больно упадет. А то, что он падал больно, он уже чувствовал всей спиной и затылком головы. И тогда Артур пополз на кухню. Не пополз даже, а перекатился и там, вцепившись в ножку стола как в костыль, стал осторожно подниматься.

Он потерял сознание. Бывает. На электронных часах было еще восемь утра. Как бы надо было собираться и идти на работу. И он, еще впираясь руками в стенку, с этой мыслью дошел до дивана. В голове и в душе как-то разом помутнело. Его долго рвало над тазом, пока кроме горькой желчи и слез он выдавить из себя уже ничего не мог.

Теперь уже часы в комнате показывали девять. Но было ясно, что на работу он сегодня не пойдет. Когда приступ начинался снова, ему казалось, что на работу он не пойдет уже никогда.

Врач пришел только вечером. Трясущимися руками Артур открыл замок.

Сквозь полузакрытые глаза он смотрел на витьеватую прическу доктора. Она была уже так стара, что не красила волосы и убирала их в старомодную «башню». Для вежливости надо было присесть. Но он не мог оторвать головы от холодной наволочки — эта холодная хрустящая наволочка, может быть, только его и спасала.

— В больницу? — полуравнодушно предложила женщина.

Артур подумал, что она бережет силы для какой-то другой радостной послепенсионной жизни. И пожалел, что сегодня дежурила она.

— Нет, я выкарабкаюсь сам, — он все сильнее прижимался к подушке, решив где-то для себя, что один, может быть, он не справится, но с подушкой вместе у них все получится… И уже закрывая дверь за врачом, с какой-то особой помутненной горечью подумал: «Ну вот, болезнь, рядом должен быть близкий человек. А у тебя осталась одна подушка».

Через три дня он уже не помнил об этой вечерней горечи. Он уже ходил по квартире, курил, насвистывал, и даже достал из бара самый дорогой коллекционный коньяк. А через неделю он уже пошел в редакцию. Артур не умел болеть. Ведь нельзя же считать болезнью те дни, которые он лежал в военном госпитале, когда его формально обследовали, чтобы отправить на военную пенсию.

… А через неделю, утром, когда он чистил зубы, в белую раковину хлынула кровь. Он не понял. И глядя в запотевшее зеркало, долго проверял пальцами жесткую щетинку зубной щетки. Зубы были крепкие, только потемневшие от курения. В стоматологическом отделении удивились рентгеновскому снимку:

— Корни вышли из кости. Может быть, вы пережили какой-нибудь очень сильный стресс?

— Да нет, не пережил.

— Тогда ищите какую-то болезнь. Пародонтоз — это только лакмусовая бумажка.

Конечно, болезнь была. Он и не выздоровел после того вируса, когда валялся без сознания в коридоре на линолеуме. Вот и ответ — не надо было торопиться с выпиской.

Артур внимательно прислушивался к телу — он всматривался в себя, и с медленным страхом признавал все эти изменения — он ослабел, в ванной, когда он подошел к зеркалу, ему показалось, как будто лоб его стал выше, линия волос изменилась за считанные дни. В частой лаборатории ему долго объясняли, что корень волоса не пострадал, а сам волос, действительно, истончен и поврежден. Это странно, ведь у него нет ни щитовидки, ни диабета?

Но он уже видел, что меняются не только волосы. Кожа стала шелушиться, желудок как-то некрасиво вышел вперед, так что теперь даже в теплую погоду ему приходилось застегивать пиджак.

Надо было лечиться и очень быстро.

Он пришел в поликлинику в пятницу к вечеру, и, поднимаясь по ступеням, суеверно загадал про себя — когда он будет спускаться, все уже будет закончено. Он будет знать, что за болезнь и как ее лечить. Это была определенность, и он сам себе позавидовал. То есть не себе, а тому, каким он будет через час.

Окно в кабинете врача было широко открыто прямо в бабье лето — невесомые паутинки блестели в воздухе, вечерняя прохлада смягчала голоса, а может быть, они просто не доносились до пятого этажа. Еще через окно Артур с удивлением увидел свой дом — это его успокоило.

Старая врачиха с немодной прической «башенкой» веером разложила на столе бланки с результатами анализов.

— Ну вот, все в порядке.

— Все? — не поверил он.

— Все… — она одним движением как колодочную карту собрала листочки со стола. И вклеила в карточку.

Обдав Артура особым больничным запахом, она подошла к стеллажу, и долго близоруко высматривала алфавитное место для его досье.

— А вы знаете, что ко мне записался ваш однофамилец? — она положила перед ним на стол такую же клетчатую тетрадку — Айгар Гринберг.

Артур не верил своим глазам, у него не было однофамильца в этом городе. Их даже в Курземе не было. Его сестра вышла замуж и поменяла фамилию, а жена с сыном остались в России…

— Не может быть.

— Ну, как не может? Этот Гринберг сам пришел ко мне, записался, сказал, что лечиться хочет только у меня. А что фамилия редкая — ну это только у нас в Латгалии редкая, а в Латвии Гринбергов, наверное, много…

Артур поднялся. Надо было идти. В огромном длинном коридоре возле деревянных кадушек с пальмами блестели мокрые лужи. Артур бел последним пациентом в этот день. Ну вот, он еще не успел уйти, а за ним уже мыли пол, как за покойником.

Дома необъяснимое беспокойство заставило его взяться за телефон. Он позвонил в справочную:

— Посмотрите Айгар Гринберг, город Ружена…

— Абонент закрыт, — ответила девушка так, как будто разговаривала с какого-то инопланетного космического корабля.

— То есть…

— Ну, человек не хочет, чтобы по справочной могли узнать его телефон.

— Понятно.

Он, действительно, все понял. Сразу, в одну секунду, он как молния сгорел от одного слова.

«Они меня отравили. Каким-нибудь свинцом. Сволочи…»

Но он же жив. Они просто пугают. Это можно пережить. Если они это сделали только один раз. О Господи, если бы только они это сделали один раз!

Три дня он бегал по утрам и не курил… А на четвертый день вечером купил самый дорогой коньяк в дощатом киоске напротив дома и рюмку за рюмкой пил его на кухне, закусывая подаренными когда-то шоколадными конфетами. Напротив, в зеркале сидел потерянный человек и ему, поднимая рюмку, он шептал:

— Прозит…

После четвертой рюмки он закурил. Утром его рвало. Может быть, это была уже болезнь, а может быть, в дорогую бутылку налили какую-то гадость. Он спал всего два-три часа.

Но надо было идти на работу.

Кофе в редакции он заваривал все в той же металлической кружке. Вместе с силами приходили совсем другие мысли. Сильные, обнадеживающие. Он пил кофе и как будто вынимал надежду из липких, смутных вчерашних мыслей. Если бы хотели, они бы убили его… Значит, просто напугали… Но он не трус. Артур брезгливо передернулся даже от одного этого предположения. Он не уйдет, он не спрячется.

…Прошел месяц и в редакции «Руженского Вестника» лежало уже около пятнадцати тысяч подписей против установки радара в Липушках. Об этом сегодня и говорил Артур Гринберг с председателем районной управы Донатом Британсом. Они сидели напротив друг друга уже полчаса, а Артур все никак не мог понять районного главу.

У Доната Британса были короткие, крепкие руки и ноги у него тоже были короткие, но сильные. Такая порода мужчин как будто специально выводилась только в порубежье. Вначале сюда приходили польские паны, а, как известно, пан на забродье равен воеводе. Потом здесь тяжелой поступью выстраивала крепости российская империя. Затем объявляли независимость. Но эту независимость отменяли большевики. Большевиков в мгновение ока сменили немцы, но скоро снова вернулись большевики и доубивали прятавшихся в лесу немцев и тех, кто им помогал. И далеко не сразу, ой как не сразу наступили благословенные, богатые колхозные времена. И во всей этой исторической рубке тот, кто поднимал голову повыше, платил за это жизнью. А уцелели только затаившиеся, практичные, кто не отрывался ни на вершок от земли. Поэтому мужики в Латгалии были в основном невысокого роста, крепенькие, коренастые. И если бы кому-то снова пришло в голову бездумно махать шашкой — шашка только рассекла бы воздух над их головой.

Отец Доната Британса по руженским меркам был человек невероятно везучий. До войны у него был трехэтажный дом и мельница. Но в сороковом году пан вдруг женился на своей батрачке. И его не выслали. В сорок третьем Британса забрали в легион. Но до начала всяких военных действий, он отошел в кусты пописать, и там его схватили разведчики красной армии. Так он стал русским солдатом. А с фронта вернулся инвалидом войны. И этому последнему везению всегда изумлялись в пивнушках Ружены. А сам Британс только молча пил пиво из высокой пенящейся кружки, опираясь одной рукой на костыль, как будто он не доверял обшарпанному, некрашеному столу. Дома его ждала сутулая молчаливая жена. И дети росли в бедности. Но как-то незаметно, как трава из-под асфальта все они пробились на какие-то руженские должности. Кто главным ветеринаром, кто директором интерната, а старший сын — Донат Британс — сидел вот в этом главном кресле города.

Конечно, Донат Британс любил свою землю. И он не хотел, чтобы эту землю засоряла какая-то радиация. Он чувствовал почти физическое отвращение от мысли, что кто-то покушается на землю, которая была святыней для многих поколений его предков. Но также, почти физически он чувствовал опасность, которая исходила от этого радара. Снова шла историческая пересменка, и опасно было высовываться. Надо было крепче прижиматься к своей, даже зараженной радиацией или разбомбленной — если Бог попустит — земле.

— Знаешь, Артур, ты — бобыль. Ты, можно сказать, в мальцах засиделся и тебе воевать охота… — Британс говорил так, как будто они с Артуром выросли на соседней улице, а не были знакомы почти официально и встречались в основном на собраниях. Но Донат чувствовал, что сейчас надо говорить именно так, потому что время становилось опасным. — Конечно, мы все хотим быть героями. Ну, вот когда-то нас возили на экскурсию в богатый колхоз недалеко от столицы. Там на кладбище — огромный памятник председателю этого колхоза. И знаешь — поздняя осень была — а памятник стоял весь в живых цветах. Когда людей в Сибирь высылали, этот председатель из своего колхоза ни одного человека не разрешил тронуть. И они потом ему всю жизнь это от благодарности отрабатывали — так что этот колхоз самым богатым в республике стал. Рассказывают — он тогда сказал: «Отправляйте меня вместе с ними!» Красиво… Вот тогда я думал — и я бы так сделал… А теперь думаю — а ведь этого председателя могли бросить вместе со всеми в теплушку и отправить в топи Верхнеярского края. И скорее всего — так и было бы. И никакого тебе памятника, ни цветов. Приносили мне недавно фотографию — один человек съездил в те места и поставил на мертвом берегу реки огромный деревянный Крест. Но даже этого Креста никто не увидит. На тех болотах в Сибири не осталось ничего — ни людей, ни домов, ни могил. Даже баржи и рыбацкие лодки не ходят по этой реке… Так что вот так. И я в герои не набиваюсь, и никогда не набивался.

— Донат, а помнишь, как в «песенную революцию» районная управа специально выделяла автобусы — чтоб люди могли в Ригу на баррикады ехать? — все еще пытался достучаться до его совести Артур. — Ведь тогда не боялись. Или бояться на самом деле было нечего? — в голосе Артура звучало полуутверждение-полувопрос. Он тщетно пытался поймать ускользающий взгляд районного главы. – Помнишь, Москвы не боялись. А если сейчас надо будет против Брюсселя пойти — ты пойдешь?

— Автобусный парк больше управе не подчиняется, это теперь коммерческое предприятие. У нас ни то, что автобуса, у нас даже бензина нет, — уклончиво отвечал Британс. Почему-то у него из головы все не выходил тот огромный трехметровый крест. Ясно, как наяву он видел, как стоит этот крест на мертвом берегу…

«Он умывает руки», — понял Артур. Маятник мог качнуться в одну или в другую сторону, но он застыл посередине. Ни жары, ни холода. Британс имел право на такой выбор. Каждый имел право на свой выбор. Жизнь — не полушка, а Британс — умный человек…

И все-таки какое-то разочарование еще несколько дней тлилось в сердце Артура. Не то чтобы он разочаровался конкретно в Донате Британсе, но как будто он за эти несколько дней чуть хуже стал думать о людях вообще…

Он думал о том, что выбирая между Поступком и жизнью человек всегда выберет жизнь. Поэтому тех, то после Поступка, шагнет в мемориалы, летописи, книги — единицы. А остальные просто останутся жить. Вот один мальчик в Чечне отказался снять крест, его убили, но его признали святым. А сколько сняли кресты, а сколько приняли ислам? И они живы, живы… А что у человека есть еще более ценное, чем его маленькая жизнь?

Что у него, Артура, есть более ценного, чем его жизнь? Ситуация была очень серьезной. Это Таисия могла не понимать этого, потому что мысленно всегда летела к каким-то своим, непонятным далям. Но он, Артур, все понимал. И сейчас он сжимал кулаки — ну и как он, все понимающий, здравый человек, в этой истории не поступил, как здравомыслящие люди?

Теперь он снова вспоминал ту ночь на морском берегу, когда разбился баркас и отец ходил вытаскивать лодку и все радовались, что остались живы. А потом оказалось, что лодка была колхозная, и вроде бы был уже намечен виновник аварии — рыжий Язеп. Но все, счастливые, что им удалось спастись, били Язепа по плечам и, разгоряченные водкой, кричали, что пойдут свидетельствовать в его пользу на суде. А уже на следующий день один за другим от свидетельства отказались. И остался только один человек — отец Артура.

Вечером в их дом пришла заплаканная жена рыжего Язепа, волосы ее не были закручены локонами как всегда, а свисали длинными, и как показалось Артуру, почти седыми прядями. И она, не размазывая слезы, что-то умоляюще шептала. Но мать Артура громко прервала ее, как бы спасая от этого унижения:

— Не бойся, мой муж пойдет на суд. Он не передумает. Он никогда не передумает.

И сейчас Артур как будто снова слышал этот умоляющий шепот, и эти слова «он никогда не передумает». И чувствовал вкус жареной камбалы на губах…

Глава 27. Книга Тима

Глава 27. Книга Тима

Когда прошли сутки после того, как Дина и англичанин сидели, разделенные углом одного стола, Дина удивилась — стрелка продвинулась за цифру пять, и ничего в этом мире не произошло. Но совсем невыносимо стало, когда прошла неделя. Был вторник, и тоже пять часов, а стрелка, как ни в чем не бывало, пошла дальше. Ей стало трудно оглядываться, она теряла эту встречу. Не то, что забывала, нет, она помнила все так ясно, что даже боялась вдумываться, так сильно все это поднималось в ней. Но время двигалось. И от этого она все сильнее чувствовала безнадежность.

Теперь печаль не оставляла ее с первых минут утра. Она удивлялась: «Как это может быть? У меня внутри такое сильное чувство к нему, а у него — ничего. Он ничего не почувствовал». Теперь уже бунтовала ее гордость.

Дина знала улицу, где теперь Тим Уоркер снимал квартиру. Она часто бывала там после школы — в новом кафе, где столики были так близко придвинуты к стеклу, что сидящие чувствовали себя манекенами на витрине. Она и раньше сидела за этими столиками, но теперь она сидела очень напряженно. Иногда часами. Она каким-то образом как будто врезалась в эту улицу с первыми градинками снега, и еще желто-зелеными листьями. Она очень любила эту улицу только потому, что он мог пройти мимо. Хотя он мог жить на другом конце и никогда даже не увидеть этого кафе.

Однажды холодный октябрьским утром за спиной Дины хлопнула дверь. В кафе вошел огромный, двухметровый, радостный мужчина, на руках его была крошечная собачка. И так очевидно за этой крошечной собачкой стояла невидимая юная девушка, что все люди в кафе разулыбались. И Дина, глядя на этого великана с собачкой, который, очевидно, так любил девушку, которая в этот момент жизни была рядом с ним, тоже разулыбалась.

Великан ушел. И теперь Дина злилась, что он помешал ей смотреть на улицу. Ведь, может быть, это и была та единственная секунда, когда она могла увидеть силуэт Тима, проходящего мимо… Это был последний раз, когда Дина зашла в кафе на этой улице. Она поняла, что с ней происходит. Она день за днем собирала всю свою силу воли — и даже научилась, спустив на ладони рукава пальто, невидимо для окружающих сжимать кулачки, до ссадин — когда шла по улицам Ружены и невольно думала, что Тим где-то рядом и может быть, смотрит сейчас на нее и видит, как она идет…

Через месяц от англичанина пришла весть – именно через месяц Дина догадалась купить маленькую газетку, которую англичане так небрежно издавали в каждом новом колониальном образовании. И продавалась эта газета только в одном, самом дорогом магазине города. Оказалось, Тим начал писать книгу. И удивительная история их знакомства на английском языке ожила на странницах этой маленькой газетки…

Средневековая принцесса из Прибалтики, с крошками медового пирожного на губах, сидит в кафе напротив главного героя…

— Господи, у меня на губах были крошки,— ужаснулась Дина.

Принцесса собирает воинов, чтобы освободить свою землю от крестоносцев. «Уже поздно, прошло шестьсот лет», — говорит главный герой.

— Здесь будет НАТО. А России здесь не будет больше никогда, — зло смеялся тогда, в кафе, ее Тим.

Он и в своем тексте смеялся. Принцесса, застывшая на шесть веков, наконец, вытащена из болота… Но страны, за которую она воюет, уже нет. А она его хочет сделать своим воином… «Я посмотрел в ее глаза. Они смотрели уверенно и бесстрашно. И я понял, как тяжело будет мужчине рядом с ней», — писал книжный Тим.

«Ах, вот как! — погородилась Дина. — Но почему мы расстались? Почему? — искала она по строчкам. — Вот…»

«Если бы мы остались еще немного вместе, мы бы влюбились бы друг в друга по горло. С того момента, как я встретил ее, я знал, что моя жизнь изменилась навсегда».

«Он чувствует тоже, что и я». Больше Дине ничего не надо было. Она каждую неделю покупала газету и продолжала читать все новые главы его книги и плакала, и смеялась. Потом она догадалась, что, начав писать, он облегчил свое сердце. А ее боль осталась. И она свою боль терпеть уже не может. И она мысленно упрекала его — вот, ты выплеснул все, хитрый человек, а мне что делать? У меня вся душа переполнена, и нет выхода этой муке.

Так Дина стала искать акафист святому Тимофею. Ведь Тим – это Тимофей. Акафиста не нашлось, тогда она просто стала просить его святого смягчить его сердце. Она молилась подолгу и взволновано, иногда отходя от икон и, не замечая, вышагивая туда-сюда по комнате — раз, два, три, четыре…От стены к стене. Боль начинала уходить. Сердце становилось спокойнее. Но появилась очень рациональная убежденность, что раз они живут рядом и любят друг друга, то, значит, должны встретиться. Она нашла перевод письма Татьяны Лариной к Онегину на английский. Кто знает, может быть, это был очень плохой перевод. Но поздно ночью, когда все заснули, она на цыпочках пробралась на кухню и села, поджав под табурет холодные ноги. И бумагу она выбрала специальную — с едва уловимым ароматом. И ручку тоже купила специальную. С самым красивым нежно-голубым цветом.

Больше всего она боялась, что кто-нибудь зайдет на кухню. И поэтому буквы на бумаге получались резкими, не такими красивыми, как она хотела. Она даже дыхание придерживала от страха, но ручка скрипела по бумаге так громко, что грозила обрушить на ее бедную голову потолок.

В конце листка она аккуратно вывела свои инициалы Д. И. И тут же испугалась. Побежала на цыпочках в кабинет Таисии и нашла у нее на столе специальную замазку. Дина снова села на табурет, несколько секунд погрела руками ступни ног, два раза провела замазкой по своим инициалам, и когда они скрылись под белой краской, подняла листок и приблизила его к лампе. Контуры букв И. Д. проступили даже через двойной слой. И Дина как заговорщица, обрадовалась. Потому что он и должен был, и недолжен был узнать, что написала ему она.

Утром письмо, разорванное на мелкие-мелкие кусочки, валялось в мусорном ящике. Но если бы в этот день Дина встретила Тима, она бы все равно все бросила. И предала бы и себя, и свой народ, и свою Родину, которую он так ненавидел. И осталась бы с ним, потому что он — ее человек…

Глава 28. Антиквар

Глава 28. Антиквар

Таисия впервые столкнулась со слежкой. Это произошло неожиданно…

В Ружене Таисия любила маленькое кафе со стульями-пуговичками, обитыми тканью так, что они стали похожи на кукольные платьица. Здесь играли в ретро. Хозяин кафе обклеил стены полосами дореволюционной газеты, увеличенными в сто раз, и напротив Таисии по старому руженскому тротуару шла дама в длинном черном платье, ботиках и в слишком громоздкой, еще дореволюционной шляпе. В руках у нее была коробочка с пирожными. Таисия почему-то подумала, что эта женщина — русская, и какие-то тени в ее лице показывали, что она не выживет в той мясорубке, которая обрушится на город вначале в четырнадцатом, потом в сороковом, потом в сорок первом, потом в сорок пятом годах. Она как будто шла к краю пропасти с этой коробочкой пирожных из лучшей кондитерской города.

Таисия достала зеркальце, чтоб подкрасить губы. И вдруг увидела в крышке от пудреницы чужой испуганный, захваченный врасплох взгляд. Она могла смеяться или плакать, потому что когда-то читала об этом приеме у разведчиков. Она, Таисия Извекова, в трезвом уме независимо от своей воли убедилась, что за ней идет хвост. И действительно, когда она вышла из кафе на улицу, грубая, неприятная, невоспитанная и какая еще угодно женщина с соседнего стола, в общем-то, особенно не скрываясь, шла за ней. Как будто сотни пластмассовых человечков со специальными пластмассовыми ушами облепили сейчас ее жизнь. Но она понимала, что это люди, и думала — каким же должен быть человек, чтоб вот так прилипнуть к другому человеку. Что он должен для этого убрать в себе, уничтожить? И Таисия подумала, что такой человек должен просто ненавидеть Россию. И то, что здесь она оказывалась вместе с Россией, было огромным облегчением. Это делало ее жизнь, даже такую, реальной, это вообще позволяло ей жить.

Наконец, Таисия отправилась в антикварный магазин. Антиквариатом в Ружене уже несколько десятилетий занимался всего один человек. Сергей Львович Кублинский. Он так маскировался от жаждущих чужих денег, что зимой ходил в вывороченной мехом во внутрь и слегка поеденной молью шубе. А иногда бросался в другую крайность — и оказывалось, что у него есть очень дорогой и чудесно пошитый парадный костюм, и сам он брит и даже дорого и модно подстрижен. Все золото, все фамильное серебро, выплавленное в старинных тяжелых ложках и лампах, все фарфоровые фавны и пастушки, разворованные еще в первую революцию из баронских дворцов, — все, что скопилось в Ружене и в тяжелые времена легко уходило из хозяйских рук, все это обязательно стекалось к Сергею Львовичу. А когда разрешили частную торговлю, все это вдруг обнаружилось на полках купленного им совсем немаленького магазина, где у каждой надраенной медной безделушки, у каждой пожелтевшей акварельки стоял строгий ценник и сам Сергей Львович — вовсе уже не лохматый и с не убегающим, а наоборот, точным, почти стреляющим взглядом — вполне респектабельно предлагал все это покупателям. Вот в какую дверь позвонила Таисия в субботу утром. Прикоснувшись к медной ручке в виде львиной головы, она вдруг неожиданно для себя резко обернулась — и сразу же застыдилась этого трусливого поворота, потому что за ее спиной, конечно же, никого не было. И она отметила это с той особенной, торжественной радостью, с какой больной после долгой болезни отмечает, наконец, на термометре нормальную температуру…

— Таисия Владимировна, — антиквар страшно обрадовался. Он не скрывал, что ждал ее, и это было правдой. Потому что вместе со всеми предметами, имевшими реальную и историческую ценность, он собирал документы и истории. И теперь, когда пришло время возвращать бывшим хозяевам не только дома, но и поля, дороги и даже леса, он держал в своих ниточках весь город.

Кто же не знал старинной фотографической мастерской на главной руженской улице? Еще до войны за стеклом висели почти не сменяющиеся портреты жителей города. Но Фимку, хозяина мастерской, расстреляли на холмах, и это тоже знали все жители города. Но вдруг из Америки приехал какой-то человек, действительно похожий на Фимку своей бородой и заявил, что он его внук и наследник знаменитой в городе фотографии. И хотя все знали, что расстреляли на холмах не только Фимку, но и всех его детей, Сергей Львович вытаскивал из своих архивов документ, подтверждающий родство. И фотомастерская вместе со вторым этажом вдруг переходила в руки приезжего американца.

— Ваша хрустальная люстра с подвесками, между прочим, у бывшего председателя райисполкома, — Сергей Львович торопил разговор, потому что знакомство с Таисией Извековой обещало быть очень перспективным. И он уже интригующе вытаскивал из-под прилавка пожелтевшие листы, как бы обещавшие Таисии и ее семье чудесное возвращение утерянного богатства. Он энциклопедически точно знал все, что творилось в этом городе. И охотно хвастался своими знаниями, тем более что от разговоров таких не уставал — а значит, ничего они ему не стоили.

— Вот, посмотрите, — он ловил ее взгляд на каких-то старинных предметах и старался опередить ее интерес. — Ваза совсем простая, это не настоящий ампир. Ее сделали уже в девятнадцатом веке. Но кому-то нравится. Но такого профессионала, как Вы, я бы, конечно, не стал обманывать. Ведь Вам, наверное, нужна настоящая вещь. Сейчас все несут. Для нас, антикварщиков, это счастливое время. Первый раз так было в 60-е годы. Сносили старые дома, и перед тем, как развалить стену, все с чердаков несли мне. Конечно, в основном так это было, ерунда, но редкие экземпляры, я Вам скажу, находились тоже. И весело они так переезжали в хрущевки, просто на помойку выбрасывали какую-то статуэтку. А эта статуэтка стоила побольше их новой квартиры.

Сергей Львович коротко засмеялся, показывая белые, но длинноватые зубы. Но потом подумал, что, может быть, этот смех показывает его с неправильной стороны. Ведь он, Сергей Львович, никогда не радовался чужой глупости и чужой неудаче тоже. Просто один раз он выбрал свою дорогу и больше не отступал с нее уже никогда.

— А какие коллекции тогда в 60-е годы складывались! В Ружене жила одна скрипачка, она валюту из-за границы привозила, и много стоящих вещей тогда она у меня покупала. А сейчас раз, перестройка, ее хозяева из дома выселили. Она с ума сошла. Здесь у нас со своей скрипочкой на вокзале играла, а потом в Питер уехала. Там ее где-то на площади у Эрмитажа видели…

Таисия посмотрела в окно. На противоположенной стороне узкого тротуара опять стояла та самая женщина из кафе. Она как будто вламывалась через стеклянную витрину в сумрак магазина, не давая Таисии ни на минуту забыть о том, что отныне она уже живет не так, как все другие люди. И для нее уже не существует беззаботных бесед, которые никого и ни к чему не обязывают. Потому что тревожный стук опасности теперь будет сопровождать ее всегда. Таисия видела преследовательницу также ясно, как хитрые глаза антиквара, который с удивлением заглядывал ей в лицо, явно не понимая, что такое страшное она заметила за окном…

— Сергей Львович, у меня к Вам такое деликатное дело, — теперь Таисия радовалась, что разговор у них получился такой неофициальный, почти дружеский. — Вы все знаете не только про наш город. Вы и про мою волость все знаете — какие земли кому и когда принадлежали — льстила она ему не из-за лицемерия, которое ей было вообще не свойственно, а просто из радости, что так хорошо и искренне пошел их разговор. — Так вот, меня интересует, кому до войны принадлежала земля, на которой сейчас построен аэродром? Может быть, можно найти контакты этого человека и связаться с его наследниками?

— Знаете, в городе иногда говорят, что Вы сумасшедшая, Таисия Владимировна. А я — нет, — хозяин магазина даже чуть-чуть понизил голос. Не потому, что их мог кто-то слушать, а потому что он хотел показать, что их может кто-то слышать. — Я не самоубийца, и не лезу в историю с американским радаром. И Вам, знаете, не советую. Потому что вы можете и сто тысяч подписей собрать, по десять подписей на каждого жителя волости, но радар все равно поставят. И ваша жизнь никогда уже не пойдет так, как раньше. Вы понемногу потеряете все, что у вас есть. Для вас закроются двери управы, ваша дочь не сможет больше учиться, да и усадьбу свою вы скорее всего потеряете. Вы как будто попадете в некий список опасных людей. И никогда уже из него не выйдете. Как будто вас сбросят с высокой скалы, вы чудом уцепитесь за выступающую каменную террасу — а они вас найдут и сбросят еще ниже. И так — до самого дна. Вас будут больно колоть со всех сторон. Пока вы настолько не обессилите, что уже не сможете поднять руку, чтобы закрыться от последнего, смертельного удара…

Еще до вашего приезда у нас в волости была такая история. Неизвестная банда грабила полузаброшенные хутора. Там, где доживали свой век одинокие старики. Но и у стариков были какие-то накопления, хотя бы на то, чтобы их проводили на кладбище. А у некоторых были припрятаны и настоящие ценности… Вазочки там, браслеты… Так вот, стариков этих зверски убивали. Потом оказалось, что убийцами были два брата-цыгана. Когда дошло до суда, один взял все на себя — но с условием, что старший брат не оставит его семью. И ему тоже будет посылать передачи. Ведь ценности то были проданы, а деньги надежно спрятаны. Срок убийца получил огромный. И понадеявшись на то, что он никогда не вернется домой, его старший брат решил не выполнять никакие обещания. Но произошло что-то непредвиденное. И заключенного довольно быстро выпустили. Когда он вернулся в волость, дом его был разрушен, жена умерла от болезней. Дети разбрелись по свету. И тогда он начала мстить своему брату-предателю. Так, как он это понимал. Раз в год он с друзьями приходил к брату в дом, и они резали его ножами, резали сильно, но не до смерти. Целый год тот лечился, долго мучился от незаживающих швов, и когда уже начинал понемногу поправляться и выходить из дому, его навещали люди с ножами и снова и снова резали… И так много лет. И каждый раз, когда они приходили, он не знал, оставят его в живых или нет…

Вам кажется, что это похоже на какую-то зловещую сказку. Но это жизнь. И это страшная месть одного единственного человека. А что может сделать с маленьким человеком режим, который не знает не государственных, ни водных, никаких границ? Просто если вы однажды попадете в некий опасный список — вы останетесь в нем уже навсегда. Так происходит сотни лет и ничего не меняется.

— Вы говорите страшные вещи,— решительно отказалась от его слов Таисия. — Но над всем этим стоит Бог.

— Возможно…— несколько удивленно взглянул на Таисию антиквар. — Но ведь и списки эти есть. Это правда. Была такая история во время русско-шведской войны. Шведы готовились взять маленькую русскую крепость. Потом выяснилось, что у них заранее были составлены списки офицеров крепости. Тех, которые могут пойти на переговоры. И тех, кто ни на какой компромисс не согласится. Еще штурм крепости не начался, а уже было решено, кого будут брать в плен, а кого по списку сразу расстреливать… Не бросайте вот так под ноги какому-то случаю свою жизнь… Я вам по старинной памяти это говорю. Вы, наверное, не знаете, но наши отцы когда-то дружили. Они даже вместе учились в гимназии.

— Да, я знаю. Ваш отец тоже был в монархической организации «Сокол». Его потом арестовали и даже чуть в Сибирь не сослали, — Таисия уже сделала решительный шаг к выходу, и даже взялась рукой за дверь.

— Ни-ко-гда! — отчеканил Сергей Львович. — Никогда мой отец не состоял в «Соколах». А арестовали его, потому что мы мельницу там, за холмами имели. И как вам в голову могло такое прийти, что мой отец состоял в союзе «Сокол»!

Негодование антиквара слилось с громким, мелодичным звоночком. Что прозвучало прямо как торжественный аккорд в конце сложного музыкального драматического произведения. Много еще чего такого ассоциативного могло бы промелькнуть в голове Таисии, но она видела, что на пороге магазина стояла та самая женщина, грубая, неприятная, как будто много лет отсидевшая в тюрьме. И сопровождала ее тяжелым шагом такая же мужеподобная товарка.

Какой-то детский испуг промелькнул на лице хозяина лавки. Как будто он испугался за свои хрупкие, бесценные вазочки и хрустальные подвески. Как будто одним движением сильных рук эти женщины могли смести с прилавка самые его дорогие экспонаты. Но буквально в секунду лицо Сергея Львовича стало холодным. Злыми ледяными глазами он смотрел не столько на посетительниц, которые, понятно, никогда и не бывают в таких дорогих, изысканных салонах, сколько на саму Таисию.

— Я прошу удалиться. Потому что магазин срочно закрывается, — и эти бесцеремонные, неуважительные слова он тоже адресовал не им, а Таисии. Если бы Таисия могла читать его мысли, то поняла бы, что он очень жалеет о только что прошедшем разговоре, да и вообще о знакомстве с председательницей Липушской волости.

Поздно, слишком поздно было ей рассказывать о списках. Она уже была опасна не только для себя, но и для любого оказавшегося в дружбе с ней человека. Сергей Львович понимал, что эти женщины шли за ней как конвой. Не давая ни на минуту скрыться от своих глаз. Им нравилась такая нелегальная, но явная власть над этой благополучной дамой.

Поздно… Вот что прочитала Таисия в ледяных глазах антиквара. Она уже попала в этот список… И наверное, ничего уже нельзя было изменить.

— Противный и сумасшедший, — рассказывала вечером Таисия Акилине. — И подлый такой. И лебезит, и при этом старается оскорбить.

— А зачем ты его про отца спрашивала?

— Ну, я хотела узнать что-то про «Сокол».

— Но как ты не понимаешь, — сердилась Акилина. — В «Соколе» состоять опасно.

— Было опасно…

— Не было, а осталось. И белогвардейцем быть опасно. И русским быть опасно…

Акилина не сказала больше не слова. Но этой ночью она снова и снова вспоминала арест мужа. Последние минуты, когда она видела лицо любимого человека. Вот, Владимира, окруженного солдатами, выводят во двор. А обыск продолжается. Она знает, что ищут. Ищут огромную металлическую коробку из-под французских конфет. С выбитой на крышке милой надписью — «Bonsoir de Paris...» В эту коробку она сама аккуратно сложила все личные карточки членов монархической организации «Сокол». Той самой юношеской, музыкальной, спортивной организации, которую возглавлял в Руженской волости ее муж. Они замуровали эту коробку в подвале, задвинув огромными грибными и огуречными бочками, еще за две недели до того, как в Ружену пришли советские солдаты. И теперь, во время ареста ее так и не нашли. Многих тогда удалось спасти. Но не Володю.

Никто не трогал эту коробку полвека. Акилина вернулась в Яснополь, только когда старым хозяевам стали возвращать имущество. И вдруг оказалось, что люди, которые все эти пятьдесят лет испуганно обходили по соседним переулкам свои бывшие двух этажные дома, помнят и знают о них все — вплоть до скрипа пятой или шестой ступеньки лестницы. Целые семейные делегации теперь ходили в районную управу, чтобы узнать, что им положено вернуть из наследства.

Только священник Алексий Шеншин ничуть не заботился о своем законном имуществе. Он недавно стал служить в руженском соборе. И все только привыкали к нему. Потому что раньше отец Алексий был как бы под полузапретом. И после того, как он вернулся из сибирских лагерей, его не то что не признавали, но все так относились к нему очень настороженно. А ведь он-то — священник Шеншин — и был наследником самого интересного имущества. И это понимали все, потому что до войны Шеншины были самыми богатыми людьми в городе. Равнодушие отца Алексия к наследству не то что раздражало горожан, занятых новым интересным делом, но оно их обижало.

Только один раз отец Алексий прикоснулся к этому общему для коренных жителей города процессу возвращения. Он согласился сопроводить свою родственницу Акилину Извекову в один из первых дней после ее приезда домой.

На какую-то секунду он почувствовал себя тем худеньким семинаристом Алешей, который на велосипеде приезжал в Яснополь, чтобы в июльскую жару искупаться в озере. И доплыть до острова Любви, который сейчас, заваленный мусором, был все еще хорошо виден с так же беспорядочно заросшего травой берега.

В тот день Акилина и отец Алексий спустились в подвал и нашли закопанную там коробку с именами членов монархической организации «Сокол». Они сожгли все бланки до одного прямо во дворе Яснополья…Все до одного...

— Послушай, — разбудила ночью Акилина Таисию, и та испуганно села на кровати:

— Мама, тебе плохо?

— Да нет же, нет, — отмахнулась Акилина. — Ты просыпайся, мне надо с тобой поговорить. Я не хотела рассказывать тебе про карточки, которые были заведены на всех членов «Сокола». Я даже втягивать не хотела тебя в эту историю. Но как-то мне вот стало страшно, что я умру, а ты ничего не узнаешь и не поймешь… Тогда время такое было и у нас от него остался страх. А у тебя страха этого нет, и ты никогда не поймешь всю эту историю. А если ты не испугаешься, не будешь осторожной, ты однажды запутаешься и пропадешь, как отец пропал. Какие-то вещи, они не то, что через годы идут, они через поколения тянутся. И им нет конца. Ты не знаешь, что я спрятала эти карточки, и только поэтому почти никого из «Сокола» у нас в Ружене не арестовали. Да, свидетельские показания были, но документальных подтверждений-то нет. И был один человек, смутный такой, доктором он работал. Говорят, что тайком большевикам помогал в сороковом году. Когда немцы в Ружену вошли и тюремные двери открыли — там много людей оказалось расстрелянных — и на теле у них следы пыток. Знаешь, даже у старшего Шеншина, отца батюшки Алексия — эти следы были. И вот, говорят, что этот доктор к пыткам руку приложил. Но он тогда убежал с красными, как говорится, удачно эвакуировался. А в шестидесятые вдруг вернулся. Приехал на несколько дней, и многим своим знакомым из «Сокола» дал знать, что, мол, можно было бы встретиться, посидеть, попить чай, вспомнить о том, как жили мы здесь до войны. И до вечера он просидел за накрытым столом, как паук, ожидая жертвы в своей паутине. Но Бог миловал — и никто не пришел. Видишь… А ты теперь к людям бросаешься — «признайтесь, что вы состояли в организации…» Нет, никто не состоял, и никто никому никаким потомкам не предъявит уже никаких обвинений…

Глава 29. Дорога в Ригу

Глава 29. Дорога в Ригу

Только в ноябре Таисия и Артур решились отвезти подписи в Ригу.

У Екабпилса стал накрапывать дождь, а у Айзкраукле он уже стоял серой пеленой, чтобы у Лиелварде закрыть полностью от них и самую широкую в этих местах Даугаву, и сам город… А когда подъехали к Риге, Таисия открыла окно машины, и почувствовала даже тепло.

— Надо же — мы выехали из зимы, а приехали в осень…

— Я это давно заметил, — кивнул Артур. — Латгалия на две недели идет впереди Риги. Здесь еще только почки на березах набухают, а в Латгалии уже пьют березовый сок.

— Да, березовый сок…

Колеса машины спотыкались о булыжник Московского форштадта. За последние сто лет здесь ничего не менялось. И Таисия попросила Артура остановить у маленького купеческого домика с круглым куполом, который показывал, что когда-то здесь была домовая церковь, а теперь за продавленными рамами и выдавленной дверью обитали люди, далекие от всякого благочестия… Таисия вошла в узкий цыганский переулок. Дома здесь на разных сторонах почти соприкасались друг с другом. В одном окне, на половину свесившись на улицу, сидела, очень старая, видимо, обезноженная, цыганка. А на другой стороне из окна третьего или четвертого этажа ей что-то кричали две молодые женщины. И по печальным глазам старой цыганки, давно уже погрузившейся в саму себя, было не понятно, слышит она их, понимает, или нет. Какая-то молодая девушка в длинной юбке и шлепанцах на босу ногу перебежала через дорогу, чуть не задев Таисию плечом. На дороге играли дети, они тоже были полуодеты и тоже вели себя по-хозяйски. И все они удивлялись приходу Таисии. И Таисия тоже удивлялась тому, что в этот ранний час она идет как будто сквозь комнаты огромной, просыпающейся шумной квартиры.

Цыгане говорили на гортанном латышском. И это был их родной язык. И здесь у них был свой дом, а в то же время дома-то у них никакого и не было. И были они чужими латышам, как только один человек может быть чужим другому. Они за копейки собирали бруснику в курземских болотах и не пускали своих детей в школу. Они были вольны в своей кричащей бедности. Но здесь их не закрывали за колючей проволокой на старых аэродромах, как это принято стало в Европе. Цыгане и менять ничего не хотели, и не было никого, кто мог бы заступиться за них на этой земле. Может, и был в их долгой судьбе какой-то момент, когда они могли еще защититься, зацепиться за какие-то правила, законы и спастись… Но они весело, как дети, просмотрели этот шанс. Они опустили его. И дальше катились под откос по своей непонятно куда ведущей дороге. «Да, у них не было земли, Родины. У них не было защиты… — думала Таисия.— А это страшно — не иметь Родины. Потерять Ее…»

Но в конце переулка высился белоснежный православный храм, и булыжные стены непроницаемой старообрядческой кладки отделяли тихое Ивановское кладбище от шумной улицы. И не было в этом соседстве никакого противоречия. А наоборот — соседство это как будто приподнимало улицу и давало вечному вопросу о жизни и смерти какое-то особый смысл. И Таисия была уверена, что жители этого цыганского переулка где-то в уголках сознания несли и этот белоснежный образ храма, и тишину погоста, и все это составляло часть их души.

Таисия ступила на кладбищенский двор. Под ногами шуршали листья, а по листьям барабанил дождь, превращая ночную белую изморозь в мокрое месиво. Но листьев было много, потому что много было могил, о которых, видно, почти забыли уже на этой земле. Кресты на этом старообрядческом кладбище ставились огромные, упрямые, с древлеправославными буквицами и символами, так что они напоминали величественное одеяние схимника. Но схимник не гордится, а эти кресты гордились своей огромной, почти двухметровой высотой, и раскинув каменные перекладины словно крылья, они торжественно провожали Таисию к семейной ограде.

Таисия не помнила, кто выковал эти металлические прутья, кто надел на них остро отточенные, почти как стрелы, верхушки, потому что, сколько мама приводила ее сюда, все это здесь уже было. Вот огромный каменный крест Евлампии Федосеевны, ее двоюродной рижской бабки, которая умерла еще 1913 году. А вот крест поменьше — это отец Евлампии, Савватий Матвеевич. А вот Васса Христофоровна. Могила Сережи в этом ряду была крайней, она почти упиралась в ограду. Из каменного надгробия муж взглянул на нее таким, каким он был еще двадцать лет до смерти.

Шуршали листья, накрапывал дождь, и среди крестов, которые уходили дальше, вглубь кладбища, до самого горизонта, она не увидела ни одного человека. Вдруг откуда-то появилась бездомная рыжая собака. Она бежала по дорожке, осыпанной листьями, все ближе к Таисии, вдруг откуда-то выскочила бабушка в синем пальто, в платочке, и, захлопав руками, стала прогонять собаку:

— Уходи, аспид, уходи…

Собака послушно отступила, и Таисии стало легче оттого, что кроме нее еще кто-то на этой мокрой, засыпанной листьями и изморозью земле, думает о своем умершем близком человеке и разговаривает с ним.

Ударил колокол, по ступеням кладбищенского храма заскользили женщины в длинных юбках и мужчины, снимая шапки и низко кланяясь, крестились перед тем, как шагнуть на ступеньки. И в который уже раз Таисия поймала себя на мысли, что, может быть, и не правильно, что она не идет по призыву колокола в храм, а спешит по каким-то своим делам. Что подписи-то собраны, но может быть, они еще не вымолены. Листы уже упакованы в пачки, их много, но было ли столько молитв, были ли столько раскаяния и чистых дел? Потому что без этого бумага ничего не значит…

Центр города, отстроенный после пожара войны 1812 года в строгом соответствии с проектами лучших архитекторов Российской империи, и сейчас разрезался ровными рядами улиц, как циркулем. Напротив Кафедрального собора еще в конце девятнадцатого века выросло здание окружного суда Лифляндской губернии. Теперь вместо губернского прокурора здесь сидел главный прокурор второй независимой Латвийской Республики. И у ступенек, по которым когда-то важно ступали царские чиновники, теперь с плакатами в пикетах жаловались на обиды и притеснения латвийские русские, мигом превратившиеся в маленькое беззащитное национальное меньшинство.

В этот день никаких русских пикетов у парадных подъездов серии правительственных зданий не было. Таисия поднималась с Артуром по ступеням величественного серого дома Кабинета Министров и думала, как хорошо, что в дорогу она одела не удобную куртку, а это дорогое кашемировое пальто. В гулком пустом вестибюле дорогу им с Артуром перерезал молодой человек в полицейской форме.

— Labdien. Pie kā jūs atnācāt? (Добрый день. К кому вы пришли? — латышск.)

В этом здании говорили только и исключительно на латышском. Словно за этими стенами улицы не шумели по-русски. Словно на четверть территории до самых российских и белорусских границ не простиралась русская Латгалия. Когда-то мама рассказывала Таисии — еще до войны ее подруга Василиса Синицина работала на деревенской почте. В маленькой избушке топилась печка, распространяя запах сургуча, и раскладывались письма и газеты по старым почтовым сумкам.

— Тише, Акилина, не говори по-русски, — испуганно шептала Василиса.

— Но ведь кроме нас с тобой на почте никого нет, — округляла глаза Акилина.

— Ну и что? Мы же в государственном учреждении, — еще тише шептала Василиса, и испуганно пряталась за набитыми почтовыми сумками.

И они говорили на латышском, хотя ни одного латыша не было не только в этой протопленной избушке, но и на десять верст вокруг…

Полицейский неприязненно покосился на пачки бумаги в руках у приезжих из провинции, и сразу позвонил начальству. Уже через несколько минут по лестнице спускалась девушка с гладкой прической и в гладком сером костюме. Несмотря на вежливую непроницаемость, было ясно, что и этот дресс-код, и жизнь в этих стенах ей безумно нравилась. В этом мире уже звучал элегантный английский язык, бумаги складывались в папочки и закрывались такими же скрепочками, как это делалось в Страсбурге или Брюсселе, и сама Европа была близка, как часовой полет в Берлин или Прагу, правда, пока еще не в бизнес-классе. На Рождество здесь как сказочный подарок накручивались трехзначные премии. И девушка знала, что она одним щелчком наманикюренных пальцев уничтожит каждого, кто помешает этой жизни. Она охватывала и оценивала глазом все сразу. И пачки бумаги, и неприязнь в глазах Артура, и Таисино пальто. Даже на секунду растерянность не мелькнула на ее лице.

Она бесстрастно проводила гостей в приемную, аккуратно расписалась в бумагах и в тоже время, не обещая ничего хорошего, снова вежливо проводила их в вестибюль до самой двери.

«Из таких женщин выходят Наполеоны», — подумала Таисия…

Они, как выставленные за дверь, спускались по высоким, каменным ступеням. Но вдруг на той стороне величественный православный собор ударил в колокол. И не было человека на суетливом, спешащем тротуаре, который бы удивленно ни поднял навстречу этому колокольному звону осыпанное капельками дождя лицо. А колокол набирал силу. И на колокольне в ответ ему откликались уже маленькие колокола. Когда-то приказом из этого Кабинета Министров этот колокол был залит бетоном. Но пришло время, и вот он снова со всей силы бил в металл так, что упругие волны проникали под тусклые своды латышскоязычного вестибюля, они расходились по длинным пустым коридорам, и не было кабинета в этом высокомерном, парящем над городом здании, куда бы, в эту минуту, касаясь самого главного, самого живого в душе, не дошел бы этот колокольный звон…

Таисия как будто заново приехала в свой родной город. Всего одна улица отделяла бывший Московский форштадт от средневекового немецкого центра. Старый город был тщательно подкрашен, и каждой новенькой черепицей готов был радостно предстать перед взором иностранцев. Но все больше в узких улочках появлялось дешевых кафе, таких дешевых, что в них можно было взять просто кофе и пирожок. Потому что полуголодный и одетый в секонд-хенд город уже почти вошел в Европу, и, привстав на цыпочки, с трепетом вознес на алтарь довоенные мечты своих отцов и дедов о маленькой лавочке, о крошечной мастерской, о своем собственном дельце. Послевоенная Европа, разделенная между Советским Союзом и Америкой, уже давно высмеяла эти милые буржуазные ценности. А здесь все тянулись к несуществующему алтарю, и продолжали платить огромную цену за то, что в самой Европе давно уже ничего не стоило…

…Вот и рижский дом ее детства. Первым в своем дворе Таисия встретила одноногого Егора. И это была хорошая примета. Егор даже летом ходил в рваной фуфайке. Когда Таисия была маленькой, она удивлялась, что мать, завидев Егора, спешила открыть дверь и вынести ему в коридор граненый стаканчик с водкой.

— Мама, зачем ты? Не видишь, что он пьяница?

— Помолчи, — сердилась Акилина, — Когда он работал на железной дороге, он спас поезд.

Их огромный сталинский дом с трехметровыми потолками принадлежал железной дороге, и когда по высокой насыпи проходили тяжелогруженые поезда, за стеклом на полках звенели часы и бокалы. И одноногому Егору, который спас поезд, наливали в каждой квартире…

Почти год Таисия не была в своем рижском доме. Оказалось, что первый этаж теперь пуст. Его подретушировали серебристо-серой штукатуркой, окна искусственно дотянули до объемов магазинных витрин. Подождите, но ведь это же квартира старого серба…

В аккуратной рубашечке, отглаженных острых брюках он вежливо проходил по двору, предупредительно здороваясь с каждым, как и положено вечному иностранцу в чужом городе, даже если он у себя дома. Таисия разговаривала с ним всего один раз, и потом долго удивлялась, почему судьба раньше не свела ее с этим потрясающим человеком. И понимала, что встретись они раньше, он — такой скрытный, напуганный — никогда не стал бы ничего рассказывать о себе.

Они разговорились, когда НАТО бомбило Сербию. И он вдруг так разволновался, что пригласил ее в свою квартиру. Также закрытую всегда для других жильцов дома, как и он сам. Он аккуратно повесил пиджак на спинку стула, и, разложив на столе карту, тонкими сухими, как папирус пальцами, показывал ей обветшавшую от долгого стирания свою Родину. Она удивлялась пустоте этой комнаты, в которой, в общем-то, ничего и не было кроме этого стола, даже телевизора. Был старый радиоприемник такой забытой конструкции, что его можно было использовать в кино для съемок старинных фильмов. Оказывается, серб слушал этот радиоприемник каждую ночь, и он говорил ей торопливо, так что слова цеплялись и бежали друг перед другом, потому что слишком долго об этом молчал:

— Они бросают ночью бомбы на Белград. А лучшие люди, интеллигенция, архитекторы, писатели — выходят на мост, чтобы они не могли взорвать мосты… И они стоят под этими бомбами, понимаете, стоят…

Маленький карандашик в его руке взволнованно стучал по потрепанной карте, и Таисия понимала, что так, как сейчас он, может быть, не был откровенен много десятков лет.

Серб жил с сыном. Огромный, обычно пьяный сорокалетний мужчина тоже часто проходил через двор, но в отличие от отца никогда ни с кем не здороваясь. Его лицо было мрачно чернотой, а может быть, какой-то душевной болезнью. И сейчас Таисия пыталась понять, как живут они в этой квартире — гуттаперчевый отглаженный старик-серб и его огромный, почти спившийся сын. Она сама удивлялась своим мыслям и отгоняла их, потому что она должна была думать о том, как этот маленький человек, отрезанный от Родины, сидит по ночам, припав к старому радиоприемнику. Но думала она почему-то все-таки о его несчастном опустившемся сыне. И ей становилось страшно — не за абстрактный в тот момент Белград, который бомбили вместе с мостами и лучшими людьми города на этих мостах. Ей было страшно за этого старика, который был вынужден жить в одной квартире с таким мрачным, безумным человеком, как его сын.

Теперь Таисия стояла около того самого окна, и пыталась представить, куда ушел старый серб из своей квартиры, переделанной теперь под модный серый магазин… Наверное, он ушел через двор, вслед за своим мрачным сыном в какие-то подвалы, в полуразрушенные дома, которые оставались еще на Москачке. И может быть, он унес с собой карту и радиоприемник.

Теперь через двор размашисто шагала Райка. Высокая, статная, как все женщины в ее семье. Но мужчины в этой семье почему-то никогда не задерживались. Только один раз в детстве Таисия видела, как к Райкиной матери приходил в гости солдат. Старая бабушка на кухне крутила швейную машинку, а в комнате крутили пластинку «Жил да был черный кот за углом»… Не только Райкин муж тоже прошел незамеченным, но и у ее дочери опять-таки высокой и статной Сашеньки муж не задержался больше двух месяцев и уехал к себе в деревню под Райкино причитание:

— Что ж ты его отпустила, знаешь, какие в деревнях девки нахальные…

— Рая, — обрадовалась Таисия. Но Рая попыталась незаметно пройти у нее за спиной, откровенно игнорируя Артура. Так что казалось, еще чуть-чуть и она закроет лицо ладонью, как в таких случаях делают монахини в монастырях.

Но Таисия не собиралась от нее отказываться. Она только сейчас почувствовала, как соскучилась по своему двору. А Райка — это был такой же кусочек двора и детства, как огромное пятно мазута на асфальте под ее окнами, которое расплавлялось каждое лето, и вот уже несколько десятилетий в этом мазуте пачкались все дети, которые выросли в их дворе.

— Рая, где серб? — спросила она.

— Не знаю, от нас и курды куда-то сбежали… — Рая тоже хотела поговорить, и уже удобно пристроилась смотреть на Таисию, даже краем глаза не затрагивая этого незнакомого и заведомо не существующего для нее мужчину.

Неизвестно откуда курды пришли в их двор. Сначала молодая темнокожая пара по вечерам застенчиво стала сидеть на скамейке. Потом появились еще двое таких же тихих, черноглазых людей, но у них уже были дети. Через несколько дней у дверей подъезда уже стояли такие же крепкие восточные парни. Теперь уже скамейки под сиренью не вмещали их всех летними вечерами. И в доме все удивлялись — как же они вмещаются в одной квартире. Они подкупали молчание двора — конфетами, которые постоянно совали детям, заискивающими улыбками, предупредительностью, с которой расшаркивались в узких лестничных проходах. И двор с любопытством примолк — потому что квартира с каждым днем пополнялась, и было ясно, что в какой-то момент она взорвется. Однажды ночью все курды исчезли…

— Они сбежали все, и только рано утром во дворе появился один молоденький мальчик. Он весь трясся, и просил его спрятать, — рассказывала Райка с какой-то детской наивностью, в этот момент своими испуганным круглыми глазами напоминая чем-то того курдского мальчика. — Он плакал и говорил мне: «Тетя, мы все на лодке должны были плыть в Швецию. И мы вышли в море. Огромные деньги за это заплатили. Собирали эти деньги целый год. Но нас догнали на военном катере. И всю ночь везли в порт. Волны были страшные. Когда на берег выходили, я убежал, потому что там море. Офицер сказал, что всех нас посадят в тюрьму». А днем уже у нас во дворе полно полиции. Мигалки крутятся, несколько машин, и все хотят поймать этого мальчика. Но, знаешь, они его так и не поймали…

А эту квартиру, где курды жили, теперь сдали какой-то молодой парочке. И они на второй день соседей затопили. Мы к ним пришли, в дверь звоним, а этот бизнесмен открывает, выходит на лестницу в одних трусах, и орет: «Мы вам не курды!» А я ему говорю: «Курды у нас в трусах по дому не ходили»…

Боже, их дом как Ноев ковчег вплывал в сумасшедший мир… Не то что сербам, курдам, но и русским скоро не будет там места… Таисия видела этих курдов, тихо гулявших во дворе, почти незаметно скользивших мимо кусов сирени, и этим испуганным скольжением так напоминавших пропавшего серба с первого этажа. А что еще может человек без Родины? Может быть, сейчас мы еще живы только потому, что за спиной стоит больная, но еще живая Россия. А какими жалкими человечками побежим мы по этому свету, если за спиной у нас не будет своей страны… Если никто не будет бояться того, что рано или поздно Она пригрозит, заступится и отомстит за нас…

Теперь Таисия не жалела о том, что привезла эти подписи сюда, в Ригу. И она повторила свой личный договор с Богом, принятый уже много лет назад: «Господи, я не хочу ни славы, ни денег. Я хочу только служить тебе и русским людям». И сразу, запнувшись, себя поправила: «Всем людям»… Она верила, что если выполнит все пункты этого договора, то Господь ее сохранит…

На Ригу спустилась ночь. Таисия возвращалась в свой дом рядом с маленькой Благовещенской церквушкой темным вечером, так, как она возвращалась в него много лет после работы. Но теперь в ее квартире с высокими сталинскими потолками никто не жил. И в редкие приезды Таисии с Акилиной не удавалось побороть пыль. Она лежала толстым слоем и на чемоданах, почему-то с прошлого приезда оставленных в середине коридора, и на кухонном столе, и Таисии было очень неудобно перед Артуром, который, как она прекрасно понимала, пытался сейчас, по этой квартире, понять что-то о ней, чего он еще не знал. Но квартира давно уже не отражала ее души.

С тех пор, как умер муж, она не принесла сюда ни одной вещи, ни одной новой картины. В какой-то момент ей казалось, что любая попытка что-то поменять здесь равносильно предательству по отношению к нему. Она раздвинула тяжелые шторы, и маленькой стрелкой перед ней легла улица ее детства — бывшая купеческая, застроенная когда-то лабазами и маленькими двухэтажными деревянными домиками со светелками. Теперь от светелок уже почти ничего не осталось. Не осталось даже каштанов, которые в начале прошлого века росли за окнами милых русских барышень. Теперь здесь стояли машины какого-то комбината, и кирпичный корпус какой-то железнодорожной службы как-то неловко, поперек разрезал стоптанный тротуар.

Но Таисия умела увидеть на этой улице все — и светелки, и каштаны, и этой улице своего детства она кивнула в темноту: «Здравствуй».

Глава 30. Старый разведчик

Глава 30. Старый разведчик

— Ну что, Таисия Владимировна, мы защитили Липушки, теперь надо защитить еще одного конкретного человека… Не хотел вам говорить, но вчера утром, почти ночью, арестовали Макара Балабанова…Как раз за два часа до того, как мы отправились в столицу. Мне это сосед Коля рассказал. У него брат в полиции работает. Говорят, что хотят обвинить его в военных преступлениях. Его и раньше на допросы вызывали. Спрашивали, как он в лесу прятался, какие акции партизаны проводили. И что ведь интересно — пока Балабанов не выступал против радара, никто его не трогал, — теперь уже Артур злился и не скрывал этого. — Понимаете, нас укусить не смогли, а за старика схватились. У меня здесь, в столице друг. Когда-то вместе в авиационном учились. Но он потом стал работать в контрразведке, даже начальником отдела стал. Теперь хочу его расспросить, где искать материалы о тех партизанских акциях. Вернемся — и начнем статьи писать в защиту Макара Ивановича…

Бывший начальник отдела контрразведки, всю жизнь проносивший генеральский мундир с красными лампасами, вернулся на свою тихую родину несколько лет назад.

Теперь он жил на улице Гагарина, где над серым зданием Дворца культуры ВЭФ, который Таисия помнила еще с детства, теперь нависало стеклянное сооружение офиса монополиста мобильной связи…

Таисия еще училась в школе, когда во Дворце культуры ВЭФ судили палачей Липушек. В зале не было места, и она стояла в толпе, когда в узком проходе появились конвоиры — в напряжении ожидалось, что за ними таким же чеканным шагом пойдут подсудимые в черной форме, разрезая стрелой толпу. Но совсем рядом с нею медленно, запутанным шагом прошли четверо мужчин — на них были светлые, полотняные картузы и клетчатые рубашки. Они устало сутулились, и казалось, что это крестьяне, которые только что отработали на поле, и несли они на своих поникших плечах этим медленным шагом в зал не кровь и смерть, а пыль полей и что-то мягкое и очень простое, по чему всегда можно отделить деревенского человека от городского. Так и не переступив порог судебного зала, Таисия ушла тогда из Дворца. А Акилина, вся в черном, каждый день, окаменевшая сидела напротив своих бывших соседей-убийц, а потом дома кричала и плакала в подушку:

— Не могу больше! Не могу…

Никогда потом они эти три дня суда не вспоминали, и никогда не обсуждали между собой.

Теперь улица Гагарина с гремящей, пыльной трамвайной линией носила имя Ропажу. Пыли прибавилось. А дома здесь были вовсе не простые, некоторые просто откровенно номенклатурные. В одной из таких по-советски респектабельных девятиэтажек, идеально выложенных из кирпича, с основательными лоджиями, и жил друг Артура, бывший сотрудник контрразведки Янис Лузберг.

— Янка, йохайды, у нас в Латгалии уже американские шпионы работают, а ты здесь в столице прячешься, — Артур с улыбкой твердо пожал руку своему другу.— И что ж, тобой здесь никто не интересуется? А может, интересуются — а ты уже и не замечаешь? — продолжал подкалывать его Артур.

— Вот когда только вышел на пенсию — мной интересовались. Я же могу определить, когда телефон прослушивается. А тут еще едешь на дачу — за тобой «наружка». Я однажды не выдержал — позвонил куда следует, и сказал: «Если в следующий раз за мной увяжетесь — брошу гранату. От вашей машины ничего не останется». Потом еще были рецидивы, но, в общем-то, от меня отстали. Но, знаешь, как говорил мой бывший сосед, великий артист — если тобой интересуются, значит, ты жив... Вот и вы сюда добрались — значит, я еще живой.

Первый раз Таисия видела перед собой сотрудника того самого «углового дома». Как не менялось название улицы — Сталина, Гитлера, Ленина, Бривибас — этот дореволюционный помпезный дом с парадным подъездом нес на себе незримую печать Тайной Канцелярии.

За столом Таисия, как обычно, сразу нашла ту теплую, искреннюю ниточку к душе нового знакомого, которой так всегда удивлялся Артур.

— Янис Язепович, знаете, прямо напротив вашего Комитета находилась детская железнодорожная поликлиника. И вот у меня с детства осталось такое впечатление — сидишь у зубного врача в кресле, сверлят зуб, слезы катятся — и сквозь эти слезы видишь, как на другой стороне в вашем «угловом доме» человек в костюме — тройке выходит на балкон, стоит так беззаботно, смотрит, как троллейбусы по улице едут…

— Ничего себе, — засмеялся бывший генерал. — А у меня как раз кабинет был напротив этой поликлиники. Иногда трое суток подряд работаешь, глаза слипаются, с ума сходишь от усталости. Выйдешь на балкон — а там детки. Думаешь — хорошо жить в детстве, хорошо быть маленьким…

Генерал долго слушал сбивчивый рассказ Таисии — почему-то именно она начала рассказывать о Балабанове. И постаралась вложить в этот рассказ все, что она знала об истории Липушек, о пленных, которых прятали староверы и которые потом ушли в партизаны и из-за которых потом деревню сожгли. Она рассказывала о том, как партизаны и полицейские поменялись местами, и после войны уже бывшие полицейские прятались в лесах и тоже стреляли и проводили свой суд и расправу. И еще, уже виня себя, она говорила о том, как Макар Балабанов втянулся в эту историю с радаром. А это было неумно, это было неосторожно.

— Ну, нет. Радар здесь ни при чем, — говорил генерал так, как будто он сидел не на старом диване с качающейся ножкой, а за своим величественным служебным столом. — С Балабановым совсем другая история. После войны под Руженой наши контрразведчики блестящую операцию провели, может быть, лучшую за всю историю. Там людям в лесах англичане помогали — и оружие им на парашютах сбрасывали, и деньги. И даже своих людей через границу проводили. Время было еще смутное. И никто не знал, как повернется. И тогда нашим удалось завербовать важного человека. Он не просто работал с ребятами из леса. Он создал вокруг себя целый отряд. И англичане на это клюнули. И они ни один год пестовали этот отряд… Так вот, ваш Макар Иванович участвовал в той операции. И им сейчас очень интересно знать, что же тогда произошло и почему. Руководитель той операции умер уже больше десяти лет назад. Так они на днях у него дома обыск провели. Все хотят понять. Вот и Балабанов им понадобился. Чтобы наказать, конечно, но и чтобы расспросить…

— Нет, Янис, мне кажется, ты просто по своей работе соскучился, — недоверчиво покачал головой Артур. — Наверное, тебе надоело сидеть дома. Как сапожник всегда думает о сапогах, так ты — о шпионах. Точно тебе говорю — с Балабановым совершенно другая история…

— Ну, может у меня и профессиональная зависть есть. Знаешь, еще в советское время к нам в столицу приезжали западные военные дипломаты и очень интересовались глубиной рижских портов, акваторий. Хотя это смешно. Потому что во время немецкой оккупации сюда заходили немецкие суда — здесь все уже меряно-перемеряно. И у Запада есть все эти данные, Западу все это прекрасно известно. Но, понимаешь, годы идут, в спецслужбы приходят новые молодые люди, и каждый хочет работать, и каждый карьеру хочет сделать — они еще двадцать пять раз все будут измерять.

Таисия с удивлением заметила в голосе старого генерала ворчливые нотки. И было это ворчание профессионала, обиженного, что его преждевременно, несправедливо отстранили от дел в адрес тех новеньких, которые дела этого не понимают и не знают еще, но все равно востребованы, а он – нет.

— Ну, ты лучше скажи, где нам взять эти архивные документы, чтоб помочь Балабанову, — настаивал Артур.

— Никто вам таких документов не даст, — рассмеялся генерал. — Сейчас другая мода, сейчас у нас все жертвы кровавого коммунистического режима. Вот если хотите получить документы, кого и за что арестовывали в сороковом году — это пожалуйста…

— У меня был отец расстрелян в сорок пятом. И что — мне вот так прямо дадут его дело? — Таисия не верила легкости решения.

— Прямо так…

И снова ехали домой, в старый рижский двор. И снова проезжали мимо Дворца культуры ВЭФ — одного из сотен сталинских дворцов, которые как триумфальные арки ставили после войны по всей огромной стране. Таисия прислушивалась к себе и удивлялась, потому что точно знала, что вот так, после двухчасового разговора, после первого знакомства внезапно приобрела друга. И даже если никогда не увидит больше старого разведчика, все равно такой сильный отпечаток его душа, его личность оставили на ее душе, что это уже навсегда…

Глава 31. Соколиная охота

Глава 31. Соколиная охота

— Пожалуйста, госпожа Извекова, — на стол перед Таисией легла толстая папка странной, желтоватой бумаги.

Сотрудница архива посадила Таисию в маленькой, рабочей комнатке. За раскрытой дверью виднелись огромные стеллажи, вплотную набитые пачками бумаг. Но женщина сразу же плотно закрыла дверь, словно опасаясь, что взгляд Таисии мимолетом выхватит нечто, что еще до сих пор в этом подвале остается тайной.

За пятьдесят лет листочки под желтым картоном должны были слипнуться, они должны были наполниться тяжелой архивной пылью и приобрести особый, сухой, раздражающий горло архивный запах. Но листы лежали ровной аккуратной стопочкой, как будто их только что перебрали, отряхнули от следов времени и для вида придавили желтым картоном. Ну конечно, эта женщина в архиве должна была полюбопытствовать – а может быть, даже была обязана сделать это перед тем, как выдать не так давно рассекреченные материалы этой неизвестной госпоже Извековой.

Первый лист был не об отце, он был о деде. «Совершенно секретно. Следователю Вагриусу». Далее — подробнейшая биография Андрея Владимировича Извекова. Когда вступил в отряд светлейшего князя Ливена, какими орденами был награжден на германской — и так все подробно, вплоть до ранения штыком при обороне Кемерна в 1915 году. Таисия вспомнила слова дяди Сережи: «Мы жили здесь, а они выжидали там в Москве. Они с семнадцатого года собирали на нас материалы. А в сороковом привезли их сюда». В конце листка строчка: «Полковник Андрей Владимирович Извеков умер в Руженском уезде в 1939 году».

«Да, наверное, они очень жалели, что не успели его расстрелять», — Таисия разволновалась. Стопка листов дрожала у нее в руках, но ей уже было безразлично, что подумает об этом сотрудница архива, которая продолжала невозмутимо сидеть за столом и очевидно, через плечо вслед за Таисией читала текст:

— Гражданин Извеков, почему вы очутились здесь, в Латвии?

— Моя мать уроженка Руженского уезда, она была наследницей имения Яснополь. И в 1921 году наша семья приехала сюда.

— Ваш отец служил в белой Армии?

— Да, один год служил у Юденича.

— А до 1921 года где жила ваша семья?

— В Петербурге. Отец до германской войны служил начальником железнодорожной станции.

— Кем вы работали в Ружене?

— Я работал учителем истории в Руженской русской гимназии.

— Состояли ли в Пушкинском обществе?

— Нет.

— Состояли ли вы в молодежной монархической организации «Сокол»?

— Да.

— В каком университете вы учились?

— Я учился в Белградском университете.

— Нам известно, что вы были в близких отношениях с белградскими монархическими кругами.

— Нет, знакомых с такими взглядами у меня в Белграде не было.

— Нам известно, что вы хотели, чтобы руженская организация «Сокола» подчинялась непременно монархическому центру в Белграде. Вы состояли в переписке с монархистом, так называемым философом Ильиным.

— Нет, я не входил в руководство «Сокола». Я близко не знаком с господином Ильиным, я только слушал его лекции. Но никаких монархических взглядов он на этих лекциях не высказывал.

«Все сводится к «Соколу», — Таисия опять поразилась зловещему облаку, которое окутывало эту на взгляд сегодняшнего историка совершенно безобидную организацию. Спортивный уклон — но это было популярно в 30-е годы. Задача сохранить русскость — но это то, что спасало тогда русских эмигрантов. Монархизм — но разве так серьезно его боялись коммунисты после расстрела царской семьи? Статьи по делу «Сокола» шли сплошь и рядом расстрельные. Еще до антиквара там, в Ружене Таисия находила людей, которые вместе с отцом проходили по «соколиному делу». Прошло много лет, и новая власть бывших политрепрессированных готова была принять как героев, но «соколы» не спешили объявиться, они не только от знакомых и соседей, они как будто от себя скрывали, что они когда-то состояли в этой организации. Таисия обходила этих выживших в заключении людей, и слышала только: «Нет», «Ничего не помню», «Ничего не было», «Нет».

Следующий лист. Следователь уже не товарищ Вагриус, а товарищ Вержицкий:

— Гражданин Извеков, вы знаете, что в 40-м году руководители вашей монархической организации «Сокол» были расстреляны?

— Да, знаю.

— Вы понимаете, что сейчас от искренности ваших ответов зависит ваша судьба?

— Понимаю.

— Нам известно, что вы были в близких отношениях с капитаном первого ранга Диневичем. Почему?

— Капитан Диневич садовод-любитель, и у меня он доставал прививки для редких сортов яблок и груш, которые были в моем саду.

— Бывая у капитана Диневича, вы не встречали у него в имении полковника Соломина?

— Нет, с полковником Соломиным я не встречался.

— Вы не могли с ним не встречаться. Нам известно, что он часто бывал у вашего покойного отца.

— Да, я встречал его в нашем доме, но я никогда не встречал его в доме у капитана Диневича.

— Известно ли вам, что капитан Диневич состоял в российском общевойсковом союзе, который возглавлял полковник Соломин? Эта организация проводила террористические акты в советской России.

— Нет, я ничего не знаю об этом.

— Но ведь ваш отец тоже состоял в этом союзе.

— Нет, не состоял.

— Но ваш отец воевал в отряде Ливена вместе с полковником Соломиным.

— Мой отец — да. Но Диневич служил во флоте. Думаю, что они с Соломиным даже не были знакомы.

В комнате громко тикали часы. Как будто капля за каплей торопливо падали где-то над головой. Часы тикали в этой комнате, а Таисии казалось, что в той, где сидел ее отец. Она чувствовала напряженные мышцы на его руках, сведенные брови. Он весь был как сжатая пружина. Странно — ведь она его знала другим. В мягкой модной шляпе с широкой тульей, дорогим кашне, и мягкими коричневыми прищуренными глазами. Такими мягкими, с длинными ресницами — почти женскими. Она помнила, как маленькая стоит в детской кроватке у двери и протягивает отцу руки, и он поднимает ее высоко над перекладиной, и руки у него тоже мягкие.

«Да, твоя кроватка стояла около дверей. Но ты не можешь этого помнить, — говорила ей Акилина. — Ты была слишком маленькой, тебе не было двух лет». Но она помнила.

Таисия продолжала читать:

— Нам известно, что капитан Диневич говорил вам, что боится прихода коммунистов и жалеет, что не уехал в Германию.

— Нет, он не говорил так. Он хорошо относился к Советской России.

— Известно ли вам, что капитан Диневич сотрудничал с Круминьшем — начальником разведывательного отдела Главного штаба в секторе Советский Союз?

— Это абсурд.

— Нам известно, что капитан Диневич состоит в переписке с Чехией, с группой издателей морского журнала в Праге. Он является сотрудником этого журнала?

— Насколько мне известно, у Диневича в издании этого журнала работали его бывшие сослуживцы. Он с ними плавал на одном корабле во флоте. Но сотрудником в журнале он не состоял.

— Нам известно, что в этом журнале были статьи Диневича о подлодках в Советском Союзе.

— Это явная ошибка, он мне говорил, что никогда никаких статей в журналы не писал.

— Нам известно, что капитан Диневич с женой часто бывали у начальника железнодорожной станции Ружена Генриха Гомберга, уехавшего в Германию. Зачем они там бывали?

— Семью Диневича связывала дружба с покойной женой начальника станции, которой с ним жилось очень тяжело.

«Он уводит их, он их уводит» — почти плакала Таисия.

«Посмотрите, — резко прозвучало у нее над ухом. Как будто это был голос из того, другого, отцовского времени. Сотрудница архива, протянув руку через ее плечо, осторожно извлекла из стопки листов разлинованную бумагу. — Этот человек донес на вашего отца»,— в голосе женщины Таисия первый раз почувствовала что-то похожее на сочувствие.

Глазами она сразу выхватывала строки, удивительно похожие на слова следователя. «Господин Извеков сотрудничал с монархическим центром в Белграде. На собраниях «Сокола» выступал в антикоммунистическом духе, высказывал недовольство политикой Советской России. Упрекал господина Щербакова в коммунистических взглядах. Дома на видном месте держит портрет царской семьи».

В конце листа она прочитала фамилию: «Кублинский Лев Леонтьевич». Рига, название улицы и номер дома. Да ведь это отец антиквара Кублинского, с которым Таисия говорила всего пару дней назад… Сколько ему сейчас лет? Восемьдесят, девяносто? Едва захлопнув за собой тяжелую дверь архива, Таисия прямо на тротуаре, подталкиваемая со всех сторон мокрыми зонтами прохожих, начала торопливо набирать номер справочной.

— Левс? Кублинскис? — подчеркнуто на латышском повторил женский голос в трубке. — Записывайте телефон. Семь, два, восемь, четырнадцать, двадцать три. Могу вас сразу соединить.

— Нет, не надо, — испугалась Таисия. Испугалась так, что что-то до пустоты и тряски оборвалось у нее в груди. И с этой секунды равновесие в ее душе уже больше не восстанавливалось.

Дом по адресу, написанному на том потрепанном листке из архивной папки, был построен еще в позапрошлом веке. Такой старинный доходный дом с двором — колодцем и унылой длинной стеной, еще лет десять назад закрашенной рекламой давно уже не существующего стоматологического кабинета доктора Мюллера. Первый этаж дома занимала парикмахерская. Женская половина, как и в советское время, называлась «дамской», а вот мужскую часть салона с учетом постсоветских реалий переименовали в «парикмахерскую для господ». Над оставшимися боковыми окнами висела неоновая вывеска: «Кафе». У Таисии ноги подкашивались то ли оттого, что с утра они не ели, то ли оттого, что никогда еще так близко она не подходила к тайне жизни своего отца. Она почти касалась ее — и это было больно, как бывает, когда касаешься раны рукой.

— Выпьем кофе, — предложила она Артуру скорее от страха, чем из прагматических соображений.

Маленькая комнатка была старательно отремонтирована в стиле ретро. По углам стояли давно уже не имеющие играть патефоны, а на столах между круглыми стеклами и красной скатертью — ветхие уже не стилизованно, а от небрежности хозяев, были разложены старые семейные фотографии. Нет, никто не хотел публично обнаружить перед чужими людьми старые тайны семейных кланов. Эти фотографии покупались в антикварных магазинах, неблагодарные потомки сдавали их туда альбомами, и эти фотографии набивали коробки так, что пилсудские офицеры соседствовали с бравыми победителями Отечественной войны и эсесовцами в шикарных формах. Эсесовцев, между прочим, раскупали особенно охотно. Но для того, чтобы вывешивать их на публике время, видимо, еще не пришло.

Таисия отодвинула блюдечко, невольно плеснув черной жидкости на стеклянную поверхность. И обнаружила у себя под рукой довоенную фотографию — какая-то девочка с крепко заплетенными косичками удивленно смотрела на фотографа, а рядом, придерживая ее за руку, шла мама — она, очевидно, еще не видела, что их снимают. Таисия знала — похожая фотография была у них в семейном альбоме. Таисия знала, что как раз перед войной в сквере у Кафедрального собора фотограф снимал случайных прохожих, а потом они уже сами решали — покупать у него эти фотографии или нет. Вот так и шагали по липовой аллее ее бабушка, отец, дядя Сережа. И так они потом пошли на расстрел и в ссылку…

И может быть, эта девочка и ее красивая мама в коротких ботиках и длинной меховой шубке тоже прямо так шагнули в теплушки, которые увезли их на верную гибель со станции Торнякалнс.

— Я пошла, — решительно сказала Таисия Артуру, хотя кофе еще был не допит. Он молча кивнул головой в ответ.

Дверь в старом подъезде с дорогим чугунным литьем по краям, с верхней пластинкой, превращенной в витраж, была неприступно захлопнута на электронный замок. Домофон молчал. И Таисия не смогла бы сейчас найти слов, чтобы объяснить тому голосу за стенами, к кому и зачем она пришла.

Но к ступенькам подошла молодая женщина с коляской. Она нажимала кнопки, раскрывала дверь, и предупредительно пропускала перед собой Таисию. В дорогом бельэтаже на лестничной клетке полагалось только две квартиры. Таисия, не помня как, поднялась через несколько пролетов на третий этаж. И нажала кнопку.

На паркетном полу, похожем на натертый мастикой янтарь, стоял высокий, очень пожилой господин. Таисию сразу поразило его сходство с дядей Сережей. Ни одно движение лица не выдало его удивления, это была та воспитанность, которая ставилась поколениями, которая вбивалась классными наставниками в гимназии и шлифовалась в студенческих корпорациях. Вся высокая старческая фигура, вежливо отступившая перед ее напором, излучала абсолютную доброжелательность, такую абсолютную, за которой, как знала Таисия, ничего хорошего для человека иного круга не стоит.

Комната Льва Леонтьевича была вытянута, как школьный пенал, и было очевидно, что он делил ее с внучкой или правнучкой-школьницей. Но при условии полного почитания и даже некоего преклонения перед интересами деда. Кресла были расставлены с миллиметровой точностью и без малейшего намека на складочку натянуты чехлы. Хозяин квартиры выбрал для себя высокий, жесткий стул. И тем самым провалившуюся в мягкое кресло Таисию поставил в неравное, даже в несколько зависимое положение.

Так, необыкновенно прямо сидя на стуле, он бесстрастно выслушал ее сбивчивый, излишне эмоциональный — как то и дело ловила себя как на ошибке Таисия — рассказ. Она отводила глаза, когда ее слова слишком близко подходили к соседству этого человека в судьбе отца, но снова вернувшись к его лицу, она не находила на нем ни смущения, ни сострадания. Казалось, этот человек перешагнул какую-то черту, после чего мир стал существовать для него как на телевизионной пленке. И Таисия понимала, что эта черта — возраст.

— Видите ли, списки на арест составлялись еще до прихода русских, — хозяин квартиры говорил спокойно, очевидно ни в малейшей степени не стараясь убедить в своей правдивости неожиданную гостью. Более того — было очевидно, что ему в общем-то безразлично, как она отнесется к его словам. И он говорил, как читал какую-то старую летопись, правильную, но скучную, и от того совершенно не интересную. — В гимназиях одни преподаватели вносили в списки других. Тогда был такой известный русский книжный магазин. Его хозяином стал бывший царский полковник. Он был буквально помешан на истории царской семьи. Все книги об этом выписывал — из Парижа, Берлина, Белграда. Один раз я пришел к нему со знакомыми студентами, спросил, нет ли у него книги Дитерихса. Он покачал головой. А когда я пришел в следующий раз, пригласил меня в заднюю комнату, и сказал: «Что же вы, господин студент, спрашиваете такое при посторонних? Вы знаете, что здесь не сегодня-завтра будут коммунисты? И доносы уже готовят на тех, кто большевикам сопротивляется». Он дал мне тогда эту книгу. И знаете — этого полковника арестовали одним из первых.

Лев Леонтьевич поднял на нее глаза, пошевелил тонкими, бескровными губами и вдруг неожиданно усмехнулся:

— А вы, наверное, хотите спросить, почему меня арестовали, но не сослали? Да, наверное, кто-то говорил, что я доносил, участвовал в работе ЧК, — и в этот момент в первый раз за время разговора Таисия вдруг встретилась с этим высоким, сухим стариком глазами. Он ничего не боялся. Не потому, что эта власть давала ему какую-то защиту, и не потому, что история пока еще запуталась в некоем политическом безвременье. А потому что, отжив 90 лет, он оставил жизнь в прошлом. Она не касалась его. Не колола сердце болью, не тревожила ушедшей нежностью и печалью. Он не боялся сводить с ней счеты. Он бы еще жив. Но он уже судил эту жизнь и смеялся над ней. Ни капли раскаяния и ни капли живой, ранящей и исцеляющей боли не увидела Таисия в его глазах. Ей стало страшно — насколько же мертв этот живой человек. И что ему надо будет сделать там, за границей неведомого мира, чтобы заставить себя ожить? Заплакать и испугаться, и застыдиться сделанного зла…

— Он признался вам? — спросил Артур, когда они уже вышли из маленького кафе на холодную, мокрую улицу.

— Да, — твердо сказала Таисия. Потому что она была абсолютно уверена, что получила этот ответ. Уверена была так, как будто он это «да» повторил ей миллион раз.

Таисия уже не помнила об утреннем цыганском переулке, о бездомных на кладбище, о друге Артура — контрразведчике. Она помнила только о человеке, чья фамилия с адресом стояла на листке, который еще полвека назад навечно лег в потрепанную серую папку. А ей уже казалось, что не только у этого человека, но у всего города такое лицемерное, мертвое лицо. Она всей душой уже была там, в Латгалии, где жизнь человека не регламентировалась не круглосуточным светом фонарей, ни ровными тротуарами. Где человек, ожидая то ночного града, то убийственных молний в своем маленьком доме прямо стоял перед Господом, и каждый вечер брал в руки икону Николая Чудотворца и обходил свой дом, моля Господа защитить его от зла, таящегося в ночи и летящий стрелы. Потому что другой надежды кроме как на Бога у человека, живущего на земле, а не на асфальте, нет.

После обеда иней на рижских тротуарах стал расползаться в грязные лужи. И когда они выезжали из города, промозглая мгла уже соединялась с ледяным месивом под ногами прохожих. Они проехали город-спутник, где среди одинаковых спальных девятиэтажек ярким пятном, как Клондайк, светило огромное казино. Словно дела этого затерянного во времени пригорода были так хороши, что ему только и оставалось ставить свое внезапно свалившееся на голову богатство на игровой стол. Но вот и пригород кончился. И пошли маленькие одноэтажные домики, не различимые в серой сырости за окном. Но то в одном, то в другом месте из-за маленьких домиков широко выступала Даугава, и они ехали вдоль нее, как будто плыли против течения по огромной реке, по которой спускались когда-то в Ригу на плотах их латгальские предки, и по законам которой каждый латгальский город в верховьях реки становился первым, а Рига — только второй.

И Таисии казалось, что их машина как-то особенно торопливо минует эти неприветливые, чужие места. Ее взгляд не задерживался ни на лютеранских кладбищах с непременной каплицей, ни на протестантских церквях с металлическими петушками вместо крестов, ни на женщинах в брюках, не смотря на возраст бодро оседлавших велосипеды. Эти земли, эти дома не были родиной, это была дорога.

И только когда из-за спины их стали догонять вечерние сумерки, мерцающие надеждой, на обочине дороги стали появляться огромные деревянные кресты. Начиналась Латгалия.

А Латгалия уже поднималась ввысь величественными католическими костелами. И теплилась свечами православных храмов, на каждом из которых голубым пятиугольником стояла табличка — «памятник истории». А потом у потемневших березовых рощиц, за посеченными осенним дождем полями появились староверские моленные. Совсем простые дома, похожие на избы, к которым какие-то умельцы самодельно прикрепили церковные купола. Но Таисия знала, что именно у этих совсем простых молельных домов жизнь была по-особенному строгой и чистой. И здесь, на двухсотом километре от Риги, слякоть на дороге каким-то непонятным образом уже собиралась в строгую белоснежную изморозь. И ветки деревьев уже не мокрые и скользкие, а белые и торжественные, стучали в окна машины, когда они повернули на узкую проселочную дорогу.

— Мама, радар не будут больше у нас строить, звонили из Риги, — Дина в распахнутой куртке бежала ей навстречу по старой дубовой аллее. И Таисия видела, что она забыла не только застегнуть куртку, но и закрыть за собой дверь.

Ветви старых, расколотых дубов поверх зеленого мха покрылись еще белым снегом, и казалось, что аллея за три дня их поездки в Ригу постарела сразу на несколько лет…

Глава 32. Жизнь за царя

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДИНА.

«На все и всегда, на всю жизнь – дорога и дорога, труд и болезнь…Мира нет. Мира нет никогда, и Господь принес в мир не мир, но меч».

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин).

Глава 32. Жизнь за царя

Ее листы двигались по длинному столу, переходя из пальцев в пальцы. Она знала каждое слово своего сценария, и в каждом была уверена. Она только не была уверена, хорошо ли это переведено на латышский язык. На секунду у одного молодого мужчины — она назвала его «оператором» — глаза стали влажными, и может быть, это ей не просто показалось. Потому что именно он, рассматривая ее фотографии руженского храма, согласно кивнул головой:

— Да, я тоже это вижу так.

Среди четырех экзаменаторов женщина была только одна. Она сидела сбоку. Дина не видела ее лица, но именно эта женщина открывала дверь и вызывала абитуриентов из коридора. И сейчас она, решительно собрав в стопочку листы, которые так медленно из рук в руки прогулялись по столу, вдруг как отрезала, спросила:

— О чем вы собираетесь снимать кино?

— О брошенных детях. И вообще на социальные темы, — Дина спотыкалась, но не потому, что не знала ответа. А потому что понимала, что эта женщина ждет от нее ошибок и спотыканий.

— Социальные темы? — коротко рассмеялась женщина. — Это то, что вас волнует в Латвии? Разве это главное, что вас здесь не устраивает? Ведь, наверное, вас что-то другое в Латвии возмущает? — она раскрывала Дину, как затаившегося заговорщика.

— Подожди, дети вырастут, — говорила Акилина. — И отомстят власти за все унижения их бабушек и дедушек.

«Они знают, — понимала сейчас Дина. — Боятся и знают, что я чувствую». Зря она зубрила фамилии латышских режиссеров, названия фильмов — жалела Дина, когда уже ехала в автобусе, потому что все эти фотографии, эта музыка, которую они с Таисией подбирали на старом фортепиано, все это было пустым слоем песка на огромной каменной глыбе. «Они боятся, что мы поднимемся и отомстим. Это вечно. А песок сдуешь — и улетит…»

Ей незачем было возвращаться в Ружену. Там не оставалось ничего, чтобы ее привязывало. Даже Тим, который навсегда превратился в человека-невидимку…

Дина собирала обиду в себе все три часа дороги и десять минут пыльной ходьбы от остановки к дому. По аллее, которая запылилась и полиняла от долгого солнца, так что дубы не радовались Дининому приезду — всем своим обесцвеченным видом они показывали, что ничего хорошего ее здесь не ждет.

— Они не взяли меня, — сказала Дина в открытую дверь комнаты, еще не успев вдохнуть запах дома.

Взрослые как будто ее не видели. Они были вечно в своих собственных скучных мыслях.

— Дина, забудь, это ерунда. Завтра у нас такой день — конференция… — сказала Таисия. Глаза у нее сияли.

Они не задали ей ни одного вопроса. Они молчали и заботились только о своем.

«Они мне чужие, чужие. Думают только о себе…»

…В полдень на берегу озера вдруг загорелась трава. И медсестры санатория бежали с ветками тушить пожар. А ветер гнал огонь дальше, к лесу, чтобы столкнуть в озеро с обрыва тех, кто мог случайно загорать этим июльским днем на узкой зеленой полосе. Но оказалось, что загорающих не было, да и пожар погасили. Только горький дым тем же теплым ветром доносился до распахнутых окон санаторной веранды, где проходила столь любимая Таисией ежегодная научная староверская конференция.

Сегодня говорили о Романовых. Говорили легко, необычно. Как смешную историю вспоминали, что после манифеста Николая Второго имя царя стали упоминать во время службы. Но очень тихо, так что никто до конца не мог сказать — было произнесено это имя во здравие или нет. Или еще. Рассказывали, как под Руженой во время польского восстания староверы захватили обоз с оружием своего же помещика. И не посмотрели на то, что он был хозяином их земли — посадили паныча под арест и дали знать уряднику, что не выпустят бунтовщика, чтобы он не посягнул на жизнь царя. Все польские имения в Руженской волости оказались в мрачной староверской осаде. И верность старообрядцев Романовым, которые гоняли и обижали их почти двести лет, была столь прочной, что понадобились усилия польского лобби из Санкт-Петербурга, чтобы распустить староверские самовооруженные отряды.

О 1905 годе говорила Таисия Извекова — ведь это была тема ее диссертации. И теперь она могла вслух говорить то, что знала, но не смела написать тогда на бумаге. О том, как староверы вышли на улицы Московского форштадта и громили всех, кого подозревали в революционных настроениях. И все бы это называлось «жизнь за царя», но очень много обид и несправедливостей вплеталось в отношения староверов с русскими царями. Так что не получалось все это просто. Тем более, сейчас, когда старец, отец Николай с острова Залит, уже обещал — «грядет православный царь». И эта перемена несколько лет назад казавшаяся не только невозможной, но даже необсуждаемой, вдруг в самом воздухе очертилась реальностью… Но об этом еще было невозможно думать. Это было еще невозможно осознать.

Старец велел три дня держать строгий пост — 16, 17 и 18 июля. Это с удивлением обсуждали, но еще было рано относиться к этому серьезно. И в конференц-зале пахло кофе и мягкими, крошечными пирожками со шпеком.

Лучи солнца разбивались о цветные витражи веранды, наполняя ленивый летний зал невесомым мгновенным счастьем.

— Как будто так когда-то уже было, — чувствовала Дина, и понимала, что это же чувствуют другие. Может быть, пройдет месяц, год, а может быть, много лет, и все они мыслями вернутся и схватятся за это мгновение летнего счастья. И будут удивляться — почему в этот солнечный июльский полдень с легким запахом неудавшегося пожара они не приказали себе — запомни! Запомни каждую минуту! Чтоб было потом, что вспоминать, и чем заглаживать раны. Когда это было? Последний день счастья… — спросят себя они. И ответят — восемнадцатое июля, конечно же, восемнадцатое июля…

Когда-то в этом санатории был военный госпиталь для туберкулезников. Здесь за стеной даже делали операции, грубо сшивая сгнившую плевру. А потом прооперированных больных укладывали на веранде, и они лежали под солнцем в рассыпающихся витражах, и думали, что все уже позади — война, окопы, и эта операционная за стеной. Всех их потом похоронили на кладбище. Они, наверное, не могли загадывать, что будут лежать вместе со староверами, католиками, лютеранами и будет у них один двухметровый Крест на всех.

Широко открылась створка окна. И в темном стекле, как в зеркале Дина увидела Тима. Она увидела, как он прошел между рядов и сел почти у нее за спиной. Она могла сколько угодно смотреть на него — никто бы не узнал об этом.

С первой минуты, когда открылась дверь, она поняла, что это он. Еще не по смутному отражению, а по тому, как что-то поднялось к самому горлу. И ей стало трудно дышать. Она даже приоткрыла рот, как рыба. Жарко, просто жарко — сказала она себе.

Она не видела его так давно. Она бережно хранила в шкафу помятые листки с переводом глав его книги. Она знала, как пахнут эти листки и как шуршат. Но они были ей, в общем-то, не нужны — она наизусть могла пересказать почти каждое предложение, каждую строку. Слово за словом. Для нее это не были просто слова, каждое — как стук сердца Тима. И хотя месяц проходил за месяцем, нельзя сказать, что Дина становилась умнее, мудрее, спокойнее — и что она перестала надеяться на встречу с англичанином. Она очень надеялась.

По воскресеньям в руженском храме Таисия и Дина стояли обычно недалеко от входа. Возле огромной иконы Спасителя. Это была очень красивая и любимая в храме икона, так что на подсвечнике перед ней всегда пылало множество тоненьких свечей — и их огоньки расплывались в отражении на стекле иконы. А еще это тонкое стекло между Христом и этим миром отражало прихожан, покупающих свечи, и высокого охранника, прислонившегося к дверному косяку — и каждого, каждого входящего в храм. И не было воскресения, когда бы Дина ни смотрела с надеждой на отражения в прозрачном стекле иконы — сердце ее замирало и казалось — вот-вот в дверном проеме появится ее Тим. Он ведь знает, что она сюда ходит. Не может ни знать. Не может ни прийти.

У скольких же жителей Ружены оказался силуэт, похожий на силуэт Тима! Сколько раз их отражения обманывали ее на доли секунды, так что останавливалось дыхание и казалось: «Вот он! Он пришел за мной!» Но нет, ничего не происходило в этом пространстве между небом и землей — продолжалась служба, лились голоса хора, отец Алексий выносил Святое Причастие… Душа Дины успокаивалась и она говорила себе: «Сегодня он не придет. Ничего. В следующий раз».

И однажды Тим все-таки пришел. Стояла весна, шел Великий пост. Таисия и Дина чуть опоздали. И в толпе прихожан, где-то справа, Дина заметила до боли знакомый профиль с тонкими, красивыми чертами.

Пришел… Ноги у Дины налились свинцом, она вся налилась свинцом. Дыхание остановилось и только сердце стало биться медленно, но удивительно громко — ей показалось даже, что на весь храм — тук, тук, тук — в голове, в ушах, в глазах… Сил у Дины хватило только на то, чтобы поднять глаза на икону Спасителя — чтобы увидеть в стекле отражение Тима, когда тот окажется сзади.

Тим был в какой-то темной расстегнутой куртке, он, действительно, растерянно подошел и встал позади Дины, он простоял так несколько секунд. Он не знал, что Дина видит его, но не может пошевелиться от напряжения — а если пошевелится, то, скорее всего, просто потеряет сознание и упадет на холодный пол храма, так что бабушки с задних скамеек начнут шептаться, что это дурной знак… Тим сделал еще шаг назад и оказался возле свечного ящика, на ломанном русском он что-то стал спрашивать про свечи и иконы — но спрашивал он неожиданно громко. Дина поняла, что он хочет, чтобы она услышала его, оглянулась на его голос и увидела его.

Но Дина превратилась в камень и не могла оглянуться. Тук, тук, тук — продолжало биться громче хора ее сердце.

Тим сделал еще шаг назад и оказался у входа. Он растерянно потоптался на месте. Он смотрел ей в спину. В бледно-розовый платок на Дининой голове. И, наконец, набрав воздуха в легкие, быстро развернулся и вышел из храма.

«Что я сделала? Что я натворила? Что со мной?» - упрекала себя Дина до самого конца службы. — Я исправлю все в следующий раз. Когда он придет в следующий раз».

Но больше Тим не пришел…

А потом ей приснился сон. Во сне она и ее народ находились внутри крепости, а Тим приводил свои войска уже под стены этой крепости, этого древнего княжества. И вот-вот должна была начаться осада. И Дина понимала, что вот, он пришел и, наверное, ему больно. И он присылает ей весточку, он пишет ей: «Уходи из этой крепости, уходи по тайному ходу. Я тебя выпущу – уходи отсюда!» А она ему пишет: «Я не уйду. Но мы сейчас выйдем за стены крепости на конях, с мечами, и вас победим. Мы вас уничтожим. А ты — уходи! Ты оставайся жить! И уходи быстрее, потому что мы уже седлаем коней!»…

Конференция продолжалась. Дина, замерев, наблюдала за отражением Тима в темном оконном стекле. Начался перерыв. В коридоре мелодично зазвенели кофейные ложечки. И тогда Дина повернулась к Тиму, и нагло, почти по-хулигански спросила:

- Куда же вы исчезли на столько месяцев? Неужели я Вам сказала что-то страшное, и Вы испугались?

Наверное, она хотела сказать ему — «Почему же ты больше не пришел в храм? Я ждала тебя. Я была неправа». Но слова сами, без ее воли соскальзывали с языка. Она думала, что говорит смело и, может быть, даже шутит. Но голос у нее срывался. И даже какие-то слезы чувствовались в отдельных словах. Слушать ее было тяжело и неприятно, и те, кто случайно оказался свидетелем этой сцены, почувствовали себя неловко.

А Тим теперь, и правда, испугался. У него были круглые, трусливые глаза. Дина это видела и понимала, что он очень не любит и боится непредсказуемых ситуаций. Если бы они встретились вдвоем на улице, он, конечно, только посмеялся бы над ее детской задиристостью. Но здесь, именно здесь, именно сегодня, он не хотел не только скандалов, он не хотел привлекать к себе вообще никакого внимания, и она мешала ему. Она ввергала его в опасность. И это чувство — опасности — давило все остальное. И ради этого чувства он переступал всегда и все. И сейчас также спокойно переступил через нее.

— Я готовлюсь прочитать доклад, — холодно сказал он, а глаза подтвердили — «ты мне мешаешь»…

Если он был роботом, то запрограммированным только на собственную безопасность. И защищая себя, он не оставлял места другим. Вот так говорили они в полупустом зале, потому что, не смотря на вкусный запах из коридора, многие еще оставались сидеть на стульях, шурша бумагами, и хотя между англичанином и Диной не происходило ничего странного, у тех, кто был рядом, все равно было ощущение, что происходит скандал. Такой тихий, приличный, но очень злой скандал.

— Зачем ты разговаривала с этим ничтожеством? Зачем он вообще опять приехал сюда? — возмутилась Таисия, как будто она что-то знает. Но Таисия, как всегда, ничего не знала и не догадывалась. Она просто вывалила на голову Дины все, что знала об этом мерзком шпионе, который знает, как призирают его староверы и все-таки таскается на все их собрания, и запоминает и записывает и стучит, стучит, стучит…

«А я его хотела от всех спрятать, — смеялась над собой Дина. — А я хотела его закрыть, утаить. А о его гадкой работе знали все, кроме меня…» Такие бессмысленные страдания выдумала она себе. Но почему же выдумала? Не выдумала, потому что и сейчас ей было очень больно. Боль шла от сердца кончикам пальцев, и Дина не знала, как она доживет этот день, как она вообще дойдет до конца этого коридора.

— Таисия Владимировна, а радар Вам все таки ставят… — председатель районной управы Донат Британс отпихнул животом Дину и, размахивая своими короткими руками, стал что-то объяснять Таисии.

— Они чужие, чужие мне люди, — понимала Дина и с удивлением смотрела, как Таисия, легко оборвав ее на полдвижении, развернулась к толстячку-председателю районной управы и, отстранив Дину, как будто она посторонняя, торопливо почти побежала за ним к выходу.

Если была бы мама… Она бы почувствовала, а Таисия — так, она только притворяется, даже не передо мной, она перед собой претворяется… И Дина готова была сейчас возненавидеть Таисию также как и Тима.

Глава 33. К старцу

Глава 33. К старцу

За Таисией снова стали следить. Молодой мужчина с зонтом аккуратно выхаживал под березами в сквере недалеко от управы. Дорожка шла наискосок и его прогулка — пятьдесят метров туда и обратно под моросящим дождем — была бессмысленна. Куртка его была стара. И зонтик тоже. Может быть, даже ветх настолько, что пропускал капельки дождя. И было видно, что он дорожил тем немногим, что у него осталось от былой жизни — и курткой этой и зонтиком, и длинными, не по сезону черными ботинками... Он был беден. Таисия теперь легко узнавала этих людей. Они все были бедны как церковные мыши — эти люди, которые унизительно вгрызались в чужую жизнь. Они выслеживали ее на старых машинах. Таких старых, что их поездка по ее пятам могла оказаться для них последней. Все по крохам собранное от былых благополучных времен и измазанное в нищете теперь было брошено на слежку за ней. Эта бедность вызывала у нее брезгливое чувство. Как будто об нее можно было запачкаться. Но не только бедность, а что-то другое заставляло этих людей идти на эту унизительную работу. Вот это нечто она пыталась рассмотреть в них, но все равно пугалась, когда в какое-то мгновение вдруг понимала, что человек, оказавшийся рядом с ней, вовсе не случайный, что он — «из них». И тогда она ненавидела этих людей. Тогда она их боялась. И не хотела их понимать и прощать.

Но ее сжали еще сильнее.

Еще весной, когда забили холодные родники, ей вдруг удалось вытащить из леса Савелия Михайлова. В мятом давно вышедшем из моды костюме он теперь сидел за длинным столом в волостной управе, поднимал руку за любое предложение Таисии Извековой за несколько секунд до того, как она успевала его произнести до конца. Потому что именно Таисия предложила выбрать его в управу, и вся волость неожиданно ее поддержала. Благодарность Савелия была по-детски растерянной. Он обидчиво объяснял знакомым и незнакомым людям, что ничего не хочет для себя, только помочь Бангам. И также налево и направо он убедительно говорил всем, как Таисия все эти месяцы возила ему деньги, а он не знал, что деньги эти не волостные, а ее собственные.

— Горе пришло, Таисия Владимировна, — Савелий пришел к ней неделю назад растерянный и признался, что его вызывали на допрос и теперь официально на бумаге написано, что она давала ему деньги, чтобы он проголосовал за нее в управе. И так выбрал ее председателем. Потому что в действительности перевес у нее был только в один голос.

— Я отдам эти деньги, — говорил он теперь.— Там больше тысячи латов получилось за все время. Только я не знаю, что теперь делать. Я ведь теперь и подпись поставил. Теперь изменить ничего нельзя…

Страх - тонкий и прочный как металлический прут, проходил теперь через все тело Савелия. И можно сказать, что теперь этот страх стал главным в нем, и без этого железного прута Савелий сейчас бы рассыпался. Так получилось, что жизнь вогнала в него этот прут. Поэтому Таисия могла кричать, даже бить его — но все было бы бесполезно. Он не отказался бы уже от своих слов. И она даже не могла обижаться на него за это.

— Когда тебя допрашивали? — спрашивала она.

— Вчера.

Ну вот, значит, за день уже наткали новую паутину. Она чувствовала, что паутина эта хитрая и подлая — будет плестись так, как она никогда не подумает и не догадается. И не только разорвать эту паутину, но даже увидеть ее будет невозможно. И колпак. Конечно же, вернулся колпак… Сегодня утром опять перед ней по тротуару шел пожилой мужчина с огромной картонной коробкой в руке, в которой, наверное, можно нести телевизор. Но во второй свободной руке он держал фотоаппарат, и поднося как лорнет к глазам черное очко, он демонстративно фотографировал ее то на перекрестке, то у ободранного фасада магазина, где снимать, в общем-то, было нечего. Они снова хотели запугать ее… Они ее запугивали…

Они — может быть, это были неопытные спецслужбы молодого государства. А может быть, спецслужбы каких-то совсем других государств. Она не знала этого. Да они сами, наверное, этого не знали. Она просто вычисляла их по напряжению, по упругим невидимым нитям, которые вдруг стали связывать ее с совершенно посторонними людьми. Но интуиция ее подводила, бесспорно, подводила. Потому что круг подозреваемых расширялся. И однажды она поймала себя на том, что ее настораживает пристальный взгляд этого мальчика, Дениса. Может, не взгляд даже, а вот это внимательное напряжение, отношение к ее словам и тому, что творится вокруг нее… Нет, этого оставлять было уже нельзя. Надо было правильно разрубать эту ситуацию. И она решила ехать на остров к старцу Николаю.

Таисия боялась встречи со старцем, и в тоже время чувствовала, что эта поездка неизбежна. Она чувствовала это по каким-то сакральным неясностям, которые сопровождали эту поездку с самого начала. То она звонила на фирму, которая организовывала автобусные поездки к старцу на остров, и какая-то странная женщина сбивчивым голосом объясняла ей, что на дорогах шалят, что несколько машин с паломниками было ограблено. То рассказывали ей про женщину, которая поехала на остров, чтобы получить благословление на замужество своей дочери, а старец велел, чтобы девушка шла в монастырь, а мать обвенчалась со своим гражданским мужем и родила еще одного ребенка. И дочь покорно становилась монахиней, а мать шла под венец. И после этой истории некоторые даже боялись ехать на остров, потому что нельзя было потом не исполнить волю старца. И Таисия в глубине сердца очень боялась узнать какую-то неизвестную ей правду о своей судьбе.

Перед дорогой на Остров Таисия тяжело заболела. Она даже не стала мерить температуру, потому что понимала — никакая высота серебристого столбика ртути не остановит ее перед поездкой к старцу. А с утра уже заболела Дина. И они собирали сумку, потом ссорились, плакали, распаковывали вещи. А потом снова эти вещи складывали, застегивали молнию, и опять ссорились и плакали. Акилина тоже ссорилась с ними, и плакала, и кричала, что староверы сидят и молятся дома, ни по каким святым местам не ездят.

А за окном было совсем не по-летнему мрачно и темно, и оттуда, из темноты Сергей Солоненко требовательно гудел, вызывая их из дома, и это был совсем другой, командный призыв — не тот, каким он деликатно торопил Таисию обычным рабочим утром. Это была другая поездка, и в этой поездке не Таисия, а Сергей был главным.

В длинной очереди перед границей Таисия и Дина сидели на заднем сидении машины, но каждая у своего окна, и удивлялись тому, что Сергей как будто нарочно не обращает внимание на то затяжное неприятное недружелюбие, которое царило у него за спиной.

У аккуратного домика эстонской таможни надо было выходить. За стеклянной стенкой в одинаковых отсеках сидели усталые женщины, и, не прерываясь ни на секунду, заполняли бумаги. А может быть, просто лица их казались серыми за расплывчатым стеклом… Сквозь это стекло в строго определенные секунды они бросали взгляд на посетителя, профессионально сверяя его лицо с фотографией в паспорте. Взгляд был цепким, неприятным. И оттого все эти женщины за стеклом производили впечатление неприятных, случайных знакомых, о которых хочется как можно скорее забыть, от которых хочется как можно скорее отделаться.

И все-таки Таисия чувствовала в этих попеременных взглядах и автоматическом писании документов какой-то пока еще не видимый, но существующий разлад. Это был разлад непременных грядущих перемен. То, что до автоматизма, со старательным подражанием Европе выстраивалось здесь годами, вдруг по велению Европы так же в мгновение рушилось. Латвийско-эстонская граница перед вступлением в Евросоюз доживала последние дни. И теперь этим женщинам придется искать работу в маленьких поселках и хуторах, в которых, нет, не будет и не может быть по определению никакой европейской методичности и никакого европейского лоска. И раздраженной, измученной болезнью Таисии одновременно не нравились эти женщины, и в тоже время она их очень жалела.

Когда с пачкой бумаг в руках они уже открывали дверцы машины, готовясь покинуть асфальтированный проверочный пятачок, сзади раздался громкий голос:

— Постойте!

От стеклянной двери к ним бежала эстонка в таможенной форме. Шапочку она держала в руках, и длинны белые пряди выпадали из строгой прически.

— Постойте! — еще раз почти прошептала она, хватая Таисию за рукав плаща. Но хватая как-то очень дружески. И лицо ее без этого серого стекла оказалось розовощеким и взволнованно-веселым. — Вы к отцу Николаю едите? — она доставала из кармана маленький листок бумаги. — Держите! Я уже несколько дней паломников жду. Передайте ему от рабы Божией Марии. Ответа не надо.

Она отступила на шаг, перекрестила их и уже с еще более заметным эстонским акцентом сказала:

— Я как будто вместе с вами у батюшки на острове побываю.

Машина выехала за шлагбаум, за пыльной дорогой уже терялись контуры пограничной таможни, а Таисия и Дина все оглядывались, надеясь сквозь запыленное окно еще раз увидеть улыбку эстонской Марии…

Одной мягкой, солнечной дорогой пролетела перед ними в этот день Эстония до самой российской границы.

Российские пограничники не были такими официально подтянутыми, они не играли жестами и вежливыми словами, они вообще не играли в границу. Они жестко, по-хамски, почти звероподобно перетряхивали до донышка все багажники и мешки. Отброшенные волей истории на рубежи царства Василия Темного, они отстаивали эти рубежи так, как их предки отстаивали вольный Псков и Новгород от ласковой хватки католического Запада.

На каком-то генетическом уровне они очень сурово и по-настоящему, серьезно держали границу. Они не вызывали симпатии, ностальгии к начинающейся с их серьезных сверхусилий этнической Родины. Но не вызывать уважение они не могли. И на этой настоящей границе чувствовалась уже не игра в государство — здесь твердой поступью, без сантиментов и реверансов жестко выступало само государство.

Вторую линию обороны государство держало уже на Псковской земле, в двух километрах от границы. Здесь машины проверяли не пограничники, а молодые солдаты в полевой форме и с автоматами. Такие юные, что один мальчишка смущенно отделившись от группы, засунул к ним в окно почти детское, безусое лицо и глупо улыбаясь от неудобства, попросил:

— А не могли бы вы нам дать сигарет?

Сигарет не было. И Таисия протянула большой прозрачный пакет с апельсинами. Мальчишки радостно потащили пакет прятать под автобусный навес, и было ясно, что когда машина отъедет, они эти апельсины поделят. Таисия решила, что на обратном пути она обязательно купит им и апельсины, и сигареты.

На берег озера они приехали с последним солнечным лучом. В проржавевшей гавани собрались разномастные суда о всего озера, чтобы в одну секунду отчалить от берега и уже до самого утра уйти на дальние острова.

— Давайте к нам! — махали им веслами какие-то непонятные люди в тяжелых просмоленных лодках.

Но старые, грубые лодки не внушали доверия, и они бежали к маленькому пароходику, на борту которого, согревая сердце, было написано заветное слово: «Остров Залит».

— Ну вот, такие пароходики-то как раз на озере и переворачиваются как пробки, — будет им выговаривать потом Сергей. — Я хотел вам тогда крикнуть — до разве ж вас остановишь…

Хозяин судна подчеркнуто старательно выплеснул на палубу огромное ведро воды, смывая в озеро остатки мелкой рыбешки. И Таисия с Диной осторожно ступили на специально вымытый для них борт.

Пароходик отошел от берега, но казалось, берег все не отступает от них, обволакивая бока судна высокой травой, так что высушенные холодным осенним ветром камыши склонялись прямо на палубу. Таисия и Дина изо всех сил держались руками за металлические поручни, но судно шло ровно, металлическая почва не вырывалась у них из-под ног, только зеленая трава по бокам все не отступала, а как будто собиралась их провожать до самого острова. На узкой водной дорожке на встречу пароходику шли черные, просмоленные лодки, и такие же аккуратненькие белые суденышки. Они аккуратно расходились как будто на узкой проселочной дороге, и приветствовали друг друга, как приветствуют, встретившись в поле, хозяева соседних хуторов. И вообще жизнь на этом озере с многочисленными островками — земляными и бетонными, из которых вырастали металлические опоры, и тянулись километрами над водой электрические провода — напоминала жизнь обычной волости, только вместо земли здесь была вода.

Остров показался внезапно, он был маленьким, почти игрушечным, с крошечными домиками, спускавшимися заборами к самой воде, и с храмом, который не только поднимался на много голов над самыми высокими двухэтажными домами, но и очевидно, сурово и надежно держал на себе сам остров, который не мог не помнить о возможности быть один раз поглощенным холодной, тяжелой водой.

Песчаная, разбитая и неопределенная дорога от бетонного причала вела к храму. И Таисия понимала — надо идти туда. И где-то там, возле храма они и найдут маленький домик батюшки, который она много раз видела на фотографии в газетах. Вопреки всем законам природы и времени в столь поздний осенний час остров держал еще на себе солнечные лучи. И оттого озеро плескалось не серым свинцом, а голубой, акриловой гладью. Прямо у пристани у белоснежной часовни такой же акрилью синел круглый купол. На белой стене был написан лик Николая Чудотворца. Таисия обрадовалась и попросила его о помощи.

Они шли к домику, как будто листая газетные и журнальные страницы. Вот похожая улица. А вот кладбище, куда батюшка отправлял своих гостей подумать о тщетности мира. Значит, напротив кладбищенских ворот и должен быть батюшкин дом.

Дом был действительно маленьким, самым маленьким на улице — как описывали это в газетах. Калитка была плотно закрыта, занавески на окнах опущены. Они попробовали постучаться в соседние дворы, и удивились полному равнодушию этих соседних дворов. Вдруг из дверей маленького дома вышла какая-то женщина, закутанная в длинный, черный платок. Подойдя к калитке, она закричала и заплакала, что из-за таких людей батюшка заболел, что посетители его замучили, и теперь он бедный лежит и не может встать, и видно было, что батюшку она жалеет, и слезы, не зависимо от ее желания катятся и катятся по ее щекам.

Таисия молчала, она понимала, что упреки эти несправедливы, но это было не то место, где спорят, где отстаивают свою правоту.

— Но мы то здесь вообще не причем! — возмутилась Дина. — Если батюшка заболел, тогда возьмите записки. Записки же вы принимаете?

— Подождите минуту, я напишу… — Таисия искала в сумке бумагу, ломая в руке карандаш. И попыталась на маленьком листке бумаги, совсем коротко написать свой такой сложный, в общем-то, не имеющий даже реального ответа, вопрос.

— Да, я тоже напишу, — Дина продолжала говорить с вызовом.

Но женщина почему-то вдруг смягчилась, глаза ее потеплели, и она снова заплакала, но теперь она плакала как бы уже не против них, а вместе с ними. Горестно качая головой, как это обычно делают близкие родственники на похоронах, и повторяя: «Батюшка совсем плох, так его жалко, так его жалко», она ушла в дом, унося записки Таисии, Дины, Сергея, эстонской Марии. А они остались стоять у огромного камня, не зная, когда она вернется и вернется ли вообще.

И все страшнее становилось Таисии в этом наступающем вечере на чужом острове, потерянном где-то в чужом, неизвестном ей озере. Она хотела прислониться к камню. Но вспомнила, как на одной фотографии какая-то женщина, стоя у этого камня, смиренно читала молитвенник, и подумала, что ей, наверное, надо тоже так встать и сделать нечто подобное. И совершенно неразумна ее мысль о том, что можно прислониться к этому камню и даже присесть на него. Очень глупо и растерянно чувствовала она себя сейчас на этой улице. И ничего, кроме сожаления об этой поездке, очевидно, не имевшей никакого смысла, не было сейчас у нее на душе.

— Ну, когда она выйдет вообще? Или нам тут всю ночь стоять? — сердилась Дина. В записке она спрашивала о любви, о замужестве, и ей казалось, что эта женщина видела и улыбалась над тем, что она писала.

Перемены начались незаметно. Вначале это был какой-то голубой свет. Потом уже целый отсек голубого света. И в этом свете Таисия увидела себя со стороны чужим, строгим, судящим Взглядом. Ничего нельзя было скрыть в этом голубом отсеке. Вся слабость и нелепость ее поступков, неизвестно с какого, чуть ли не младенческого времени вдруг поднималась наверх страшными, кричащими ранами. И она понимала, что в этой непоправимости сделанного ею никакого прощения и оправдания не может быть. Как в эту секунду она мечтала вернуться назад, и не повторить больше ни одной из этих ошибок, которые не исправимы, а главное — совершенно открыты для этого строгого, знающего все о ней Взгляда. И когда она ясно увидела, что определена ей самая страшная участь, такое облако любви и нежности окутало этот голубой отсек, что она поняла — она прощена. Но не потому, что грехи эти можно было простить, а потому, что любовь, принявшая ее в этом голубом свете в эту секунду, была абсолютно снисходительной и абсолютно безграничной.

Таисия не успела осознать того, что с ней произошло, она не успела это подумать, и понимала, что думать об этом, в общем, и не надо. У той стороны калитки снова стояла женщина в черном платке, она протягивала ей две стопки бумажных икон.

— Вот эту икону, с изображением Страшного Суда, батюшка благословил отнести в ваш храм. А эти иконы — Христа, плачущего о нерожденных, убитых младенцах, вы должны раздавать всем женщинам, которые согласятся их взять. Сейчас в мире так все тяжело, потому что очень много убивают неродившихся детей…

И тут же она с интересом человека, давно уже отрезанного от мира, немножко расспросила их о том, как живут там, в Риге, да и вообще на большой земле.

— А теперь идите на кладбище, — она показала в сторону белых, каменных ворот, расписанных ликами царских мучеников Романовых. — Обойдете три раза вокруг кладбищенской часовни, и Господь покажет вам, что делать дальше.

Последнее Таисия восприняла речевой оборот. Не смотря на только что пережитое у камня, она все еще не понимала, на каком они оказались острове. И Таисия, покорно, сама удивляясь своему смирению, пошла к кладбищенским воротам. И Дина шла тоже молча, покорно, но в глубине очень обижаясь на батюшку, и даже мысленно упрекая его. Таисия прикасалась губами к рукам расстрелянных царевен, и просила их о помощи, она напоминала им, что всегда писала их имена в поминальных записках, и теперь просила отблагодарить ее за это.

Они обходили круг за кругом, но когда задание закончилось, оказалось, что женщины у ворот батюшкиного дома нет, и калитка снова намертво захлопнута, и все также невозмутимо спущены занавески на окнах маленького зеленого дома. И Таисии просто жутко стало на этом чужом острове, куда она в ночь не только приехала сама, но и привезла с собой ребенка — где уже закрывались двери и ставни, и где никто, очевидно, не собирался пускать их на ночлег.

Холодная ночь со всех сторон стягивалась на остров так, как будто он был центром мира. И появился прохладный ночной ветер. И тоже со всех сторон. Как будто здесь, в центре должна образоваться какая-то воронка. Ветер был влажный, морской. И теперь Таисия уже всем телом осознавала, что стоит она вовсе не на земле, а на маленьком кусочке земли, и со всех сторон на много километров хаотичными волнами катится вода. И эта вода вот так, запросто может слиться с ночным ветром и накрыть этот маленький остров, где все вдруг попрятались в свои домики, и только Таисия с Диной никому не нужные останутся вдвоем под этим ветром и водой.

— Мама, это к нам…

От белого храма с коромыслом и ведрами, полными воды, к ним шла женщина в просторной черной одежде. Она шла как будто из святого русского средневековья, словно с монастырских икон, и было в ее лице то, что Таисия запомнит навсегда — что потом смирит ее с неизбежностью смерти, если в том мире ее встретит Богородица с этой бесконечной, всепрощающей добротой.

— А вы идите ночевать к тете Варваре, — голос у женщины оказался неожиданно молодой, но какой-то бестелесный. Как будто поставлен только для церковного пения. — Это вторая улица на том, другом конце.

Остров легко пересекался с одного конца на другой. И сразу делал достоянием гласности любых посетителей. Таисия с Диной еще подходили к высоким воротам, а милая старушка в черном платочке с маленькими беленькими цветочками уже ждала их на скамейке. Таисия еще дома, в Яснополье решила, что оставит здесь, на острове церковную десятину, и сейчас она сыпала непривычные, и потому неценимые ею российские рубли в сухонькие ручки хозяйки дома.

— Это мне вас святая Марфа Московская послала. Или Лариса, это такая женщина из Петербурга, она теперь при церкви живет, просфоры печет, поет в хоре, — гадала старушка, аккуратно заворачивая деньги в белый кусочек материи, и чувствовалось, что и святая Марфа и бывшая жительница Петербурга на улицах острова для нее одинаково реальны.

Уже из тесных сеней на них пахнуло бедностью. А кухня была так тщательно отскоблена и пустынна, что казалось, здесь даже мыши под полом давно уже умерли от голода. Перед поездкой на остров Таисия с Диной три дня постились, и сюда они привезли миндаль, сушеные финики в маленьких, блестящих и дорогих пакетиках. И Таисия понимала, что эта дорогая постная еда не совсем искренняя, и жалела, что не привезли они сюда просто сыра, хлеба — того, что так и просилось поставить на этот выскобленный, бедный стол.

— Это деньги не мне, это деньги сиротам, — повторяла старушка, поглаживая белый, матерчатый узелок с деньгами. — Сын у меня умер. Не выдержало сердце. Причастить я его не успела, только успела артос дать. Он прямо здесь на лавке под иконами умер. И осталось двое деток. Сироты. Они здесь учились, а теперь в Псков уехали. Что я здесь выращу — тем и живут. Вот Господь вашу помощь этим сиротам и послал.

И она, широко распахнув шкаф, с самой верхней, самой заветной полки доставала парадное постельное белье. Она взбивала перины и застилала их такой невероятной белизны простынями, что прикоснуться к ним было весело.

— А теперь идем за мной, — она вела их через калитку в огород, который как корабль кормой доходил до самого озера и возвышался над ним крутым утесом. И этот корабль в захлебывающейся благодарности дарила она им вместе с перинами и белоснежным бельем.

А с края обрыва уже не казалось озеро простенькой водной волостью, а было оно таинственным, с уходящими вдаль грядами каких-то невероятных фиолетово-малиновых островов, и плавали по нему лодки, похожие издалека на корабли со старинных итальянских картин. И на самом горизонте совсем иным, свинцово-голубым цветом выступала земля Эстонии. Как будто не просто остров, а очень важный узел вселенной завязывался в этом месте из разных исторических пластов, закрученных течений и не понятно каким образом соединившихся в единой географической точке. Вот какое чудо было даровано Господом простой старушке Варваре вместе с выскобленным добела голодным обеденным столом.

Таисия с Диной сели прямо на грядке, и огромное красное солнце — как в гениальном спектакле занавес — уходило на их глазах. А рядом стояла хозяйка дома, и каким-то непонятным чувством Таисия знала, что эта маленькая женщина в ситцевом халате и серой штопанной-перештопанной кофточке прекрасно понимала, какое сокровище здесь, на этих грядках ей вручено.

В комнате старушка аккуратно разложила бумажные иконы, которые дал им батюшка. И взяв в руки иконку с Христос, плачущем по неродившимся младенцам, покачала головой:

— Это большой грех. К нам одна женщина приезжала, так батюшка ей сказал: «Ты детей убивала, это такой грех, что землю за него надо грызть».

Таисия смутилась.

— А что еще вам батюшка говорил? — Дина с округлившимися глазами оперлась локтями на столе, собираясь слушать.

— А все он говорил, — хозяйка дома говорила с такой глубокой и любовной искренностью, что нельзя было не открыться этой искренности в ответ. — Бывало, сидишь у батюшки, а он говорит: «Ну, все, милые, больше у меня говорить с вами нет времени. Ко мне люди приехали, уже идут». Выходим за калитку — никого нет, даже обида берет. Подходим к пристани — и точно, подходит катер, оттуда выходят люди и в гору, к батюшке почти бегом. Один раз женщина приезжала, ученая, адвокат. Но сердилась очень. Вы, говорит, бомжи…А я и не знаю, кто такие бомжи… — и старушка смотрела на Таисию с Диной своими прозрачными глазами, которые со временем потеряв синеву каким-то удивительным образом сохраняли детскую чистоту.

Удивительная жизнь острова выплывала из ее слов. На этом острове со старинным названием Талабск всегда были две улицы. Одна купеческая — с лавками, почтой, урядником и непременно каменным первым этажом. На второй улице дома были деревянные и, конечно, одноэтажные. И жила там островная беднота. Но перед революцией на остров прислали учители, ссыльного латыша. И поднял он бедную улицу на богатую, так что все купеческие особняки разграбили. И разделился маленький остров посредине озера надвое. А потом пришла война. И бедная деревянная улица полегла под снарядами, и деревья, и кусты, и поленница с таким трудом завезенных по льду дров — все снесли немцы, превратив остров в непреступный плацдарм. А жителей вывезли в Латвию — батрачить на латышских хуторах.

«Да уж, — подумала Таисия, — Будь у этих наивных островитян хоть капля прибалтийской циничности, затаскали бы они Латвию по судам — да так, чтобы компенсации хватило на безбедную жизнь не только им, но и внукам, и правнукам»

А остров жил своей жизнью. Дождавшись первый раз за много лет крепкого льда, он вез машинами с берега дрова и все лето складывал их в огромные, причудливые поленницы. «А не будь льда, — думала Таисия, — и чем бы топили они печи здесь на острове, где каждое дерево на счету? Где каждый кустик греет глаз? Где каждый клочок травы уже присмотрен для чьей-то определенной коровы?» Она уже по-хозяйски возвращалась к своей работе, и очень ей хотелось сейчас встретиться и поговорить с местным председателем волости.

Старушка гасила свет. И уже в темноте Таисия слышала, как она шепотом рассказывает Дине:

— И впилась в меня эта собака, и таскала по всему огороду. Я вставала, бежала в дом — а она догоняла, и валила меня с ног. И сделать ничего я не могла. А соседка сказала: «Не вздумай жаловаться, мы тогда тебе жизни не дадим». И врач встала на ее сторону, они кумовья. Спасибо Господу за чудо, что я после этого в живых осталась…

И жуткая эта история напомнила Таисии другую молитвенницу и затворницу. Матрену из глухой лесной деревни Банги, которая чудом считала свое спасение от пьяного мужа. И подумала, как безжалостно и сильно нападает это сакральное Зло.

Голоса старушки и Дины притихли, и, оставшись на белоснежных простынях, сама с собой, Таисия подумала о том, что отгоняла от себя весь этот день. Она думала о той бумажной иконе, которую дал ей батюшка. Она думала о том, как через полгода после свадьбы заболела ветряной оспой, как вначале все смеялись, потому что странно было заболеть ветрянкой в 25 лет. А ветрянка оказалась не шуткой, красные волдыри до боли разъедали не только тело, они рвались где-то в глубине горла, на ладонях, под веками, и даже в ушах. Целый месяц после этой болезни, ослабленная и страшно некрасивая она осмеливалась выходить на улицу только по вечерам. И муж гулял с ней нежно, как с ребенком и была эта нежность особенной — потому что они знали, что она в это время ждет ребенка.

«Никакого ребенка! Вы с ума сошли! — сказал ей доктор в женской консультации. — Вы представляете, кого вы родите? Урода. Любого урода». И даже не давая возможности что-то ответить, доктор выписывала срочное направление на прерывание беременности. Слово «урод» было как приговор. И под этим гипнозом Таисия сдавала анализы, занимала утром очередь в больнице, она позволяла себя резать, и даже боль без наркоза воспринимала как что-то обязательное. Но срок был большой, она уже чувствовала этого ребенка. И уходя из больницы, она понимала, что оставила по кускам его там.

Шло время, она продолжала чувствовать этого ребенка. Она не могла проходить мимо этой больницы, оно чувствовал это место, даже когда проезжала мимо на троллейбусе. И потом, когда уже пришла в церковь, сумела все-таки задать себе вопрос — что стало с этим нарезанным кусками тельцем? В какой контейнер они его бросили? В какой печке сожгли?

У нее не было больше детей. И она несла это как крест, как наказание за свое глупое доверие. Один раз она увидела на другой стороне улицы, как девочка везла свою сестричку в инвалидной коляске. Быстро сверкали колеса, светило солнце, и девочки очень здорово смеялись. И тогда она ясно подумала — а что имела в виду эта врач, когда сказала, что ребенок — урод? Вот такую девочку в инвалидной коляске? Но лучше такая девочка, чем ничего…

Утром, собрав вещи на том же бедном, выскобленном столе Таисия с Диной отправились в церковь. Остров жил своей жизнью — развешивал на сараях гирлянды сушенной рыбы, таскал лодки от калиток к берегу, и у Таисии с Диной не было никакой уверенности, что в этот день будет церковная служба.

— Вы не знаете, батюшка вернулся из Печерского монастыря? — спросили они у высокого мужчины в рыбацких сапогах, который складывал дрова возле храма.

— А как же, приехали, — широко и беззубо улыбнулся он. — Вон видите — монахи лодку вытаскивают?

Трое молодых монахов в черной одежде и тоже в рыбацких сапогах поднимались по крутому склону. Таисия открыла дверь незнакомого храма. Батюшка стоял у алтаря — такой же молодой, как те монахи — с короткой черной бородой, краснощекий и оживленный, как будто он тоже только что снял рыбацкие сапоги. Невольно подчиняясь тому иррациональному миру, который сложился на этом острове, Таисия поискала глазами ту женщину, которую они встретили вчера с ведрами в переулке среди худеньких, закутанных в темное женщин с церковном хоре. А когда не нашла ее там, обвела взглядом стены, проверяя, нет ли этой женщины на иконах с ликами святых…

За белой тюлевой занавеской до другой стороны острова просматривалась улица с домом батюшки. И Таисия понадеялась — а вдруг произойдет чудо, и батюшка в валеночках придет по этой улице в храм, как это бывало, и как она об этом читала в газетах. Но улица оставалась пустой, а в храме с его тюлевыми занавесками, трогательно расшитыми салфеточками и только что вымытыми — так что в лучах солнца еще сохранялась влага — деревянными досками — шла служба. Очень легко стоялось здесь в этой церкви, пронизанной первым солнечным светом. Как будто миллиарды невидимых воздушных капель расширяли часть мира, огороженную церковными стенами и куполом, и открывали ее Небу. Но Таисия понимала, что так же хорошо должно быть здесь и на вечерней службе холодной зимой, когда за окном иссиняя мгла, и непонятное ледяное крошево плещется в десятке метров от церковных стен, а здесь топится печь и с особой сокровенностью принимаются слова, написанные в изжигающе жаркой пустыне две тысячи лет назад…

— Благословите, батюшка, на обратную дорогу! — в конце службы они подошли к молодому иеромонаху, который не так давно был прислан из монастыря на место заболевшего отца Николая.

— А где ваш шофер? — весело спросил батюшка.

— Он поехал ночевать в Псково-Печерский монастырь. Будет ждать нас на берегу в 12 часов.

— А что ж вы в монастырь не поехали? Там сейчас так красиво… Братия урожай убирает… — говорил молодой иеромонах, и чувствовалось, что всей душой он еще там, в любимом монастыре.

У молодого священника было очень открытое и почти детское лицо, и Таисия попыталась ему рассказать то, что почувствовала там, у калитки батюшкиного дома.

— А вы никому это не рассказывайте. Знаете, настоящий коллекционер — он старается никому не показывать свою коллекцию. Потому что каждый взгляд что-то от нее забирает. И однажды эта коллекция превратится в ничто. Храните это в себе — и никто не заберет у вас этого никогда.

Когда они спустя пару минут уходили из храма, молодой батюшка с монахами уже вытаскивали из лодки ведра и весла и несли их к маленькому, невзрачному домику.

— Вот раньше мы монахам рыбу сушили, а теперь они сами уже и сушат, и ловят, — немолодая женщина, которая только что в церкви давал им просфоры, завязывала разговор, явно не без любопытства желая узнать, кто они и долго ли еще пробудут на острове. — Раньше у них дома не было, они, бывало, у меня заночуют, разуются — носки от ветхости рваные. Я им сижу, всю ночь штопаю. Даю новые — а они не берут. Они монахи, им ничего своего иметь нельзя.

Дина смотрела на этих молодых людей, давно уже живущих своей, обособленной, не пересекающейся никак с миром жизнью. Было в них что-то ей очень близкое. Она видела их лица и удивлялась их маленькой какой-то внутренней радости. И даже завидовала. Потому что их радость как мячик прыгала друг от друга, у каждого она была собственная, и в то же время, как в одной игре, объединяла их. Какое-то одно общее дело, совершенно особенное делали они, когда несли из лодок серые сети. Ну, подумаешь сети, здесь ловит весь остров, даже семидесятилетние старухи в ситцевых халатах садятся за весла и гребут куда-то, чуть ли не к эстонской границе. И даже смешно — эти старухи учили их, молодых ребят, ловить рыбу. Но что-то другое, очень завидное, видела Дина в их движениях, в складках лица, в неслышных коротких словах, которые они бросали друг другу. И ей тоже очень хотелось быть в этом важном, прекрасном, но непонятном ей их общем деле…

В доме новой знакомой было побогаче, чем у старушки Варвары. Здесь и рыба висела под потолком, и в огромных деревянных ящиках лежали поздние антоновские яблоки. И стол, может быть, тоже добела выскобленный, был покрыт новенькой клетчатой клеенкой. А главное — со дна металлической банки хозяйка наскребла две ложечки растворимого кофе. Получился классический латвийский завтрак — чашка кофе без сахара.

— Сейчас я вам лодочника найду, — пообещала хозяйка и ушла, накинув платок и беззаботно оставив незнакомых людей в своем доме.

Лодочником оказался тот здоровый мужчина, что складывал возле церкви дрова. Судя по всему, предложение о перевозе застало его врасплох, и он что-то невнятно проговорив о том, что ждать его надо у причала, торопливо ушел к себе домой.

Таисия и Дина решили вернуться к дому батюшки. Теперь они шагали по острову по-свойски — понимая, что к ним за эти два дня уже привыкли, и все их хождения по треугольнику между батюшкиным домом, церковью и причалом никого уже больше не удивляют, даже огромных рыжих собак.

Калитка у дома отца Николая была все также закрыта, занавески спущены. И все та же всепрощающая тишина погладила их рукой на прощанье у огромного камня. У расписанных до самого верха кладбищенских ворот они снова прикоснулись губами к шершавым от штукатурки рукам расстрелянных царевен…

На причал высоченный лодочник пришел со своим другом. И еще там стояла маленькая, худенькая девушка в больших очках и с очень детской складкой губ.

Эти два солнечных дня оставались у них за спиной, как кусочек рая, подаренный им батюшкой на земле. Но вода озера уже хмурилась, она наливалась свинцовой опасностью, и в пляшущую лодку им приходилось не спускаться, а прямо прыгать с высокого, каменного причала. Высокий лодочник, не присаживаясь ни на секунду, в полный рост, орудовал веслом. И только метров в тридцати от берега, когда высокая стоящая фигура несколько раз подозрительно качнулась, Таисия поняла, что перевозчик абсолютно пьян.

Но на корме у мотора сидел его приятель, и у Таисии появилась надежда, что, может быть, напившийся лодочник осознавал всю опасность этой поездки и для подстраховки взял трезвого друга с собой. Но, внимательно присмотревшись к поникшему силуэту у мотора, Таисия окончательно определила: «И этот тоже напился».

Высокий лодочник продолжал держаться на ногах, то выпрямляясь, то почти падая на борт, и грозя перевернуть их всех вместе с собой. Он непрестанно сыпал грязными словами. И озеро почти захватило их, волны то и дело перехлестывали через деревянные борта, вода хлюпала под ногами. И казалось, что берег не только не приближается, но и удаляется от них.

На лице лодочника застыла бессмысленная, пьяная улыбка. Он качал их на этой лодке между жизнью и смертью и не понимал этого, и ему было все равно. Рядом с Таисией на скамейке сидела интеллигентная еврейская девушка. Их руки соприкасались по всей длине, и от девочки исходил такой страх, что иногда Таисия боялась даже не того, что они рухнут в озеро, а того, что произойдет с этой девушкой. Ее рука тряслась от кончиков пальца до плеча. Но безумно перепуганная, она, не переставая, молилась. Она вспоминала царя Давида и всю кротость его, она просила о помощи царя Соломона. Она бежала за помощью в узкие улицы Иерусалима так, как будто сама родилась в той древней окраине Римской империи. Они тонули вместе. Но девушка возвращалась к своим корням. Она уходила туда, где, как казалось Таисии, для нее нет места...

Но вот девушка, сотрясаясь уже не только руками, но и всем телом, стала молиться Царским Мученикам Романовым. Она повторяла их имена. И Таисии стало стыдно за свои мысли. Теперь она, где могла, молилась вместе, а где-то она замолкала, и тогда девушка, положив на ее руку свою крепкую ладонь, молилась как бы за них обоих. Таисия не сводила глаз с лица Дины — но Дина сидела, крепко вцепившись руками за борт лодки. Казалось, что ей неприятно, но всего ужаса происходящего она, видимо, еще не понимала…

Машина Сергея стояла на невысоком пригорке, а сам он спал, обхватив руль руками как подушку. Весь пережитый страх Таисия с Диной, перебивая друг друга, вылили на его еще сонную голову. Сережа хмуро тревожился, потом, видимо, окончательно отойдя от сна, внимательно оглядел их, как будто проверил — целы ли, здоровы, и широко, размашисто, как у него получалось обычно, перекрестился.

— А знаете, девоньки, как здесь по льду едешь-едешь и не знаешь, есть ли этот лед под тобой. И так молишься, так молишься. За то уже на остров к батюшке такой чистый, такой раскаявшийся приезжаешь. А я слышал — еще весной по озеру идут. Льдины расходятся, они по колена в воду падают.

— Но зачем же идти по льду ранней весной? — удивилась Дина.

— А другого пути на этот остров нет, — пожал плечами Сергей.

Теперь они легко обходили длинные очереди у таможен, их не задерживали железнодорожные переезды и ремонтные объезды. В светлом, аккуратном домике эстонской таможни за расплывчатом стеклом снова сидели одинаковые женщины — с сероватыми лицами и профессионально цепким взглядом. Но теперь Таисия в каждой из них видела «эстонскую Марию». И любила каждую из них.

Прошло несколько дней, а Таисию все расспрашивали про остров и старца. Она что-то рассказывала, но тот голубой, строгий и прощающий свет у камня прятала глубоко внутри себя. Как Гобсек прятал свои сокровища, она лелеяла этот свет, она нежно его касалась, перекладывала, и знала, что не позволит коснуться этого сокровища ни одному пустому, любопытному взгляду. Чтобы ей хватило этого батюшкиного света навсегда.

Чудо не произошло. Но каким-то непонятным образом дело, сфабрикованное против Таисии, вдруг стало постепенно улаживаться, смягчаться. Некоторые неприятности так уходили в сторону, что она только удивлялась, что эти неприятности могли только что происходить с ней и иметь самые болезненные последствия. Ведь еще месяц назад вокруг выборов в сельсовет шла такая подозрительная возня, что она затылком чувствовала дыхание преследователей. Теперь все вдруг отступило. По непонятно какой причине. Но никто не ездил уже по волости собирать подозрительных свидетельств, и никто не допрашивал уже людей. И разговоры про радар вдруг притихли. Появилась легкая, шальная надежда — может быть, они вообще передумали ставить этот радар. Таисия удивлялась теперь этой легкости — неужели для нее достаточно было всего одной поездки на Остров… Но каким-то непонятным образом, уже без всяких отчаянных молитв черная туча стала отходить от нее.

Глава 34

Глава 34. Таня

У Тани Синициной появился жених. Вначале дядя Коля рассказал абсолютно неправдоподобную историю о том, как где-то в Баварии на дороге к нему в машину села маленькая старушка-староверка, сухенькая по-особенному чистенькая, так что руки от бесконечного мытья с мылом приобрели какой-то особый бумажный цвет. И вот эта старушка, как в зеркале похожая на старух, которых можно встретить в любом месте Латгалии, ехала с ним в кабине машины целый день. И даже говорила она по-староверски, неподдельно выделяя букву «о», как говорят только люди, выросшие на чистом белом русском Севере, или учившиеся говорить сразу на церковно-славянском языке, словно первым словом их была молитва. Cтарушка рассказывала, как их — староверов — в конце войны привезли в заколоченных вагонах в Баварию, и как повезло ей оказаться в работницах у хозяйки, которая любила русских.

— Все русских не любили, аж ненавидели. А моя хозяйка им богатством была обязана. Еще в первую мировую войну русские казаки в их деревне забирали коней. А в обмен давали червонцы. Все соседи от русских денег отказались, не поверили. А моя немка взяла — и на этих самых настоящих русских деньгах они потом поднялись, — рассказывала старушка дяде Коле, пока они ехали по бесконечным дорогам, то останавливаясь на заправках, чтобы выпить по чашке горячего горького кофе, то оформляя комнаты в самых дешевых дорожных отелях.

— И я ведь в молодости не балованная была. Бывало, в постный день капли молока в рот не возьму. Это теперь разбаловалась. А если монетку какую хозяева бросят, обязательно найду, отдам. Это потом то они мне сказали, что специально бросали, но вера у них ко мне была бесконечная. Потом они нам с Гансом подняться помогли. Он с фронта вернулся. Но не с русского, он мне поклялся, что русских никогда не убивал.

— Да полно староверов в Германии, полно! — клялся дядя Коля Тане, прижимая руки, сложенные крестом, к груди. — И вот, Таня, я тебе там жениха нашел…

Они давно жили вместе в доме на другом берегу яснопольского озера. Дом строил дядя Коля. Он строил его капитально, в два этажа, и так долго, что когда дом был отстроен, оказалось, что по огромным комнатам и широкой каменной лестнице ходить, в общем-то, было некому. Дядя Коля остался холостяком. И там, где должна была стоять детская кроватка, шкаф с женскими платьями, стояли только серые, отштукатуренные стены. И в этот пустой гулкий дом дядя Коля пригласил жить свою мать и племянницу с сыном.

Дом шумел окнами, стучал шагами по ступенькам, скрипел дубовыми дверьми, но дядя Коля все больше недовольно хмурился. Каждые две недели он уезжал в Германию. Привозил оттуда фуры с мебелью, и однажды вечером вдруг сказал Тане, как отрубил:

— Жди, привезу тебе жениха.

— Не надо, — засмеялась она, не сомневаясь, что он так, по-домашнему шутит.

И все-таки нашел…

— Таня, знаешь, я сам уже ничего не хочу. Я свою жизнь проиграл, — теперь дядя Коля говорил с ней очень серьезно, и было видно, что он рад, оттого, что они в комнате вдвоем и его мать не слышит этих слов. — У меня в жизни никогда путной женщины не было. Я если кого встречал, я боялся в дом привезти. Перед матерью стыдно было. Ну, как при матери женщину в дом приведешь? А знаешь, какие красавицы, бывает, на дороге стоят…

Таня поняла, о каких женщинах говорит дядя Коля. И застеснялась. И немножко загордилась той чистотой, которая вдруг открылась ей в дяде Коле.

— Моя жизнь закончена. Но ты еще молодая, ты будешь счастливой, — он не обманывал, он говорил правду, Таня чувствовала, что дядя Коля действительно так считает. — И я хочу, чтобы у тебя получилась какая-то жизнь. В этом доме ее не будет. Просто потому, что ты живешь рядом с матерью, ничего не получится. Тебе надо уехать отсюда. А жених, которого я нашел, он хоть и немец, но старовер. И бизнес у него свой в Баварии.

… И вот жених сидел в ее комнате. Он деликатно не откидывался на спинку мягкого кресла, и с удивлением пересчитывал глазами полки, забитые книгами на всех стенах, так что Таня поняла — в Германии так не принято, во всяком случае, в том доме, где живет этот мужчина, и уже наверняка в той среде, где он ведет свой маленький устойчивый бизнес.

Но не было в нем напряжения, какое должно быть у человека, попавшего в чужой дом. Он вошел в их дом мягкой, вкрадчивой походкой, и движения его были мягкими и вольными. Да, что-то было в его лице, в его прическе немецкое. Но еще раньше Таня заметила его глаза. А глаза такие бывают только в Латгалии. Где поляк перемешался с литовцами, с латышами, со старообрядцами. И глаза от этого такие круглые, такие прозрачные. Они такие любопытные, они такие удивленные, они такие наглые, охальные глаза. Таня знает, что эти глаза можно встретить на любой стороне улицы в любой деревне. И в какой двор ты не заглянешь — ты увидишь вот эти глаза. Удивительно… Он чистеньким приехал с берега Дуная, он сидел в этой клетчатой рубашке, и в этой одежде, которая казалась какой-то странной, европейской — к какой здесь еще никто не мог привыкнуть. Но глаза — эти наглые латгальские глаза — смотрели на нее и они кружили ей голову.

И Таня чувствовала, что с этими глазами ей будет весело жить — в самой скучной Германии, в самом скучном доме с самыми банальными гномиками и с непонятно какими правилами. Она понимала, что в этих глазах — там будут и приключения, и радость, и какие-то неожиданности, там будет очень весело и здорово. И это что-то такое будет, что ей — всей такой правильной, трудолюбивой, серьезной, которая ни шагу в сторону — ей будет очень здорово с человеком с такими латгальскими глазами…

Таня знала сама про себя, что только в творчестве она безумно свободна, а в жизни — она вся в правилах, она вся зажата по этим правилам, сантиметра нельзя отступить. Это там, в творчестве ей позволено все, там у нее музыка гремит, если бы кто-то знал, что у нее даже информация начинается с какой-то музыкальной фразы, и она может ее вот так отстучать, спеть. Если бы она кому-то это сказала — тот бы решил, что она сошла с ума. В творчестве, она считала, что может все, но в жизни, в жизни Таня должна была нести эти правила, которые то ли она на себя положила, то ли кто-то положил на ее прабабку — когда все это легло? — но эти правила она несла, она не могла отступить от них ни на йоту, никогда. Она знала, что женщина должна быть такой. И если уж так получилось, что муж ее бросил с ребенком, то она должна жить вот так — чисто, прямо. Она даже представить не могла, что кто-то может быть, если бы дядя не привез этого нахального немца с латгальскими глазами.

И эти глаза нахальные теперь разрушали все те рамки, которые были очерчены Таниными прабабками триста лет назад.

У самой Тани глаза были такие теплые, коричневые, как будто нарисованные охрой. И они были очерчены такими строгими черными ресницами. И от черноты эти ресницы делали их какими-то скорбными, аскетичными, способными отказаться от всего.

И немец увидел ее глаза — строгие, теплые, как будто нарисованные. Такие строгие, как он, наверное, видел на иконах, которые еще его бабка в войну вывезла из Латгалии. Он увидел очень много у нее книг, и сказал что-то об этом. Она, может быть, не была красавицей, как он ожидал. Но когда он увидел ее глаза — строгие, очерченные черными ресницами, он как будто встретился с тем миром, когда в Баварии его русская бабушка стояла перед иконами, молилась, что-то шептала. Как будто он увидел этот мир. И может быть, много насмешливого, циничного, вольного пролетело бы сейчас в его голове, но эти глаза посмотрели на него и сказали ему — «нельзя».

И они смотрели друг на друга…..

Дядя Коля привез Тане жениха. Чего в жизни вообще не бывало. Даже и сто лет назад уже так не сватались, не женились, как он это предлагал. Но этот немец из Баварии сидел в Таниной комнате, и глаза его смеялись. Ему нравилось и все это приключение, где он едет в какую-то деревню жениться на русской женщине, которой никогда не видел. И удивительно, что из всего этого сумасшествия, помешенного то ли на театре, то ли неизвестно на чем, вдруг рождалось что-то настоящее, что-то очень сильное и глубокое.

Первого октября решили сыграть свадьбу. Таня рассказала об этом Таисии Извековой, и Таисия веселой и беззаботной частичкой души радовалась, что ей удалось посидеть на краешке чужого счастья. Она тоже знала про эти глаза, про эти случайные взгляды, когда абсолютно ничего не сказано, а сказано, оказывается, все, и даже страшно до самых ступеней ног, как много вдруг выдано несказанного. И она тоже хотела бы рассказать Тане свою историю, только почему-то чувствовала, что не найдется у нее таких слов. И не надо, чтобы ее хоть какая-то старая, давно забытая радость хоть немного пригасила Танину.

— Я за ним ухаживала. Я о нем заботилась. Готовила ему есть. И ему понравилась, — они с Таней вдруг услышали голос Акилины. Акилина была в другой комнате, хотя дверь была распахнута, им и в голову не могло прийти, что она вслушивается в их разговор. И сейчас не верилось, что там, за стеной Акилина говорит эти откровенные слова. Может быть, потому, что они не видят ее лица.

Они и сейчас не видели ее лица, и даже голос Акилины оказался им сейчас каким-то другим, почти не узнаваемым. Но этот голос продолжал говорить с таким упорством, что было ясно, Акилине очень важно до конца рассказать свою историю.

— И я ему понравилась, — повторила она тем самым чужим голосом. — И он за мной очень красиво ухаживал.

— Это был папа? — радостно спросила Таисия. И сама удивилась, как так могло быть, она о нем заботилась, кормила, и только тогда ему понравилась? Что за бред? Акилина что-то путает… И этот разговор и голос матери ей все равно казался странным.

— Нет, это был другой мальчик. Я его очень любила. Он был у нас в работниках. А когда я уже замуж вышла и переехала в имение к Извековым, он продолжал мне писать. Он далеко уехал, но письма шли и шли. А последнее письмо я получила в конце войны, его немцы погнали окопы рыть. Он не хотел, он ни в чем не был виноват. Но его за это погнали в лагерь, в Сибирь. И оттуда он мне последнее письмо написал. Он написал, что не выживет. И больше писем не было.

Она была очень короткая — эта Акилинина история. Она уложилась в несколько предложений, очень простых которые прозвучали из-за стены в другой комнате. И Таня с Таисией не видели ее лица. А голос ее был чужой и отстраненный. Но Таисия никогда не слышала про этого мальчика, который был у них в работниках, а потом погиб в лагере. И она поняла, что это было что-то для Акилины очень важное. Что она всегда жила этим и никогда не говорила об этом.

Такая маленькая бесхитростная история вдруг еще сильнее разделила Таисию и Акилину. Потому что, оказывается, была тайна, которая скрывалась от Таисии долгие годы, можно сказать, всю жизнь. А сколько еще было таких тайн. Сколько еще было таких умалчиваний. И недоверие, и какая-то теплота вдруг разом поселились в их доме, потому что такие истории как тонкие стрелы пронзали жизнь каждой, но еще больше разъединяли их между собой.

От Дины остались теперь только телефонные звонки. Месяц назад она уехала в монастырь. Уехала, как всегда, в Эстонию, взяв с собой только маленький рюкзачок, плотно набитый вещами. Таисия смеялась, обнаружив, что Дина набрала с собой ставшие последним веянием моды целлофановые пакетики с орехами и сушеными фруктами-ассорти.

— Сама себе придумала пост. Не выдержит. Будет бегать по кафе и есть булочки.

И вот первый звонок. Дина не спешит, не торопится. Она убедительно объясняет, что решила остаться.

— Насколько? — сердито, как учительница младших классов, требует от нее Таисия.

— Навсегда, — отвечает Дина.

Она не шутит. Но не чувствует никакой вины. И не собирается смягчать боль. И снова звонок. И какие-то мелочные рассуждения, но о главном — все тот же ответ:

— Нет, возвращаться не буду.

Дины нет. Ее нельзя уговорить. Ее нельзя даже вытрясти как грушу, чтобы она не твердила эти страшные режущие сердце вещи. Но рядом остаются только они — Таисия и Акилина. И в страхе и в бессилии они бросаются друг на друга.

— Что ты за мать, если от тебя ребенок ушел? Холодная, недобрая…

— А ты? Ты стояла и смотрела, как убивают твоего ребенка…

— Не надо. Не говори, — уговаривает себя Таисия, потому что эти слова еще не сказаны, они еще только занесены для удара, и она видит, как эти еще не сказанные слова летят метким дротиком в сердце матери. — Остановись! - говорит она себе. Изо всех сил держит себя, но слова уже звучат, и тогда Таисия на секунду выходит из этой сцены и даже комнаты и она видит, как неумолимо, потоками воздуха подхватываются эти слова, она знает, что начала первая, знает, что виновата, и понимает, что ответ Акилины уже не остановить. Они живут вместе уже давно. Если все накопленное сказать, то прощения им уже нет.

— Ты никого не можешь любить, — кричит Акилина, — Бог тебе послал такого человека. Доброго, великодушного. Запомни: никогда ни один мужчина в мире не будет смотреть на тебя так, как он. Ты никогда больше ни у кого не найдешь такой верности и заботы! Это последняя любовь, которая вообще могла быть в твоей жизни. А тебе он не нужен. Тебе только надо, чтобы он тебе помогал в твоих тщеславных делишках… А дела твои кончатся, и ты снова пройдешь мимо. Это сердце у тебя такое ледяное. С таким ты и родилась…

«И так каждый раз, - говорит себе Таисия. – Ведь я все это могла удержать». До пустоты, до звона она обессилена тем злом, которая сама нанесла матери, и которое в ответ нанесла ей мать. Все разрушено вдребезги. Даже то маленькое сочувствие, которое давали они друг другу среди огромного недоверия, даже оно — исчезло. Кругом голые скалы и холодный ветер. И нет ничего кроме смерти и льда.

— Я все это наделала, — понимает Таисия. И со страхом чувствует, как рушится тот договор, который заключила она на Острове. Как отпускает ее Рука, которая только что крепко держала ее за кончики пальцев.

— Все кончено. Я нарушила что-то самое главное этим словом. И так у меня было уже много раз.

Она не чувствует больше защиты. Она ждет беды.

Глава 35. Смерть Артура

Глава 35. Смерть Артура

Вот уже час Артур лежал на каталке где-то там, невидимый, за белой дверью врачебного кабинета. Таисия не знала, подошел там кто-то к нему, или он все лежит один, уступая очередь непонятно откуда взявшимся людям, которые тоже лежали на каталках под белыми простынями, и которых — одного за другим — ввозили в эту же безразмерную белую дверь с табличкой «Приемное отделение». Как будто весь город сегодня сорвался со строительных лесов, попал под автобусы, да и просто насмерть перепился в заросших кустах городского парка. И теперь весь этот драчливый, пьяный город толпился в узких дверях, чтобы не дать возможности врачам спасти Артура.

Как бы ни хотели люди, лежащие на каталках под белыми простынями, скрыть свою жизнь, но их выдавали руки, ноги, выглядывающие из-под белой ткани. Ноги были босые, страшные, черная грязь въелась в кожную болезнь, а на руках прямо к пальцам спускались кровоподтеки. Удивительно, но, окончательно поняв, что перед ней городские бомжи, Таисия успокоилась. Теперь она радовалась, когда сестричка бегала вокруг каталок с системой, потому что, оказывается, сейчас Таисии было очень важно знать — что произошло с больницей за это время? Рухнула ли больница в тот страшный, жестокий мир, в который уже погружался весь город и вся страна? Но эти белые простыни на грязных телах, эти изуродованные руки, на которые сейчас ставилась капельница, давали надежду, что градус человечности, там, за белой дверью приемного покоя, был еще по-прежнему высок. А значит и Артуру, ее Артуру там помогут.

Старик-санитар подтолкнул тележку с очередным порезанным в драке бомжем чуть ли не к глазам Таисии. А сам устало сел рядом с ней на старинную каменную скамью.

— Вот так их и вожу,— словно отвечая на мысли Таисии, разоткровенничался старик. — Они ж тоже люди. А когда их выписывают из больницы, их тоже куда-то вести надо. У меня старенький автобус есть. Сажаю его как барина, и спрашиваю: «Ну, куда?» А он говорит мне: «Вези к переезду!» Там в старом сельпо бомжи живут. Уже пять лет. Полиция сказала, чтоб новых к себе не брали, а эти пусть живут, их никто не трогает.

Счастливый человек — больничный санитар. И это счастье волнами заполняет лифт, когда он везет тележку с больным в операционную. Никого кроме этого санитара у больного сейчас нет. Он раздет, раздавлен и санитар — это единственная живая нить, которая держит его с миром и на которую он надеется. И быть такой нитью — это огромное счастье. Поэтому, несмотря на тяжелые черные туфли, на синий халат и шапочку, к концу смены у санитара остается только душа. И у Таисии сейчас ничего не было кроме души. В обычное время они бы прошли по коридору с этим санитаром мимо друг друга и аккуратно, как два чужеродных тела, отклонились бы от центра. Но сейчас на каменной скамье сидели две души и эти души заплакали и обнялись.

— Что же вы здесь сидите? — из белой двери вышла дежурная врач, сибирячка с глазами, зауженными зелеными тенями. — Гринберга давно уже отвезли в интенсивную терапию. Поднимайтесь в кардиологическое. На пятый этаж, — она положила руку на плечо Таисии, как будто сказала: «Я с тобой, все будет хорошо».

Как легко все складывалось сейчас. Поднимаясь в лифте, Таисия почти наслаждалась этой легкостью. Ничего плохого не будет. Она чувствовала — они выйдут из этой беды. Ну, так, как будто шли по полю, споткнулись о неизвестно откуда выросший порог, снова взялись за руки и пошли дальше.

Ей продолжало везти — она попала в тот единственный час в сутки, когда в реанимацию к сердечникам пускают родственников. На огромных табличках мелом торопливо набросан возраст свежих инфарктников – 82 года, 78. И вдруг неожиданно — Артур Гринберг, 50.

«Ну вот, это тоже как сигнал — он молодой, мы выживем».

Ей надо было передать эту легкость Артуру. И она, еще устраиваясь на стуле, обрушила на него этот теплый поток надежды:

— Все будет хорошо…

Он даже не улыбнулся. Он смотрел через ее плечо на зеленое специально загороженное поле, откуда улетали вертолеты с больными в Ригу. Сейчас вертолетов на поле не было, но дул ветер, волновалась трава, и казалось, что сейчас на поле начнет происходить что-то очень важное. То есть не что-то, а конкретно — будут спасать человека. Во всяком случае, так представлялось Артуру, потому что только это сейчас ему казалось важным.

Таисия достала откуда-то из сумочки крошечную бумажную иконку. И нерешительно поставила ее на тумбочку. Артур увидел, но промолчал. Он не мог изменить тяжелой нити мысли, которая вытаскивалась из болезни, которая тянулась из больного тела. И только в этих узких, больных рамках он мог говорить с Таисией. А мысли почему-то цеплялись за вертолетную площадку. Может, и его оттуда поднимут в небо и отвезут в Ригу, а там — спасут.

— Помолись, — мягко попросила его Таисия.

— И будет чудо, — шепотом улыбнулся Артур. — Я тоже верю в чудеса. Со мной они тоже случаются. Мы с другом Колей летали вместе в Крыму. Как будто повезло нам тогда. Досталась такая тихая, зимняя командировка. Летели в Николаев. Но бензина не хватало. Где-то на шестьдесят километров. И нам пришлось лететь в Очаков, на запасной аэродром. Место незнакомое. Сплошной снег. Огромными такими хлопьями. Мы ничего не видели. Спускаемся ниже, ниже. И вдруг земля на расстоянии тридцати метров. Мы так и проскользнули тогда над полосой. Все, топливо кончается. У нас последний шанс — а снег еще больше. И мы совсем ничего не видим — ни вокруг себя, ни внизу. И все-таки пошли на последний круг. Даже не говорим ничего друг другу. А просто оба понимаем, что это конец. И мы уже почти прошли мимо полосы, как вдруг совсем чуть-чуть что-то подрулили, поправили, и представляешь — попали прямо на полосу. Не разбились. Не погибли. Даже не слетели с этой полосы. Вот такая вещь с нами произошла. Совершенно не объяснимая… И знаешь, мне иногда снится тот день, как мы с Колей в этом сплошном снегу садимся на невидимую полосу. И сердцу так страшно. Потому что никогда не знаешь — сядем мы на этот раз или нет…

Сейчас Таисия во всем видела счастливую цепочку. И эти бомжы на каталках, которым ставили капельницы, и то, что она попала в единственный приемный час в реанимацию, и маленькая икона Николая Чудотворца, которую она успела положить на тумбочку, и этот сон Артура. Иногда бывает, смерть пройдет рядом, но только прошелестит крылом, даже не заденет, только воздухом обожжет немножко.

«Обойдется…» — чувствовала она, нажимая кнопку лифта. Но кабинка, дернувшись, пошла не вниз, а наверх. На секунду электрические двери открылись. И она вдруг увидела перед собой кухню — старые какие-то кастрюли, там никого уже не было, но оставался еще этот запах, который, наверное, никак нельзя было вымыть. Таисия потянулась к кнопке, но лифт уже не слушался. Двери захлопнулись, лифт снова поднялся наверх. Снова толчок — двери открылись. И вдруг она увидела какую-то темную, совсем небольничную комнату-коридор, которой не должно было бы здесь быть. И в этой комнате стояло несколько мужчин. На них не было халатов, и от них шла какая-то страшная тревога. Когда двери открылись, мужчины как бы двинулись к ней. Но дверцы также самопроизвольно соединились, и лифт поехал вниз. Таисия испугалась. Ей показалось, что это как будто связано с Артуром и надо было бы бежать назад, в реанимационное отделение и там стоять у его кровати. И когда она уже проходила через большие двери больницы, все внутри у нее тревожно сопротивлялось — вернись!

«Какие глупости», — говорила она себе. Но не было уже ни надежды, ни легкости, ни ощущения случайности того, что произошло с Артуром. А была только одна твердая убежденность — нельзя уходить. Надо вернуться, даже если это покажется кому-то глупым, даже неприличным. Она чувствовала, что сейчас должна была быть у его кровати. С каждым шагом она удалялась от больницы, но тревога тащила ее назад. И Таисия ведь знала, что тревога всегда права…

Больное отчаяние вернулось к Артуру после ухода Таисии. Он не мог уже стройно думать, не мог вобрать глазами все летное поле, откуда поднимались в Ригу больничные вертолеты. И тогда не человека на иконе, а того, кто был там, за окном, еще выше, в Небе, над летным полем, над деревьями он не словами, а всем больным телом попросил — «Помоги!»

Медсестра уже третий раз меняла ему капельницу. Он чувствовал каждое ее движение по шороху невидимого крахмального халата и почти стерильного несуществующего запаха особой чистоты. Теперь Артур все сильнее чувствовал, как сжимается манжета на руке. Может, и раньше это было больно, но та, другая боль, наверное, была еще сильнее. Когда на экране над его головой проступали новые цифры свежевыжатого давления, женщина-врач приподнималась со стула и внимательно смотрела на экран, а потом — на лицо Артура. «Именно в таком порядке», – отмечал он. На экран — очень внимательно, а на его лицо — так, небрежно. Теперь ему стало интересно, как живет эта комната, в которой он очутился. Каждая мелочь казалась ему огромной, важной, значительной, как это бывает только в детстве. Он как будто заново открывал мир. Вот у женщины-врача зеленые как у рыси глаза. Он окрестил ее для себя «сибирячкой». Четыре кровати деликатно разделены ширмочками, но поверх ширмочек прекрасно все прослушивается и даже просматривается.

У кровати на противоположенной стороне созревал скандал. Он созревал, наверное, уже с утра, но только сейчас Артур стал в состоянии его расслышать.

— Что вы меня срамите? Мне девяносто лет, — кричал старик на противоположенной кровати. И меловая табличка, которую хорошо видел Артур, подтверждала — да, Макар Балабанов, 85.

Самого старика он не видел, не видел даже склонившихся над ним врачей. Но угадывал их по голосам.

— Дедушка, у вас же инфаркт, вы до туалета не дойдете, — как будто убаюкивала старика «сибирячка», для нее старик — свой.

— Да неужто вы не понимаете, я фронтовик, я красный партизан, всю войну прошел, я не могу в кровати по нужде ходить, позориться, — голос старика почти плачущий.

— Вам не надо в кровать, на вас памперс. Здесь на всех памперсы, — педалируя слово «памперс», подчеркивает свою цивилизованность накрахмаленная медсестра. Для нее фронтовик — это что-то неприятное, неприличное, даже опасное. Она готова высмеять дикость этого русского старика и ждет поддержки. Но поддержки нет. Не так все просто в этом маленьком медицинском коллективе.

— Понимаете, вы можете умереть в туалете, — это незнакомый для Артура голос. Но он догадывается — к скандалисту вызвали заведующую отделением. И она мнется. Одна ее латышская половина требует жестоко пресечь старого безобразника. И ей, этой латышской половине она обязана своей новой должностью, цветами в вазах, конвертами и коробками конфет. Но другая — еврейская половина — помнит Риебини, откуда ее дед убегал на телеге, а сзади его прикрывали такие вот русские солдаты, и получается, этому старику она обязана жизнью. Сейчас эта совесть мешает ей работать, ей неловко, ей неприятно.

— Да, пусть я умру в туалете! — старик почти кричит. Но этот крик идет от самой души. Он такой искренний. Почти исповедальный.

— Знаете, нам было бы лучше, чтобы вы умерли на кровати, — по ледяному останавливает его заведующая отделением. И тут же стыдится своих слов. И как простая нянечка шепчет: «Дедушка, не хочешь писать в памперс — принесем уточку».

Геополитический треугольник еще долго звенит, шепчет, кричит за маленькой ширмой. Но в конце концов из коридора привозят инвалидную коляску и Артур видит, как мимо него в кресле почти торжественно везут старика со вздыбленными седыми волосами, с голыми ногами, в памперсе и белой рубашке по пояс. Его взгляд торжественен, руки крепко сжимают поручни. И кажется, что над головой его невидимо реет красный флаг. Тот самый, под которым он ходил в атаку.

Четверо мужчин, привязанные к электронным таблоидам, с еще не определившимся диагнозом, живые или мертвые, молчали. Через десять томительных минут старика повезли обратно. Руки его уже бессильно свисали между голых посиневших колен. Но голову он упорно откидывал на спинку кресла. «Живой…» — обрадовался Артур.

А ведь казалось, в этой комнате невозможно оставаться солдатом, что там, солдатом, даже мужчиной… Когда твое тело опутано сетью проводов, когда тебя бесконечно колют уколами, как тряпичную куклу на практике в медучилище, когда твое тело переворачивают женщины с брезгливостью — а ведь иначе не может быть — меняя личное белье, разве можешь сказать, кто ты? Если у тебя уже нет права даже на свое тело… Но это неправда, это отговорка. Вот сказал старик — умру и не опозорюсь. Пятьдесят лет после войны прошло, а он фронтовик, а он — солдат. И Артур почувствовал, как вдруг собрались не только мысли, но и клетки его тела. Кто ты, Артур Гринберг? — спросили бы сейчас его. Солдат — не задумываясь, ответил бы он. Теперь он уже представлял не то, как его повезут в вертолете, он видел себя за штурвалом. Он уже видел эту будущую посадочную полосу.

Складки незнакомого халата прошуршали за его спиной. Он хотел обернуться, но не мог. Но эти складки и едва различимый незнакомый запах были непохожи на стерильные движения накрахмаленной медсестры. Кто-то незнакомый поменял лекарство в его капельнице. Это было мутное, тяжелое лекарство. И он ушел в сон. В тот самый снежный сон, когда они с Колькой заходили на второй круг. Но земли не было. Был только один снег. И они опускались в этот снег все глубже и глубже.

Белый снег накрыл крылья, фюзеляж, он просыпался сквозь герметически закрытые стекла, он залеплял Артуру глаза и рот, а когда он попытался кричать, белый поток забил ему горло. И уже не пытаясь кричать, он просто хотел вздохнуть, но вздоха уже не получилось. Белый снег проник в его грудь, он держал его плечи, он не давал ему распрямиться. Ни то, что большого вздоха, но маленьких, коротеньких доз дыхания больше не получалось. И он смирился с этим.

Он был бесконечным – этот белый снег, в который навсегда ушел Артур в ночь на двадцать восьмое августа.

Глава 36. Допрос

Глава 36. Допрос

— Заходите, — на столе у следователя стояла печатная машинка. Это было дико, потому что во всех кабинетах и тем более в этом угловом доме давно уже работали на компьютерах. Машинка была черная, отлакированная, и казалось, даже не краской, а тонкими изощренными подушечками пальцев. Десятилетиями пальцы с изощренной злобой полировали эти клавиши. То, что это было зло, у Таисии не вызывало никаких сомнений.

В двух мирах жила она в этот день. Одна Таисия ехала сейчас по пустой утренней дороге среди курземских сосен, куда отвозили гроб с телом Артура. И эта Таисия в Курземе собиралась как сжатая пружина и просила Бога не переплакаться, не расползтись никчемной лужей, а проводить любимого человека собранно и, может быть, даже радостно. А вторая Таисия, не сознавая до конца, что за повестку с вызовом в прокуратуру она держит в руке, сидела в чужом кабинете, и болезненно четко отмечала каждую мелочь, как бывает только при очень большом напряжении.

— Я только хотела Вас спросить, — следователь уже что-то начинала отбивать на машинке, эта машинка уже была как будто часть ее самой, она сливалась с этой машинкой как кентавр. — Встречались ли Вы с Савелием Михайловым 15-го марта?

Все было ясно Таисии в этой женщине и в этой комнате. Даже сумка, которая стояла на краю стола и из которой торчали батон хлеба, копченая колбаса и горлышко от бутылки шампанского. Она очень торопилась, эта женщина. Потому что надо было накрывать стол, и звать коллег на день рождения. Она торопилась и поэтому чуть-чуть придавливала Таисию. И хотя губы ее правильно улыбались, глаза ее сердились и чуть-чуть уже эту Таисию ненавидели. И еще был в ней какой-то кураж, так забавно ей казалось, как орешек, раскусить простенькую, но очень скандальную предвыборную историю.

— Вы не отказываетесь, что вручили господину Михайлову сто лат? — как десятиклассница, вдруг легко щелкнувшая математическую задачу, следовательница на секунду восторженно затаила дыхание. Может быть, она и не любила свою работу, но она любила ловушки.

Это было так просто. Только не в этот день. Потому что машина, петляя между сосен, уже подвозила Артура к морю. Земля еси, и в землю отыдеши… Он возвращался к серому морскому песку, и Таисия вдруг испугалась, что на дне ямы, которая уже выкопана, могла проступить вода, море уже проглотило дом Артура, оно могла вот так, хитро под землей забрать его тело. И Таисия испугалась.

Она испугалась. И женщина — следователь с легким, но радостным удовольствием поймала этот испуг.

— Значит, Вы вручили Михайлову сто лат…- она с веселым любопытством посмотрела на Таисию поверх клавиш своей отполированной печатной машинки. И металлические буквы, каждая отдельно и важно поднимаясь на своей ножке, торжественно отпечатали — «100 ЛАТ».

— Я дала ему деньги как помощь, — рассердилась Таисия. Теперь она, злая и разъяренная, крепко собранна из двух частей, находилась здесь в кабинете. Ей была омерзительна игра, которую вела сейчас с ней эта женщина.

— А я не спрашивала, зачем, — следователь уже не скрывала своего неприязненного к ней отношения. — Мы говорим о том, что Вы дали Михайлову сто лат. Дали или нет?

— Да… — вместе с этим «да» у Таисии опустилось сердце.

— Вот видите… — и женщина припечатала на листе еще какую-то строчку. Она не плела паутину, она выстукивала ее торопливыми пальцами по клавишам.

Если бы разговор их был настоящий, она сказала бы: «Таисия, я хочу тебя погубить», и улыбнулась бы своей радостной улыбкой, потому что это очень радостно. «Не надо», — просила бы ее Таисия. Она и сейчас просила — не надо…

Дверь кабинета открылась. Все просто — в соседних кабинетах ждали, когда накроют праздничный стол и смеялись, и торопили, и кому-то, может быть, было немножечко любопытно посмотреть на Таисию Извекову — дело было новое, неизведанное и никто не знал, обойдется у нее или, может быть, даже посадят ее на несколько лет.

Таисия чувствовала подлость, но не угрозу. Из сумки на столе по-прежнему торчали шампанское с колбасой, а там уже лежал кусок сыра, завернутый в полиэтилен, коробка ассорти, и какое-то веселие уже заселялось в углах этой комнаты. Таисия чувствовала дыхание охотничьей собаки, загонявшей ее в нору, и понимала, что не будет у этой охотницы счастья, и не только из-за нее, сейчас, а может быть, по жизни, вообще.

Теперь Таисия снова уходила в Курземе. Мокрый морской песок падал на деревянную крышку гроба. Он свистел как меч, рассекая воздух. И он был серый, холодный, но очень чистый — этот морской песок. В какой-то точке Артур вернулся сейчас в свой дом, засыпанный песком и залитый морем. Может быть, теперь он поднимался по детским ступеням, ступал по старым половицам, он открывал окна, и в них заплывали рыбы.

— Вы просили Савелия Михайлова проголосовать за Вас на выборах председателя сельсовета?

— Нет, — покачала головой Таисия. — Правда, нет. Я вообще не хотела быть больше председателем волости. Я просто дала ему деньги, потому что так сложились обстоятельства, и это правда.

— А может быть, Вам все-таки как раз не хватало одного голоса? — следователь снова правильно улыбалась. И как заблудившегося ребенка чуть-чуть подталкивая Таисию в нужном направлении.

— Зачем? — рассмеялась Таисия. — Вы с ума сошли, зачем?

…Артур приходил к ней вчера вечером. Она еще не спала, поэтому это не мог быть сон. Он пришел, как холодное облако и она узнала его, не слыша голоса и не различая ни одной черты. Он попросил раздать за него милостыню бедным.

— Как я это сделаю? Скажу каждому, что он должен молиться за Артура Гринберга? Но это невозможно… — она вжалась в стену, чтобы это облако не коснулось ее. Чтобы этот холод исчез из ее комнаты. Ушел туда, где ему положено быть… А ведь она так любила его… Но он пришел, и они не договорились…

Наверное, стол на поминках уже накрыли длинной белой скатертью. Наверное, поставили много стаканов для вина. А вина не надо. Надо варить специальную рисовую кашу. Только она, Таисия, не знает, как. Похоронила мужа, но не научилась. Сколько всего странного и страшного в похоронах. И эта каша с ягодками изюма, и кисель, и эта черная ткань на зеркалах… И этот страшный холод ночью, в день смерти любимого человека, когда он сжатой мыслью требует от тебя отдать за него милостыню бедным, а ты пугаешься, и не знаешь, как это сделать, и испугом отгоняешь от себя этого невидимого, холодного, опасного — а ведь еще несколько часов назад столь любимого человека. И знаешь, что еще три дня он будет вот так, невидимый, неузнаваемый и чужой, ходить по земле.

— Чего Вы боитесь? Это всего лишь наша первая беседа, — следовательница протянула Таисии листок. — Подпишите. На каждой странице, пожалуйста.

Таисия не может собрать в одну мысль все, что написано на этих листах. Наверное, она смогла бы, если бы сидела сейчас в этом кабинете. Но невозможно собраться, когда лучшая часть твоего я все время уходит в Курземе, и его не вернуть, потому что там оно живет уже своей жизнью. Здесь, в кабинете Таисии совсем мало. Она здесь жалкая и слабая. И поэтому испуганно и безропотно подписывает каждый листок.

И вот она снова на этом лютеранском кладбище. Но теперь она это кладбище увидела совсем по-другому. Она не искала своих православных крестов и не пыталась что-то подогнать под свою веру. Потому что «любовь своего не ищет. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, Не радуется неправде, а сорадуется истине; Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не престает…»

В этот день по лютеранской традиции на кладбище был «день свечей». Здесь не собирались, как собираются в Латгалии на Троицу — с обязательными шумными поминовениями, когда съезжается вся родня. Но у маленького поселка на берегу моря у каждой могилы стояли люди, и в руках они держали свечи.

Таисия вспомнила, что в монастырях день и ночь, не прерываясь ни на минуту, инокини читают Неусыпаемый Псалтырь. И не прерываясь ни на минуту изо дня в день, из года в год, десятилетиями повторяются имена умерших людей. Одна монахиня ей рассказывала, что однажды она осудила одну сестру, которая, как ей показалось, дремала над Неусыпаемой Псалтырью. И в какой-то момент ей показалось бессмысленным это бесконечное повторение имен. Но в ту же ночь она увидела сон — как она читает Псалтырь, и к храму слетаются души, и какую радость испытывают они, услышав свои имена, и как плачут, если их имена не произносят.

Таисия внимательно посмотрела вокруг. И столько светлых мыслей поднималось к Небу, и столько любви и памяти об умерших изливалось в этом морозном осеннем воздухе, что Таисия поняла — не может быть, чтобы сейчас среди этих людей, среди этих могил не был Господь. Как будто невидимая торжественная Литургия служится сейчас на этом кладбище. И впервые за это время она успокоилась — она почувствовала, что там у души Артура тоже есть свой суд, свое прощение и свой покой…

От мраморных надгробий аккуратным кругом рассыпалась морская галька.

— Знаешь, — повернулась Таисия к маме. — Вот уж чего лишилась Россия, потеряв латышей, так это хороших дизайнеров. Лучше дизайнеров в Советском Союзе не было.

Они прошли еще немного вперед, по узкой дороге, остановились у памятного камня, на котором было выбито — «Всем жителям города, погибшим на чужбине». От этих слов сжималось сердце. И самое трогательное — что у подножия памятника лежало несколько букетов живых цветов.

— А еще латыши пригодились бы сейчас в Счетной палате, — продолжила Таисия интересную для нее тему. — Знаешь, раньше Комиссию партийного контроля всегда возглавляли только латыши — их нельзя было подкупить. Они же честные и порядочные до невозможности — почти как староверы…

Они прошли еще несколько шагов по дороге, и Акилина вдруг возмутилась:

— Ну да, они тихие. И себе на уме. Тихие, тихие — а потом придут — и убьют...

И подумала — хорошо, что тогда, во время расстрела она заломила кустик. По крайней мере, она хоть примерно знает место, где лежит ее семья. Но таких вот могил, как на этом кладбище у нее никогда не было, нет, и не будет…

— Мама, ты лучше иди в дом, — Таисия показала рукой на уездный вокзал смотрителя маяка. Там, у калитки стояла сестра Артура в черном платке и махала им рукой.

— Ну, как же я без тебя пойду? — растерялась Акилина.

— Мама, я только дойду до маяка и тоже вернусь.

Ветер не уходил. Теперь он пробирался в каждую складочку одежды. И казалось, что не только жить, но и дышать невозможно на этой холодной земле. Но Таисия упорно шла по мокрому песку — ветер впивался иголками в лицо, руки, но при этом каким-то непонятным образом он отводил боль от сердца.

Той же дорогой, что когда-то с Артуром, она пошла по берегу моря. И Таисия сразу поняла, какой это было ошибкой. Ничего не осталось в этом мире от тех ласковых прикосновений сентябрьского солнца, от того невесомого ожидания счастья. Море не просто приблизилось к дюнам. Холодное, осеннее, злое, оно словно какими-то невидимыми подземными путями прокралось под песок, и он тоже стал грязно-свинцовым и холодным, как вода. Но этого было мало. И холодный ветер с циничным посвистом подталкивал волны к новым атакам, а тучи от горизонта наклонялись над берегом все ниже, так что не оставалось надежды. Никакого отступления моря, никаких лучей, ничего не будет… Будет только хуже, потому что в след за серыми льдинками, которые через пару месяцев заскользят в воде, придут белые айсберги, и выстроится от самых дюн многокилометровая белая даль ненадежной и смертельно опасной белой дорогой. И будет под прозрачным льдом предательски блестеть вода. А потом эти ледяные ловушки спрячутся под снежной пургой. И берег станет белым безмолвием. На долгие месяцы, до первых лучей солнца, до сумасшедшей весенней путины. Когда чайки, которые сейчас носятся с сумасшедшими криками безнадежности над холодным, свинцовым морем, превратятся в ленивых бройлеров, и будут бродить по солнечному песку, оставляя следы своих лапок.

Так происходит здесь уже тысячи лет. Но Артур не увидит этого больше никогда.

Глава 37. В Америке

Глава 37. В Америке

Это была не исповедь. Денис вообще не смог говорить бы об этом на исповеди. Не смог бы найти нужных слов. Не смог сформулировать. Поэтому он говорил себе: «Потом, потом…» И теперь он просто рассказывал все отцу Алексию. Он не просил совета или прощения. Он просто выговаривался.

Еще весной к нему на автобусной остановке подошел незнакомый мужчина в сером картузе. Как будто незнакомый, но так похожий на обычных мужчин, которых можно встретить на улицах Ружены, что Денису даже показалось, что они когда-то виделись. И он отошел в сторону с этим знакомым-незнакомым человеком, где состоялся их первый разговор.

— Ты помнишь своего друга в Лиепае? Ну, ту коммуну, к которой он пристроился? Ведь ты там его навещал? Неужели не догадывался, какими делами они там занимаются…Так я тебе расскажу. Там уже уголовное дело заведено, — этот человек как будто ни на секунду не покидавший пыльные тротуары Ружены, знал о морском гарнизоне все. Как будто жил там, за стеной в пятиэтажном доме с выбитыми стеклами. Как будто слышал каждое слово и теперь угрожал.

Он рассказывал Денису страшные вещи, о которых он, может быть, мог бы догадываться, но даже мысли не допускал в своем почти детском сердце. Сейчас они с этим человеком как будто оказались в особом коридоре, отдельным от всего мира. Как будто за спиной Дениса стояла бесконечная бетонная стена. И он распластался на ней спиной. А человека, который беспомощно прижат к стене, бить нельзя. Но у этого мужчины в картузе не было совести, в нем вообще не было ничего, что могло бы как фильтр остановить зло. И зло свободно шло через его тело огромным оттоком. Таким страшным, что на выходе этот поток усмехался и превращался в маленькую, грязную насмешку. Этот человек не боялся суда, он не верил в то, что этот суд над ним когда-нибудь будет. И теперь, когда Денис в какие-то секунды видел их разговор со стороны, он удивлялся неверию этого человека. Но неверие его было таким абсолютным, что Денис перед ним немел. Он не мог впускать в себя грязные мысли этого человека. Он не мог их даже слышать. Он просто вышел из этой ситуации. Он как бы отошел на несколько шагов от темы и от скамейки, где они разговаривали. Первый раз он вышел из своей физической оболочки, потому что боль находиться в ней была невыносимой. Он поберег, пожалел себя. И отошел в сторону. И теперь в этом разговоре их было как будто трое — неверящий в Суд человек в картузе, тело Дениса, похожее на макет, и сам Денис — он стоял как онемевшая статуя на другой стороне дорожки парка, и, не допуская этой грязи до своих рук и ног, и даже мыслей просто удивлялся этому человеку.

— А если об этой вашей лиепайской коммуне узнают в Ружене? Здесь в церкви, в твоей школе? Кто тебе поверит, что ты тут не при чем? — человек не наслаждался своей властью над растерянностью Дениса. Он угрожал. Но очень по-деловому. Можно сказать, по-рабочему. Он знал, где надо понизить голос, а какие-то нотки он задумчиво затягивал. И предложение его было простым и ясным. Он хотел знать все, что говорят в доме у Таисии Извековой об установке радара. Все, все, что крутится вокруг этой истории.

Разговор был таким долгим, что заканчивали они его уже, когда сидели на скамейке — со стороны как бы друзьями — но в этом реальном соседстве на скамейке людьми, не доверяющими друг другу ни в одном слове.

— Он тянет меня в грязную липкую яму, — понимал Денис. И чувство страха-стыда за ложное обвинение, которое хоть и ложно, но так грязно, что даже думать о нем невозможно, делало его сейчас послушным, безвольным. Так что если бы этот человек сейчас поднял руку и ударил его, Денис, наверное, не шевельнулся бы в ответ.

Но Дрозд этого не хотел.

— Передавил… — мучительно пожалел он, когда вдруг почувствовал почти животную затравленность мальчишки. А ведь он не хотел его втягивать, наоборот, он хотел его вытащить из этой истории. И теперь почти прямо Дрозд объяснял:

— Послушай, когда я работал в сыске, мы с начальником ездили на похороны одного важного агента. Он работал в высших торговых сферах, а там нельзя было удержаться, если с нами не сотрудничать. И вот приезжаем мы с цветами на Первое лесное кладбище — человек-то почтенный, известный. Вот его и хоронят рядом с известными советскими героями. И вдруг вижу, у каплицы полно знакомых людей — и у них тоже в руках цветы. И лица расстроены. И у некоторых даже слезы в глазах. А начальник мне говорит: «Посмотри внимательно и запомни. Они ведь все знали, что он работает на нас, что он стучит. Но они знали и другое — что он всегда понимал, что можно говорить, а что нельзя. И поверь, что лишнего он нам с тобой никогда не говорил. Иначе бы всех этих людей с цветами здесь бы не было». Ты понял? — Дрозд тряхнул мальчишку за плечо. Тряхнул не сильно совсем, по-дружески. А тот вздрогнул, как от укуса электрического провода. Может, не понял…

— Я все понял, — говорил Денис отцу Алексию, и из глаз его катились слезы. Такие круглые, большие, как капли из плохо закрытого крана, долгими часами стучащие в раковину. — Мне надо было спрятать маму Дины и я говорил ему все про редактора. Понимаете — все. И может быть, даже то, чего не было. Я не знал, что за это можно убить. И получается, что главный убийца — это я.

Между Денисом и отцом Алексием оставалось расстояние широкого деревянного стола. Тогда священник растерянно встал, метнулся на другой конец комнаты и откуда-то из шкафа достал епитрахиль. Он подошел к мальчику и обернул его голову тканью. Не так, как это обычно делают на исповеди, когда закрыта оказывается только макушка. Но и уши, и плечи, все тело Дениса было сейчас закрыто скользящей золотой тканью.

— Ну вот, ты же каешься… — шептал отец Алексий, и крепко держа его ладонями за голову, говорил о том, как он, недостойный иерей, властью, данной Богом, отпускает Денису его грехи.

Денис чувствовал, как голова его крепко сжата горячими ладонями, и на несколько минут он вдруг оторвался от боли, которая заполняла его, как будто приподнялся и оттуда, с невидимой высоты удивился той ответственности, которую брал на себя в эти минуты отец Алексий.

Такой исповеди в его жизни еще не было. И никогда он ее не говорил себе так твердо:

— Больше — никогда.

— А теперь тебе надо уехать от них. Совсем далеко. В семинарию. В Америку.

— Вы же уходили в зарубежную церковь, — вспомнил Денис.

— Уходил, но вернулся, — спокойно ответил священник, как обычно говорят о том, что отболело и не вносит в душу больше никаких волнений. — У меня в Америке остались друзья, я им с рук на руки тебя передам.

…С первых часов пребывания в семинарии Денис поделил мир на свой и чужой. Церкви здесь были похожи на рисунки к Диснеевским мультфильмам. И это он определил, как чужое. Парня, которого приставили помогать ему, звали Джон. Но у него были карие глаза и кудрявая бородка, как у средневекового русского князя на иконе. И про Джона Денис почему-то решил — «свой».

Джон любил рассказывать, как смешно американцы приходят в монастырь.

— Вот, зашел один ковбой в трапезную, смотрит — лежат бананы. Протянул руку — а игумен раз его, хлоп по шкодливой руке. Не положено! И ковбой уже живет в монастыре, много лет, и почти что старец.

Сам Джон из баптистов, а в православную церковь пришел, потому что увидел, как все на службе стояли. Ему это понравилось. Он не любит, когда сидят. А потом он говорил о бомбежках Белграда. О том, как правильно наказывают сербов. И Денис понял — нет, все-таки чужой…

На утренней службе он увидел первую американскую девушку. На ней была длинная ситцевая юбка и черная, бесформенная шерстяная кофта, которая делала ее почти бестелесной. Но глаза у девушки были яркие и очень любопытные. Он заметил, как во время службы американка подобралась поближе к солее и достала из сумки диктофон. Она положила его на край ступенек, наверное, хотела записать, как поют монахи. На какую-то минуту Денис как будто увидел службу ее глазами и погордился за свое, русское. Но в трапезной выяснилось, что девушка вовсе не американка, а русская, дочь известного профессора, что зовут ее Катя, она хорошо знакома с Джоном. И оба они почти одинаково говорят на ломаном русском языке. Но в любом случае ее дедушки и бабушки, уехав из России, ничего не растеряли здесь, в Америке, потому что почти ничего в этой девочке не отличало ее от Дины. Они одинаково пели, одинаково касались рукой пола перед особо чтимыми иконами, они обе как-то по-особенному любили Пушкина и еще — эта девочка была, очевидно, больна. Она часто доставала из сумочки металлический ингалятор и дышала в него, как бы боясь зайтись в кашле. Она была ранима и нуждалась в защите. И это ему нравилось, это еще больше делало ее похожей на Дину.

Вечером Денис первый раз за все время сел писать письмо. Почему-то только сейчас он почувствовал, что может объяснить Дине все, что с ним происходит. Он думал, что она давно уже вернулась из монастыря. И представлял, как она ходит по Руженским улицам. Наверное, она заглянула в школу, может быть, зашла в ту классную комнату, где он видел ее в зеркале. Она и в кафе, наверное, сидит за тем столиком, где стена обклеена старыми довоенными газетами. Она живет так, как раньше. В ее жизни не поменялось ни веточки, ни секундочки, ничего. А он брошен на другой конец света. И если вдруг кому-нибудь завтра придет в голову не принять его, то куда он пойдет? Сейчас все его пугало в этом новом мире. Особенно океан. Он подходил к нему здесь совсем близко. И был таким необъятным, что ему, Денису, никогда не хватило бы денег на билет в самолет. И, может быть, ему уже никогда не удастся вернуться обратно…Он один в чужой, огромной стране, да что там — теперь в целом мире.

Первые строчки были тяжелыми. Он понял это по буквам, но потом вдруг что-то радостно уткнулось в его сердце. И локоть радостнее заерзал по столу, а слова уже весело подталкивали друг друга. И он должен был объяснить ей на этих листах не только то, что он увидел в монастыре и как он собирается здесь жить и учиться в семинарии. Он должен был объяснить ей эту внезапную, только сегодняшнюю радость. Эти веселые слова. Иначе все письмо было бы нечестным. Но он этого сделать не мог. Поэтому письмо, крупно расписанное почти на десяти листах, нельзя было отправлять. И он порвал его и выбросил, как листочек, забракованный из-за неискренности шпаргалки для исповеди…

Он понимал, что сделал это из-за Кати Кузнецофф, и злился на нее. И радовался, что наверняка снова увидит ее в следующее воскресение.

Глава 38. Послушница

Глава 38. Послушница

Пришло время убирать на зиму летнюю одежду. И Таисия растерялась. Что делать с Диниными платьями, с какими-то белыми кофточками, с джинсами, со специально длинной церковной юбкой? Она могла сколько угодно прятаться оттого, что произошло, но эти вещи реальные и осязаемые были разложены на креслах и диванах, и ей надо было признать – есть ли человек, которому принадлежат эти вещи или его уже нет? Ну, конечно, есть, потому что кофточки хранили тепло его плеч, и нет — потому что вся эта реальная земная одежда Дине была не нужна.

Перебирая эти согретые солнцем, еще живые летом платья, Таисия плакала.

— Ну что ты плачешь, как будто она умерла? — сердито раскричалась Акилина.

— А она умерла… Она для мира, для нас с тобой умерла.

Теперь Таисия останавливала не только уже свои слова, но и мысли. И пугалась, что сама вот так подталкивает к неисправимому то, что еще можно исправить. А ведь еще можно все исправить — вдруг заговорчески поняла она. И быстро, как и положено, чтоб потом можно было их использовать, аккуратно раскладывала Динины вещи по чемоданам. Она встряхивала каждую кофточку гневно и даже протестно повторяла — «Жива!»

Надо было торопиться. Надо было ехать в монастырь и быстро, как можно быстрее исправить эту глупость, эту ошибку, это недоразумение.

В Эстонию из Ружены ездил один и тот же шофер Геннадий. И паломники в маленький автобус набирались одни и те же. Как будто они специально все дружно в течение двух месяцев копили деньги, чтобы четырнадцать часов ехать через всю Латвию, а потом через всю Эстонию, и там, на Востоке, почти соединяясь с Россией, обнаружить монастырь, светлый и солнечный в любую погоду, два раза — до приезда и после —искупаться в святом источнике и говорить об этом всю обратную дорогу и потом еще два месяца до следующей поездки.

Выезжали рано утром, можно сказать, на границе между вечером и ночью. Но Геннадий всех встречал радостно и не третировал, как раньше у него водилось, паломниц, а, наоборот, с каждой — сонно подходившей к автобусу с большой сумкой и в специально длинной, просторной одежде — он заговорчески делился:

— С монахиней едем. Отлично доберемся.

Таисия не успела рассмотреть лицо монахини, а ей очень хотелось. Автобус почти тронулся, когда на сидении рядом с Геннадием проскользнула какая-то худенькая женщина, завернутая в черное. Она не поворачивала головы. Она всю дорогу держалась удивительно прямо, не покачиваясь даже при толчках и поворотах.

— Наверное, молится и молитва ее держит так прямо, — подумала Таисия, потому что уже устала не сводить с женщины, закутанной в черное, глаз.

А когда пришло тихое, солнечное утро и они, очень счастливые, выкатились из автобуса на первую остановку, оказалось, что монахиня это совсем юная девочка. Такая же красивая как Дина, но другой, прибалтийской красотой. Еще эта красота как будто ретушировалась белым цветом. И большие голубые глаза, и правильные четы лица — все смягчалось, все пряталось от чужого, навязчивого взгляда. Даже здесь, на случайной остановке она нашла себе какое-то место, которое отделяло ее от всех, как и в автобусе, ни взглядом, ни словом она не вошла в веселый женский круг, потому что и взгляд, и слово у нее были как бы повернуты внутрь. Она вся была закрыта этим внутренним взглядом, невозможно было ее ни растормошить, ни разговорить, ни расспросить.

Разговаривала эта красивая девочка в черной монашеской одежде на латышском.

— Они другие, — почти обрадовалась Таисия. Дина такой быть не сможет. Это давало ей дерзкую, почти революционную надежду — вот сейчас она приедет в монастырь и все образуется. Очень твердые и ясные планы строились у нее в голове, когда их маленький автобус подъехал к воротам, где на штукатурке были написаны огромные иконы святых — одну из них, Иоанна Воина, Таисия знала и очень любила. Не стесняясь случайных прохожих, она опустилась на колени и прикоснулась губами к теплой штукатурке.

— Вам благословение вначале идти к святому источнику, — скомандовала монахиня — тоже голубоглазая, но совсем некрасивая женщина средних лет. Таисия теперь рассматривала каждую монахиню очень придирчиво, и, в общем-то, недоброжелательно.

По дороге к источнику Таисия собралась, то есть не она, а ее душа вдруг дисциплинированно собралась в ее теле, и эта уже другая душа, похожая на послушного солдата, с удивлением спрашивала у мечущегося торопливого Таисиного разума:

— У кого ты собираешься забрать Дину? На что ты покушаешься сегодня?

— Не знаю. — Таисия уже не чувствовала себя такой уверенной и смелой, как утром и даже днем. Она проходила мимо могил монастырского кладбища, за которыми ухаживали как-то неуловимо иначе, чем за остальными могилами мира. Как будто был какой-то сговор между этими женщинами, которые приходили сюда такими юными девочками, а уход отсюда знали только один — вот это кладбище.

Теперь Таисия боялась холодного источника, она знала, что у нее нездоровое сердце, и то потерянное дыхание, с которым она с ужасом выскакивала из ледяной воды, наверное, не было у других паломников. Иначе они не шли бы к источнику так легко, спокойно и радостно.

— Богородица, помоги! — попросила она, уже раздетая и стоя босыми ногами на деревянном настиле.

— Подождите, — одна женщина приоткрыла дверь деревянного домика, и через площадку, как будто действительно вызванная на помощь, спешила какая-то незнакомка. Она разделась очень быстро и скомандовала трем женщинам, стоящим на помосте так, как будто они действительно были солдаты:

— Поворачиваемся лицом к храму и молимся Богородице. Вот-вот — в ту сторону! — указывала женщина тем, кто от растерянности потерял ориентацию.

Три раза скрывала голову Таисия под ледяной водой, каждый раз не надеясь вынырнуть оттуда живой, каждый раз готовясь предстать перед Господом. Воду на теле не надо было вытирать. Не надо было согреваться. Потому что теплая волна охватила все ее тело, и уже не измученная сомнениями, а абсолютно счастливая она бежала назад в монастырь. Она не строила уже никаких планов, она просто хотела увидеть Дину и хотела, чтоб вот так, самой Богородицей рассудилось все, что должно быть.

Тоска вернулась к Таисии, как только она села с другими паломниками за длинный, деревянный стол. Две крепенькие монахини средних лет выносили из кухни огромные кастрюли с супом, они раскладывали хлеб по тарелкам, а из кухни пахло какими-то уже другими запахами, наверное, готовился поздний ужин. И Таисия подумала, что, наверное, эти монахини даже не пойдут вечером в храм, а останутся здесь, скоблить этот длинный деревянный стол, мыть посуду и выметать песок, который собрался здесь от сотен ног, не смотря на то, что вся обувь была предварительно снята и выставлена в коридоре. Это было так скучно, обыденно. Не возможно было представить, что такой могла быть жизнь ее Дины. Душа Таисии снова стала беспокойной, она раскачивалась все сильнее и сильнее. Она билась как колокол, и Таисия не могла ее остановить, даже если бы хотела. Она поднималась по невероятно высокой каменной лестнице в собор, и душа ее раскачивалась вместе с ударами настоящего колокола, зовущего на службу.

Собор был наполовину заполнен женщинами в черном. У них была своя жизнь, позволяющая находить одни им известные незаметные стульчики в разных углах храма. Они незаметно скользили вдоль стен, собираясь двумя группами черных как ласточки певчих на одном клиросе и на другом. Таисия пыталась рассмотреть среди них Дину. Но это было невозможно. Да и ни к чему. Ведь Дина еще не стала монахиней. Она ходит пока в обычной одежде, в какой?

Запел хор. И Таисия заплакала. Но она плакала не оттого, что прекрасны были голоса, которых не услышишь никогда ни в одном обычном храме. Она плакала не потому, что Богородица совсем рядом, близко находилась здесь и после святого источника все это понимали и чувствовали. Нет, Таисия жалела себя и плакала сейчас только о себе. Она просила у Богородицы пожалеть ее и уронить только одну слезу, которая растопит все и прекратит эту историю с Диной.

Ночевала она на чердаке, где пол был посыпан белым речным песком, по углам висели еще невысохшие летние травы, но сквозь щели в потолке все равно проглядывало небо. Особенное, низкое, бархатное и звездное. Такое бывает только на юге, а не в этих северных местах.

Соседкой Таисии оказалась рослая, известная на всю Ружену латышка, которая всюду возила с собой коляску с почти взрослой парализованной дочерью. Теперь Таисия поняла, для кого в их автобусе были зарезервированы сзади три или четыре места.

— А как вы доехали до монастыря? — спрашивала Таисия у Анны, с особым удовольствием, во-первых, потому что в автобусе появился новый человек, а во-вторых, потому что все очень любили с ней разговаривать.

— Мы с Катенькой были в монастыре под Елгавой, — говорила Анна, и бледно-незрячая, но счастливая каким-то внутренним светом девочка радостно кивала головой. — Я вот так решила сразу — поедем-ка мы в монастырь в Эстонию. Нас на одной машине довезли до Риги. Потом мы в поезде доехали до Валки. А там я границу пешком перешла. — Анна взялась за ручку коляски, как бы показывая, как она переходила границу. И Таисии стало ясно, что, конечно же, пропускали ее без длиннейшей очереди, и тихо радовались ей и пропускающие машины, и люди, и пограничники, и таможенники, осматривающие ее большую сумку. — А в Эстонии мы уже сели на автобус и доехали до Тарту. В Тарту нам помогли перебраться на еще один автобус, вот мы и добрались сюда.

Они обе на секунду примолкли. Потому что тяжело было ехать в этот эстонский монастырь даже в автобусе, лениво болтая и останавливаясь то у реки, где эстонцы подавали копченую рыбу, то у магазина, где можно было купить дешевое мороженное. Широкий шаг Анны в ее неизменно длинной летящей юбке, ее прямой взгляд и сильные руки, как будто приросшие к ручке коляски, Таисия на себя не примеряла.

— А сколько вы уже живете здесь? — спросила она у Анны, когда на монастырском чердаке все уже дремали и даже бледная девочка в коляске спала, закинув голову и приоткрыв совсем детский розовый ротик.

— Игумения нас благословила на две недели остаться. А потом благословила еще на две недели. Никуда, говорит, не ходите, не работайте, просто гуляйте у нас по аллеям и купайтесь в источнике. И мы каждый день в источнике купались. Ой, как купались. Мы ж месяц не просто жили, мы жили в раю…

Таисия расстроилась. Что это был за рай, понятный Дине, Анне, ее девочке Катеньке. И непонятный ей, Таисии. Да и разве может быть, вообще, рай на земле…

С Диной они встретились только на следующий день. Уже закончилась утренняя служба, и она увидела Дину у киоска с монастырскими книгами, у Дины было счастливое, чуть загорелое лицо, и она весело своими красивым белоснежными зубами ела просфорку. И она радостно повисла на шее у Таисии, как будто хотела наполнить ее своим счастьем. Она была так уверена в своей радости, так заполнена ею, от маленьких ступней ног до своих роскошных черных волос, небрежно спрятанных под черный платок, что ее невозможно было не только переубедить, но даже заставить усомниться в чем-то. Хорошо было быть рядом с такой Диной. Но ведь она оставалась, а Таисия должна была уехать…

И они поднялись по деревянным ступенькам на холм для важного своего разговора. Густое дерево давало на скамейку приятную тень. Но уж несколько листочков упали на землю, первыми сдавшись еще не наступившей, но только подкрадывающейся осени. Они сидели этой на скамейке так, как очень часто сидели у себя в Яснополье, когда были так дружны, что понимала друг друга с полуслова, когда угадывали друг друга мысли, или старались подхватить и угадать.

— А я? — должна была спросить Таисия главное, что на самом деле причиняло ей такую боль. Но она, конечно, не спросила. Потому что спросить такое нельзя. И они говорили так, как будто дело не в том, что будет с Таисией, а в том, что будет с Диной.

— Неужели постриг? — хотела спросить Таисия, но и это слово показалось таким угрюмым и тяжелым, что не повернулось на губах.

— Дина, но ты же хотела стать режиссером, ты же фильмы мечтала снимать, ты такая талантливая, яркая девочка… — теперь Таисия говорила очень быстро. Если бы не двор монастыря, она схватила бы Дину за плечи и трясла бы ее, пока бы не вылетели из нее все эти иррациональные глупости. Она хотела, она требовала реальности.

— Все не так просто, — покачала головой Дина. — Знаешь, еще дома, в Яснополье мне приснился один сон, я просто тебе не рассказывала. Как будто я приезжаю в какой-то монастырь. Там стены у храмов белые, как на западе России. Но теперь я понимаю, что это было здесь, в Эстонии. Но в том монастыре, который мне приснился, никого не было, только одна игумения — она шла мне навстречу по пустому двору и позвала с собой: «Идем, я тебе покажу…» Мы сделали всего несколько шагов, и я увидела дерево, похожее на елку, колючее. И на этом дереве болталась какая-то яркая, блестящая игрушка. Я вначале не поняла, думала, это украшение. А потом увидела, что на веточке качается и хохочет маленький бес. С таким длинным уродливым лицом, только ярко наряженный, блестящий, как Петрушка. Он раскачивался, крутился на этой веточке. Он был очень мелкий и противный. И тогда я поняла, что это бес тщеславия. Это тот бес, который пристает ко мне всю жизнь, дергает меня, тянет меня на какие-то красные ковровые дорожки, в какие-то дворцы… Требует славы, аплодисментов. Я все сразу поняла про этого беса… А потом я оглянулась на игумению, и вдруг заметила, что на ней не совсем черная одежда, а скорее синяя, может быть, даже голубая. В таких голубых одеждах Богородица здесь, в этом месте явилась пастухам… Я не знаю, Она это была или нет, но Ее кротость и тишину я помню до сих пор…

А потом мне снилось, что мы с тобой опаздываем на службу в храм, мы очень сильно опоздали, но служба не закончилась, она почему-то была бесконечной, она вообще никогда не кончалась. Стены этого храма были сложены из красного кирпича, такого красного, пасхального цвета. Храм был такой огромный, там от каждого слова мягкое эхо, а купола вообще не было видно, он куда-то уходил очень высоко… А сквозь красные кирпичи проходили яркие лучи солнца, значит, должен был быть полдень или рассвет. Но в этом храме все время было одно и то же время. Одна и та же прохлада, и это не были ни день, ни ночь. Это был другой мир. Это была уже не земля…

Откуда-то к нам подошел отец Алексий — и я очень поразилась, что и он здесь. Только он был очень молодой, и ты была молодая, а я была старше. В этом храме было очень много людей, но все они были как будто одного возраста — не было ни детей, ни стариков, ни кого-то на инвалидных колясках. Не было ни маленьких, ни высоких, ни полных, ни худых. Все были как-то одинаково молодые, спокойные, руки скрещены на груди. Людей так много, но храм был еще больше, он был так огромен, что для каждого было очень много свободного места, и еще — каждый здесь был как-то особенно ярким, индивидуальным, его характер, его личность приобрели какую-то особенную ценность. На улицах мы людей такими никогда не видели…

Отец Алексий сказал мне: «Встань там, перед иконой Божией Матери и пой». Я встала. Но сначала у меня ничего не получалось, я забыла мелодию. Тогда подошла женщина — регент руженского храма — и я очень удивилась, увидев ее — и мы запели вместе. И получилось хорошо. Я долго стояла и очень старалась, и пела, а к иконе выстроились люди — выстроились в очередь, которой не было видно конца, и медленно, очень спокойно шли один за другим. Я стояла недалеко от иконы, я продолжала петь, ко мне подходили какие-то семинаристы в черном, и еще какие-то люди, и становились рядом, и пели вместе со мной. Обычно в храмах мало мужчин, а здесь их было много. И я подумала — что, может быть, это те мужчины, которые отдают свою жизнь за Отечество. Поэтому они тоже должны быть здесь.

И я подумала — почему мы именно здесь, в этом храме, на этой службе — и мы с тобой, и отец Алексий, и эта женщина из церковного хора, которую я близко не знала и, в общем-то, не относилась к ней хорошо? И я вспомнила, что умершие часто снятся своим близким, как будто они находятся в своих домах в том мире. И я подумала — а вдруг после смерти Господь определяет человека в то место, к которому его сердце более всего прикреплено? И если мы с тобой сердцем больше всего прикреплены к храму, к Литургии, то Господь в том мире разрешит нам быть все время здесь — в этом храме, на этой службе, у которой нет конца.

И еще я поняла — какое это счастье. Вот так стоять, и петь хвалу Богу, Божией Матери. И пусть это будет бесконечно. И ничего другого не надо. А когда я проснулась, я подумала, что не обязательно ждать этого счастья всю жизнь, ждать, когда попадешь в тот мир. Это служение можно начать уже сейчас, здесь…

— Невозможно все это, Дина. Невозможно, — Таисия плакала, понимая свое бессилие, а душа ее спрашивала: «А я? Как же я?» Но этот эгоизм, эту любовь к себе она не могла произнести вслух. Поэтому повторяла:

— Ты понимаешь, что ты уже сейчас умираешь и радуешься этой смерти... Это не возможно, Дина, не возможно, — и понимала, что она дергает дверь и стучится туда, куда стучаться нельзя.

Так она и уехала из монастыря, оставив Дину в ее совершенно непонятном счастье и радости.

Война поселилась теперь в двух женских комнатах яснопольского дома. Не то, что Таисия с Акилиной не разговаривали. Нет, они говорили. И даже больше чем обычно. И даже много раз попросили друг у друга прощения. Но обида оставалась где-то на самом донышке души, и было бы неправдой делать вид, что ее нет. А ни одна из них не хотела обманывать себя. И даже не друг на друга обижались они, а на ту беду, которая в очередной раз пришла в их дом.

— Что-то важное не сделала я в жизни, что-то важное… — думала Акилина, ворочаясь на горячих летних простынях.

Теперь она понимала, что нельзя было сходить с Креста, она ничего не выиграла от этого. И то, что она беззаботно прожила там, в столице в такой относительной беспечной состоятельности — все это не имело теперь для нее никакого значения. Вся эта беспечальность, в которой она жила пятьдесят лет, большую часть своей жизни, вдруг, оказалось, ничего не дала ей. Ей было больно видеть маленьких детей у ровесниц Таисии. Но она все-таки надеялась. Они не были так близки, и она не могла расспрашивать, почему у нее нет детей. Она все думала — все впереди, ребенок еще будет. Откровенных разговоров у них не было, но подсознательно она понимала, что что-то происходит, что-то не так. И потом, когда умер муж Таисии, Акилина поняла, что теперь все — возраст, и детей нет, и не будет. В каком-то возрасте она смотрела на младенцев, потом — на детей семи лет, потом — четырнадцати, потом — снова на младенцев. Таким по возрасту, наверное, должен был быть второй внук. И биологические часы дальше показывали ей детей семи лет, потом четырнадцати. И теперь Акилина чувствовала упрек рода, который стоял за ней. Рода, которого некому было отмаливать. Как говорят — каждый надеется на монахов в седьмом, пятом поколении, а тут – никого не будет… Но нет, — обрывала она себя — а Дина? Дина сделала больше возможного, я, старуха, лежу, плачу, а она несет подвиг…

Глава 39. Балабанов

Глава 39. Балабанов

«Черная туча», которой так боялась Таисия, по-прежнему не оставляла Яснополь. Теперь полоса несчастий обрушилась на Акилину.

Осень в Ружене началась с суда над партизаном Балабановым. Тем самым Макаром Балабановым, которого сорок лет подряд выбирали председателем Липушской волости. И который в свое время спас Акилину от высылки.

Балабанова арестовали почти год назад. За убийство мирных жителей во время войны. И все уже знали, что главный свидетель обвинения – Акилина Извекова…

5 января 1945 года Макар Балабанов приехал в Яснополье. Он почти час топтался у парадного крыльца дома. Он курил, уже не помня какую по счету папиросу. Потому что окурки чернели на снегу под ногами, и он хозяйственно прикуривал их друг от друга. Он тянул время. Там, наверху шел обыск. Уже увезли молодого хозяина имения Владимира Извекова. И сейчас чемоданы и узлы собирала его мать и младший брат. Ему не было жаль эту старую гордую барыню с ее портретами цариц. И молодого Владимира, который до войны называл себя монархистом и командовал руженскими «соколами», как они называли себя на всех городских собраниях, а когда пришли немцы — отсиживался в доме, в тепле, пока он, Балабанов в крови и без руки ползал в лесу по снегу. Но там, наверху, в доме была женщина, перед которой он был виноват. И он это знал. Потому что из-за него и его ребят сожгли тогда Липушки. И когда полицаи окружали деревню, он убегал по узенькой речушке, разбивая лед и черпая снежную воду сапогами. Он укрылся в лесу, а тех, кто его прятал, убивали и жгли. И там, наверху, стояла эта Акилина Извекова с маленькой дочкой. И он боялся вернуться туда. Он был виноват.

Про Липушки говорили теперь разное. Но почти все ругали женщину, которая спрятала пленных, и вспоминали, что была она никчемной, и ужасались, как эти мужчины с винтовками бежали, оставив деревню вот так, ночью, на ограбление, сжигание и смерть.

Макар Балабанов холодно постукивал друг о друга сапогами. И удивлялся, как громко под подошвами скрипит снег. Приближалось Рождество. И он это чувствовал не потому, что когда-то раньше ему надо было идти в моленную. Он это чувствовал генетически, каждой клеточкой памяти — как старовер, как русский человек.

Население относилось к нему настороженно. Может быть, потому что он был неместный, а из лудзенских староверов, почти от самой границы. А может быть, потому, что он представлял новую власть, которая была еще некрепкой, и ей не доверяли. И когда Макар Балабанов появлялся на далеких лесных хуторах, хозяева не без хитрости спрашивали его:

— А ты кто? Гиббит комиссар?

— Да, гиббит комиссар, — отмахивался он, как будто не понимая эту злую игру, в которой ему отводилась роль не своего, не старовера, не русского, а даже немца.

У него не было правой руки. И пустой рукав шинели Макар Балабанов затыкал за кожаный пояс. Охрана была ему не положена. Поэтому сзади обычно шла его молодая жена, староверка из Белоглазовки, и несла портфель. В левой руке он держал пистолет. Потому что там, в лесу, за каждым заснеженным деревом прятались те, на кого он сам только что охотился из-за этих же деревьев. Может быть, только землянки выкопали они себе в других местах.

Он чувствовал этих целящихся в него людей даже во сне. И поэтому ему не было жалко ни хозяина Яснополья, ни старой барыни. Но Акилина… Она оставалась там, в комнатах и тоже, наверное, собирала вещи. А перед ней он был очень сильно виноват. Она одна из всей деревни осталась жить как укор ему и напоминание. И так получилось, что летом 43-го, когда они с ребятами сожгли хутор полицаев Ванковских и убили одного из братьев, именно в этот день он встретил Акилину. Она стояла у моленной на границе исчезнувших Липушек и Белоглазовки, и он, проходя, почти пробегая мимо палисадника, вдруг остановился и, схватив ее за плечи, опьяненный победой, вдруг быстро заговорил:

— Мы отомстили за тебя. За дочку твою.

А она в ответ то ли испуганно, то ли не прощая, качала головой. «В себе ли она?» — испугался он тогда. И сейчас он тоже испугался. И уже не дотягивая до конца папиросу, он вбил длинный окурок в снег широкой подошвой, и пошел, даже побежал по ступеням.

В комнате с уродливо вывороченными полками он сразу увидел Акилину. И сказал:

— Она останется здесь.

И сразу передумал:

— Нет, она уедет в Ригу. Сегодня.

Да, она уедет. Она потеряется, она растворится в этом городе. И от этой мысли ему первый раз за сегодняшний день стало легко…

Прошел год. Балабанов теперь часто ездил в Ригу. И удивлялся, как много людей в военной форме вдруг появилось на улицах. Нет, конечно, оставались еще продавщицы в белоснежных накрахмаленных наколках на голове и с холеными ноготочками на пальцах. И были еще барыни в маленьких парижских шляпочках, которые не ходили, а как будто убегали от опасности по тротуару, потому что, видно, они не успели уйти за немцами. Но все-таки много было военных. Даже железнодорожники и почтальоны вдруг как при царе оделись в полувоенную форму.

Балабанов мало кого знал в этом чужом, огромном городе. Поэтому обрадовался, когда увидел Акилину. На ней была лейтенантская шинель, затянутая широким негнущимся ремнем. И это еще больше делало ее своей.

— Как ты? — обрадовано держал он ее за руки.

Был весенний день, но темнело еще по-зимнему рано. И Акилина позвала его к себе домой. Она жила в бараке почти на окраине города. Эти бараки построили немецкие солдаты для себя во время войны. И теперь, когда по железной дороге шли тяжелогруженые поезда с военной контрибуцией из Германии, в комнате Акилины, отгороженной от общего коридора тонким деревянным щитом, громко звенели чашки. И разговаривать было трудно.

Здесь же в комнате на металлической кровати с шарами сидела совсем старая женщина с очень толстыми, распухшими от болезни ногами. Она хотела уйти, чтоб не мешать их разговору, но уйти ей тоже, видно, было некуда. И это раздражало Балабанова также как звон кружек на деревянной полке. Нельзя было жить в этой маленькой комнате, где кроме трех кроватей не оставалось места, и получалось, что виноват в этом он, Балабанов. Ведь это он вытолкал Акилину с девочкой из их дома в Яснополье.

Лучше ли это было, чем в ссылке, он не знал. Но ему понравилось, что Акилина ухватилась за что-то главное в этой жизни. Она лейтенант, она служит на железной дороге. И надо только подождать, все образуется.

Он остановил Акилину, когда она бросилась его проводить. Опасно было ей возвращаться по этим мокрым грязным улицам, между этих стен бараков.

— Знаешь, Лина, а ты приезжай на холмы в Родительскую субботу. Или на Рождество, когда мы там митинг проводим. Не бойся, чего там… — неожиданно для себя предложил он, и тут же пожалел. Потому что теперь ему придется много и неприятно объясняться из-за молодой хозяйки Яснополья. Объяснять ему было нечего, и оправданий он для нее никаких не находил. И на душе у него не стало легче, когда он уходил по грязной, смешанной с землей и снегом дорожке от Акилининого барака, и жалел о том, что встретил ее в Риге, и попросил Кого-то там, наверху, чтоб больше не встречать ее вовсе.

Но слова были сказаны. И Акилина и веря, и не веря, собиралась домой. Пусть всего на один день. Но домой. Может быть, что-то унизительное было от этого принятого ею, а может быть, клещами вытащенного из Балабанова предложения. Но ей было все равно. Она подумала, что время само все образует, и когда она вернется, проскользнет между всеми опасностями. А потом приедет в Яснополь еще и еще. А, может, очень скоро и останется там навсегда…

Из Риги кроме Акилины Извековой на митинге никого не было. Все остальные приехали на автобусах из Липушек и Ружены. На отдельной машине Балабанов привез староверских старух, которые сами уже не могли передвигаться по глубокому снегу. По дороге старухи загордились и потребовали от Балабанова разрешить им отпеть покойников. Балабанов рассердился:

— Чему вы детей учите? Им жить в советской стране.

И сказал речь о фашистских захватчиках, которую всегда говорил на праздничных митингах. Почему-то поверх всех голов он видел только Акилину. И ему это было больно и тяжело. Он мог сделать шаг в сторону, и тогда чья-то спина заслонила бы ее серый, пушистый платок. Но он не делал этого шага. И ему было больно от мысли, что она, должно быть, думает, и как винит его, Балабанова.

Акилина знала о том, что не знал никто. Из этих старух, детей, и начальников управы, привезенных на больших автобусах. Она знала, что там, внизу, на много, много метров холодный песок сковывает тело, она знала это так точно, как будто сама лежала там, держа за руку своего ребенка. Она и могла, и должна была держать его за руку. Но не сделала этого. И сейчас страшно винила во всем себя, только себя…

Конечно, Акилина рассказывала потом, как спас ее Балабанов. Рассказывала и о том, как Макар выбежал ей навстречу в 43-м из леса, и закричал, что отомстил за сожженные Липушки — что он расстрелял хутор полицаев Ванковских… Кто же мог знать, что эта обычная партизанская акция станет спустя годы для Балабанова приговором…

Глава 40. Суд

Глава 40. Суд

О суде над Балабановым знали все. Любое важное событие неумолимо подчиняло своей дисциплине весь город. Если начинался Великий пост — в театре из афиш убирали названия комедий. И хотя никто не считал, сколько человек исповедалось в эти смиряющие ранние весенние месяцы в староверских моленных и сколько причащалось людей в православных храмах, с началом поста послушно притихал весь город. Вот и теперь не успели дети пойти в школу, как начался суд. И город снова притих.

В обед Таня должна была сдать статью о Балабанове. Это была ее последняя статья перед отъездом в Германию. И она не знала — напишет ли она ее и сможет ли писать вообще… Утром она пришла в моленную.

Святые Иоаким и Анна радовались рождению своей поздней дочери. Таня, коснувшись губами края их праздничной иконы, вдруг сказала наставнику:

— Я сегодня буду писать статью о Балабанове…

— Пусть Богородица благословит тебя, — вдруг торжественно сказал он, и, сжав ее голову двумя руками до боли, прижал к иконе. — Помни, что староверы все стоят за Балабанова!— грозно прокричал он ей прямо в ухо, сквозь платок из толстой шерстяной ткани.

За последние месяцы Таня Синицина разучилась писать. Теперь она не могла составить даже предложение и как школьница диктовала себе:

- Определение, подлежащее, сказуемое…

Так писать было нельзя. Но надо было сдавать статьи, и она бесстыдно перелицовывала свои старые материалы:

— Господи, ты видишь, что я не могу…

Артур Гринберг умер. И Таня вдруг перестала быть хозяйкой своих статей. Что-то за нее аккуратно дописывалось, что-то подловато уродовалось. Но непонятный этот хаос переделки вдруг четко стал клониться к главному — переправленные фразы и слова делали возможным для нее, Тани, судебное преследование и даже срок. Она не могла остановить заговор, в котором, очевидно, участвовал не один человек. И она испугалась. Теперь она не могла взлететь — она тщательно обдумывала каждое слово. Как будто кто-то на льду разбросал множество лезвий от бритвы, и, сделав любой шаг, она опускала бы ступню на это острое лезвие. А ей надо было не ходить, ей надо было легко и бесстрашно прыгать. Страх прибил ее к земле и, с трудом выводя простые, как в школьном учебнике предложения, и не выходя за грани того, что «все хорошо и может быть только еще лучше», она потеряла вдруг все, что имела. Она не могла больше писать вообще. Как калека, разбитая на льду, она с трудом собирала слова.

Но это был особенный материал. Теперь она не могла уже писать так, как собиралась утром. Повторяя общие слова об опасности коричневой чумы из рижских газет. Теперь за ней невидимыми рядами вставало много, много поколений людей, которые пришли в Ружену из России, которые были резки, честны и правильны, и Балабанов был одним из них. Она выделила его и себя в эту особенную, как она знала, очень страдальческую группу и отрезала от всего остального мира. Сейчас она отвечала за судьбу Балабанова перед всеми староверами. И очень внимательно, собравшись, она пыталась нащупать душой ту точку, которая могла ему помочь.

Балабанова надо было спасти от камеры. От туберкулеза. От соседства уголовников. И теперь она думала только о людях, которые могли решить его судьбу. Их было трое — руженских судей. Она думала, что один из них может быть старообрядцем, другой — православным, третий может быть иудеем, католиком или лютеранином. Ей не надо было убеждать старовера, православного и иудея. Они и так тайно или явно сделали бы все, чтобы освободить старого Балабанова. И она начала писать, обращаясь к тому невидимому, но, видимо, реальному, судье — лютеранину или католику. Она коснулась сердцем его сердца. Она сказал ему — «верь мне». И теперь очень старалась ни в одном слове не солгать. Она говорила с ним о Высшем суде, потому что понимала — в этом реальном мире улики были не на стороне Балабанова. Но Высший Суд равнял их всех — и подсудимого, и судей. И ее саму — Таню Синицину. И об этой высшей справедливости она могла говорить с этим невидимым латышским судьей и убеждать его и ни в коем случае не обманывать.

Подушки пальцев по клавишам двигались легко, как будто то, что она писала вовсе не рождалось в ее голове, а только проходя через ее очень внимательное, собранное сердце, торопливо падало с кончиков пальцев. Даже усталости она не чувствовала. А только огромную благодарность за то, что Высшим Смыслом было позволено ей участвовать в этом деле…

Главным свидетелем обвинения была Акилина Извекова. Больше всего на свете Акилина не любила лгать. Это было ей тяжело и противно даже в мелочах. И сказав какую-нибудь маленькую спасительную, обязательную неправду, она всегда мучалась, как будто запачкалась в чем-то трудно выводимом, как мазут. Но, не солгав, она не могла выйти из этой истории, которая у нее случилась с Макаром Балабановым.

Он, однорукий, с пистолетом, как вошел в ее жизнь в 42-м году, так и не уходил из нее, разрушая ее староверскую семью, выталкивая в Ригу из гибельной ссылки. А теперь — снова втягивая в какое-то гибельное, и особенно страшное уже перед самой смертью событие.

Акилина не любила в себе чувство вины, потому что знала, что если уступит этой точке, то покатится вниз — туда, где, может быть, остановиться будет уже нельзя. И даже в первый день суда она не разрешала этой вине в себе разрастаться.

Маленький зал не вместил в себя всех жителей города. А многие хотели быть на этом суде, потому что чувствовали себя так, как будто судят это их. Исключением были только те чужаки, которые недавно, может быть, лет двадцать или тридцать, приехали в Ружену и не знали ничего ни про Балабанова, ни про Липушки, и поэтому злорадствовали и даже торжествовали над всей этой позорной историей.

Балабанов сидел за железными прутьями, но сидел как-то очень по-домашнему, во фланелевой в цветочек рубашке, голова него была взъерошена, пустой рукав заткнут за ремень, и он то и дело глуховато обращался за разъяснением к своему адвокату. А адвокат, почтительно наклонившись, что-то шепотом разъяснял своему подопечному. И почему-то получилось, что когда вошли судья, зал встал не столько в приветствии суда, сколько в таком же, как адвокат, почтении к безрукому старику во фланелевой рубашке, сидящему, как взлохмаченная птица в металлической клетке.

Это была высшая несправедливость, которую так не любил староверский, православный город. Последний раз так судили полицейских, которые расстреливали людей в войну на холмах. Те тоже выглядели простыми сельскими мужиками в деревенских рубахах. И то, что на их месте сейчас сидел Балабанов, герой войны, показывало, что это реванш. Что вот снова все повернулось так, что победителей судят побежденные. И ничего, что прошло пятьдесят лет. А по этой логике почти каждый, кто сидел сейчас — свободный — в этом зале — обязательно подлежал какому-нибудь суду.

До последней минуты Акилина наделась, что ей удастся избежать этого зала.

— Очень просто, скажусь больной, — решила она еще месяц назад и даже договорилась с врачом из волости. И медсестра тоже обещала подтвердить, что у нее высокое давление и ей надо делать уколы. Но утром в Яснополье приехала полицейская машина, и здоровенные незнакомые парни в форме увели ее из дома так, как, наверное, уводили Балабанова. Словно она — подсудимая, а не главный свидетель обвинения. Да и разве кто-то не видел, что никакой грани в этом новом сегодняшнем суде между ней и Балабановым нет?

Скольким людям она рассказала о том, что Балабанов расстреливал тогда лесных братьев? Зачем она хотела покрасоваться этой историей? И как она могла, пережив всякое, не подумать, что и советская власть однажды сменится… Что жертвы и палачи еще много раз поменяются местами.

— А я ничего теперь не скажу, — решила она. — Пусть убьют, пусть режут, не признаюсь. Вот схвачусь руками за скамейку, и не выведут они меня на эту трибуну. Я даже не признаюсь, что знакома с Макаром.

И в этот момент Макар Балабанов позвал ее к решетке рукой.

— Иди, Акилина, сюда, — сказал он совсем громко, так что она не могла уже притворяться больше, что не видит его и не слышит.

— Как здоровье твое, Макар Васильевич? — спросила она, закрыв от стыда глаза. И из-под ресниц выступили слезы.

— Акилина, ну ты уж не плачь, — Балабанов сквозь металлические прутья погладил ее руку. — Это жизнь такая. Бог дает человеку перед смертью покаяться. Может, для общего дела это все плохо, для правды — плохо. А для меня, Раба Божия, хорошо. Я много здесь ночей не спал, все думал, и теперь я понимаю — почему все это. Война войной, а кровь на человеке не должна оставаться, от нее надо отмыться. Ее водой не смоешь, отмываться надо страданием. Потому что когда на войну идешь — людей защищаешь, это правильно. Но душу свою спасать — это еще справедливее. И получается здесь несостыковочка выходит. И не виноват ты получаешься, но и виноват. И надо страдать. И знаешь — даже не жаловаться. Не дело наше неправое, что ж нам, немцам надо было дать Россию завоевать? Но, сделав это дело, мы оказались сами неправы, вот так Господь проводит нас по узенькой дороженьке. Сейчас вот по такой узенькой, что и не пройти… Может, мне и повезло даже, что я об этом задумался. Я всех убитых сейчас на той войне жалею, и с нашей, и с их стороны. И не плачь только ты, Акилина. Больно смотреть, как лица на тебе нет.

Огромное чувство вины теперь обрушилось на Акилину. Оно сплющивало ее в пресную, бесцветную лепешку. Ее не было сейчас на скамье, только кровь все сильнее стучала в висках, она поднималась все выше в голове, и Акилина не услышала, как судья назвала ее имя, она даже не поняла, что ее кто-то позвал, а просто сползла на пол. Страх сжал ее сердце, и руки и ноги не слушались ее, так и лежала она, нескладной куклой на полу, пока Таня Синицина бежала к ней с другого конца зала, и пыталась поднять разбитую до крови и немую голову.

Глава 41. Сумасшествие

Глава 41. Сумасшествие

Акилина сошла с ума. Таисия не могла осознать этого, во-первых, потому что у этого сумасшествия не было медицинского названия. А во-вторых, потому что она не представляла, что что-то подобное могло произойти в ее семье. К этому осознанию она подходила небольшими толчками. Вот Акилина лежит в палате с точно такими же обездвиженными после инсульта старушками. У всех на табличках возраст старше восьмидесяти. Но только она судорожно сжимает уцелевшей рукой простыню и зачем-то тянет и тянет ее на себя. Только она как-то невразумительно смеется и говорит какие-то глупости. И только с ней медсестра неожиданно груба. Только ее она сердито хлопает ладонью по руке. И Таисия с ужасом понимает — с нормальным человеком так поступать невозможно, а с сумасшедшим — можно. Она произносит это слово — «сумасшедшая» — только про себя. Но все чаще и чаще. Она к нему привыкает.

И вот они первый день дома. В больнице им делать уже нечего.

— То, что произошло, уже произошло, — успокоительно говорит ей врач, милая интеллигентная латышка, с очень добрыми глазами, губами и даже очками. — Но такой, как прежде, она не будет. — И уловив что-то в лице Таисии, вдруг ободряюще поправляется. — Но вы молодец, молодец. Так держитесь! — и врач энергично поднимает наверх большой палец. — Здорово!

Это у нее работа такая, вбивать бодрость туда, где ее быть не может. Потому что все эти люди в палате еще вчера ходили, разговаривали, а в один момент — раз, и превратились в бессвязно мычащее и бездвижное ничто. И надо очень поддерживать и обнадеживать родственников, чтобы они не запаниковали и не оставили их навсегда в этой палате.

Акилина не просто лежала на диване. Она бессмысленно собирала уцелевшей кистью руки одеяло, простынь, все, что попадалось ей под руку. Только эта сумасшедшая рука осталась действующей во всем неподвижном теле. И еще — звериный крик. Крик был бесконечным. Если первый день Таисия еще разбирала какие-то слова и пыталась из этого кричащего безумия все-таки вытащить реальную Акилину, то на второй день остался один крик. Акилины больше не было. Было тело, неподвижно распластанное по кровати, это тело не имело ни памяти, ни разума, ни слов.

И все-таки Акилина была жива. Она не умерла. И Таисия чувствовала ее как облако. Как будто душа ее чуть-чуть оторвалась от тела и прильнула сейчас к Таисии. И плакала и просила ее, и жалела и просила пожалеть. Она была живая — эта душа. Это была ее мама. И поэтому Таисии не было тяжело сидеть около дивана.

Шел третий день после больницы. Таисия никогда бы не поверила, что можно не спать три ночи подряд. Да она и по медицинской литературе знала, что нельзя. Значит, все-таки она спала какими-то миллиметровыми урывками, даже не отклоняя голову на спинку стула. Но любовь к матери у нее постепенно уходила. Оно неумолимо таяло — это светлое чувство к заплаканной душе, оторванной от кричащего тела. Она раздражалась от этого крика, она этот звериный крик уже ненавидела.

На четвертый день в дверь постучали. Разгневанно пришли новые соседи. Всего месяц назад Таисия подала объявление в газете о том, что продает половину дома, и сразу появилась молодая пара — так быстро, как будто они прочитали это объявление еще не в газете, а в типографии. И Таисия удивилась этому и обрадовалась. Потому что теперь, когда ей пришлось уйти из управы, у нее вот так вдруг сразу появлялись свободные деньги.

Как победители жизни вселились эти люди в старую усадьбу. У них были деньги на машину с гравием, чтобы посыпать дорожку, а ведь дорожка была песчаной, с пробивающейся травой — и так много, много лет. Они уже вставили пластиковые окна, и вырубили свой отдельный вход, они собирались жить уверенно и благополучно. И не собирались терпеть, чтобы кто-то кричал за трухлявой деревянной стенкой, тем более что за половину этого старого деревянного дома ими было немало заплачено.

Конечно, все это не произносилось вслух. И молодая женщина — ровно подстриженная блондинка с твердыми голубыми глазами и правильным лицом — строго, как учительница нашкодившей ученице, сказала Таисии:

— Ну что же вы так плохо смотрите за мамой. Почему она у вас кричит? А кто будет за ней смотреть, когда вы на работу пойдете? Ваш дядя? — она скептически посмотрела на дядю Сережу, который, посерев от этих трех суток, каким-то особенно жалким стариком сидел в кресле.

— Нет, у дяди Сережи больное сердце, — остановила ее Таисия. И чувствуя, что таких людей можно только припугнуть, вдруг не тем тоном, а как-то, наоборот, жалобно, сказала: — Вообще-то я была председателем волости…

— Ну, мало ли, что было, — почти смеялась внутри женщина. Ей нравилась эта ситуация. Та неожиданная власть, которую она получила здесь, в этой комнате, ворвавшись в нее в самое невесомо опасное время.

И Таисия испугалась. Она испугалась не этого, происходящего сейчас разговора, а той неумолимой силы, которая надвигалась на нее от этой семьи. ¬— Ах, не надо было продавать дом! — с криком бросилась она на дядю Сережу, когда за гостями закрылась дверь. — Они выживут нас! — кричала она, и тут же пугалась, что ее крик с жадной радостью впитывается на той половине дома. Все правда, стены старые, трухлявые, и здесь их новоселы правы. Страх появился в ее сердце. Тот страх, который она знала за собой, которого стеснялась, из-за которого иногда презирала себя.

— Не кричи! — злобно шептала она Акилине прямо в ухо, закрывая ладонью ей рот. И думала: — Боже, ну где же моя заслуга в том, что я отказалась отдать ее в сумасшедший дом, если сейчас поднимаю на нее руку.

Теперь она спала на матрасе рядом с диваном. И когда Акилина, судорожно сжимая пальцами одеяло, начинала крик, Таисия вскакивала с паническим страхом, потому что одновременно слышала, как просыпались и ходили на той половине дома. И она уже не знала, чего она больше боится — сумасшедшего крика матери или тех шагов за стеной.

— Мы вызовем завтра полицию, — предупреждал молодой сосед. Он был такой же геометрически правильный как его жена. Таисия смотрела в его лицо и удивлялась, что не может запомнить его. Даже сейчас, стоя в ее комнате, он был неузнаваем и неразличим. Она никогда бы не узнала его ни на одной улице Ружены. Куда прятались его черты? В тот момент, когда он вот так близко, на расстоянии метра стоял и говорил с ней? Какой-то удивительный талант скрывало это сочетание волос, глаз и губ. Именно это сочетание — волос, глаз, губ. Как будто где-то специально делают таких людей. Только голос, клокочущий угрозой, был запоминаем. Что он хотел сказать этим голосом? Да, что он никогда не допустит в доме крика и болезни.

Таисия никогда бы не согласилась с ними. Особенно сейчас. Потому что ясно видела, как много в мире неправильного. И как для этого неправильного находится все, что ему надо. И утренний ветер, и мягкое солнце, и улыбка, и даже любовь. Мир перевернулся для нее за эти дни. Теперь ей хотелось, чтобы все было снисходительно к слабым и больным. Более того — в этом она сейчас видела смысл жизни.

Она поила Акилину из бутылочки с детским питанием. Она мягко соприкасалась с облаком-душой, которая по-прежнему жила где-то рядом, но все-таки отдельно от парализованного, кричащего тела. Она каждый раз ждала врача, потому что думала, что существуют какие-то уколы или таблетки, но пробовалась пачка за пачкой, и врач — совсем молоденькая девочка — но очень сочувствующая, потому что у нее тоже была парализованная бабушка, понемногу подвигалась к совету:

— Вам надо смириться. Вам надо как-то приспособиться. Другого уже не будет.

А за стеной по ночам чеканились шаги, а иногда мужской кулак, не выдержав раздражения, громко стучал в гулкие доски стены. И Таисия, расцарапывая до крови, снова закрывала матери рот и просила Бога, чтобы кто-то умер — она или Акилина. Кто именно, ей было все равно.

— Кого ты боишься? Бога? Или соседей? — спрашивала она себя утром, глядя на ссадины возле рта Акилины. А так как спрашивала себя строго, то честно отвечала, что она до безумия боится соседей. И еще были секунды, когда она боялась, что в этом страхе, зажатая криком и ночными стуками в стенку, она убьет себя… В этой ситуации страшного выбора судьба вдруг толкала ее на немыслимые страхи.

Полиция позвонила в шесть вечера. Это было странно, потому что Акилина часа четыре как молчала, и, наверное, соседи за стеной спокойно и деловито обдумывали этот вызов. На пороге стояли двое мужчин в синей форме. Таких огромных, недовольных и встревожено-насупленных, что Таисии мгновенно уловив эту тревогу, приняла их за пожарных. Но они огромные, в своих комбинезонах, похожие на Геракла, шагнули за порог, и, не скрывая брезгливости, с которой видимо, полиции обращается к пьяницам и бомжам и другим безнадежно павшим слоям общества, спросили:

— Ну что за крик? Вас соседи предупреждали — а вы продолжаете…

Это были совершенно незнакомые Таисии люди. Она этих полицейских не знала. И Таисия заплакала. Да так, что рыдания давили в горле слова, не позволяя произнести никакого вразумительного объяснения. Не эти люди в форме давили ее, а тон, с которым дотоле никогда и никто в жизни не смел с ней разговаривать. Своим тоном они растирали ее в ничто, как каток, который катится уже несколько месяцев, превращаясь в ничто ее близких просто жизнь. Их брезгливое презрение было столь очевидным, что Таисия даже как-то очень трезво внутренне ахнула — что же надо было сделать, чтобы они смели так обращаться с ней?

Последние, маленькие всхлипывающие рыдания затихали у нее в горле, и она, успокаиваясь, как какое-то озарение вдруг понимала новую беду — а случайно ли поселились у них в доме эти соседи? Не тот ли это колпак, который накинули на них всех с первой минуты истории с радаром? Как еще можно незаметно присмотреть за ней в этой глуши, где известен каждый человек? У нее не было вины перед этими полицейскими. Но она была бесконечно виновата перед этим катком — хотя бы тем, что уже на год затормозила появление радара. И зная эту свою вину, она испугалась. «Что они хотят от меня?» — думала она, объединяя в эти «они» уже и соседей и полицейских. Она чувствовала, что ее толкают к какой-то черте, за которой она, может быть, не потеряет саму жизнь, но нормальную жизнь потеряет точно.

Этот бесконечно презрительный тон был хорошим толчком к этой приближающейся пропасти.

— Пройдите, пожалуйста, в комнату, — все еще держалась за какие-то правила она.

— Незачем, — отмахнулся, видимо, старший полицейский, но все-таки прошагал по коридору, деля один шаг там, где Таисия делала два. Словно язычники с горы Олимпа вступили они в гулкую, полупустую гостиную, где на диване лежала Акилина, в умилительно белой рубашке, и обставленная огромными тяжелыми иконами, которые, как будто предчувствуя, с утра со всего дома снесла сюда Таисия.

«Язычники» смутились. Застеснялись. И даже умилились. Так что у гигантов в форме обнаружились вполне милые себе улыбки, и оказалось, что это хорошие латгальские парни. Они долго еще рассматривали медицинские справки и чем-то непонятно растроганные не торопились уходить из этого дома, где смерть и безумие, любовь и страдание соединились в одной точке, которую не избежать ни одному человеку. А то, что этого не понимали соседи, снова подталкивало Таисию к мысли, что эти двое появились в ее доме не случайно.

— Стены у вас дряхлые, вот что… — сказал полицейский, стукнув по стене кулаком, не слабее, чем это делал по ночам Таисин сосед. — А так претензий у нас к вам нет. Понятно, что бабуля больная…

И развернувшись, они потопали на свою гору Олимп. И хотя Таисия не видела теперь их лиц, она была уверена, что их черты снова стали античными, жесткими, бесстрастными и безжалостными.

Страх беспомощности теперь мешал ей жить. Больше не было никого и ничего, что могло бы защитить ее от надвигающейся катком расправы. Они могли поступить с ней так, как захотят. И этот страх заставлял ее все сильнее сжимать кричащий рот матери. Этот страх был хуже смерти. И толкал ее к смерти.

Как быстро, за считанные дни, изменилась ее оценка судьбы и событий. Не так давно она только хотела, чтобы в Липушки не поставили радар. Она просила, чтоб остался в живых Артур, потом она мечтала сохранить Дину. Но сейчас это все вдруг стало ничем. Пустым ветром над полем. Остался только один крик. И все вместе, даже свою собственную жизнь, она бы сейчас молча и безропотно отдала бы только за то, чтобы прекратился этот крик. Жизнь сократилась до точки — и она уже с какими-то отупевшим равнодушием спрашивала себя:

— Сколько я еще выдержу?

И ей было уже все равно, что дядя Сережа, бессмысленно потолкавшись в качестве помощника, давно уже лежал со сменяющимися сердечными приступами в своей комнате. Не было жизни в их доме. Их дом был обречен. И они все уходили из него сейчас под конвоем судьбы. И для этого не нужны были никакие солдаты в красноармейской форме в армейском грузовике…

Прошел почти месяц. То, что нельзя было выдержать три дня, оказывается, можно выдержать три недели…

— Нет, все. Завтра я ее отдам в сумасшедший дом… — решала Таисия в три часа ночи, когда сидела на стуле у дивана и чувствовала, что этот стул как мучительное зубоврачебное кресло, только кресло, откуда ты встанешь через десять минут, в крайнем случае через чай, а у этого стула нет конца и ты не уйдешь отсюда, может быть, никогда. Но приходило утро, и в первых дорожках света между шестью и семью часами Акилина вдруг примолкала, начинала дремать. И Таисия вдруг счастливо засыпала тоже на два, а то и на три часа, и, проснувшись от звериного крика и уже автоматически опуская ладонь на этот крик, она понимала, что можно еще потерпеть. Конечно, можно было спросить у врача, но, наверное, ни один врач точно не знал, сколько она сможет вот так не спать. Еще она все чаще с надеждой думала, что однажды она не выдержит и упадет здесь, около кровати, и это и будет долгожданное спасение и конец…

— Ой, — сказала утром Акилина. — Я проснулась.

Она смотрела на Таисию своими обычными, невыцветшими коричневыми глазами, и Таисия изумленно молчала. Откуда взялась Акилина, если ее уже не было? Откуда она взялась, если оставались парализованное тело и крик, и облако души? У парализованного тела не было глаз. Первый дни Акилина скашивала их на сторону, а потом и вовсе зажмурилась, не открывая глаза неделями, ведь крику глаза не нужны. А душа-облако было безмолвным. У него не было Акилининого характера, у него вообще не было взглядов и слов. И вот исчезнувшая Акилина лежит и смотрит на нее реальными земными глазами. Более того — она пытается вести светскую беседу.

— Доброе утро… Labdien… — говорит она Таисии, как будто перед ней сидит не собственная дочь, а какая-то незнакомая, важная женщина.

— Мама, кто я? — спросила, показывая на себя Таисия таким голосом, каким, наверное, разговаривают с глухонемыми.

— Вы Изольда Николаевна, — вежливо сказала Акилина.

Вечером она снова ушла в крик. А утром проснулась, уже узнающая Таисию, а главное — вспомнившая таблицу умножения. И теперь Таисия каждое утро, как на уроке арифметики, с надеждой спрашивала ее:

— Дважды два?

Акилина по-детски радостно отвечала:

— Четыре.

И Таисия также радостно гладила ее по голове.

— Она вернулась! — говорила она всем — дяде Сереже, врачу, медсестре, которая приходила делать уколы.

Теперь все возвращалось к Акилине — слова, рассуждения, память…

— Мама, так, может, ты и причастишься? — спросила Таисия, еще до конца не понимая, что происходит. Но понимая, что все это очень важно.

Отец Алексий приехал к ним в дом совсем не так, как прежде. Не другом детства, не забавным, смешливым, а чуть отстраненным, как будто даже торжественным посетителем. Второй раз в жизни Акилина переходила в православие. Для нее это было и страшно, и опасно, и торжественно. И все это понимали. И что-то ломалось у Акилины, когда она шепотом отвечала на его вопросы из под красной епитрахили. И когда священник подносил к ней Чашу, Акилина упорно и самовольно держала свою единственную уцелевшую руку двумя пальцами вверх. Так что Таисия и испугалась и застыдилась ее староверского упрямства.

— Ну вот, я же это от безысходности в вашу церковь перешла, — сказала Акилина, когда за отцом Алексием закрылась дверь, и обиженно повернулась к стене.

Теперь Таисия могла спать. Какой необыкновенной казалась ей подушка. Она была прохладная, сладкая, она погружалась в нее как в гору пуха, которая бывает только во сне. А, насладившись мягкостью, переворачивала подушку, и она оказывалась спасительно жесткой и прохладной. Каждая складочка одеяла теперь гладила ее по ноге, и огромное, ленивое счастье переворачивало ее от одного края кровати на другой. Вся ночь, весь сон принадлежал ей. Это было огромное, ни с чем несравнимое счастье. Теперь у нее было время думать, но она не думала о том, что больно — а больно было все, что произошло за последний год. И она уходила памятью дальше — туда, где она была счастлива. Она вспоминала свой детский двор со стаканчиками, которые звенели от каждого проходящего поезда. Еще она очень часто вспоминала Валмиеру, где она месяцами жила у двоюродной сестры мамы.

Она вспоминала то далекое детство, когда на Новый год они с мамой уезжали в Видземе.

На старом автобусе они ехали по заснеженному лесу, потом выходили в сугробы, и по полю шли к далекому хутору, где жили родители мужа тети Капитолины — латыша Иманта. Во дворе в будке дремала огромная рыжая собака. Маленькой Таисии никто не разрешал трогать собак. А здесь она, обхватив огромную псину обеими рукавами белоснежной шубки, то тащила ее по двору, то обнимала на скамейке, так что шуба стала тоже такой грязной и рыжей, как собачья шерсть. Старая хозяйка хутора ахала, оттирала шубу снегом, а потом в специальном чане плавила олово и в каждое серебреное сердечко или звездочку вкладывала маленькую записочку. И по каждой этой записке получалось, что у Таисии всегда все было и будет хорошо.

А потом латышские бабушка с дедушкой с далекого зимнего хутора переехали в Валмиеру к русской невестке — со своим огромным диваном, где кожа была обита огромными золотистыми гвоздями, со старыми латышскими довоенными журналами, которые торчали с полок черного комода с витиеватыми лакированными завитушками. И под натиском этих комодов и диванов все остальные обитатели маленького дома на берегу Гауи покорно утеснились в две оставшиеся маленькие комнатки.

А потом в этот дом кроме родителей дяди Иманта пришел жить еще его дядя — старый хромой портной. Холостяком он ходил по хуторам, перелицовывая хозяевам пальто и полушубки, и за свою перехожую жизнь не накопил никакого добра. Так что даже на Рождество вместо игрушек на елку вешал старые открытки с легкомысленными рисунками. И сейчас его огромные портняжечьи ножницы и деревянные лекала бессильно лежали в коридоре, на столике, но сам он уже почти не вставал с дивана. И терпеливо выслушивал попреки своего брата и его жены за свою безалаберную жизнь.

И только тетя Капитолина никого не попрекала — ни старостью, ни болезнями. Набив горкой постиранное белье в тазы и ведра, она носила их на Гаую, и там, встав на конце лодки, привязанной к берегу, долго полоскала огромные льняные простыни и пододеяльники в зеленоватой воде, а потом раскладывала на берегу на огромном куске целлофана и долго дула на свои красные, словно распаренные холодом руки.

Таисия вспоминала, что в этот день на Валмиерской эстраде шел какой-то концерт, и город, где по суровому общественному мнению автобусами могли пользоваться только лентяи, нарядно шел по дороге на железнодорожные станции, через гауйский мост, к резным павильонам лесного парка. Они с тетей Капитолиной с этими тазиками с бельем переходили дорогу, разрезая эту нарядную толпу. А в этой толпе шел и брат дяди Иманта Эдгар, и его жена Бирута, и еще один брат, и еще одна жена, у которых почему-то не захотели жить старики. Таисии хотелось плакать. Но тетя была упряма, как боярыня Морозова. Чем слабее и несчастнее старики — тем чище и накрахмаленнее у них должно быть белье… Это было очень тяжелое лето. То и дело вызывали скорую, надо было бегать за лекарствами, не было ни походов в лес за полудикими яблонями, ни тихих вечерних купаний в Гауе, ни дневных сеансов в полупустом городском кинотеатре. Таисия тогда очень обрадовалась, что каникулы закончились, и можно было вернуться в Ригу и на несколько лет просто выбросить из жизни этот маленький дом на берегу Гауи с никому не нужными портняжечьими ножницами и со старыми, угасающими людьми.

И все-таки это тяжелое лето осталось где-то в уголке ее души. С того лета она точно знала, что когда-нибудь придет время, когда она не сможет сбежать в благополучную рижскую осень, ей придется остаться и на несколько лет разделить судьбу бессильных, умирающих людей. Главное — простыни должны быть белыми и хрустеть от крахмала…

Глава 42. Тим в монастыре

Глава 42. Тим в монастыре

— Ну, где же он находится, этот твой монастырь? — Майкл открыл ржавый багажник старой, еще советского производства, машины, и, раздвигая пакеты со свежекопченой рыбой, попытался нащупать дорожный путеводитель. — Только не вздумай есть эту дрянь! — продолжил он, обращаясь к Тиму. — Посмотри: озеро замерзло. Лодки уже Бог знает сколько недель не выходили на лов. Эта рыба давно уже где-то сгнила и вот они ее быстро прокоптили и раздают нам как подарки. Доедем до ближайшего леса и всю эту дрянь выбросим.

Молодой старовер с круглой, почти лысой головой, но подчеркнуто бородатый, терпеливо выслушал слова Майкла, а потом повернулся к Тиму и продолжил их разговор, как будто никакого Майкла здесь вовсе и не было:

— Глобализация нивелирует весь мир. И только староверов это не коснется. Потому что мы привыкли выживать в любых условиях. И нам это искусственное обезличивание, в общем-то, ничем не угрожает.

Тим внимательно смотрел в глаза говорящего и все сильнее сомневался — действительно ли тот не знает английского, действительно ли он не понял хамские слова Майкла да и весь истинный смысл их приезда в эту рыбацкую деревушку почти на водной границе с Россией, где они ставят сети почти рядом: на одной стороне эстонские староверы, а на другой — российские. Они едва отъехали по опасной, скользкой, почти уже ледяной деревенской дороге от деревянного столба с вырезанным на нем изображением огромной пучеглазой рыбы, когда машина остановилась. Но это не Майкл решил выбрасывать ненавистные ему рыбные пакеты, это что-то заскрежетало в моторе, и застряли они уже, видимо, надолго.

Конечно, можно было вернуться в эту деревню и снова делать любезное лицо, выпрашивая помощь и выслушивая очередной рассказ о какой-нибудь поганой кружке, журавлином колодце, и еще о многом таком, что вбивалось в уши Тима вот уже два года со всех концов этого балтийского региона. Но он решил не возвращаться. Он молча сидел на срубленном дереве и смотрел, как Майкл, ругаясь на какую-то дикую страховую компанию, которая не выплатила ему компенсацию за разбитую дорогую машину, пытался что-то поправить, спрятавшись за железной крышкой. Еще Тим думал о том, что, конечно, надо было ехать сюда, на восточную границу Эстонии, одному. С рюкзаком на спине, и он давно был бы уже на месте. Но это решал не он. Ему просто приказали поднять Майкла с разбитого дивана, на котором он сутками мог лежать в своей огромной пустой рижской квартире — не то, что квартире, весь дом, в котором жил Майкл, был пуст. Новый хозяин куда-то разогнал старых жильцов, и Майкл бесцельно бродил по своим пустым комнатам, поругивая начальство и как бы с некоторым не свойственным ему любопытством поглядывая на Тима, будто он для себя пытался решить вопрос — почему Тиму теперь не разрешено одному ехать на границу с Россией?

…Еще неделю назад Тим и не думал ни о какой командировке. Но боль его стала невыносимой. Прошло три месяца с той конференции, на которой он еще видел Дину. Это ведь было так просто — видеть ее. Почти целый год он приходил в сквер, и там сквозь желто-красные осыпающиеся листья белела высокая лестница старого колледжа, откуда выходила она, почти не различимая среди таких же девочек в почти одинаковых крутках. Он видел ее совсем недолго, пока она не скрывалась за углом старого, сложенного на высоком фундаменте из булыжника здания. Совсем недолго. Может быть, метров двадцать она шла со своей сумкой, иногда — о, чудо! — останавливалась, поправляя волосы или вдруг болтая с какой-то подругой. И сквозь снег, который падал веселыми точками на Ружену, он тоже видел ее и всегда угадывал ее глаза под заснеженными волосами — она не носила шапку, это позволяло ему видеть ее черную головку среди десятков таких же девочек. А может быть — он просто угадывал ее по стуку сердца, которое с каждым шагом, ее шагом, вдоль стены колледжа, поднималось у него внутри на миллиметр выше и выше. И это было страшно, потому что она уходила. Но больно не было. Потому что он мог неделю не ходить в этот сквер, а потом раз — прийти и снова увидеть… И дальше жить. И даже иногда вдруг смеяться, закрыв лицо руками, потому что это касалось только их двоих, и никого больше в мире. И он закрывал лицо руками, даже когда вспоминал о ней и смеялся один — дома, в своей комнате.

Первую боль он почувствовал, когда она исчезла. Ее нельзя было больше нигде найти, не было улиц и домов, где бы он мог найти ее следы, и знать, что он может увидеть ее в этом месте. Он услышал про монастырь. Это были такие пока еще неуверенные разговоры, которые не будоражили, а немного удивляли этот тихий маленький город. И он тоже удивлялся. Надо было подождать, просто подождать. Но он хотел ее видеть.

— Зачем? — спрашивал он сейчас себя, сидя на поваленном дереве, рассматривая, как Майкл то одной, то другой стороной грузного тела пытается глубже влезть под металлический капот машины, и даже не вслушиваясь в его слова.

— Я люблю ее, — сказал он себе. Наверное, первый раз так открыто, на этой холодной деревенской дороге.

— Я люблю ее, — повторил он и присмотрелся к этому слову как бы со стороны. Слово стояло крепко, оно не смущалось. Просто констатация факта. Так просто, как сходить в магазин, купить пачку сигарет. И никто не шикнул на него, никто не прищурил удивленно глаза. — Значит, так может быть… — решил Тим и успокоился. Как будто перед невидимым ему начальником полковником Осборном сказал: «Да, я вот такой. Я негодяй, подлец. Но я такой, как есть, и буду жить». И не было человека в этом мире, который запретил бы ему признать в себе эту любовь.

Он сам установил границы, которые нельзя было преодолевать ни ему, ни Дине. Возможно, да, но нежелательно. Приблизиться к ней, пойти у нее на поводу, означало бы нарушить закон — это не был закон юридический, но, нарушив его, можно было оказаться в зоне риска опасности, и для себя, и для нее. Но, в первую очередь, для себя, конечно. Наказание, которое последовало бы сразу, очень скоро, было бы гораздо серьезнее, чем та возможная радость быть вместе, которую она предлагала ему каждой клеточкой своего существа, каждым взглядом, жестом. Ее надежда на счастье была всего лишь оттого, что она не понимала, не знала, была в неведении относительно последствий. И решение не приближаться принимал он. Только он отвечал за него. Но Тим знал, что это правильное решение.

— Что там тебе говорил этот русский с бородой? — спрашивал Майкл, с шумом опуская капот. Ремонт был закончен, и они могли двигаться дальше.

— Да так, о глобализации. О том, что они не боятся обезличивания.

— Ну да, — весело присвистнул Майкл, вытирая руки бумагой, остро пахнущей прокопченными рыбными пакетами. — Эти русские будут лежать на дне канавы, но при этом смотреть на небо и рассуждать, почему так устроены звезды.

Дорога петляла между высокими мачтовыми соснами и огромными серыми валунами. Медленно подходил вечер, а может быть, еще просто та ночь так и не успела за короткий осенний день сдать свои позиции, да и дня-то никакого не было, просто серая пелена застывшего времени и противного, каким он только может быть в конце осени, холодного дождя.

«Ни с одной женщиной не встречаться более двух раз», — полковник Осборн любил повторять эти слова. И еще он любил рассуждать о какой-то английской девушке, которая непременно должна была бы ждать Тима где-то на континенте, в Шотландии или в Ирландии, пока он мотается по этим грязным дорогам Балтийского региона. Как будто эта английская девушка, похожая на принцессу Диану, с давно вышедшей из моды дамской сумочкой, залежавшейся на дешевых распродажах, действительно, существует в жизни, а не только в воображении полковника. Но чем настойчивее шутил на эту тему полковник, тем меньше старался Тим попадаться ему на глаза, да и вообще заводить какие-то разговоры.

— А что это за дама у тебя была в Тарту? — спросил Майкл. И это прозвучало так неожиданно, как будто после многочасового копания в старом моторе машины его вот так мог заинтересовать этот вопрос, который он мог задать еще четыре часа назад, но почему-то не задавал.

— Она в университете замеряет уровень конфронтации между русскими и местным населением. Это довольно просто. Когда начинается национальное напряжение, в газетах русских и эстонских одновременно появляются шероховатые эпитеты, ну, например: «фашисты, ублюдки, сволочи». Начинаются сравнения с животными. Чем больше шероховатости, тем выше градус. У этой дамы прогнозы точные, она с нами еще на Балканах работала.

— И что это дает? — заинтересовался Майкл.

— Этот градус можно поднимать и тушить в зависимости от ситуации. Это большие возможности.

К монастырю они приехали почти в полной темноте. Тим мог бы объяснить Майклу, что это самое лучшее место для ночевки, которое не потребует регистрации, как в какой-нибудь гостинице, и еще он мог бы сказать, что здесь их ждет встреча с интересным информатором, а может быть, даже с человечком из России, который не против за вовсе небольшую сумму поделиться интересной информацией. Много чего еще мог сказать Тим. Но Майкл его не спрашивал. Он не задавал того главного, самого опасного вопроса: зачем они едут в этот монастырь на другой конец Прибалтики почти к самой границе с Россией? И это с первой минуты их совместного путешествия очень не нравилось Тиму.

Высокая женщина, с ног до головы закутанная в черное, встретила их на пороге старого деревянного дома. Они поднялись по мокрым скрипучим ступеням, и монахиня дешевым китайским зонтиком указала им на деревянный ящик в углу коридора, куда они должны были бросить деньги. Она даже не полюбопытствовала, сколько долларов Тим опустит в узкую деревянную щель. Он еще только расстегивал бумажник, а монахиня, одним щелчком расправив над головой фантазийную ткань китайского зонта, уже исчезла в черном проеме входной двери. А там, дальше, должно быть просто растворилась как привидение, в потоках холодной ночи и злого осеннего дождя.

Другая такая же монахиня, только маленькая и круглая, пряча от них ладонью лицо, приказала жестом подняться по лестнице на третий этаж. Третьего этажа, как оказалось, не было, а был чердак, по крыше которого, прямо как по голове, били тяжелые дождевые капли. На полу в ладонь высотой был насыпан песок, и, увязая в нем ногами, Майкл и Тим побрели к двум пустым кроватям. Наволочка на подушке была свежая, но старая металлическая сетка кровати рухнула под тяжестью тела почти до самого пола. И Тиму на секунду показалось, что он лежит на этом холодном осеннем песке. «Только воспаления легких мне здесь не хватало», — сердился он, глядя в потолок, который совсем тонкой перегородочкой отделял его от ночного неба. Но дождь вдруг перестал. И он почувствовал это небо так, как будто оно входит сюда, в эту несуразную комнату, а, может быть, это он вместе с продавленной кроватью поднимается прямиком в это небо. И мысли его запутались. Он почувствовал сладкий травяной запах от набитой свежим сеном подушки, и сон наваливался на него, так невесомо прекрасно, что перед тем, как довериться и открыться этому сну, он снова честно сказал себе:

— Я люблю… — удивился этим словам и заснул.

…Утром он искал глазами Дину все долгие часы в русской церкви, пока там молились Богу. Но он мог этого не делать. Потому что когда служба закончилась с небольшого возвышения в центре стали по одному грустной черной цепочкой спускаться молодые женщины, которые только что там пели — и, наверное, в это время воображали себя ангелами, потому что их голоса в какой-то точке объединялись в ту высшую доброту, которая может быть только у очень добрых женщин. И вот сейчас они одна за другой тихо и бесстрастно проходили мимо скамейки, на которой уже несколько часов сидел Тим. И вдруг в какой-то момент цепочка споткнулась, сломалась, выступила каким-то неожиданным, острым углом и он увидел Дину. Это она стояла перед ним, и отчаяние и ужас он вдруг увидел в ее глазах. «Она боится меня. Боится. Не любит…» — это все, как колечки одной цепи цеплялось друг за друга в его голове. И вот уже никакой радости не осталось у него от той надежды, с которой он утром встал с продавленной кровати, взбежал по мокрым ступеням собора и искал ее лицо в толпе. А только тоска и предчувствие чего-то ужасного сжимало его сердце.

Майкл решил искупаться в волшебном источнике. Пока они спускались к белой часовенке, Майкл бодро пересказывал ему все, что он помнил о троллях, которые живут в шотландских скалах, пробивая там родники с заколдованными водами. Он говорил, говорил, пока они не зашли в купальню. Тим присел на корточки и опустил руку в маленький деревянный бассейн — как будто сотни иголок впились в его тело.

— Это не для меня, — сказал он, и почему-то решил, что, может быть, злой монастырь не хочет отдавать ему Дину и сейчас наказывает этой ледяной водой — опасной и потому сулящей много неприятностей. — Не хочу купаться, — отрезал Тим и вышел на улицу.

Он сидел на скамейке, спрятав руки в карманы куртки, и представляя, как сейчас краснолицый Майкл опускается в эту ледяную прорубь. И его длинные, светлые волосы превращаются в сосульки.

Несколько женщин подошли к купальне и сели на скамейку, бесцеремонно оттеснив Тима на самый край. «Еще чуть-чуть и я свалюсь, — сердился он. — До чего бесцеремонны эти русские».

— Сегодня вечером будет постриг, — говорила женщина, которая почти вдавливалась своей сумкой в бок Тима и он невольно начал вслушиваться в ее слова. — Три молоденькие девочки, что недавно приехали в монастырь, одна такая красивая — из Латвии…

— Да, видела ее, просто красавица, — эти слова уже почти кричала женщина с другого конца скамейки. Или они просто так, с болью, вбивались Тиму в уши.

— Да, вот ее постригут, станет настоящей монахиней. А так она послушница. Могла передумать, да домой сбежать. Вот ведь какая красавица. Наверное, мама ее плачет. И жених есть… — женщина еще сильнее вдавила в бок Тиму свою сумку с вещами. Как будто она приготовила там все — и мыльницу, и солнечные очки, и крем для загара — собираясь купаться в источнике. Тим понял, что он ее возненавидел. Он бы убил ее за слова, которые она сказала о Дине. За то, как и что она говорила… Еще он подумал, что лучше ему было этого не знать. Что лучше было уехать сейчас туда, дальше, в Нарву, на границу с Россией, а потом вернуться в Ружену и ждать, что Дина рано или поздно вернется. Ведь и быть не может иначе. Она просто уехала, как он много раз уезжал из Англии и всегда возвращался.

— А что потом? — спрашивал он себя. И сама себе отвечал: — Ничего. Я просто буду ее иногда видеть. Потому что это счастье. Я не могу без конца выносить эту боль.

Но женщины произнесли эти слова. Как теперь с этим жить? Он принял для себя простую формулу: «Она здесь, рядом, это раз. Она всегда здесь, каждую минуту. Когда я буду проезжать мимо этих белокаменных стен, я увижу ее всегда, когда захочу. Точнее — когда мне станет плохо, грустно, невыносимо — я приду и увижу ее, и мы посмотрим друг на друга и будем знать, что мы есть. Мы есть, мы поддерживаем друг друга. Мы рядом».

Что будет дальше? Он не знал. «Возможно, однажды я встречу девушку, с которой можно будет быть вместе, и с которой я забуду ее. А возможно, если это покажут, докажут дни, месяцы, годы даже — если они докажут верность и неизменность нас двоих — я все же рискну и пойду к ней навстречу. Я приму, что это от Неба над монастырем и поверю, что Небо закроет нас от последствий…» Эта неопределенность немного пугала, беспокоила, но это был сейчас единственный возможный вариант.

— И вот сегодня вечером, после службы примут постриг три послушницы…

Ну, сколько же могут повторять эти слова эти глупые женщины на скамейке? Я уже твердо и ясно понял, что, конечно, одна из трех — это она. Только одна мысль била сейчас в голову: «Она станет монахиней. Вот и все. Вот и все…»

Теперь Тим сам себя начал убеждать: «Конечно же, станет. И ты же знал, что вы не будете вместе, что рано или поздно это произойдет». Но мысль эта уже не помогала. Просто стало понятно вдруг, что произошел ужас. Ужас. Что черная волна пришла и поглотила этот день. Что все вокруг превратилось в дождь. Весь мир. Вся жизнь. Все остановилось. «Ее не будет больше для меня, для мира… Еще несколько часов и конец, и все. Она умрет для меня. Она умрет». И сейчас он понимал, что человек, который уходит сегодня навсегда — этот человек дорогой, родной, любимый. Самый родной и самый любимый. И такое горе вдруг обрушилось на плечи, что плечи его затряслись. И спрятавшись за белую стену часовни, он плакал навзрыд. Может быть, даже громко, отчаянно, это был плач об умершем. Еще хуже — о той, что должна была умереть через несколько часов. И поправить ничего уже нельзя. И только она стояла теперь перед глазами. И закрывала своими узкими плечами весь мир — и небо, и солнце. Поэтому, наверное, солнца больше не было — только тучи и дождь.

— Ты что, хотел сбежать? — Майкл с любопытством смотрел на Тима, как будто решая задачку, ответ которой он давно и заранее знал: так, просто хотел подтвердить свои мысли. — Как видишь, я из этой проруби вышел живым. Или Бога нет, или Он меня любит. А ты что, думал, русские нас здесь под шумок утопят? Нет, это уже наша территория…

Они оделись и спустились с чердака на улицу, едва начало темнеть. Тиму было все равно уже, почему Майкл не спрашивает его, зачем они остаются в монастыре еще на одну ночь. И почему нигде не видно мифического информатора с российской стороны.

Они шли на похороны. Мир остановился. И прохожие, разговоры вокруг — все отошло куда-то, сквозь пелену. Зашли в каменные ворота монастыря, и оставался только один вопрос. И это был вопрос о Дине.

— Что она сейчас думает? Что она чувствует сейчас ко мне? Попытается ли увидеть? Нет, это слишком самонадеянно, слишком важные и серьезные перемены идут в ее жизни, чтобы в эти минуты она подумала обо мне. Но может быть, хотя бы, в профиль, где-то там впереди храма удастся увидеть ее еще раз. Пусть сердце на этом разорвется раз и навсегда. И отпустить.

Дождь падал, и казалось, что он уже навсегда. В наступающей темноте — силуэты людей, бегущих на службу. Свет горит в окнах русской церкви. Пение — спокойное, стройное — доносится оттуда изнутри. «Это, наверное, те женщины, которые представляют себя ангелами, — подумал Тим. — А теперь надо пройти через все это. Надо выдержать и проводить ее».

На ступенях храма стоит силуэт. Высоко поднят воротник плаща, капюшон надвинут низко на лоб. Только глаза. Ее глаза напряженно всматриваются в темноте в толпу людей. Это она. Она ничего не говорит, но сразу все сказано. Сразу мысль за мыслью вбиваются в голову:

— Какое счастье, ты жива, ты здесь…

— Если ты здесь, значит, сегодня у тебя нет пострига, значит, сегодня ты не умрешь для меня, для мира…

— Если ты стоишь здесь, значит, ты переживала, что я подумаю — тебя постригают. Значит, ты хотела передать мне, что нет, пока ты еще жива. И я должен это знать. Это важно…

Огромная волна счастья заполнила душу. И успокоение — нет, пока нет, пока жива.

Силуэт остался возле ступеней. А он поднялся по лестнице в русскую церковь. У двери он оглянулся — ее уже не было. И эйфория счастья начала отступать. Волна спадала с каждой минутой. И возвращалась холодная, справедливая мысль:

— Это была репетиция, понимаешь? Она все равно скоро уйдет. Это все равно конец. Просто чтобы сразу не было так больно, Небеса провели над тобой репетицию.

И все же хоть какое-то крошечное равновесие вернулось в этот мир. И можно было еще пожить как-то дальше. Хотя бы не видя ее, хотя бы живя своей жизнью, но зная, что она пока еще не ушла, она здесь. Хотя бы можно прийти и посмотреть на нее. А что потом… Об этом не надо было думать. Это было слишком больно. И невозможно. И неизбежно...

— Под благословением вы доедете очень быстро! — сказала та же монахиня, что встречала их два дня назад у ворот монастыря, только теперь она не держала в руке китайского зонтика.

И, действительно, и утро оказалось удивительно светлое для этих серых мест, и доехали они до российской границы, можно сказать, в считанные минуты. Может быть, так только показалось Тиму. Во всяком случае, он почувствовал какую-то нежную благодарность к этой высокой женщине в черном за ее слова, а может быть, за то, что он связывал ее как-то с Диной и в какой-то степени даже доверял ей Дину, как будто она должна о ней позаботиться, пока его нет.

— Очень уж быстро добрались, — подтвердил Майкл и, наверное, тоже подумал об этой монахине, потому что вдруг спросил у Тима: — Откуда здесь, в Прибалтике взялся этот монастырь?

— Эстонские пастухи увидели здесь Деву Марию. А потом нашли Ее икону, — сказал Тим то, что читал в каком-то туристическом проспекте.

— И они построили здесь монастырь?

— Нет, монастырь построили русские. Эстонцы язычники, они, как у нас, в Ирландии поклоняются святому Патрику, жгут костры…

— Ну, тогда если шороховатые слова зашкалят, эти язычники просто вырежут русских… — засмеялся Майкл.

— Нет, не вырежут. В этих землях Эстонии русские в большинстве.

Тим с Майклом понемногу от путешествия возвращались к работе. И теперь они говорили о списках, которые им должны передать в Нарве. И о том, как нейтрализовать людей из этих списков — очень четко и аккуратно, не растягиваясь во времени, как это хорошо получилось в Ружене, когда местные власти чуть не испугались каких-то коробок с подписями, и пришлось убирать этого редактора газеты Гринберга, и, конечно же, продолжать теперь уже держать под контролем и тихо додавливать Таисию Извекову. Никто из попавших в такие списки не заслуживал доверия. Они могли поднять голову и сейчас, и через год, и через два. Про себя Тим называл их «живыми трупами».

Узкая холодная река отделяла их сейчас от границы России. Стройный тевтонский замок, каких полно было в Англии, стоял на западном берегу прямо напротив приземистой, какой-то уставшей и почти сдавшейся русской крепости и Тим удивлялся, как можно не понимать, что Россия не имеет никакого права ни на одну горсть этой земли, что ее просто вернули на ее старое географическое место. И только безошибочное предчувствие, что эта огромная восточная империя снова начнет волнами накатываться сюда, на западный берег, заставляет их сейчас держать под таким тщательным контролем каждую бунтующую единицу русской диаспоры. Он как будто снова спорил с Диной. Он продолжал тот их разговор в дорогой итальянской пиццерии. И знал, что он прав. А она — наивна и мечтательна. И тут же, забыв про крепость, начинал думать о ней и какой-то странной радостью радоваться, что проедет назад мимо монастыря. Что там, под звездами, она спит, и тонкая крыша отделяет ее от огромного неба и, конечно, же, Небо как-то закроет их двоих и изменит всю эту ситуацию.

— Я начинаю верить в ее Бога? — удивился он. — Ну, нет…— эту мысль он никогда не примет в себя и никогда с ней не согласится.

— Кстати, вчера я видел дочь Извековой. Там, в русском монастыре есть кому за ней присмотреть? — испытующе посмотрел на него Майкл, словно отбивая каждое слово карандашом по невидимому столу.

— Конечно, — ответил Тим. И это слово — «конечно» — еще долго огненным шариком оставалось у него на губах, не давая дышать.

Глава 43. Донат Британс

Глава 43. Донат Британс

Острую радость почувствовали в Липушках, когда вопреки всему на холмах появился издевательски похожий на огромный футбольный мячик американский радар. Все только удивлялись, откуда взялась эта радость, смешанная с болью и унизительным стыдом. Как будто можно было радоваться, когда у тебя нахально, с веселым присвистом отрежут руку или ногу. Но борьба с радаром тянулась томительный год, напряжение измотало Липушки так, как будто весь этот год волость простояла на цыпочках, держа над головой огромный каменный валун на вытянутых руках. Они устали. И радовались этому страшному концу, но все равно — концу — как, может быть, радовались русские офицеры, когда путч 91-го года в Москве провалился, и уже ясно было, что им не надо будет выводить из частей танки, хотя было ясно и то, что впереди, может быть, что-то еще худшее — долгое, ползучее до бесконечности, и такое вязкое, что его невозможно изменить. Но в такой момент поражения всегда кажется что конец — это отлично. И русские офицеры в расстегнутых не по уставу гимнастерках с немного ошалевшими глазами гуляли группами по рижским паркам, вот так расслабленно сдавая Западу город, который принадлежал русским более 300 лет.

У победы много отцов, а поражение — всегда сирота. И глухое раздражение у волости вылилось вдруг на журналистов, которые аккуратно наведывались в Липушки, чтобы узнать, как там чувствуют облучение радара.

— Нет для нас этого радара, понимаете, нет… — говорили в волости так, как будто действительно не стоял этот футбольный мяч, впиваясь невидимо-опасными и унизительными лучами во всю округу на неизвестное никому количество километров.

И никто не вспоминал больше Макара Балабанова. Ни в мозг, ни в совесть, ни в сердце невозможно было впустить мысль, что его осудят, что ему дадут большой срок. А его увезли в рижскую тюрьму — и город примолк так, как будто легендарного красного партизана никогда не было в его жизни.

Почему-то особенно теперь волость невзлюбила Таисию Извекову. Как будто теперь она должна была отвечать не только за то, что подняла людей на пустое и опасное дело, но и за своих высокомерных предков, как их теперь иначе не называли — «дылд Извековых», которых, кстати, почти уже никто не помнил. И за какие-то отобранные у староверских деревень пастбища, которые не помнил уже точно никто и никогда.

Таисия ничем не могла на это ответить, она ничем не могла оправдаться, она даже не знала об этих настроениях, и не чувствовала их. Теперь вся ее жизнь проходила в трех комнатах с едва вышедшей из сумасшествия матерью. И Таисия боялась, что это сумасшествие вернется. Она слышала ночью каждый шорох, а иногда ей просто снился сумасшедший крик — и она просыпалась, шла в комнату к матери и долго сидела в кресле, успокаиваясь от того, что та спит с тяжелым, перебивающимся дыханием, как и положено полупарализованному человеку. Но это было всего лишь дыхание. У матери была осмысленное, живое лицо. Это была она. Не только в невидимой ауре, кутавшей сумасшедшее тело, но и в реальности — вполне физической и осязаемой. Какой глупостью по сравнению с этой невозможностью просто жить казался теперь Таисии какой-то радар…

Необычная поздняя осень выпала в тот год. Такой теплой, почти летней осени не было, наверное, много десятков лет. Как будто Господь хотел примирить людей с потерями, которые они понесли. Как будто хотел согреть их Своим высшим теплом. И стволы сосен прятали в коре давний июльский зной. И деревья с листвой, прожелтевшей до самого конца октября, звенели такой чистотой, что с дороги лес просматривался чуть ли ни на километр в глубину. Он стоял такой прозрачный, доверчивый и полный достоинства — запоздалый осенний лес — что это казалось каким-то предзнаменованием. Эта ласковая аномалия природы заставляла Липушки притихнуть.

Таисия стояла на деревянных ступеньках, которые, наверное, никогда уже не суждено было уже отремонтировать. И вот так, маленькими шагами, как будто заново осваивала мир, от которого была закрыта несколько месяцев. Каким красивым был этот мир! Наверное, потому, что это было единственное, что оставалась у нее после того, что произошло с Диной и Акилиной. После всего, что произошло в ее доме.

На далеком конце аллеи показался Донат Британс. Она сразу узнала его по коротким ногам, по походке, которая особым покачиванием придавала ему некую важность. И с удивлением отметила, что Британс трезв. Не подходя к дому, он как будто стал немножко путаться в ногах. И Таисия поразилась — Донат Британс, не знавший ни стыда, ни растерянности — смущался.

…Да, председатель Руженской Думы Донат Британс начал пить. Он слышал, что от радиации защищаются алкоголем. А он почему-то остро чувствовал опасность, которая теперь рассыпалась в воздухе. Эта опасность мешала ему засыпать и просыпаться по утрам. Поэтому с каждым днем он напивался все раньше, и раньше. Так что теперь можно было видеть го в 11 часов пьяным за рулем джипа, когда он как невменяемый мчался, подпрыгивая на ухабах по самым пыльным дорогам и проселкам ближайших к Ружене волостей. Лицо у него опухло и приобрело такой багровый цвет, так что за считанные месяцы отношение к нему изменилось на 180 градусов. Теперь о Британсе говорили с такой брезгливостью и пренебрежением, как будто не он был тем самым председателем лучшего колхоза, а потом — старостой костела Святой Марии и добрым католиком, которого в Ружене уважали за отца, и за деда, и за прадеда.

— Вон, пьяница Донат едет, — показывали издалека на грязный джип и обязательно презрительно сплевывали.

Сегодня полицейские остановили машину Доната Британса на пыльной дороге старого заброшенного тракта. И ведь никто не предупредил его, что гаишники прятались за кустами выцветшей сирени. Ни одна машина из попавшихся ему на дороге не моргнула предупредительно передними фарами.

Латгальские полицейские никогда не создавали на дорогах лишних проблем. В отличие от рижан, они брали с водителей не по пять, десять лат, а стыдно и жалко сказать, но даже лат. Или на худой случай — десяток яиц. Но на этот раз полицейские проявили железный характер. Во-первых, они отказались узнавать Доната Британса. Во-вторых, не взяли предлагаемую им двадцатилатовую купюру. А в третьих, просто высадили его из машины, и сказали, что после такого превышения скорости он может идти домой только пешком.

Идти можно было дальше — по старому бывшему тракту. Но Донат почему-то решил, что быстрее получится через проселочную дорогу и лес. Так он оказался среди солнечных сосен. Наверху деревья шумели как мачты. А под ногами на пожелтевших от усталости сосновых иголках держались уже уходящие солнечные круги. Шел шестой час… Донат Британс и узнавал, и не узнавал эту дорогу. Как будто когда-то шел он здесь с отцом. А вот и Крест впереди — значит, рядом какая-то деревня. Он подошел ближе и ахнул. На краю проселочной дороги деревянный Христос, согнувшись, и одной рукой вытирая пот, который струился у него из-под тернового венца, нес такой же деревянный Крест. Ничего подобного никогда Донат не видел на дорогах Латгалии. Деревянные Кресты — это да. Они стояли возле каждого хутора, возле каждого села. И вечером в сумерки вся деревня собиралась у охраняющего ее Распятия, и долго молилась, чтобы Господь защитил их этой наступающей ночью. Чтобы дал светлый и теплый день. Чтобы прожили они его чисто до следующего вечера, когда снова соберутся у этого Креста. Как он любил эти вечерние моления!... Даже русские старообрядцы, ни в грош не ставившие ничью веру, кроме своей, приходили по вечерам к Кресту, чтобы посмотреть, как молятся католики. И он их всех охранял — этот Крест.

Но то, что сейчас видел Донат — это было другое. Христос нес свой Крест по этой забытой всеми людьми проселочной дороге. Христос смотрел на него, Доната Британса, как будто просил его — «Помоги!» Как будто спрашивал его: «Я свой Крест несу, а ты почему, Донат, не взял свой Крест и не понес? Почему ты не стал сохранять свою землю, своих людей от большой беды? Ведь для чего-то ж ты был поставлен на этот высокий пост. А ты не взял этот Крест. Не стал защищать людей. Побоялся. Побрезговал».

Торопливо, не оборачиваясь, Британс уходил от деревянного Христа. Он почти убегал от стыда, что так глупо как пустая бабочка-однодневка он ушел от настоящего мужского дела. Так пусто, глупо струсил. Так легко всех придал. Если бы сейчас, несмотря на поздний час, перед ним открылись бы двери костела, он бы плакал, прикасаясь лицом к металлической решетке исповедальни, и не смог бы говорить от слез. Но костела не было. Он шел и плакал один на дороге, которую теперь он же узнавал, потому что это был тот знакомый старый пыльный тракт, и он уже не был уверен, были ли на самом деле та сосновая проселочная дорога, был ли тот деревянный Христос, согнувшийся под Крестом. И если Он был, то как он, Донат Британс, пятьдесят лет проживший в Руженской волости и знающий здесь каждое поле, каждый листок, мог не знать об этом Христе…

— Таисия Владимировна, здесь такое дело…Нам надо снова писать против радара. — Он и сам не заметил, что почти бежал по аллее к дому Извековых. Но сказал эти слова с такой убежденной радостью, что искренне удивился, не заметив на лице Таисии никакого оживления. А ведь он нес эту весть всю дорогу. Он убедился в ней настолько, что мог отстаивать свою правоту перед любыми людьми в любых обстоятельствах. Что же хмурится эта Извекова… Ведь так ясно, что надо просто начинать борьбу.

— Поздно… — сказала Таисия. Она могла бы почувствовать злорадство, вот так, одним словом гася смешную, наивную радость этого хитрого, бывалого человека. Но она не чувствовала злости. Ей был скушен и неинтересен этот Донат Британс.

— Ну, погоди, — Британс в запальчивости дернул ее за рукав кофты. — Еще многое можно сделать.

— Без меня, — покачала она головой, и, закрывая дверь, уже как маленький и капризный ребенок, громко повторила: — Без меня.

Огромные планы разрывали голову Доната Британса, пока он шел по длинной аллее Извековых. Силы не покидали его, они росли с каждым шагом. Как много он мог сделать сейчас! И как благодарен он был за ту радость, которая влилась в него этим пьяным потерянным днем и в таком огромном количестве, что он не только сам теперь мог держаться, но мог отдавать эту радостную силу другим. Он не чувствовал себя виноватым, не была ни стыда, ни страха, он только радовался, что вот сейчас, после всего, в этот день его жизнь только начинается…

Глава 44. Пожар

Глава 44. Пожар

В пустом руженском храме читали Шестой Час. Никто не пришел к этому раннему часу, чтобы послушать псалмы и представить, как Господь нес Свой Крест, разбивая ноги о каменные плиты узкой Иерусалимской улицы. Никто не пришел проводить Его до Голгофы — так думала Таисия, потому что она одна стояла у скамейки на ранней службе и слушала голос псаломщика, совсем незнакомого мальчика, который жил теперь у отца Алексия вместо Дениса.

Все остальные еще спали дома на белых, только с вечера застеленных простынях, и не было силы, которая заставила бы их с трепетом стоять в церковном дворе, у дверей еще до открытия храма. И это тоже думала Таисия…

Она не думала только о том, что заставило ее пешком до всякого автобуса прийти в Ружену по замерзшей снежной дороге, потому что думать об этой причине было страшно.

Ночью у нее подожгли дверь. В спальню дым пришел раскалывающей головной болью. А в коридор она уже могла вбежать, только зажимая рот и глаза руками — потому что дым здесь был уже черным, едким. Он разрывал глаза, и по щекам у нее катились слезы. Пока она бежала на кухню за ведром воды, этот страшный ядерный дым заполнил уже весь коридор без остатка. И словно в аду они с дядей Сережей метались в этой темноте, заливая красную дверь водой и забивая ее одеялом. Она не могла кричать, потому что это бы напугало мать. И не могла медлить ни на секунду. Потому что невозможно было бы вытащить неподвижную Акилину через этот черный коридор и горящий дверной четырех угольник.

Когда дверь с шипением и треском обуглилась, Таисия почувствовала дикий страх. Было три часа ночи. Три часа ночи. Зимней ночи, Одной из самых зимних в году. И люди, которые подожгли дверь, могли прийти еще и еще. Потому что в союзниках у них была темнота. Они, может быть, даже и не уходили никуда от дома. Они, может быть, стояли на аллее, оттаптывая от холода сапогами и пряча от ветра сигареты рукавами пальто. Она как будто чувствовала этих людей, она как будто знала их.

Дым осел теперь в каждом углу комнат. И пианино, и стол, и каждая тоненькая кузнецовская чашечка в буфете теперь пропитались и пахли бедой — такой унизительной бедой погорельцев, которых вот так среди ночи специально и расчетливо подожгли. Не то, что дом ее оказался ненадежен сейчас в эту сорокоградусную зимнюю ночь, которая всем своим морозом грозила войти через сожженную дверь, и заморозить их в этом недосоженном доме, сама земля казалась ей уже ненадежной. И такая безнадежная тоска сжала ее сердце, что если бы эти невидимые люди с аллеи пришли бы в дом еще раз, она бы стала на горящем пороге и сказала бы им:

— Убейте меня! Вы ведь все равно не дадите мне жить!

Объявленной на нее охоте не было конца. Она понимала, что гонят они ее не хаотично, не яростно, а строго расчетливо к тому краю, за которым жизни уже нет.

— Но нет у тебя власти надо мной больше, чем дана тебе Богом! — так говорил Пилату Христос.

Незнакомый мальчик в темной постной одежде продолжал читать Часы. Он совсем не был похож на Дениса, но голоса у них были одинаковые — почему-то каждый, кто становился на солею, начинал говорить именно этим голосом. Не повышая, не понижая ни на миллиметр тон, у них как будто бы это был один голос на всех. И это было правильно.

—…Заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него….

—…Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, от вещи, во тьме преходящия…

—…Не придет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом своим заповесть о тебе сохранити тя во всех путех твоих…

Незнакомый псаломщик читал специальным голосом, и Таисия пыталась понять, почему Бог не протянул руку ни ей в эту ночь, ни Христу, несшему Крест на Голгофу две тысячи лет назад. Она вслушивалась в эти слова и ждала, что вот-вот какая-то зацепочка, которая вдруг сразу объяснит ей весь смысл. Ответа не было.

Но к концу службы печаль ее была спокойна. Надо поговорить с отцом Алексием, и он все объяснит, — решила она.

К одиннадцати часам каким-то незаметным образом храм уже заполнился людьми. Кто-то опаздывал весело, кто-то чувствовал себя виноватым. Но необъяснимая радость, которую после причастия объединяет всех, уже разливалась в воздухе, она невидимо касалась каждого, так что расходясь, здоровались, разговаривали чуть радостнее чем обычно и смотрели друг на друга совсем не так, как если бы они встретились в этот день на улице.

У кельи отца Алексия собралась пестрая очередь. Успеть туда первой было невозможно. Всегда находился кто-то, кто успеет сесть раньше на стул у простой, почти как у школьного класса двери. Сегодня на этом первым стуле сидела латышка Анна. Осенью она похоронила свою больную девочку. Могилу вырыли на самом высоком городском кладбище. Это кладбище стояло на холме, который как будто взлетал над городом, и белые березы на этом погосте как будто специально поднимали больную, слепую девочку ближе к Небу. Многие жалели Анну и искали и находили в этой смерти много красивых, мистических совпадений. И вот Анна сидела на стуле и вежливо разговаривала с Таисией. Еще летом, там в монастыре Таисия могла броситься на шею этой Анне в черной, длинной юбке и плакать, и говорить, и услышать слова, которые, наверное, не нашла бы ни одна женщина в мире. Но теперь перед Таисией сидела другая Анна.

Тогда, летом, она еще была в длинной юбке. Вроде бы ерунда, какая-то юбка. Но на Анне появился уже какой-то костюм — он еще недорогой совсем, но очень удачно подобран по цвету. Это же так рискованно — взять стальной цвет и найти в такой же тон сапожки, и в такой же тон платок. И Таисия понимала, что Анна уходит вместе с этими подобранными цветами. Она уходит и постепенно и мысли ее, и все будет меняться. И нельзя будет к ней не то, что броситься на шею — вообще нельзя будет ни с чем уже подойти. Снялся он с нее — этот Крест — и все, и она уходит. Душа ее уже не такая прозрачная, она уже не откликается на все. Еще чуть-чуть и она удивится — что вы пристали ко мне с этими пожертвованиями? Подумает, что вот это — не прилично, а вот то — прилично. Очень скоро в ней появится эта градация: это комильфо, а то — не комильфо. Очень скоро она определит, где люди приличного круга, а где — неприличного. Этот вопрос можно задать, а тот — нельзя. Вот сколько встанет перед ней всяких ограничений!

— Но как же так? Она же была одним единым с этой своей длинной юбкой раньше… И что такое была ее внутренняя сила, и что такое она несла? — удивлялась теперь Таисия, до неприличии внимательно всматриваясь в новую Анну.

Теперь Анна как будто сузилась вся. Вот, она возвращается в мир. А что в этом миру? Биеннале вот эти? Что ее ждет в этом миру? Полотна современные, которые пахнут вонючей, непросохшей краской? Даже запах современной этой живописи —омерзительный… Вернется она потом снова из этого мира? Или не будет никогда такого уже в ее жизни? Ведь только что ее жизнь была на самом высочайшем пике нервного, нравственного напряжения. Человек не может все время держать эту планку. Она его держала, этот пик. Но сколько можно продержать? Год, два три… Но человек не может все время стоять на этой грани, он все равно потом сойдет с этой высоты. Или этот пик потом уже станет частью его, он возьмет эту высоту. Да, или он возьмет эту высоту, и будет стоять уже без напряжения — она станет его частью, или отступит от нее…

Наверное, Анна все-таки немножко отступит — она не святая. Это ситуация ее заставляла все время стоять. Но все время стоять невозможно. Это сзади должны быть штыки у спины твоей, чтобы ты держал такую высоту. Под ногами огонь должен гореть, чтобы так стоять. А вот так просто никто не будет стоять, это невозможно…

Таисия все понимала теперь в этой Анне. И как будто какой-то главный ответ она уже получала, еще не поговорив с отцом Алексием, а только сидя в очереди около его комнаты.

Этот ответ ей не понравился. Она не хотела нести такую боль и тяжесть, путь это даже было единственной возможностью спасения ее души. Она хотела просто жить. Но она сидела на стуле, продолжала разговаривать с Анной — этой новой милой дамой в стильном костюме. И что-то внутри нее если не смирялось, то готовилось к смирению, к тому, что происходило и должно еще произойти с ней.

Батюшку она дождалась часа через два.

— Милая, — остановил он ее движением руки, – Я не могу с Вами разговаривать. Устал очень. Сердце болит. Но я помолюсь за Вас.

Каждая снежинка в церковном дворе весело подмигивала зимнему солнцу. Это было так странно, что все искрилось вокруг, а Таисии надо было возвращаться в дом, похожий на угли. В какой-то момент ей даже показалось, что этого ночного пожара не было. Потому что не может быть, чтоб она жила так, а все жили по-другому. Ведь это солнце для всех, и снег — тоже. И сейчас столько людей вышло на улицу, потому что так радостно, солнечно и светло и у них будут всякие приятные дела и они, может быть, пойдут в кафе и выпьют кофе, разглядывая за витражами Венеции еще не расчищенный снег на улице. И она тоже могла бы пойти в кафе, ведь никто официально не отрезал ее от общей жизни. Надо просто остаться в городе, и никогда, никогда больше не возвращаться в этот Яснополь. Там эти Липушки, там беда, там радар. В какой момент она совершила ошибку? Когда ввязалась в эту историю? Когда собирала подписи? Нет, еще раньше… Когда гуляла с мужем вечером по улицам там, в Риге, и не смогла его отговорить от участия в той научной трагедии, не смогла его отстранить от беды, не научила. А потом она не отговорила Артура, а ведь могла отговорить. Могла бы вернуться тогда в больницу, когда почувствовала, что что-то происходит неладное. Она потеряла Дину, она почти потеряла Акилину. А все потому, что вывела их как солдат на защиту невидимой, там, за Псковской границей, Родины. Нужны ли были России такие солдаты? Стоил ли радар их жизней? И почему она решила, что кто-то ее позвал, что она должна воевать, что кроме нее это делать некому? Вот она, жизнь, идет по улицам города, и кто сумел хоть чуть-чуть отклониться от этой войны, он смеется сейчас дома, с детьми, и думает, как сохранить новогоднюю елку до русского Рождества. Много радостного в этом мире. И какой глупой, самонадеянной надо было быть ей, Таисии, чтобы лишить этого своих любимых и себя.

Она раскаивалась в своих поступках всю дорогу от Ружены до Яснополья. И смеялась над собой:

— Я бы сдалась. Да некому… Кому я сейчас могу заявить, что больше не буду бороться? Оставьте меня в покое! И оставьте мой дом в покое!

И когда она это мысленно произносила — лицо ее, наверное, было очень смешным в тот момент. Шел шестой час. Она могла еще сесть на автобус. Но что-то должно было улечься в ее душе, пока она дойдет до дома. И она берегла свое одиночество. Она срочно просила у Бога спокойствия. Чтобы не принести тревогу в дом, где ждали ее и, очевидно, каких-то чудес. А чудес-то никаких у нее и не было.

На полдороги она увидела свет. Звездные лучи прожектора как под куполом цирка прыгали и крутились в небе. Холодные, нарядные и праздничные как на дискотеке они вдруг рассыпались над мрачным лесом и полем. И она уже по невидимой тропинке пошла на этот свет. Она захотела сама увидеть то, что погубило все в ее жизни.

Подойти к ограде бывшего военного аэродрома теперь уже было трудно. И она осталась стоять на траве, которая грязными темными клочками выбивалась из рыхлого снега. На середине поля висел огромный серебристый шар. В сумерках опора была почти не видна, и казалось, что шар, покрытый серебристыми пластинками, выступает прямо из воздуха, как веселый мяч, подброшенный ногой невидимого огромного футболиста. На поле никого не было. Только зеленая машина с металлическим кузовом уныло повторяла вокруг шара равномерные круги. И от этой военной зеленой машины Таисии становилось страшно. Почему никто не выходит на поле? Почему эти люди зловеще спрятались там, за металлическими стенами? А серебристый мяч все висел в воздухе. Как будто смеясь и подрагивая на ветру. Таисия вспомнила, как на открытие шара ждали президента. И приехала женщина с чужим лицом и в высокомерной шляпе. А когда ее только выбирали президентом, она пришла в Сейм в простенькой кофточке с белым воротничком и была похожа на испуганную учительницу младших классов из Руены. Но теперь она не хотела скрываться. Она хотела быть похожей на королеву Великобритании, которая носила дорогие шляпы и пурпурные цвета, уподобляясь цезарям Древнего Рима. Она восхищалась Елизаветой, потому что всю жизнь прожила в Канаде и всегда чувствовала себя поданной этой пурпурной королевы.

— Она чужая для нас, она не понимает, не чувствует землю, — объясняла ей Скайдрите. Она тоже пришла две недели назад на открытие радара — злая и очень хорошенькая в своих кудряшках. — Мне родители всегда говорили, как хорошо они жили при Улманисе. Отец в сарае до последнего держал зерносушилку. И все повторял: «Посмотри, как она по-настоящему сделана!». И велосипеды, говорили родители, разве советские такие, как были при Улманисе? А когда пришла независимость, они заплакали. Я спрашиваю: «Почему? Ведь вы так хотели, чтобы все было снова как до войны…» А они говорят: «Нет, так никогда не будет. Посмотришь – будет еще хуже, чем при русских». А я им тогда не верила. Все обещали — Европа нам поможет. Так хоть бы эта старая куртизанка Европа позволила нам как-то жить… Ведь при русских мы с каждым годом жили все лучше и лучше. Но нет, Европа так не настроена. Она настроена сама жить лучше и лучше. И ей нужны наши дети — чтобы они пололи у нее на полях и нянчили ее детей… Конечно, мы сами виноваты. Латыш — он как послушная лошадка. Найдется на него всадник — он и рад будет. И как бы правильно — мы маленькая страна, нам надо быть потише. Но нельзя же молчать, когда тебя на смерть ведут… Я никогда не думала, что люди в Латвии голодать будут. А они голодают. И детей им не в чем в школу вести. Раньше, если ребенок пропал, вся округа на ноги встанет и его найдут. И даже если где-то в далекой стране он пропал, а страна ведь была огромная, его все равно найдут, всю страну поднимут и найдут. А теперь сколько у нас пропало детей… Сколько их живет по подвалам и никто не знает. И в Москве даже передачу ввели «Ищу тебя», и ищут людей как после войны. Когда дочь включает телевизор, любой канал — я ей говорю: «Это смотреть нельзя!». А она говорит: «Мама, ты странная…» Нет, это не я странная, это они уже странные. Мы от всего этого теперь не спрячемся. Мы по хуторам не отсидимся. Ничего скоро от Латвии не останется. Соберут крохи, поставят в музей, и будут над нами смеяться — а мы будет петь и танцевать, как индейцы в резервации…

Скайдрите больше не выбиралась в председатели волостной управы. Теперь она сидела дома, и за ее спиной стоял муж — угрюмый, сутулый старовер, похожий на старого лося. И Таисия сейчас завидовала Скайдрите. Завидовала ее защищенности.

Она вернулась на дорогу. Надо было идти домой. Короткий зимний день закончился. И она обрадовалась, когда увидела, что на их половине дома горит свет. Соседей не было. Ну и не удивительно. У нее почти не оставалось сомнений, что, так или иначе, они причастны к ночному поджогу. Сгоревшая дверь была закрыта, хотя надо было бы открыть ее настежь, чтобы выбило из дома, из всех углов этот дым, этот запах беды и пожара. А потом еще протереть все стены гигиеническим спиртом, чтобы не осталось следов этой ночной мерзости уже никогда.

— Не все сразу, — решила Таисия, потому что дым, конечно же, невидимо, но прочно осел на все возможные поверхности и ни от сгоревшей двери теперь хотелось избавиться, а от этого невидимого дымного призрака, напоминания о том, что пришли какие-то люди и сотворили с ними все, что хотели. Это было унизительно. Следы этих людей надо было убрать.

Два беспомощных старика ждали ее в комнате. За одну ночь дядя Сережа и Акилина невидимо перешли грань, которая разделяет пожилых людей и старцев. Оба бледные, обессиленные и испуганные как дети они сидели на диване, прижавшись друг к другу и очевидно, так уже несколько часов ждали Таисию. Таисия даже не удивилась тому, как дядя Сережа смог посадить Акилину, ведь у него больное сердце, и обычно, Таисия сажала мать сама. Но ее удивил этот переход двух людей в полуземное существование. Когда одной половиной человек еще здесь, но ясно, что другой половиной с живыми его уже совсем нет.

Искусственно бодро она приготовила им ужин. Она шутила одна за троих. И сама удивлялась уровню своего притворства. Но это было лучше, чем, если бы она сидела здесь целый день, погруженная в отупевшую печаль. Она веселилась сама с собой, хаотично вспоминая и обдумывая голос псаломщика, когда он читал псалмы Шестого Часа, латышку Анну с ее хорошо продуманной цветовой гаммой, снежные, праздничные улицы города…

— Ты в Ружене была? — спросила Акилина.

И Таисия застеснялась. Она почувствовала себя виноватой, что этот день провела в счастливом, благополучном городе.

— Ружена хороший город. Из Ружены беда не приходит, — как будто прочитала ее мысли Акилина. — Беда и пожар приходят только из Липушек.

И Таисия острым уколом в сердце пожалела мать, когда та произнесла слово «пожар».

Вечером Акилина молилась. Она молилась не так, как учил ее отец Алексий. А так, как когда-то молились у нее в доме. Только теперь ее молитва включала все. И царских девочек, которые были на иконе в комнате Таисии, и любимого Николу Чудотворца, и много хороших и плохих людей, и даже Америку, которая поставила в Липушках радар и принесла им столько бед.

— Ой, плохо мне, Тая, — вскрикнула Акилина, падая на бок.

Когда Таисия подхватила ее уже падающую на пол, Акилина улыбалась. Она смеялась круглым, беззубым ртом чисто и наивно, как смеются только дети.

— Ну вот, она снова сошла с ума, — грустно сжалась Таисия, подтягивая ее недвижное тело к стенке дивана. — Неужели опять?

— Посмотри, Богородица! — шептала Акилина. Но Таисия почти не слышала ее голоса и даже не различала шевеления ее губ.

На какую-то секунду Акилина увидела отца Алексия — он молился в своей келье, обвешенной тяжелыми иконами в окладах и заставленной маленькими бумажными иконками, потому что было очень много святых, которых он любил, и которые любили его. Только в отличие от Акилины отец Алексий был живой.

А Акилина уже уходила дальше — в угол, заставленный иконами, и все они — столь любимые ею, обнимали ее и радовались ей. Как много было теперь вокруг Акилины этих светлых, бесконечно любящих ее людей! Ее встречала и обнимала Царская семья, Александр Невский, Георгий Победоносец… У многих в руках были мечи, это было огромное Воинство Небесное. Там, наверху они тоже вели свой бой. И одержали победу. И Акилина понимала теперь, что они всегда были рядом…

Глава 45. Последний день

Глава 45. Последний день

— Твоя бабушка умерла, ай-яй-яй… — сказала старая монахиня Дине. Она велела проводить себя домой, в келью, и теперь они шли вдвоем по темному монастырскому двору так тесно прижавшись друг к другу, что Дина чувствовала, как неверно ступает левая нога старой монахини, как, избегая носка, она тяжело давит на пятку, и, поддерживая старушку, Дина как будто тоже прихрамывала вместе с ней.

— А сколько лет бабушке?

— Восемьдесят три… — слезинка капнула с подбородка Дины куда-то вниз, может быть, на землю.

— И мне восемьдесят пять. Видишь, какие мы с твоей бабушкой старенькие… — сказала монахиня так, как будто Акилина, живая и здоровая, идет третьей с ними через монастырский двор, подстраиваясь под всех и оттого тоже прихрамывая на левую ногу.

Еще час назад по какому-то неслышному приказу или сговору разом закрылись все монастырские дверки. Ключи быстро попрятались в каких-то связках и мешочках. Мешочки тоже в свою очередь были спрятаны в строго определенных и ни разу не меняющихся на последние сто лет местах. Ни одного огонька не оставалось в темном пустом дворе. Даже лампадки у икон особым мгновенным движением рук были притушены до завтрашнего утра.

— Но ты заходи со мной. Помолимся… — предупредила старушка. И они вместе с паром первого морозного вечера вошли в теплый деревянный коридор. Щели в окнах были только что забиты полосками ваты, а сверху заклеены точно такими же тонкими полосками белой ткани. Весной эти пожелтевшие льняные ленточки снимут, постирают, отгладят и отложат до следующей зимы. Так делается очень давно. От чего эти ленточки напоминают бинты, спеленающие тело мумии — как будто им, как и монастырю, тоже много сотен лет.

— Вот здесь мы и помолимся, — командует монахиня, выделяя в теплом коридоре блистающий позолотой киот с непонятным новому человеку ликом святого.

Монахиня безошибочно зажигает лампаду, и пламя горит ровно. Забитые ватой и заклеенные щели не позволяют колебать его никакому холодному ветру.

— Читай Богородице! — строго приказывает монахиня и внимательно-торжественно, как это бывает только на госэкзамене, вслушивается в Динин голос. А потом она долго молится сама. Она молится вслух. Но Дина теряется в незнакомой молитве. Мысли убегают совсем далеко, в Ружену. И по щекам снова катятся слезы — а их не должно быть…

Утром Дина чуть-чуть опоздала на раннюю службу. И когда вошла в их особенно высокий монастырский собор, старая монахиня уже сидела в по-утреннему еще сонных черных рядах, и не подняла на Дину глаз. Она уже не различила ее в общей толпе. И весь этот день, и другие дни старушка была одинаково добра со всеми. И Дина как бы со стороны с удивлением видела, как даже в своем горе она снова остается одна. И в этом соборе, пронизанном лучами зимнего света от пола и до самого купола. И в этом монастыре, загороженном белыми отштукатуренными стенами. Да и вообще, на всей этой белой снежной земле. Но, может быть, это была плата за то будущее вечное служение в храме? И Дина собиралась внутри и готовилась одна, совершенно одна, самостоятельно, как полностью взрослая, к этой будущей вечной Литургии.

…Акилину хоронили на латышском кладбище. От каплицы к могиле через каждые полметра аккуратно разложили веточки сосны и маленькие белые цветы. По этим веточкам и ступали отец Алексий, который сам решил нести деревянный Крест и четверо молодых латышских парней, в особой, похожей на смокинги с открахмаленными воротниками, одежде, и Таисия, которая первая шла за гробом, держа на согнутых руках тяжелый, колючий венок.

Непонятное чудо произошло за последние два дня. Вдруг растаял снег и бесследно ушел под землю, так что дорожка вдруг стала сухой. И мороз ушел, так что в воздухе остались только невидимые и почти нечувствительные влажные капли. Три дня запоздалой осени вдруг подарены были Ружене в этом уже почти зимнем декабре.

Хоронили в три часа дня. И это вызывало у пришедших протест. Вообще протестов было много. Староверы были недовольны, что Акилину Извекову хоронит православный священник. И уже стоя у гроба мамы, Таисия вдруг расслышала, как кто-то сказал недовольно:

— Дворянку — на лютеранском кладбище…

Она удивилась, потому что никогда так не думала о матери. Она думала об ее природном изяществе, когда выбирала черное трикотажное платье с очень красивым белым воротничком. И сама Акилина просила похоронить ее в черном кружевном платке. Но кружева, свернувшись в два слоя, вдруг строго, по старообрядчески легли на ее густые, белоснежные волосы. Тот, кто одевал ее там, прежде чем положить в гроб, заколол платок у подбородка так, как это делают только староверы. И Таисия уже не стала ничего менять. Эти люди, которые провожали умерших, знали о том мире то, что не знала Таисия — и она полностью доверилась им в эти дни.

Очень, очень быстро увезли они Акилину из Яснополья в городской морг. Так быстро, что руки ее еще оставались теплыми и Таисия, уступая людям, которые знали, что и когда надо делать в этой страшной для нее ситуации, не спустилась даже вниз по ступеням, а она ведь должна была проводить мать… Нельзя не проводить человека, потому что это проводы даже не в долгую дорогу, а просто навсегда. Но она стояла у окна, и видела, как томительно медленно траурная машина объезжает клумбу, а потом скользит мимо черных деревьев аллеи, и ни один из этих черных, деревянных истуканов не повернул ни рук, ни шеи, чтобы хотя б посмотреть ей вслед. И она, Таисия, не вышла на крыльцо. И каждая секунда, которую проезжала эта черная машина, была томительно последней. Потому что миллион раз шла этим путем по аллее Яснополья Акилина, и только сейчас она уходила навсегда.

Это было невозможно, но ее вещи оставались во всем доме — и все они несли ее память и ее тепло. И все эти три дня до похорон, собираясь выйти из дома, и понимая, что это невозможно, Таисия касалась маминых вещей, и убеждалась, что они сохраняют ее мягкость и теплоту. Она вообще бы не смогла выйти на улицу не только в первый день, но, может быть, и много, много лет. Если б ей не было строго велено к следующему утру принести в похоронное бюро специальную одежду для матери.

Издевательской усмешкой теперь на лакированной крышке пианино лежали листочки с новым вызовом на допрос. Они захлебывались в собственной угрожающей злости. Потому что в том мире, где сейчас оказалась Таисия, они не имели никакой силы. Их просто не существовало.

Лучше б она не выходила в этот мир. Потому что он изменился за один день. А может быть — за час. Воздух в это новом мире теперь стал тяжелым. Он состоял из огромных гигантских молекул, которые давили и размазывали все вокруг. Дома и деревья были покрашены грубой, масляной краской. В мире больше не было ни музыки, ни мягкости, ни шелковисткости, ни добра. И хотя тот мир шумел автобусами, стучал дверями, и даже зачем-то разговаривал людьми, в нем не было Бога. В нем было не то, что страшно, в нем было не нужно жить. Мир оставался безбожным до самого вечера. А вечером мир мягко погладил Таисию по сердцу. Он снова заскользил прощением. И все его части пристроились друг к другу. И каждый друг другу немножко что-то уступил. Краска снова стала тонкой, мазки — точными и правильными. В небе еще только зажигались первые звезды, а мир уже шевелился, он легко покачивался от ветра, и подбрасывал на ладони капельки дождя.

— Закончилось — ну и хорошо… — решила Таисия.

Она готовилась бесконечно идти за деревянным гробом. Но отведенная им дорога быстро кончилась. И уже у края идеально вырытого четырехугольника она на последнюю секунду прижалась щекой к маминым рукам. И удивилась — какие они холодные. И как уже привыкла, забеспокоилась за Акилину.

Не только могила была вычерчена идеально, не только дорожка была с сантиметровой точностью уложена цветами, но даже холмик земли был каким-то специальным образом раздавлен строгими геометрическими линиями. На краю этой геометрии стоял отец Алексий. Холодный вечерний ветер развевал его волосы и просторную одежду. И как будто не от себя, а от того, что многими веками стояло за ним, он говорил:

— Мы — православные. Нам две тысячи лет. И мы никуда не спешим.

Каким-то невидимым образом соединял он сейчас себя, Акилину и тех все еще недовольных староверов, которые стояли с белыми хризантемами в толпе, дожидаясь своей очереди, чтобы после близких родственников положить на могилу Акилины цветы.

— Нам две тысячи лет, — повторял отец Алексий, и его внимательно слушали четверо латышских парней в кладбищенской одежде, похожей на аристократические смокинги, такого уровня отглаженности и чистоты, которого никогда не встретишь у нелатышей. И этих парней с живыми глазами отец Алексий тоже соединял в это единое целое. Как первые христиане стояли они все у маленького могильного холмика, еще не засыпанного цветами…

Вопреки световому календарю потемнело сразу и резко. Как только подошли к машинам. Еще хлопали дверцы, еще заводился мотор, еще было тесно на маленьком дворике, выложенном специальным булыжником до самой каплицы. Но вдруг расплылся в сумерках низкий забор, сложенный из огромных камней чуть ли не в Средневековье. С краю неба угрожающе подступала черная туча. И было ясно, что это не буря, не гроза, не вполне ожидаемая в раннем декабре метель. Это просто ночь. И с кладбища машины уезжали уже в полную темноту.

А там, на Востоке, лежала огромная Россия, и она даже не знала, что на маленьком клочке земли, у границы, горсточка русских людей почти год без всякой поддержки вела сражение. Этот бой был проигран. И теперь, после горького поражения, они хоронили своих мертвых и учились жить дальше.