Шестой

Глава 1: Бремя

Солнце. На редкость тёплый денёк для конца осени. Небо ясное, последние птицы улетают на юг. Мор с похмелья несёт голое тело друга к могиле.

Курьем был дружинником, как и Мор. Никогда не выпускал папиросу изо рта. Любил то же, что и все: хорошо выпить, поесть. «Я этого человека знаю с детства, а сказать мне нечего», — думал Мор, укладывая друга в могилу.

Через мгновение сверху накинули ещё одно тело, затем ещё и ещё. Мор стоял молча — наяву и в мыслях, — глядя, как тело Курьема скрывается за грудой других тел.

Сзади подошёл Хроп и окликнул Мора. Плешивый блондинчик в потрёпанной кольчужной рубахе и со щитом в левой руке. На щите — герб восьмого полка: подстреленный чёрный кабан.

— Слушай... — на мгновение запнулся он, заглянув в яму. — Давай отойдём. Чего на трупы пялиться? Этого добра у нас и так навалом.

Мор исподлобья глянул ему в глаза — да так холодно, что наивная улыбка Хропа медленно сползла с лица.

— Есть закурить? — спросил Мор.

Хроп молча достал самокрутку из-за уха, протянул Мору. Тот закурил.

— Ну, давай отойдём, — через пару затяжек выдавил Мор.

Немного расслабившись, Хроп продолжил:

— Дело, вот оно какое... Я видал, ты вещи Курьема взял. И ботиночки его, что мне по размеру, а тебе велики.

— Да взял, — скупо ответил Мор.

— Ну так вот, дело понятное, вещь друга, но посуди, зачем тебе ботинки, что не в пору? Может, я бы их взял, мои совсем прохудились, жалко, что без дела простаивать будут.

Мор остановился. Кинул окурок в Хропа.

Он не понимал, как вышло, что единственная волнующая вещь, после смерти товарищей, — ботинки.

— Забирай, — глухо ответил Мор, пристально глядя ему в глаза.

Хроп ничего не сказал. Махнул рукой. Ушел.

Лагерь гудел своей жизнью: где-то бренчали котлы, ржала лошадь, двое солдат вяло переругивались из-за размера пайка. Мор осмотрелся, не желая ни с кем говорить, вернулся в свою палатку. Вернее, в их общую — ту, что недавно делил с Курьемом. Теперь она казалась неоправданно просторной, почти пустой. У спального мешка лежали аккуратно сложенные вещи Курьема.

Сапоги. Меч с выщербленным лезвием — Курьем никогда не был бережен с оружием. Щит с гербом восьмого полка, которому кто-то — Мор помнил, что это Дран — пририсовал самокрутку в пасти кабана. Небольшой мешок табака. Кольчуга. Окровавленная, изрезанная одежда.

«Это можно выкинуть», — подумал Мор, берясь за слипшиеся от грязи и крови тряпки.

Из складок что-то выпало.

Три листка бумаги. Дёшевая, уже пожелтевшая по краям бумага. Листки упали веером, один на другой, и на каждом список и имя — подпись.

Курьемур — полное имя Курьема. Драндонбан — Дран и Гендмитров — Ген.

Глядя на них, Мор тяжело выдохнул, сел на свой спальный мешок и, достав из него ещё три таких же списка, — Барибук — Бари, Крарикоб — Рари, и листок со своим именем Мордвинг — Мор. Собрал их в стопку, проговорив себе под нос:

— Да... Не думал, что это бремя выпадет мне.

Он держал бумаги в руке. А когда-то это было пьяным бредом. Он вспомнил тот вечер. Восемь лет назад. Первая неделя в дружине. Их, шестерых юнцов из деревни Ляхва, только что зачислили в восьмой полк — «Кабанью дюжину», дружину князя Громвида Ладина, наместника Рябхрустального.

Их полк в тот день остановился в деревне Кривичи, что восточней Рябхрустального. Разбили лагерь. Деревенские оказались щедры на медовуху. Шестеро юнцов набились в одну палатку, изрядно охмелевшие, травили байки — воспитанные на былинах о могучих воинах, с мечтами о собственных подвигах, что войдут в историю.

Барибук, коротышка Бари, упитанный, косоглазый парень, предложил:

— Хлопцы, давайте уговор. Если кто погибнет, остальные выполнят его мечту. Ну, или желания. Кто что запишет. Добро?

Все рассмеялись, но согласились. Тогда им казалось, что смерть — это что-то далёкое, где-то там, в старости. Никто не отнёсся к спискам серьёзно, все писали шутливые пожелания.

Барибук написал:

1. Выпить бримиль на острове Бримиль.

2. Разбить нос Рокгвербу — ровеснику из Ляхвы, тот часто задирал Барибука в детстве.

3. Тотем в деревне в мою честь.

4. Попасть на пир в Сотвар-день в Белуслане.

Через месяц Барибук погиб. Перед смертью, лёжа перед друзьями, достал из нагрудного кармана свой список. Так и умер — сжимая в руке клочок бумаги с пятнами крови, с несбыточными мечтами.

Парни снова посмотрели на список. Для них это была шутка — свои они давно потеряли, не относились всерьёз. Только Бари был верен договору. Они переглянулись и, ничего не говоря, каждый принялся писать новый. С этого момента шутка стала долгом.

Через год погиб Драндонбан. Ещё через три года — Крарикоб. Ещё через два — Гендмитров. День назад — Курьемур.

После каждой потери оставшиеся переписывали мечты, желания. Первые были шутливыми, мелочными. Последние — полные сожалений, несбыточные.

Теперь все шесть списков лежали в руках у Мордвинга.

— Кажется, пора идти домой, — сказал себе Мор, пряча бумаги в карман шерстяного плаща. Встал, отряхнулся и вышел из палатки, направляясь к шатру воеводы.

Он понимал: так просто его не отпустят. Он давал клятву, присягнув на верность князю, — негласный договор длиною в жизнь. Самовольно уйти или даже заговорить об этом могло караться розгами. Но Мор непоколебим. Пусть розги, пусть каторга — он уйдёт. Он для себя всё решил.

Шатёр воеводы был огромен. Внутри стоял стол, ломившийся от излишеств: молочный поросёнок, утка, вино, рулька, осетрина. Воевода Дронгрот, хоть и был толковым полководцем, слишком тяготел к красивой жизни — таскал с собой убранства: кровать резную, барельефы, тот же непомерно большой стол, ковры, серебряные подсвечники, двадцать стульев из красной древесины. Обозная оснастка его шатра сильно замедляла полк: мало было сгрузить всё это на телеги — нужно, чтобы ни одна вещь не получила царапины в дороге. А если царапина случалась — извозчик, выбранный жеребьёвкой, наказывался тремя ударами розгами, обмотанными крапивой.

Мор зашёл внутрь. Дронгрот сидел на кровати, зажимая двух сельских девиц, изрядно обливая себя и всё вокруг вином из трясущихся рук.

— О, как! Мордвинг! Девочки, поздоровайтесь с моим дружинником. Не бойтесь, он только с виду суров.

Девицы опасливо покосились на гостя. Глубокий шрам поперёк щеки, редкие волосы и тяжёлый взгляд исподлобья делали лицо Мора неприветливым, пугающим.

— Здравствуй, дружинник Мордвинг, — помахали рукой девицы.

— Воевода Дронгрот, у меня дело. Не уделите пару мгновений?

Воевода посмотрел на Мора полузакрытыми глазами, медленно моргая.

— Девочки, я сейчас. Вы это, не развлекайтесь без меня.

Шатаясь, подошёл к Мору.

— Слушаю. Что у тебя?

Мор сделал максимально серьёзный вид, на какой был способен, и чётко, без агрессии объявил:

— Я ухожу из дружины.

Дронгрот ещё раз внимательно осмотрел Мора.

— А с какого это ляда? Ноги-руки на месте, да и не сдох ещё. Ты решил князя предать?

— Я верен государю. Но, несмотря на это, я должен уйти.

Мор действительно считал Громвида Ладина достойным правителем. Испытывал к нему искреннее уважение: во времена неурожая князь лично распорядился выделить зерно родной деревне Мора — Ляхве, спасая её от голода.

Лицо Дронгрота резко переменилось — пьяная придурковатая гримаса сошла. Воевода подошёл к столу, отодвинул стул, налил две кружки вина.

— Садись. Пей.

Мор сел, залпом осушил кружку. Дронгрот сел напротив.

— Дело в вашем договоре? Ты последний?

Дронгрот, несмотря на любовь к изыскам, часто составлял компанию простым дружинникам у костра — попивал медовуху и бримиль, многих знал по именам, давал жизненные советы. Он, несмотря на статус, старался быть на равных с дружиной, но при этом держал дисциплину. За это его уважали и мирились с мирскими слабостями. Он и с Мором и его друзьями выпивал — так и узнал о договоре. Он тогда сказал:

— Завидую вам. У меня таких друзей нет.

Мор немного удивился, что Дронгрот помнил об этом — уже несколько лет прошло с того разговора.

— Да. Я и Курьем последние. Курьем погиб.

Воевода подлил ещё вина, указал на еду. Мор не стал строить из себя благородного — принялся есть.

— Ясно. И розгами тебя не остановить?

— Нет.

Воевода долго молчал. Пальцы выбивали дробь по столу.

— Ты же понимаешь, — заговорил наконец Дронгрот, — я не могу просто сказать до встречи и помахать платочком. Дисциплина. Пример для остальных. Если каждый, потом решит, уйти?

Он осёкся, глядя куда-то поверх плеча Мора.

— Десять розог. При всём полку. И утром ты исчезнешь, Мордвинг. Ты сбежал. Понял?

— Да, я вас понял.

Возвращаясь в палатку после разговора, Мор не думал о розгах. Была лишь благодарность к воеводе. "Матушку увижу. Столько лет не виделись", — Он уже представлял, как вернётся в Ляхву.

В палатке Мор принялся собирать вещи. Завтра утром он уходит.

Взял меч Курьема и ударом плашмя сломал лезвие о валун у палатки. Старая традиция: из мечей павших воинов родня делает алтарь, ломая клинок пополам — чтобы на том свете воину больше не пришлось брать меч в руки. Сломанный меч Мор закинул в мешок, где лежали ещё четыре таких же. На гарде каждого выцарапано имя владельца. "Родным отвезу", — думал Мор, затягивая мешок.

У самого Мора вещей было немного — он не был склонен к накоплению. Многие дружинники после боя занимались мародёрством, это нормально: жить за что-то нужно. Многие только ради этого в дружину и идут. Мор, в свою очередь, к такому склонен не был. Бывало, брал вещи поверженных врагов, но только монеты. Вкупе с вещами павших друзей и своими набралось пять тысяч ладинов — монет княжества. Сумма не маленькая, но для восьми лет службы — мелочь.

Конь по имени Зубрёнок, красивый, статный, мощный, со скверным характером — чужаков не любил, мог лягнуть. Достался от Курьема: тот все накопления потратил на коня. И он того стоил.

Меч, копьё, щит Курьема. Пара книг с былинами. Пять сломанных мечей. Походная одежда. Просторная палатка с походной утварью.

Перед тем как ложиться спать, Мор взял ботинки Курьема и пошёл в палатку Хропа. Тот, изрядно напившись, спал со спущенными штанами, в странной скрюченной позе. Мор не стал его будить — лишь поставил ботинки у входа в палатку.

Кольчугу Курьема он отдал первому попавшемуся на глаза дружиннику, который ещё не свалился от вечерней попойки.

Утром Дронгрот собрал весь полк перед своим шатром и начал речь:\

— Дружина! Внимание! Вы — меч и щит Рябхрустального. Каждый из вас давал клятву, присягая князю Громвиду Ладину. Каждый клялся отдать жизнь в услужение ему. — Воевода обвёл строй тяжёлым взглядом и выдержал паузу. — Но не все оказались столь преданы слову.

Он достал меч из ножен и указал им на Мора:

— Мордвинг. Выйти из строя. Ко мне.

Мор, не поднимая глаз, молча шагнул вперёд и встал рядом с воеводой. Дронгрот опустил клинок и продолжил, обращаясь к строю:

— Смотрите на него. Смотрите без капли сочувствия. Мордвинг в наших рядах очень давно, но это его не оправдывает. — Он повернулся к Мору. — Ты заявил, что хочешь покинуть дружину. Я верно говорю, Мордвинг?

Мор поднял голову и громко, так, чтобы слышали все, ответил:

— Да. Это правда.

Дронгрот резко развернулся к дружине и протянул руку. Приближённый тут же вложил в неё тонкий длинный прут орешника.

— За такое нахальство, за оскорбление клятвы, десять ударов, я лично исполню наказание. Мордвинг, сними кольчугу.

Мор стянул верхнюю одежду, аккуратно сложил кольчугу у ног и опустился на колени лицом к строю. Утренний холод пронизывал кожу, но он не вздрогнул.

Дронгрот замахнулся. Свист рассёк воздух. Первый удар лёг поперёк спины, оставляя вспухшую багровую полосу. Мор стиснул зубы и не издал ни звука.

Дружина молча наблюдала. Мордвинга знали многие — он был одним из немногих, кто остался в живых из первого набора «Кабаньей дюжины».

Где-то в задних рядах новобранцы попытались выкрикнуть ругательство в сторону Мора, но ветераны отряда быстро присекли все попытки.

Четвёртый удар. Спина Мора уже кровоточила — розга рассекла кожу в нескольких местах. Воевода не щадил: каждый удар был полной силы. Мор держался. Лишь кровь от прикушенной губы выдавала боль.

Пятый. Шестой.

На седьмом ударе Мор не выдержал — сквозь стиснутые зубы вырвался глухой, хриплый крик. Тело качнулось вперёд, но он удержался на коленях.

Восьмой удар. Мор рухнул лицом в землю — сил стоять не осталось. Из глубины строя донеслись приглушённые голоса:

— Хватит уже...

— Довольно с него.

Дронгрот будто не слышал. Два последних удара он нанёс по лежачему, но заметно слабее — он делал это нехотя, но устав требовал.

Закончив, он бросил розгу на землю и обратился к строю:

— Запомните. Так будет с каждым. Плевать на заслуги. Плевать на годы, проведённые в дружине. Все равны перед клятвой. — Он помолчал. — Представление окончено. Собирайте лагерь. Сегодня выступаем в сторону Альтреда.

Толпа вяло начала расходиться. Мор лежал на земле, не в силах подняться. Ему хотели помочь, но боялись. Помочь дезертиру при всём полку означало разделить с ним вину.

Дронгрот на мгновение задержался возле Мора. Наклонился, поправил плащ и тихо, так, чтобы слышал только он, сказал:

— Прости. И удачи тебе.

Через десять минут Мор, превозмогая боль, смог встать. Шатаясь, он подобрал кольчугу и побрёл к своей палатке. На него старались не смотреть, и он это понимал.

В палатке лёг на живот и пролежал до ухода полка. Спина ныла, корки на ранах трескались при малейшем движении, текла кровь. Мор достал подорожник из походной сумки. Разжевал листья в пасту, нанёс на рану. Разорвал старую рубаху на лоскуты и туго перевязал спину.

Список первый : Барибук Глава 2: Дом.

Утро выдалось холодным, небо затянуто тучами, шёл мелкий моросящий дождь. Лагерь опустел — примятая трава, следы телег, холодная зола кострищ.

Мор выбрался из палатки, морщась. За ночь повязка присохла к ранам на спине, и каждое движение отдирало её заново. Он накинул плащ, поднял капюшон и первым делом направился к Зубрёнку.

Зубрёнок ждал у коновязи, понурив, шерсть потемнела от сырости. Завидев хозяина, он всхрапнул и мотнул — не то приветствие, не то упрёк за долгое ожидание под дождём.

— Замёрз? — спросил Мор, скорее утверждая, чем спрашивая.

Он достал из походной сумки краюху хлеба с отрубями, отломил половину и протянул коню. Зубрёнок взял губами аккуратно, и Мор позволил себе короткую усмешку — конь был со скверным характером, но хлеб принимал всегда.

— Потерпи, — сказал он негромко. — Скоро будем дома. Там овса дадут.

Он закинул седло, затянул подпругу. Конь, как всегда, надул живот, и Мору пришлось ткнуть его кулаком в бок, чтобы затянуть потуже.

— Там матушка, — продолжал Мор, закидывая мешки с вещами, — молочка парного нальёт, тебе овса насыплет. Может, кашу с боровичками приготовит. Давненько я такого не ел.

Перед тем как уйти, Мор всё же подошёл к братской могиле. Тотем — грубо обтёсанный кол с вырезанными рунами: меч, сон, бесконечность. Он не стал преклонять колено — спина не позволила бы, да и Курьему было бы плевать. Вместо этого он просто коснулся ладонью древка.

— Прощай, Курьемур, — сказал он

Затем он взобрался в седло. Мор тронул поводья, и они не спеша двинулись на восток.

К полудню тучи отступили, пробились первые тёплые лучи. Мор достал стопку списков.

«Бари был первым, — подумал он, вглядываясь в неровные строчки. — С него и начну».

Он перечитал список. Бримиль на острове. Разбить нос Рокгвербу. Тотем. Пир в Белуслане.

—Мор хмыкнул, но в этом звуке не было злости — лишь усталая ирония. — Эх, Бари, Бари... — проговорил он вслух, обращаясь то ли к коню, то ли к себе. — Побегать вынуждаешь. Сперва на остров, потом аж в Белуслан. Мог бы написать: «Поваляться в сене». Так нет, тебе изыски подавай.

Зубрёнок прянул ухом, и Мору вдруг показалось, что конь кивнул.

— Ты всегда грезил мир посмотреть. Первый среди нас.

Воспоминания о детстве не умиляли Мора. Бари был зачинщиком, это правда. Но он же и получал больше всех. Жизнь в Ляхве не была добра к низкорослому косоглазому мальчишке. Стравить баранов деда Боргита и принимать ставки у всей деревенской ребятни — Бари. Украсть бутылку медовухи из «Бельчей норы», пока трактирщик отвлёкся? Бари уже ухмыляется, стоя за углом с добычей. И когда пришёл вербовщик и зачитал княжий призыв, именно Бари первым шагнул вперёд и встав перед воеводой готовый идти в бой.

В деревне к нему относились с раздражением — мало кого не задели его выходки. Ровесники пинали, и сам Мор, чего греха таить, пару раз обзывал в ответ на его шутки. Детская жестокость, вспоминать стыдно. А Бари лишь улыбался и повторял одно и то же: «Вы мне ещё тотем поставите, вот увидите».

Был и ещё один, кто ненавидел Бари особенно яро. Рокгверб — детина на две головы выше остальных. Кулаки — что кувалды. Он не просто избивал Бари, он раздевал его догола и заставлял бежать через всю деревню, под улюлюканье зевак. Мор помнил взгляд Бари в те моменты — не слезы, а злое, беспомощное бешенство.

Разбить ему нос? Да, Бари, это я сделаю с удовольствием.

Он аккуратно сложил листок и спрятал обратно за пазуху. Тронул поводья и тихо, почти шёпотом, произнёс в пустоту:

— Будет тебе тотем, Бари. И всё остальное — будет.

К вечеру пошёл снег. Первый в этом году. Мор выругался слез с коня. «Надо хвороста собрать, пока не отсырел», — думал он. Натаскал валежника, высек искру. Костёр загорелся с третьей попытки. Палатку поставил уже в сумерках. Зубрёнка накрыл плащом — конь ткнулся мордой в плечо.

Он не стал ужинать. Сделал пару глотков медовухи, чтобы согреться, и лёг у костра, подложив седло под голову. Треск огня смешивался с шорохом падающего снега нагонял сон, а с ним пришёл кошмар. Первая потеря.

Рогберг, воевода, собрал дружину на ночной штурм. Лагерь князя Бортомика — мальчишки, что вздумал отделиться от Рябхрустального. Кабаньей дюжине выпало заткнуть ему рот. Две недели пробирались лесами — тихо, без костров. Голодные, из еды только солонина да чёрствый, зеленоватый хлеб.

Их шестёрке поручили восточный фланг. Задача: срезать верёвки, напугать лошадей, пустить их через лагерь. Пока суматоха — основные силы ударят с запада.

Ночь. Ветер шумел в кронах, заглушая шаги. Мор полз первым, за ним Бари — пыхтел и ругался шёпотом. Дальше Дран, Ген, Рари, Курьем. Дышали через раз.

У коновязи горел одинокий факел. Часовой — молодой совсем, может, шестнадцати летний. Стоял спиной, клевал носом. Мор подал знак. Ген ловким движением перерезал мальцу глотку — глубоко, так что тот не сумел и пискнуть. В тот момент Мор не чувствовал жалости, только страх перед тем, что гредёт.

Шестеро теней скользнули к лошадям. Он резал верёвки одну за другой. Потом, по команде, кольнул лошадей. Животные дико заржало и понеслись в глубь лагеря. Топот, паника, крики. Из леса выбежал остальной полк. Завязался бой.

Шестёрка разбросала сено на пути отступления и подожгла его — пламя взвилось в рост человека, отрезая выход. Дым ел глаза. Дружина Бортомика пыталась отступить, но их уже поджидали Мор и его друзья. Отступающих было куда больше, но все они без кольчуг, в одних рубахах, наспех схватившие мечи. Загнанные. Злые.

Трое набросились на Мора. Первый повис на руке. Мор бил и бил, чувствуя, как лезвие встречает кость, а пальцы врага всё не разжимаются. Второй кончиком лезвия скользнул по лицу. Мор не почувствовал боли, только кровь попавшую в рот. Третий ударил в бок — хрустнули рёбра, дыхание сорвалось, кольчуга спасла. Мор с недюжинной силой, пытаясь освободить вторую руку, вывернул плечо — сустав щёлкнул, рука онемела, но он резким разворотом рассёк лицо одному из нападавших. Кровь брызнула в глаза, ничего не видно. Ещё удар — в повишего на руке. В этот раз хватило. Мертвец сполз.

Краем глаза он увидел, как Бари проткнул третьего. Коротышка стоял над телом, меч в правой, левая прижата к животу.

— Зацепили? — прохрипел Мор.

— Я ж не баба! — отмахнулся Бари и побежал дальше, в самую гущу.

Он не видел того удара кинжалом. Слепой, предсмертный тычок снизу. Бари просто бежал вперёд, пока хватало сил, пока ярость глушила боль.

Курьем помог вправить плечо. Мор заорал — сустав встал на место. Рука заработала. Он побежал следом за Бари.

Бой кончился через пару часов. Князь Бортомик сбежал. Мор стоял, опираясь на меч, перед глазами всё плыло. Потом он увидел, как Ген и Рари несут Бари. Лицо друга было серым, а из-под ладони, зажимающей живот, толчками вытекала кровь.

Они положили его в палатке, повторяя, как заклинание, что все будет хорошо. Бари только смотрел на них, и взгляд был ясный, даже весёлый. Молча, не тратя сил на слова, он вытащил из-за пазухи смятый, бурый от крови листок и сжал в кулаке. С этой улыбкой умер.

Мор резко проснулся. Руки тряслись. Он сел, упёрся лбом в колени, слушая неровное биение сердца. Кошмары стали частью его жизни. Он нащупал бутыль и сделал несколько больших глотков. Горькая теплота обожгла горло и притупила дрожь. Так прошло три дня.

На четвёртый день дорога вела в редкую болотистую берёзовую рощу, окружившую деревню. За рощей показались первые дома Ляхвы. Старый бревенчатый забор, что окружал деревню, совсем покосился — брёвна растрескались, прогнили, местами просели в землю, обросли мхом. За забором теснились рубленые избы с мутными оконцами и почерневшими соломенными крышами, обнесённые частоколом. Издалека доносились крики скотины. Пахло дымом и выпечкой вперемешку с навозам.

«О. Даже дед Боргит не помер», — подумал Мор, глядя на сидящего у обочины старика с тростью. Тот дремал на лавке, укутанный в ветхий тулуп, а рядом с ним ластилась серая кошка.

То и дело Мора охватывали тёплые воспоминания: как с Курьемом строили дом на дереве и продавали пропуски в него за медовые леденцы. Деревенским не нравился шум с постройки, и дерево срубили. Как с Геном и Драном ходили на рыбалку : Ген, возомнив себя великим охотником, всё пытался поймать рыбу копьём, но ничего так и не выходило.

Мор остановился у неприметной избушки — чуть покосившейся, но опрятной, с пучками сушёных трав под стрехой. Спешился. Подошёл к забору. За забором женщина в платке загоняла кур в хлев. Суетилась, взмахивая руками, как наседка. У Мора перехватило горло. Мать постарела. Появились новые морщины у глаз, и пряди седых волос выбивались из-под платка.

Мор смотрел на неё пару мгновений.

— Матушка, я дома, — громко сказал он.

Женщина замерла. Куры с кудахтаньем разбежались. Палка выпала у неё из рук. Она обернулась, и в глазах её, полных слез, промелькнуло неверие.

— Мордвинг... Ты? — выдохнула она.

— Да, мама, я.

Она тут же побежала к Мору, обняла, расцеловала. Мор и сам был искренне рад видеть её, хоть от поцелуев и смущался, но не сопротивлялся. «Сколько бы лет мне ни было, мама всё равно за своё».

Матушка схватила его за щёки:

— Ой ты, пресвятой Авалор, шрам какой, не болит?

— Ерунда, зажило давно, — начал было он, но мать уже не слушала.

— Я сейчас отвар сделаю, к Ларьке зайду, она говорила чистополох набрала, быстро его уберём, ты это не волнуйся. Или лучше богрянкой грибной, как раз насушила, с подорожником растолчу — и как новый будешь.

— Ма-ам! Успокойся, всё хорошо, это всего лишь шрам, я жив. Давай лучше ужин приготовишь, а я пока Зубрёнка в хлев загоню, да и по деревне пройтись надо.

— Ты этого здорового конину хочешь к курам моим, так он их там всех потопчет, на лужайку рядом привяжи и хватит, а я ему сена навалю.

— Мам, да всё будет хорошо.

Она уже сердито посмотрела на Мора и дала подзатыльник:

— Не перечь матери, сказала нет. Совсем уж в дружине распустился.

— Хорошо, мама, извини, к вечеру приду.

Матушку Мора звали Шенка — женщина лет сорока шести, сыровар. Было у неё с десяток кур и две коровы, Аська и Яська. В детстве Мора скота было больше — голов десять. Но когда отца сгубила хворь, Шенка одна с маленьким Мором не могла держать хозяйство — пришлось продать. А на вырученные деньги поставили тотем, благословлённый волхвами, на заднем дворе имения.

Привязав Зубрёнка на лужайке, насыпав сена. Конь тут же жадно набросился на сено, будто его не кормили неделю.

— Кушай, не подавись, потом ещё принесу, — сказал Мор, стягивая с коня мешок со сломанными мечами.

Он забросил его на плечо и вышел со двора. Первым делом — к лому Драна. Тот жил ближе всех. Постучал в дверь. Через минуту послышались торопливые шаги и крики:

— Иду! Иду!

На пороге показалась молодая девушка. Сестра Рари.

— Ух, неужели вернулись! — она обернулась назад и крикнула в глубину дома: — Матушка, батюшка! Рари с друзьями вернулся!

Затем снова повернулась к Мору и, улыбаясь, попыталась заглянуть ему за спину.

— Так а где мой незатейливый братишка? За тобой прячется?

Мор молча сунул руку в мешок, перебрал сломанные клинки, нащупал нужный и протянул ей. Из глубины дома вышел отец и мать. Отец, широкий мужик с седыми висками, ещё не понимая, говорил:

— Так чего у порога встали? Запускай в дом гостя.

Сестра взяв меч. Повернулась к родителям — и тут же заревела, зажимая клинок в ладонях. Мать ахнула, прижала ладонь ко рту. Отец обхватил их обеих и молча стоял, глядя на сломанный меч сына.

Мор опустил голову.

— Простите.

Он уже повернулся уходить, но сестра Рари вдруг подбежала к нему и обняла, всё ещё держа меч в руке.

— Спасибо, за меч. Я уверена, Рари благодарен.

Мор обнял её в ответ. Чуть помедлил.

— Рари спас многих. Вы можете им гордиться.

Он отпустил её и пошёл к следующему дому — к дому Гена и Драна, они были братьями. Мора у порога встретила их бабушка. Отец и мать братьев умерли год назад от чахотки. Бабушка тихо, без слов приняла мечи, поблагодарила, сказала, что знала об этом. Знала и ждала.

У дома Курьема жили незнакомые люди. Родственники Курьема давно уехали из деревни в Белуслан. «Видимо, меч отдам им позже», — подумал Мор.

А у Бари не было родственников — он был сиротой. Его меч Мор решил отнести завтра в храм.

Вернувшись домой, он увидел: мать уже накрыла на стол. Глиняная миска с томлёной кашей, горшочек топлёного молока с пенкой, краюха ржаного хлеба, солёные боровички в деревянной плошке, пара печёных яиц и крынка медового взвара. Всё простое, сытное, домашнее — такое, что Mор не ел уже много лет.

Матушка смотрела, как Мор ест, молча достала плошку с отваром, сделала компресс и прижала его к шраму Мора.

Мор отмахнулся :

— Мам, я же говорил — всё в порядке.

— Мама лучше знает, хуже не будет.

— Ну давай хотя бы после еды.

— Ой, после еды ты с Курьемом, как обычно, сразу на гули побежишь.

Мор мягко, но настойчиво отвёл её руку :

— Курьем погиб. Рари, Ген, Дран, Бари — тоже. Я один остался. Так что не переживай, ни на какие гули я не пойду.

Повисла тишина. Рука матери замерла на весу. Мор снова принялся за еду, чтобы не видеть её лица. Через мгновение он почувствовал, как ладонь легла ему на голову и начала тихо, успокаивающе гладить. Он не мешал.

Доев, Мор бросил взгляд на печь и заметил аккуратно сложенную мужскую одежду.

— Мама, это чьё?

— Это дяди Барнтомина, помнишь его? В детстве с тобой играл.

— Понятно.

Мать слегка покраснела и отвела глаза.

— Ты не подумай, я... Мор перебил :

— Мама, всё хорошо. Папа умер давно, я не против. Рад за тебя. Барнтомин — хороший мужик.

— Слушай, — Мор отложил ложку. — А Рокгверб ещё в деревне?

— Здесь он, здесь. В «Бельчей норе» ошивается, где ж ещё.

Мор кивнул, поднялся из-за стола и накинул плащ.

— Спасибо за ужин, я пойду прогуляюсь не много.

«Бельчья нора» встретила его запахом кислого пива, прогорклого жира и немытых тел. Здесь никогда не бывало светло, трактир гудел пьяными голосами. Мор переступил порог и на мгновение задержался, давая глазам привыкнуть к дымному полумраку.

Однако найти Рокгверба с порога не удалось. Мор пристально вглядывался в посетителей, стараясь отыскать массивную фигуру, но тщетно. Тот либо забился в самый тёмный угол, либо ещё не явился. Так и не сумев его высмотреть, Мор подошёл к хозяину трактира.

— Нардок, вечер добрый, узнаёшь?

Нардок, тучный мужик, вытер рукав об кожаный фартук, пристально осмотрел Мора. Глаза его, заплывшие морщинистыми веками, сощурились, пытаясь разглядеть знакомые черты. Он даже принюхался, словно запах, как у дворняги, мог опознать гостя. На удивление Мора, это сработало.

— Шенкин сын? — произнёс он наконец неуверенно. — Мордвинг, что ль?

— Узнал. Да, я вернулся.

Лицо трактирщика расплылось в широченной улыбке. Он тут же привстал и, хлопнув ладонью по стойке так, что кружки подпрыгнули, громогласно, на весь трактир, заявил:

— Мужики! Шенкин сын вернулся, Мордвинг! Живой!

Гул стих мгновенно, а потом взорвался с новой силой. Мора тут же окружила толпа. Кто-то хлопал его по плечу, да так, что заныла спина, кто-то просто глазел. В руку ему тут же сунули полную кружку пива — Мор сам не заметил, как она там оказалась.

— Дай пройти, дай посмотреть! — расталкивал локтями соседей сухой, как жердь, старик по имени Борч. — Мордвинг, а я ж тебя вот такусеньким помню! Ты у меня ещё яблоки из сада таскал. А гляди, какой вымахал. Весь в отца.

— Хорош, дед Борч, — усмехнулся кто-то из молодых. — Мордвинг, ты расскажи лучше: правду говорят, что князь Бортомик на Белуслан идёт войной?

— Правду говорят, что ты языком мелешь без умолку, — оборвал его другой голос, постарше и посерьёзнее. К Мору протиснулся крепкий мужик без бороды, в котором он с трудом признал Вара, соседа.

— Вар, без бороды тебя и не узнать — помолодел, — сказал Мор.

Тот усмехнулся, хлопнул по спине и сказал:

— С возвращением. — Потом посмотрел в толпу и окликнул: — Рокгверб, вертай сюда, твои одногодки с дружины вернулись.

Глава 3: Тотем для Бари.

Рокгверб стоял среди толпы. От крепкого парня остался только рост: сгорбился, отрастил пивной живот, мышцы усохли. Лицо заплыло синевой, сальная борода скрывала подбородок.

Мор сжал кулак, чтобы врезать ему хорошенько, но не успел. Дед Борч ударил первым. Худой старик — а сила в ударе есть. Сказался тяжёлый труд в полях. Рокгверб пошатнулся, вытер разбитую губу.

— И в чём я не прав? — прохрипел он. — Ушли и подохли, а толку-то? Лучше бы в деревне остались, тут руки нужны.

Из толпы раздались упрёки:

— Да нужны, так чего сам всё время в бутылке топишь? Помог бы.

— Во-во. А срать в воздух горазд, а сам как корыто дырявое. Правильно, что жёнка ушла.

Рокгверб ушёл. В трактире стало как прежде. Мор долго рассказывал о походе: о предательстве князя Морхейма, о слухах про заговор в Белуслане и о том, как Аркинские княжества выдвигают требования из-за границы, глядя на междоусобицу.

К концу рассказа многих забрали жёны, кого-то сморил хмель. За столом остались вдвоём с Борчем. А за стойкой Нардок, позёвывая, протирал кружки.

— Борч. Что с Рокгвербом стало?

— Ох, невелика драма. Батька по договору женил на двоюродной сестре, может, помнишь такую — Златана.

Мор не помнил, лишь смутные образы из детства: какая-то девчонка мелькала во дворе имения отца Рокгверба.

— Не помню. Ну а дальше-то что? — спросил он с неожиданным для себя интересом.

— А ты не перебивай. Заделал он троих. Милые ребятишки, толковые, не то что этот увалень. Ничего не умеет и учиться не хочет. Куда его отец ни пристраивал: и ко мне на поле, и к кузнецу, и к кожевнику — ничего не хочет. Не получилось с первого раза — бросает и идёт за медовухой. Быстро спился. Начал бить жену и детей. Отец за это избил, выгнал из дома. А жена с детьми в Рябхрустальный подались.

— Так он сейчас на улице живёт?

— Нет, ему дом Бари отдали, чтобы присматривал.

Мор подавился, закашлялся от неожиданности.

— Как отдали? Я ж там был — всё бурьяном заросло, заброшенный.

— О том и речь. Даже за собственной халупой углядеть не может, только и делает, что приданое жены пропивает. А приданое большое было, видать, раз уже года три не просыхает.

Спустя пару кружек медовухи и тёплых воспоминаний, разговор зашёл о волхвах:

— Ясно. Борч, ты случаем не знаешь, на днях волхвы не собираются к нам заглянуть?

— Да нет, не слыхал. А тебе зачем?

— Тотем поставить.

— Ох, ну ты к батюшке обратись, думаю, поможет. — Борч поднялся. — А я пойду уже. Нардок, сколько с меня?

Мор перебил:

— Борч, я заплачу, иди. Спасибо за тёплые слова.

— Хэх, раз за такое платишь — ты зови, я тебе с ног до головы облыбызаю.

Мор заплатив трактирщику вернулся домой. Матушка уснула у печи, в руках держа старый потрёпанный плащ Мора — теперь все дырки закрыты цветастыми заплатками. Он тихо взял покрывало, накрыл её и сам пошёл спать.

Утром Мор стоял у дверей храма. Каменное здание некогда было оборонительным сооружением, вокруг которого и образовалась деревня. В прежних неприступных стенах выдолбили окна с витражами, а на верхушке башни установили стеклянную трёхстороннюю пирамиду, преломляющая солнечные лучи, превращая их в радугу, окружающую храм.

Внутри пахло ладаном и воском. По обе стороны главного зала, тянулись стеллажи — десятки надломленных мечей, и на каждом навершии дрожал огонёк свечи. Алтари павших воинов. Любой за небольшую плату мог принести меч и установить алтарь, зачастую в храме стояли мечи безымянных войнов.

Батюшка, старик с длинными седыми волосами, в простой льняной рубахе и тёмной накидке с символикой церкви Авалора: росток дуба с корнями и тремя листами, на каждом листе лик. Один показывает радость, второй — смирение, третий — ярость.

Услышав шаги, он не обернулся.

— Ты меч принёс? — спросил он негромко. — Слухи в Ляхве расходятся быстро.

Мор опустился на колени перед батюшкой, склонил голову.

— Да, батюшка.

Батюшка дотронулся до его головы. Мор поднялся и протянул меч. Он молча принял клинок и установил на стеллаж.

— Как он умер?

— С честью, за благое дело. Спас мне жизнь.

Батюшка зажок свечу. Одной рукой держал её на навершии меча, шепча молитву. Читал долго, пока свеча не расплавилась настолько, что сама не нуждалась в поддержке, прикрепившись воском к мечу.

Закончив, батюшка рукавом протёр красные глаза и предложил Мору присесть.

— Святой отец, — начал Мор. — Я хочу Бари тотем поставить.

— Благое дело. Волхва вызвать?

— Да, пожалуй.

Батюшка глянул на стеллаж.

— Мордвинг, как волхв придёт — позови. Всё же Бари не чужак мне.

— Обещаю.

Установка тотема — дело непростое. Мало вызвать волхва лесов Грода, заплатить ему четыре тысячи ладинов. Нужно изготовить сам тотем. Идеально — морёный дуб, чтобы веками стоял, но такой сложно найти. А срубить первое попавшееся дерево нельзя — за такое на каторгу. Но трудности того стоят. Помимо памяти, тотем станет маяком — укажет путь умершему к Фантазму Творца. Не даст заблудиться в Изнанке.

Мор это понимал. Выйдя из храма, он закурил самокрутку думая: «Бревно нужно найти. Хоть бы лесничий цену не задрал».

Дом лесника стоял на отшибе, на опушке за болотом. Добраться несложно — дорога устлана бревенчатыми переправами, но комары продыху не давали.

Лесник, ровесник Мора, рубил полено. Увидев гостя, глянул без злобы — как человек, который редко видит людей и не знает, что с ними делать.

— Добры, — буркнул он и продолжил колоть.

— Я по делу.

— Раз по делу, захаживай. Будь как дома путник, я ни в чём не откажу.

Фраза прозвучала обыденно, но что-то в ней настароживало. «Так просто первого встречного в дом», — подумал, но Мор приглошени принял. В конце концов, он бывалый воин, чего лесника боятся.

Внутри чисто, но бедно. Голые стены, маленькая печь, стол, пара лавок — никакой утвари сверх необходимого. Мужик жил один. Над очагом сушились пучки трав, на полке — глиняная миска с остатками каши и мутная бутыль. У стены лежали выделанные шкуры, на гвозде висел плащ.

— Садись, — лесник кивнул на лавку. — Так что за дело?

— Тотем. Морёнка нужна.

Лесник хмыкнул и откинувшись к стене.

— Морёнка… Сейчас обычный дуб сложно найти — все на тотемы вырубили. А тебе морёнку подавай. — Он махнул рукой.

— Так есть у тебя чего?

— Есть один. В болоте нашёл. Меньше чем за три тысячи не отдам. Или осину за пятьсот бери. Осина тоже стоит долго — что вам всем дуб подавай.

Мор помолчал, прикидывая в уме. Пять тысяч ладинов было всего, а ещё предстояло заплатить волхву четыре. Три тысячи сверху. А жить потом за что?

— Ну что рать будешь?

— Да. Приду позже придержи палено для меня.

Возвращаясь, Мор прокручивал в голове: «Где заработать? Может, и осины хватит. Бари не просил морёный, это я сам накрутил». Деревня не маленькая, но такое состояние быстро не соберёшь. «Хотя куда торопиться? За пару лет скоплю», — думал он. Главное — найти работу. Мор считал, что кроме как воевать ничего не умеет.

Походив и поспрашивав, с удивлением обнаружил, что многие готовы взять его на работу: от заготовки дров и ухода за скотом до охоты. Он взялся за всё. С утра колол дрова старикам. Те платили два-три медяка, но кормили досыта и давали с собой пирожки: с капустой, иногда с мясом.

К обеду с корзиной пирожков шёл в большие имения — помогал убирать навоз и кормить скот. Вечером занимался рутиной: убирал снег, был подмастерьем у плотников. В последний день недели ходил на охоту.

За два месяца удольсь скопил 125 ладинов и 68 медяков, и то — большая часть с охотничьих трофеев.

Первое время Мор места себе не находил, всё думал, как быстрее заработать. Но шли недели. Становилось спокойней, кошмары перестали мучать. Матушка рядом. На душе легчало, хоть работать предстояло не один год. Мор был не против — даже ловил себя на мысли, что хорошо бы это затянулось подольше.

С первой зарёй, у окраины деревни, Мор и четверо охотников — один из них Нардок, хозяин «Бельчей норы» — собрались на очередную охоту. Мор пришёл последним.

— Утро доброе, мужики! Идём? — сказал Мор, держа мотки верёвок для силков.

Мужики пожали руки.

— Подожди, ещё один должен подойти.

За спиной Мора раздался сонный, дрожащий голос:

— Утро...

Это был Рокгверб. Потрёпанный, с залитыми запойными глазами.

— Как спалось, золотко? — спросили мужики.

Он отмахнулся, поправив лук на плече, и двинулся вперёд:

— Хватит любезничать, идём уже.

Мор, на своё удивление был спокоен. «Ну пришёл и ладно. Он уже своё получил», — думал он.

Первым шёл Рокгверб, за ним трое охотников, замыкали Мор и Нардок. За ночь прежнюю тропу завалило снегом. Пришлось до леса добираться через глубокие сугробы , ступая след в след. Но от этого были и плюсы: на свежем снегу лучше видны звериные тропы.

— Нардок, а что это Рокгверб к нам напросился? — спросил Мор.

Нардок лишь рассмеялся:

— Ага. На работу напросится он. Тебе самому не смешно? Он скорее два колена обоссыт, чем на работу пойдёт, а для этого талант нужен — лично проверял.

— Что проверял? — удивился Мор. — Ладно, об этом позже. Так чего он здесь?

— Да батяня его нам навязал. Может, хоть охотой увлечётся.

— Так что там с коленями?

За байками трактирщика они не заметили, как дошли до опушки.

Бывалый охотник взял слово:

— Значит так. Мор, Рокгверб — вы ставите силки. Мор, научи его. Нардок, готовь место для привала. Остальные — со мной на разведку.

— Ух, раскомандовался! — сказал один из охотников.

Мужики разошлись. Мор проводил взглядом скрывшихся за деревьями охотников и повернулся к Рокгвербу.

— Смотри, — Мор размотал бечёвку и не торопясь показал, как сделать петлю. — Понял?

Рокгверб уверенно кивнул, взял верёвку, долго мял, но узел вышел глухим.

— Нет. Смотри ещё раз.

Мор повторил медленнее. Рокгверб снова попытался — опять то же самое.

С третьего раза получился. Мор кивнул, и они двинулись вдоль кромки оврага — искать звериные тропы.

— Здесь, — Мор указал на узкий проход между кустами. — Видишь след? Заяц шёл. Тут поставим.

Он опустился на корточки, раздвинул ветки. Рокгверб навис сзади.

— Силок ставится поперёк тропы. Петля — на высоте кулака от земли. Не выше, не ниже. Дальше сам.

Пока Рокгверб возился, Мор отошёл на пару шагов и закурил. Молчание затягивалось, оно не было враждебным, неловким — скорее, два человека, которым нечего друг другу сказать.

— Готово, — сказал Рокгверб, поднимаясь.

Мор подошёл, проверил. Петля сидела хорошо, узел был затянут сильнее, чем нужно, но в целом — работать будет.

— А неплохо. Хорош.

Рокгверб хмыкнул. Они двинулись дальше, к следующей тропе.

Поставили ещё пять силков. Работали молча, но слаженно: Мор находил тропы, Рокгверб крепил петли. Закончив, Мор выкинул окурок и кивнул в сторону лагеря:

— Пошли. Там уже, наверное, костёр развели. Согреемся.

Рокгверб плёлся чуть позади, проваливаясь в сугробы. Он долго молчал.

— Мор, оно того стоило?

— Силки? — ответил, не оборачиваясь.

— Я про дружину.

Мор резко остановился. Рокгверб едва не врезался ему в спину. Ветви ели качнулись, сбросив ворох снега.

— Мне хочется сказать «да». Но язык не поворачивается.

— Ясно, — с лёгкой улыбкой ответил Рокгверб.

Мор развернулся. Достал папиросу, прикурил, пряча огонёк в ладонях. «Это он правду свою подтвердить решил?» — подумал Мор, вспоминая слова Рокгверба в трактире. Его охватила злость. Не на попытку задеть, а от того, что он и сам думал так же.

— А ты? Бутылка стоит такой жизни?

— У меня хоть бутылка есть. И дети. Хоть ненавидят, но они есть. А у тебя что? И вообще, много ты обо мне знаешь? Не тебе меня судить.

Мор ничего не ответил. Резко отбросил окурок, прошёл пару метров и сказал, не поворачивая головы:

— Память. Их мечты. Помнишь Бари?

Он обернулся через плечо.

— Конечно, помнишь. Ты больше всех над ним измывался. И знаешь что? Он тебя помнил. В последнем желании написал: «разбить Рокгвербу нос».

Мор шагнул ближе. Посмотрел в глаза Рокгвербу.

— Знаешь, почему я тебя до сих пор не ударил?

— Почему?

— Ты жалок. Мне тебя жаль. И ты прав, не мне судить.

— А я ведь завидовал вам. — тихо, почти шёпотом, начал он. — Бари — сирота, заморыш. А сколько у него было друзей. Меня же окружали только подхалимы, слетевшиеся на отцовские деньги. Всё за меня решали, даже жену навязали. Прости...

Мор перебил:

— Не извиняйся. По крайней мере, не передо мной. Поставлю тотем Бари — перед ним прощения попроси.

Рокгверб кивнул.

— Что он ещё написал? В том списке?

Мор сунул руку за пазуху, достал потрёпанный свёрток и рассказал о несбыточных мечтах друзей, о договоре.

Рокгверб слушал, не отводя взгляда.

— И ты собрался всё это сделать?

— Я это и делаю.

Вернувшись на опушку, увидели готовый лагерь. Нардок хорошо потрудился: в одиночку поставил шесть палаток, соорудил кострище и натаскал поленьев и хвороста.

— Вижу руку мастера. Быстро управился, Нардок, — сказал Мор.

— Ну а как иначе. Опыт. А у вас как?

— Да всё поставили. Почти всё Рокгверб сделал.

— Ого, ну молодцы, мужики.

Только Мор и Рокгверб опустились на бревно у костра, как из леса вышел отряд охотников.

— Хлопцы, дело такое. Нашли пару свежих оленьих троп, одного даже видели. Но там и медвежьи следы. Что думаете, потянем?

— Так валили же медведя, чего сцать? — сказал Нардок.

На том и порешили. План вышел простым: раз медведь-шатун зимой агрессивен, нападать будет первым. На этом и решено сыграть. Из молодых деревьев сделали два трёхметровых копья. Одно дали Рокгвербу, второе — одному из охотников. Им предстояло стоять в засаде за деревьями. Мор — с кинжалом и щитом — шёл как приманка. Как только медведь бросится на него, Рокгверб и охотник выпрыгнут из-за деревьев, подняв копья, чтобы зверь сам на них напоролся. Если этого не хватит — остальные охотники закончат дело.

Спустя пару часов, ближе к полудню, мужики стояли в засаде. Впереди, за деревьями, тихо крался Нардок — высматривал медведя.

Долго ждать не пришлось. Нардок заметил издалека: зверь возвращался по собственным следам. Здоровая, массивная туша, отъевшаяся для зимней спячки, неторопливо брела в сторону Мора, временами обнюхивая кору деревьев. Нардок сразу дал отмашку Мору и сам спрятался неподалёку.

Мор и медведь встретились взглядами. Но зверь не набросился — остановился и следил за каждым движением. «Поел, что ли?» — подумал Мор, подходя ближе. Медведь не реагировал. Тогда Мор слепил снежок и со всей дури запустил в медведя. Зверь встал на задние лапы, развернулся — и дал дёру.

Охотники опешили. Добыча уходила. Они выскочили из-за деревьев и начали стрелять из луков. Пара стрел попала в спину, но медведь скрылся за холмами.

По каплям крови его выследили. Следы вели к крупным холмам — в берлогу.

— Что делать будем? — спросил Нардок.

— Да хрен его знает. Может, стрелами выкурим?

Подошли ближе, разглядеть зверя. Тут он с рёвом вылетел из берлоги и прыгнул на Мора — как на ближайшего. Повалил на землю, пытаясь укусить. Мор закрывал голову щитом. В то же мгновение трое охотников с ножами набросились с боков, а Рокгверб прыгнул медведю на морду, выдавливая глаза. Пять минут борьбы — и зверь пал.

Мор сбросил с себя тяжёлую, дёргающуюся в агонии тушу. Мужики встали вокруг, тяжело дыша.

— Здоровая туша. — выдохнул Нардок. — Только как мы эту тварину в деревню потащим? Усциимся скорее.

— Да. Салазки не брали, на оленя же шли, — почесал голову один из охотников.

— Сделаем сами, — сказал Мор. — Верёвка есть, валежника навалом. Обрубим, свяжем — вот и салазки. Мы такие в дружине делали… — Он запнулся, вспомнив, как приходилось перевозить тела.

— Так и сделаем, — заявил старший охотник и хлопнул Рокгверба по спине. — А ты отчаянный. На пасть медведю напрыгнул, глаза выдавил. Могёшь.

— Делов-то, — отозвался Рокгверб. — Не сложнее волдыря лопнуть.

Мужики быстро соорудили салазки и, пыхтя, погрузили медведя. Через пару часов довалакли тушу до опушки. Костёр ещё тлел. Нардок бросился разводить огонь, а остальные устало валились в снег, глядя в небо. Погода стояла ясная, морозная. Трещал костёр, пыхтел Нардок.

— В деревню сегодня не потащим? — спросил Мор.

— Шутишь? Мы его сюда еле притянули, — ответил один из охотников.

— Но туша гнить будет.

— Зимой? В мороз? Успокойся, Мордвинг. Завтра ещё силки проверять.

— Э, мужики, смотрите — жопа, — показал на облако Рокгверб. Все посмеялись.

— И правда жопа, — сказал Мор.

Остаток дня прошёл у костра с медовухой и песнями до самого заката. Утром Мор проверил силки. Почти все пустые — только два зайца. Это не расстроило: меньше тащить.

В деревне туша медведя не осталась незамеченной. Деревенские тут же окружили её, дети залезали на медведя и прыгали в снег. Тушу сдали мяснику он щедро заплатил — Мор получил двести ладинов, больше, чем за два месяца работы. Органы медведя особенно ценятся в медицине и у волхвов. Голову охотники забрали как трофей и повесили в трактире. Шкуру разделили пополам и отдали Мору и Рокгвербу на накидки.

Спустя месяц к дому Мора пришёл батюшка. Мор открыл дверь и сразу опустился на колени. Батюшка дотронулся до головы, позволяя встать.

— Проходите в дом, батюшка.

— Нет, Мордвинг. Разговор короткий, не стану отвлекать. Я хочу помочь. В храм принесли щедрые пожертвования, решил отдать их тебе. Бари не чужой мне, а ставить тотем — задача родных.

— Я не могу это принять.

— Морвинг, я прошу не как жрец, а как отец Бари.

Мор немного подумал и принял мешочек. Пересчитал — три тысячи ладинов. Ровно на тотем.

Перед уходом батюшка сказал:

— Волхвы придут через неделю. Надеюсь, успеешь.

— Через неделю? Я постараюсь. Спасибо.

Мор тут же побежал к леснику, купил бревно. Затем к плотнику — попросил вырезать образ волка и имя Бари. За двадцать ладинов тот согласился. Осталось только ждать.

Он наконец выдохнул, позволил себе выходной пойдя в «Бельчью нору».

Был полдень. Трактир пустовал — только Нардок и Рокгверб внутри.

Тот был потрёпанный, в грязной одежде, с фингалом и разбитой губой. Несло перегаром так, что Мору захотелось закусить.

— Кто тебя так?

Тот лишь отмахнулся, пробубнил что-то невнятное и лёг на стол.

— Нардок, что с ним?

— Чёрт его знает. Уже пришёл такой. Слышал крики отца — видать, деньги последние пропил.

— Ну, за дело получил. Батьку его понять можно. — Мор сел за стойку. — Нардок, плесни-ка лучшего.

— А денег хватит?

— Хватит, не волнуйся. Заодно радостью поделюсь.

—Бримиль будешь?

— Спрашиваешь.

Бримиль — напиток, что выдерживается в бочках два года. Делается из корней бримиля, что растёт только на вулканическом острове Бримиль. Один из наиредчайших напитков.

Нардок достал литровую кружку, до краёв налил из бочонка.

Мир сжался до стенок деревянного сосуда.

Первый глоток: сладость, ударившая в нёбо, как солнце в степи после дождя.

Второй: горечь — въедливая.

Третий: кислинка на губах — дикая ежевика с придорожного куста.

Настоящий. Мор очень любил этот напиток. Четвёртый раз в жизни удалось его попробовать.

— Так что за новость-то? — спросил Нардок.

— Через неделю ставлю тотем. Из морёного. Волхвы придут.

— Прям-таки из морёного? Откуда деньги?

— Я элитный воин Кабаньей дюжины. Мне хорошо платили

— Ну, поздравляю. Пригласишь на благословение?

— Всех приглашу. Скажи постояльцам — я рад видеть каждого. И Бари был бы рад.

Через час очнулся Рокгверб.

— Воды, — прохрипел он.

— Красавица проснулась, — отозвался Мор. — Расскажешь, за что тебя так? Бримилем угощу.

Рокгверб отмахнулся, послал всех подальше и ушёл.

— От бримиля отказался… Видать, серьёзное что-то, — заметил Нардок. Мор согласился.

Неделю спустя Мор стоял рядом с тотемом. Плотник хорошо постарался: на твёрдом дубе вырезал плавные черты волка, сзади рунами начертал: «Меч. Друг. Путь», а спереди — «Барибук». На тотем возложили венок из подснежников — единственных цветов, что можно найти в эту пору. Тотем поставили у храма. Батюшка сперва упирался — не по правилам, но после долгих уговоров отцовский долг взял верх.

Прибыли волхвы. Двое стариков в длинных плащах из некрашеной шерсти, с посохами из кривой сосны. Бороды спутанные, в волосах засохшие травинки и птичий пух. Глаза почти белёсые, выцветшие.

Волхвы — древние жрецы первого бога. Мор и его соплеменники зовут его Авалором, у других народов он носит иные имена. Но все конфессии объединяют они — хранители древних таинств. Они не учат людей жить, не приписывают богу лишних слов. Лишь следуют законам, что он заложил в начале времён. Благодаря своей преданности они сумели сохранить древние таинства, заслужив уважение почти у всех конфессий.

Батюшка упал на колени, за ним Мор. Волхвы дотронулись до их голов, разрешая встать. Мор молча протянул мешок с монетами.

— Рабы насущие, как имя того, кому путь загробный укажем? — заговорил один.

— Барибук. Воин. Названый сын, — ответил батюшка. Волхвы кивнули и начали приготовления.

Слухи о волхвах разошлись быстро. Люди окружили место обряда. Волхвы уложили хворост орешника на тотем пирамидой. Вокруг тотема начертали круг с вписанным треугольником, рассыпав серовато-бурый порошок.

Войдя в круг и встав с двух сторон, положили посохи в сторону тотема начав петь — горловым пением, на старом наречии, которого уже никто толком не понимал.

Все опустились на колени склонив головы.

Через мгновение треугольник зажёгся багровым пламенем, выпуская тёмно-бордовые клубы дыма. Затем круг вспыхнул зелёным, чистым огнём, без дыма. Кострище вокруг тотема выспыхнуло в пепел, опалив его. В ушах возник пронзительный писк. Пение волхвов становилось громче, заглушая мысли слышащих. Тотем засветился неестественно ярко — свет проходил сквозь дым ложась радугой на землю, ровно по границе круга.

Через десять минут дым растворился. На лицах волхвов проступили кровавые потёки из глаз. Они прошлись по кругу, касаясь голов, люди вставали.

Мор поблагодарил волхвов и обратился к деревенским:

— Благодарю всех, кто пришёл почтить память Бари. Многие его, может, и не помнят. А кто помнит — не всякий скажет доброе слово про этого сорванца. Он был затейником, шутником и хорошим другом. Он отдал жизнь, возвращая долг всех нас перед князем. Своей жертвой спас многих. Найди свой путь к Фантазму, герой деревни Ляхва, Барибук.

Люди медленно расходились. Мор молча стоял у тотема. Сбоку подошёл Рокгверб.

— Мор, это всё? Дальше в Белуслан или на Бримиль?

— Пока не знаю.

— Ясно. Ты про первый пункт не забыл?

— Хочешь, чтобы я тебе нос разбил? Дед Борч уже справился.

— Но Бари просил тебя.

— Да хватит уже с тебя.

— А я думаю, нет.

И с этими словами ударил Мора в лицо.

— Ты что творишь?! — Мор отшатнулся, от неожиданности.

Рокгверб молча замахнулся снова. Мор уклонялся, не бил в ответ, не понимая, что происходит. Но после третьего удара, когда кулак рассёк ему бровь и кровь залила глаз, он перестал сдерживаться. Удар — Рокгверб рухнул. Мор прыгнул сверху и начал бить методично, тяжело, вкладывая всю накопившуюся ярость.

— Ты снова за старое! Я уже не тот молокосос!

Сзади схватили за плечи. Батюшка.

— Мордвинг, остановись! Что ты творишь?! — Он оттащил его с неожиданной силой. — За что ты его? Он отдал последние деньги на тотем Бари! А ты!

— Что? — Мор замер.

Рокгверб лежал на земле, сплёвывая кровь. И улыбался.

— Вот и первый пункт, — прохрипел он. — Выполнен.

Мор тут же протянул руку и помог ему подняться.

— Зачем ты это сделал?

— Долг вернуть. Исправить хоть одну ошибку в жизни.

Глава 4: Попутчик.

«Некоторые клетки не носят прутья — они в голове», — слова воеводы Дронгрота. Он говорил это каждому новобранцу, застывшему в оцепенении грядущей битвы. Последнюю неделю эти слова всё чаще всплывали в памяти Мора при мысли отправиться в путь.

Тягучая, неподъёмная сила прижимала к любимой перине, парному молоку да заботливой мамы, готовой выполнить любую просьбу, с радостью, что сын остался жив. Мор застыл в клетке Ляхвы. Заботливой, тёплой и уютной, но всё же клетке. Совесть — собака такая, то норовит вгрызться в ногу. И кусает. Кусает каждую ночь. Внутреннее спокойствие пропало, кошмары вернулись. Так ещё и Рокгверб на редкость стал навязчивым. Казалось, он изменился: первые дни после благословения был трезв, даже на работу ходил. Деревенские и сам Мор подумали, что мозги вправил. Но нет. Просто закончились деньги, стоило получить первые кровно заработанные — так снова в запой. Но всё же небольшая перемена была. Хоть и пьяный, но на работу в поле ходил. А там не то чтобы много ума нужно: идёшь и пашешь.

Стук в дверь вырвал Мора из вечернего дрёма. Вставать лень. Он хотел крикнуть: «Мам, открой!» — но вспомнил, что её нет дома. Встал, потянулся. В отражении зеркала показался появившееся пухлый живот, лицо затёкшее со сна, и отросшие волосы, что лезли в глаза. Натянул штаны, убрав волосы рукой, предварительно хорошенько на неё плюнув, подошёл к двери.

— Кто?! — прокричал Мор.

— Ну это, я! Дела есть. — С характерным проглатыванием букв, изрядно пьяный Рокгверб стучал в дверь.

Мор открывать не хотел. Уже четвёртый раз Рокгверб приходит поддатый и несёт бред. В прошлый раз пытался влезть на зубрёнка со словами: «На Белуслан...» Но теперь сказал — «дело». Может, и не к добру, но — к смеху. С этими мыслями Мор открыл дверь.

Рокгверб стоял с двумя кружками медовухи. Одну почти полностью пролил на себя, борясь за равновесие. Вторую сразу же протянул Мору. Тот не отказался.

На улице вечер, закат. Лёгкий прохладный ветерок бросал голый торс Мора в дрожь. Они отошли к забору, сели на лавку, отбиваясь от комаров.

— Так что за дело? — спросил Мор, хорошенько прихлопнув трёх комаров одним ударом, — так ему хотелось думать.

— Ты тряпка! — заявил Рокгверб. — Я все деньги тебе... А ты тут... Тряпка...

Мор тут же встал:

— Видно, дела нет. Я пойду.

— Стоять! — Рокгверб швырнул пустую кружку в спину Мора. — Ты сказал, желание выполнишь.

Мор повернулся, поднял кружку и снова сел рядом.

— Выполню.

— Так почему ты всё ещё сидишь?

У Мора не было ответа. Только раздражение. «Ему-то какое дело? Это моё бремя», — думал он. Где-то вдалеке, лаяла собака, словно отражая чувства Мора.

— Знаешь! — повысил голос Мор. — Спьяну легко трепаться. Словно это так просто. Знаешь, я тоже устал.

Рокгверб притих. Взял у Мора из рук наполовину выпитую кружку — ту, что сам и дал, — выпил.

— Ты так уже делал — просипел он.

— А сам бы ты смог?

— Сейчас — будь шанс — смогу.

На этом их разговор закончился. Они молча посидели ещё минут десять. Рокгверб ушёл, говоря себе под нос: «Смогу».

Немой вопрос повис в голове Мора: что это было? Может, рассудком тронулся от пьянства? Мор долго пытался уничижительно оправдать слова Рокгверба — для себя. Лишь потому, что считал: тот прав. Проще было оправдать пьяным бредом, чем признать правоту. Махнув на всё это дело рукой, ушёл назад в дом, спать.

Утром, с первой росой, ранним зябким туманом, решил прогуляться — сходить в «Бельчью нору». Нардок так рано её не открывал, но пустить должен. С этими мыслями добрался до места.

— Нардок! Открывай! И жрать давай! — ритмично стуча и напевая, кричал Мор.

Дверь открылась — и вместе с ней грянула громогласная брань Нардока. Разобрать её было сложно из-за заспанного голоса и скрипа проржавевших петель. Одним Авалорам известно, как они ещё держали дверь.

— Прости, что в такую рань. Плачу в двойном размере, — тут же попытался успокоить трактирщика Мор.

Тот с тяжёлым выдохом подтянул штаны.

— Ладно, садись. И имей в виду: многое предложить не могу. Картошка да вчерашний гуляш. Мне лень на одного тебя готовить.

— О! — радостно воскликнул Мор. — Пойдёт.

Мор не ел со вчерашнего утра. Матушка спозаранку ушла к подруге, а ковкие цепи перины не давали подняться и раздобыть еды.

К удивлению Мора, он оказался не первым в трактире. Под столом в углу спал Рокгверб.

— Нардок, а он чего здесь?

— Да вчера нажрался. Выгонять не стал — всяк лучше здесь, чем в грязи на улице. Дома бы точно не дошёл. И не обоссался — уже хорошо.

— Понятно. Плесни мне рома. И ему тоже, а то помрёт, бедный, не похмелившись.

Мор тихонько подошёл к свернувшемуся калачиком Рокгвербу и легонько потряс. Тот медленно открыл глаза и уставился на нависшего над ним Мора безо всякого понимания.

— Доброе утро. Ром будешь?

Рокгверб, лёжа, кивнул.

Через считаные минуты Мор и Рокгверб сидели за барной стойкой, в руках — по кружке с ромом.

— Помнишь, что вчера было? — начал Мор.

— Да. Ты тряпка. Но тряпка добротная, — осушив залпом ром, сказал Рокгверб.

Мор не нашёлся что ответить. Повисла неловкая пауза.

— Мор, знаешь... Я тут подумал. Отдай мне список Бари. Я сам исполню.

Мор от удивления поперхнулся и закурил.

— Ты чего удумал? Каким ты местом вообще к ним? Я по дружбе рассказал. А ты как помешанный.

— Мор. Я много думал. Знаешь, во время благословения я словно услышал Бари. Он сказал спасибо. Мне такого не говорили. Да и не держит меня ничего здесь. А так — причина уйти будет.

Мысли Мора метались от ярости к пониманию. «Да как он посмел?! Я клятву дал». И следом: «Потеряв всех, эти списки дали мне сил уйти. Дали цель». Мор снова оглянулся на свою жизнь в Ляхве. А и вправду: что я делаю? Что меня держит? Я ради этого уходил из дружины? Даже пропивший жизнь алкоголик нашёл силы выполнять мой долг. А я нет.

Стыд.

Тяжёлый шлепок по лицу вернул Мора в реальность.

— В трактире не курить! Ты мне хату спалить удумал! — накричал Нардок. — На, ешь! — и швырнул тарелку с картошкой и гуляшом.

Мор без эмоций, посмотрел Нардоку в глаза:

— Знаешь, я не хочу есть.

Протянул деньги и ушёл. Вслед ему кричал Рокгверб:

— Ты куда? Согласен?

Споры всегда давались Мору сложно. Излюбленная тактика — молчание. Уйдя из таверны, он сразу отправился к сараю, где ютился Зубрёнок. Конь лежал в сене и лениво поднял голову, заслышав хозяина. Мор посмотрел ему в глаза. В глазах Зубрёнка читалась грусть. За время в Ляхве боевой скакун располнел, обленился — Мор ни разу не выводил его из сарая. Он смотрел на коня как на собственное отражение. Боевой конь, запертый в комфорте тёплого сарая: казалось, есть всё, что можно пожелать, — а в душе тоска.

— Не для нас такая жизнь, да, Зубрёнок? — спросил Мор, нежно поглаживая его по голове. — Пора прогуляться.

Он встал, достал из угла запылившееся седло, накинул на коня. С трудом затянул ремень на разжиревшем коне — видно было, как сильно тот жал. Ничего, прогуляешься — схудаешь.

Только Мор вывел коня во двор, как забежал Рокгверб.

— Так ты это? Чего?

Мор перебил:

— Рок, я ухожу. Если тебя и правда ничего не держит — собирайся. Нас ждёт Бримиль.

Тот резко развернулся и быстрым шагом, ничего не сказав, побежал к себе.

«Надеюсь, не пожалею», — подумал Мор, глядя на неуклюжую походку Рокгверба. В конце улицы тот запнулся о корягу, взмахнул руками, но устоял. Не оглянулся. Мор хмыкнул и отвязал Зубрёнка.

Привязал коня во дворе, стянул седло, закинул на плечо и отправился домой. Всё же ремень подшить надо.

Взял старый ремень, обрезал, подшил к ремню седла. В это время Шинка, матушка Мора, вернулась домой. В корзине — свежая выпечка, и запах её быстро, петлёй, обмотал нос Мора.

— Морушка, Линка пирожков передала. С грибами, — сказала Шинка, зайдя в комнату. Увидела Мора с седлом на коленях, поставила корзинку рядом. Он тут же взял пирожок, одним укусом отхватил половину.

— Спасибо, мам. Линке передай — очень вкусно, — прожёвывая, сказал Мор.

Матушка села рядом, выхватила седло и сама принялась подшивать ремень, расштопав некудышную строчку Мора.

— Надолго собрался? — спросила она.

— Надолго. Не знаю, когда вернусь.

Слёзы закапали на седло.

— Вот зачем тебе это? Ты только вернулся. Я же... — Мор крепко обнял маму.

— Не переживай. В дружину не вернусь. Мне друзьям долг вернуть. Я буду писать. А за тобой есть кому присмотреть. Может, дядьку Барнтомина сюда жить пригласишь?

Шинка смущённо улыбнулась, вытирая слёзы, и нежно оттолкнула Мора.

— Ой, скажешь тоже. Пусть ещё за мной побегает. Рано так, вот сразу.

Мор улыбнулся.

— Мама, правда, всё будет хорошо.

— Я верю. Ты у меня сильный мальчик.

На следующий день Мор и Рокгверб стояли у окраины деревни. Утро выдалось на редкость тёплым, солнечным — идеальным для долгого пути.

У Рокгверба коня не было, а мысль путешествовать в обнимку с ним Мора пугала. На том и порешили: потратить часть сбережений на небольшую повозку. Выкупили у деда Борча — он на ней сено возил.

По обе стороны повозки повесили щиты Кабаньей дюжины: один, оставшийся от Курьема, второй — от Мора. Рокгверб пририсовал к кабану на щите Мора самокрутку, а на оба щита добавил на задний план по небольшой бутыли с ромом.

— Мор, мы, конечно, не твоя Кабанья дюжина, но дымящий хмельной парасёнок выйдет, — сказал Рокгверб.

Рок совершенно не представлял, что берут в дальнюю дорогу. Почти ничего не взял: ни тёплой одежды, ни утвари походной. Впрочем, Мор этого и ждал. Хоть лук со стрелами прихватил — уже хорошо. Мора забавляло другое: такой высокий, коренастый увалень наотрез отказывался брать в руки меч или копьё, предпочитая лук. С его-то комплекцией — цены бы ему не было в ближнем бою. Впрочем, это даже к лучшему: в бою под ногами путаться не будет.

Забравшись в повозку, Мор взял поводья. Рок тут же повалился в сено, рядом с вещами, — не привык так рано вставать. Мор не стал возражать.

Первые часы дороги Мор пытался понять себя: зачем он взял Рокгверба с собой? Из долга? Он ему ничего не должен. Из жалости? Жалко тех, кто поневоле оказался в бездне, — а этот путь выбрал сам, бутылка за бутылкой. Из гордыни? Доказать, что клятва не брошена на ветер. Хотя никто этого не просил. Или всё из-за банального страха одиночества? Нет. Остаться наедине с собой — с тем, что из-за спины припоминает, шепчет на ухо: «Твоя вина». «Не ты должен был остаться». «Ты не сможешь». «А помнишь, как ты...»

Ответа Мор не нашёл. Знал одно: несмотря на эгоизм принятых решений, Рокгвербу это на пользу. Но эгоизм ли это, если от него лучше другим?

Сзади раздался глухой смешок Рока. Он проснулся и занялся любимым делом: смотрел на небо, на облака, пытаясь понять, на что они похожи. Мора забавляла эта сентиментальная особенность. «По-детски», — думал он. Но никогда не осуждал.

— Мор, ты это, как думаешь — какие они на ощупь?

— Облака?

— Ага.

Мор посмотрел на небо. Никогда об этом не задумывался.

— Как снег, думаю.

— А мне кажется — как пивная пена. Знаешь, я слышал, в Туманных Копях есть деревня, высоко на самих пиках скал. Там люди так долго жили среди тумана, что и сами научились парить над землёй. Как он. Летать научились. Наверняка к облакам летали — прикоснуться. Может, если нас дорога заведёт, заскочим туда? Летать научимся — дорога проще будет. И до облаков дотянемся.

— Люди летать не умеют. Порождения Изнанки их пожрали, скорее. Сам же знаешь.

— Если б это позволило летать, я бы и не против быть сожранным.

Мор промолчал. Тишина повисла в повозке, проходящей по дороге среди полей.

— Мор, ты всю дорогу молчать будешь?

— Я не молчу.

— Ты отвечаешь, но не говоришь. Всё равно что молчание.

Мору нравилась тишина. За восемь лет в дружине он научился ценить три вещи: сухие портки, горячую кашу и тишину без боя. Всё остальное всегда отнимали.

Рок ещё долго рассказывал о своих желаниях. Говорил, что хочет коня харзутского. О сладостях и конфетах. О удивительных местах — что услышал от путников, проходивших через деревню. Будучи главным постояльцем таверны, он наслушался неисчислимого количества историй и, словно пользуясь невозможностью Мора покинуть повозку, старался рассказать их все. Так прошёл первый день их путешествия.

Остановились на ночлег на лесной опушке, поросшей кустами черники. Мор тут же принялся собирать хворост и разводить огонь, а Року доверил ставить палатку.

С костром Мор справился быстро: сходил за водой к роднику, что тёк вдоль дороги, поставил котелок на огонь, закинул черничные листья — делать чай.

У Рока дела шли хуже. Мор и подумать не мог, что человек, который частенько выбирался на охоту, не умеет ставить палатку. Распорки чуть не сломал, а верёвки превратил в гирлянды узлов.

Он посмотрел на это чудо, махнул рукой:

— Рок, иди... — «И куда его послать, чтобы ничего не испортил?» — подумал он.

— Куда идти?

— Никуда. Стой здесь. Покажу, как палатку ставить. Не справишься — под звёздами поспишь.

Мор не спеша разобрал ком верёвок и полотна, собрал заново, проговаривая вслух каждое действие. Рок следил молча, нахмурив лоб, как ребёнок.

— Понял?

Рок кивнул и принялся за работу. Вышло криво, но стояло.

Мор вернулся к костру, налил себе чаю в жестяную кружку, отломил кусочек хлеба и протянул Зубрёнку. Тот взял мягко, почти нежно — Мор на мгновение замер, не привык к такой покладистости. Рок подошёл безвучно, встал рядом, потянулся к Зубрёнку — погладил по морде. Конь скосил глаз, но стоял смирно. «И куда мой сварливый конь делся?» — подумал Мор, глядя на них поверх кружки.

Рок кашлянул, переступил с ноги на ногу, потёр затылок.

— Мор. Тут это... А какой у нас план?

Мор шумно отхлебнул чай, даже не обернулся. Бросил в рот кусок хлеба, прожевал неторопливо.

— Да неужели спустя день стало интересно, куда вообще мы идём? Ну ты молодец, быстро спохватился.

Рок вздохнул, присел на корточки у костра.

— Это обязательно? Нельзя просто сказать?

Мор усмехнулся уголком губ, поставил кружку на землю.

— Ладно. Я думал, вдоль побережья до Исхальгена пойдём.

Рок нахмурился, достал из сумки лепёшку, откусил, заговорил с набитым ртом:

— Зачем? Бримиль и Белуслан в другой стороне.

— Да? Правда? Я не знал, прости.

Рок закатил глаза.

— Мор. Ну я просил...

Мор чиркнул кресалом, прикурил, выдохнул дым в сторону.

— Рок, ты мне скажи: как ты на остров собрался добираться без корабля?

— А там что, некому довезти? Бримиль же недалеко от берега, наверняка рыбаки какие из ближайших деревень подкинут.

Мор взял палку, поворошил угли в костре. Искры взметнулись вверх и погасли.

— Нет там больше деревень. А если и снова есть — не думаю, что в скором времени обзаведутся лодками.

Рок перестал жевать.

— Как так?

— Смыло их. Волна, выше деревьев, накрыла побережье — ни одного дома не осталось. Я был там с дружиной пару лет назад. Говорят, чертовщина Изнанки постаралась: ни шторма, ни тряски — одна волна из ниоткуда.

Рок молчал. Потом сунул остаток лепёшки в рот, прожевал, вытер руки о штаны — просто чтобы чем-то занять руки. Где-то в лесу ухнула сова. Рок вздрогнул, покосился в сторону, а Мор продолжал рассказ:

— А что до Исхальгена — там корабли добротные, большие, постоянно с Бримилем торгуют, регулярно ходят. Это куда безопаснее. Да и дорога по побережью тихая, по пути много деревень есть, где припасы пополнить да монету заработать. Всё равно торопиться некуда.

— А ты это ловко придумал.

Мор не ответил. Подбросил ещё хвороста в костёр. Искры полетели в темнеющее небо.

Ночью Мору приснился шатёр-казарма на шестерых. Драндонбан лежал на спине, закинув ногу на Гена, — тот пихался локтем во сне. Рари резал что-то ножом, просто так, руки занять. Курьем курил у входа, стряхивая пепел наружу. А Бари сидел в центре, поджав ноги, и что-то рассказывал. Тихий сон, тёплый — о спокойном вечере в кругу друзей. Мор давно не видел таких снов.